Александр Михайловский, Юлия Маркова

Мир до начала времен

Часть 21. Пришествие незванных

1 октября 2-го года Миссии. Понедельник. Позднее утро. Большой Дом, медкабинет.

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, пока холостой.

Уже две недели мы живем в каменном веке, постепенно отходя от арийского «гостеприимства» и привыкая к местной обстановке. А она тут не так проста, как показалось мне на первый взгляд. Местное общество, где-то около тысячи человек, представляет собой смесь из людей разных народов и разных времен. Все они, за исключением основателей этого поселения и аборигенов, попали сюда не по своей воле. Кто-то бежал сломя голову, спасаясь от смертельной опасности, а кого-то просто поймали, будто сачком, и сбросили в этот человеческий виварий. Так, нежданно-негаданно, сюда попал автобус с французскими школьниками из начала двадцать первого века и целых три когорты римских легионеров из времен Цезаря.

Таким путем сюда попадают не только люди: как оказалось, неподалеку в лесу, на берегу океана, лежат обломки американского парохода времен прошлой Мировой войны, битком набитого самым разным оружием. Береговая линия в эти времена на сто километров дальше современной, поэтому торговое судно, торпедированное германской подводной лодкой, после попадания в межмировую воронку выпало на сушу, где его смогли найти помощники Сергея Петровича. Оттуда в племени Огня винтовки, дробовики, пулеметы с патронами, а также большое количество всякого снаряжения, включая американскую военную форму.

Как следует вооружившись благодаря этому пароходу, местные отцы-основатели смогли отбить нападение большого отряда тех самых римских легионеров, подтверждая тезис товарища Ленина, гласящий, что только то государство чего-нибудь стоит, которое может себя защитить. Впрочем, это было несложно. Когда у одной стороны имеются станковые и ручные пулеметы при достаточном количестве патронов и мотивированные бойцы, которые защищают свою Родину, а у другой – гладии, пилумы и желание грабить, то победа всегда будет за первыми. После разгрома уцелевшие легионеры попали в плен, и теперь из них пытаются сделать новых сограждан и полезных членов общества. Их «плен» не имеет ничего общего с тем пленом у немцев, в котором побывали я и мои товарищи. Детский сад какой-то, честное слово, а не плен. Казарма тут у них, как они сами говорят, даже лучше той, что была в Риме. Кормят бывших легионеров из общего котла, а работы, на которые их выводят, по большей части предназначены для их собственного благоустройства.

Большинство из этих парней – представители древнеримской бедноты – те самые пролетарии, которых еще совсем недавно, до реформ Мария, и вовсе не брали в армию, и только необходимость вести грабительские захватнические войны побудила римские власти дать оружие в руки бедноте. Вроде бы эти парни – такие же, как мы, и их немудреные солдатские шутки, переведенные с латыни, будут, пожалуй, актуальны и в наше время, а старший центурион Гай Юний – нормальный командир, не отделяющий себя от своих бойцов.

Но при этом меня шокирует немотивированная жестокость римлян к безобидному мирному населению. Без всякой жалости убить два десятка не представлявших никакой опасности стариков, женщин и детей – в наше время на такое были способны только фашисты. Марина Витальевна говорит, что это у них от отсутствия христианской морали: «не убий», «не укради», «прояви милосердие к ближнему» и так далее… Но мы-то знаем, что христиане проделывали не меньшие, а даже большие жестокости: одна Варфоломеевская ночь чего стоит. И немецкие фашисты, на пряжках ремней у которых написано «С нами Бог», тоже считают себя христианами.

Но, видимо, христиане христианам рознь. Например, поп отец Бонифаций при ближайшем рассмотрении для меня стал гораздо более приемлем. Ничего неправильного он не говорит, мракобесных буржуазно-феодальных отношений не проповедует и всячески одобряет практически социалистический уклад здешнего общества, устроенный вождями-основателями. Так что в нашем понимании не поп он, а кто-то вроде комиссара, занимающийся идеологической работой и моральным состоянием личного состава. А еще он один и безоружный пытался выйти парламентером к римским легионерам с предложением мира, и те его едва не убили. Как сказал Сергей Петрович – если бы Иисус Христос родился в начале двадцатого века, он непременно стал бы настоящим коммунистом. Сам я не член партии, но прекрасно понимаю, что он имел в виду.

Поменял я свое мнение и о лейтенанте Легране, одном из ближайших помощников товарища Орлова. Оказалось, что это молодой французский дворянин, бежавший сюда от Великой Французской Революции. Но, несмотря на свое происхождение, это вполне полезный член местного общества. И вообще, бесполезных тут нет. Посмотришь – и видишь, что каждый, вплоть до самых главных, заняты каким-то важным и нужным делом, а человеческие плевелы – бездельников и маргиналов – местное племя Огня делает попытку перевоспитать, а если это не получилось с первого раза, с чрезвычайной легкостью подвергает высшей мере социальной защиты.

Так, Голубенко со всеми своими придурями продержался в местном обществе только три дня. В качестве искупления за предыдущие заскоки его назначили на тяжелые физические работы на стройке, вместе с пленным немцем и послушниками товарища Бонифация, но он там со всеми перессорился и отказался работать на «проклятых эксплуататоров». На немцев под дулом винтовки он работал, а тут, когда над ним не стоял вооруженный надсмотрщик – не стал. Суд вождей был столь же скор, сколь и суров. Второго шанса исправиться тут не дают, поэтому пошел воспитуемый Голубенко по первой категории. Отрубили голову и бросили труп в реку. И даже Марина Витальевна, которая обычно не одобряет жестокостей, была при этом непреклонна. Мол, один раз стоит проявить слабину по отношению к соотечественнику – и вся социальная конструкция местного сложносоставного общества рассыплется в прах, после чего царящий вокруг Каменный век возьмет свое.

А ведь бывшие римские легионеры – это только самая заметная часть здешнего народа. Помимо них, тут присутствуют еще корнуолльские кельты из пятого века, современники римлян (какие-то аквитаны), французские юноши и девушки из две тысячи десятого года, которых уже язык не поворачивается называть школьниками, мы с товарищем Седовым, Виктор Легран, Жорж Броссар, Паскаль Камбер и Джонни Гудвин сами по себе. Помимо пришельцев из иных времен, в племени Огня имеется и множество аборигенок, которые делятся на темных и светлых, а светлые – еще и на «ланей» и «волчиц». Настоящий интернациональный колхоз, в котором, как говорит Сергей Петрович, каждый должен быть уверен в справедливости и неизбежности как вознаграждения за добрые дела, так и наказания за злые. Вера ведь бывает не только в Бога или марксистско-ленинские идеалы, но и в то, что общество, в котором ты живешь, устроено самым справедливым образом. Отсутствие общественной справедливости обрушило прежнюю Российскую империю, а до нее – и многие другие государства. Когда люди перестают верить, что их властители действуют ко всеобщему благу, все сразу распадается в прах.

При этом Сергей Петрович и Андрей Викторович (настоящие вожди, не то что некоторые) уверены, что новые люди из других времен тут будут появляться и дальше. Иногда это могут быть дружественные визитеры, которых можно сразу включать в свое общество, иногда – лютые враги (вроде гнавшихся за нами немцев), а иногда – серединка на половинку: люди, которых можно взять в плен для последующего перевоспитания в своих будущих сограждан. В качестве рабочей гипотезы тут принято считать, что таким образом над местным человечеством ставит эксперименты главный начальник товарища Бонифация, добиваясь интенсивности развития местного общества. Ведь если оставить его в покое, оно не будет стремиться к быстрому развитию, ограничившись только самыми насущными нуждами своих членов. Человек по сути своей слаб и ленив, и при отсутствии внешней угрозы всегда норовит скатиться в перерожденчество и мелкобуржуазную трясину.

Поэтому в любой момент в ближайших окрестностях местного поселения снова может появиться очередной враг, после чего прогремят выстрелы и прольется кровь. Исходя из этой установки, в полной боевой готовности находится не только местная маленькая армия, но и медицинская служба, которой в случае необходимости предстоит биться за жизни тех, кто будет только ранен, не разделяя людей на своих и чужих. В этом нам будут помогать американские медикаменты с того парохода. Пусть они сильно устарели даже к нашему времени, но все же это лучше, чем народные средства, а хирургические наборы, стерилизаторы, белые халаты, марлевые повязки и запасы спирта в нынешней ситуации – это вообще спасение в том случае, если придется делать операции. А ведь если случится, как говорит Андрей Викторович, недружественное вторжение, то раненые, которых потребуется оперировать, непременно будут.

Но мне становится как-то не по себе при мысли, что у меня на операционном столе с пулевым или колото-резаным ранением могут оказаться темные девушки-полуафриканки – как они сами называют себя, Дочери Тюленя) или светленькие девицы из бывшего клана Волка. Бывает, посмотришь на такую красотку, стреляющую в тебя глазками – и радуешься, что мама родила тебя мальчиком. Все они милы, юны (до прихода Основателей до пожилых лет тут никто не доживал) и отчаянно хотят выйти замуж и родить детишек. А мужчин тут и в самом деле недостаток: конкурс в семью как у нас в хороший институт, по несколько человек на место.

Еще одним свойством местных девиц является привычка мериться статусами: как своими собственными, достигнутыми личными заслугами, так и статусами потенциального жениха или мужа. Так что я получаюсь завидным женихом, потому что как врач после завершения испытательного срока непременно попадаю в число младших вождей. Так что молоденькие аборигенки уже проявляют к моей персоне повышенный интерес.

Но у любого вождя – неважно, младшего или старшего – непременно должна быть так называемая «старшая жена». Старшая не по возрасту, а по происхождению из верхних временных слоев двадцатого или двадцать первого века. Большинство старших жен – это девчонки семнадцати-восемнадцати лет от роду, но именно они отвечают за то, чтобы входящие в семью аборигенки росли в своем культурном уровне, перенимая наши привычки и понятия, а не наоборот. Правда, сначала такое положение в племени Огня сложилось само собой, и только потом под него подвели идеологическое обоснование. Мне все это кажется немного диким (как и сам обычай многоженства), но я понимаю, что эти правила возникли не из пустой прихоти – чай, не Голубенко какой-нибудь (который, узнав о них, поднял крик еще и по этому поводу). Поэтому, если я здесь навсегда (а по всему выходит, что так), то мне придется следовать всем местным обычаям. Да и я не против, только мне хотелось бы, чтобы это произошло по любви, а не из одного обязательства создать семью и размножаться.

Кстати, сегодня у нас не совсем обычный день. Первое октября, пор местному календарю, это день осеннего равноденствия, сельскохозяйственный праздник урожая, когда плоды полей и огородов уже убраны на зимнее хранение и народ отдыхает от трудов и радуется жизни. Именно сегодня мне, сержанту Седову, Джонни Гудвину и Александру Шмидту объявят об окончании испытательного срока – а это значит, что претенденткам на руку и сердце разрешат подкатывать к нам с предложениями. Ну а после торжественной части с ритуалом проводов Солнца на заслуженный зимний отдых начнется праздник души и танцы до упаду. Говорят, что, по местному обычаю, какая-нибудь парочка прямо на празднике заявит, что по обоюдному согласию желает вступить в брак – и их тут же «распишут» (то есть повяжут им руки брачным шнуром). При этом зачастую бывает, что руки и сердца потенциального жениха добивается дамский элемент, причем заранее сговорившейся компанией: одна претендентка в старшие жены и две-три – в рядовые[1].

Но праздник осеннего равноденствия закончится, и уже завтра начнется подготовка к ходу лосося. Говорят, это будет еще одна страда, когда каждый должен трудиться до изнеможения. Ведь ловят тут лосося не ради дорогой красной икры, а чтобы обеспечить народ большим количеством соленой и вяленой рыбы. Пока тут как следует не развито сельское хозяйство и животноводство, красная рыба считается одним из основных источников пропитания. И запасают местные вожди продовольствие с избытком – ведь неизвестно, когда и в каком количестве к нам придет очередное людское пополнение…

Под окнами раздался торопливый топот копыт. Потом там забегали, закричали и кто-то начал часто-часто бить в колокол, созывая к Большому Дому все население, и в первую очередь вождей.

«Ну вот, накаркал… – подумал я, насторожившись. – Скорее всего, пожар на промзоне или кирпичном заводе, а может быть, и враждебное вторжение. Из-за появления дружественных незнакомцев никто так волноваться бы не стал. В любом случае, это наверняка означает, что скоро у меня будет очень много работы».

Тогда же, и почти там же, река Гаронна ниже по течению поселения племени Огня, итальянская подводная лодка «Лоренцо Марчелло».

Командир подводной лодки капитано ди корвета Карло Альберто Тепати.

Дьявол и тысяча чертей! Второй рейд на атлантические коммуникации англичан закончился для нас, едва начавшись. В поход из Бордо[2] мы вышли шестого февраля (1941 года), сразу направившись в позиционный район, назначенный нам к северо-западу от северной оконечности Ирландии, на трассе, по которой из Америки и Канады ходят конвои в Ливерпуль. Там мы бесцельно, не встретив ни одного вражеского транспорта, болтались до вечера двадцать первого февраля, когда нашу субмарину на малой высоте атаковал одиночный британский четырехмоторный гидросамолет «Шорт Сандерленд» из противолодочного патруля. Из-за низкой облачности и плохой погоды наши наблюдатели заметили опасность только в тот момент, когда приблизившийся на чрезвычайно короткое расстояние «лимонник» открыл по нашей субмарине огонь из носовых пулеметов винтовочного калибра. Серьезных повреждений нашему корпусу таким образом он нанести не мог. Один матрос был убит, один ранен, а еще шальная пуля срезала крепление наружной антенны на рубке – это на какое-то время оставило нас без связи.

Не желая геройствовать (ибо сбить четырехмоторный гидросамолет из наших зенитных пулеметов непросто), я скомандовал срочное погружение. Но британский воздушный охотник за субмаринами, как оказалось, был оснащен не только пулеметами. При повторной атаке по уходящей на глубину субмарине он сбросил несколько легких авиационных глубинных бомб, и одна из них взорвалась прямо у нас за кормой с левой стороны. Субмарину здорово тряхануло, со звоном посыпались стекла лопнувших лампочек, а наш главный механик лейтенант Гвидо Белло доложил из электромоторного отсека, что вал левого винта начало бить, и при этом из-под сальника струится вода. Скорее всего, взрыв оторвал или погнул лопасть винта, в результате чего вал с каждым оборотом стал разбивать свое крепление. В ответ я приказал ему прекратить погружение, отключить левый мотор, правый перевести на самый тихий ход, и вообще прикинуться, будто нас там нет.

Впрочем, сгущающиеся сумерки и волнение моря, размывающее силуэт субмарины в глубине, и без того заставили британского охотника потерять наш след. Он еще сбросил несколько глубинных бомб, но все они разорвались достаточно далеко от нашей субмарины, несмотря на то, что мы находились на относительно небольшой глубине. Покружив в сгущающейся тьме еще немного над местом нашего исчезновения, британский гидросамолет должен был направиться к себе на аэродром, а мы уже в полной темноте всплыли в позиционное положение (когда над водой торчит только рубка) и не обнаружили вокруг никого. Мы остались живы – и это являло большой, но единственный плюс. Минусы были помельче, но их было много: вышедшая из строя рация, поврежденный левый винт, из-за чего наша субмарина могла хромать только под одним дизелем, а также то, что из-за поврежденного сальника нам не рекомендовалось погружаться глубже перископной глубины, а иначе может наступить полный и окончательный финал.

Оснований прервать охоту и попытаться досрочно вернуться в базу было более чем достаточно – поэтому я, ко всеобщему облегчению, такой приказ и отдал. Исправив повреждения, мы сможем вернуться на британские коммуникации, и тогда жалкие лимонники узнают, что такое ярость потомков римлян. Впрочем, в тот момент нам было лучше не попадаться на глаза никому. Хромые, под одним дизелем, без возможности погрузиться на серьезную глубину мы стали бы легкой добычей для любого эсминца или даже сторожевика. Забросать глубинными бомбами и либо потопить, либо заставить всплыть уже подбитую субмарину сможет любой дурак. Да и на поверхности преимущество в огневой мощи и маневренности тоже будет отнюдь не за нами. Любой эсминец или даже сторожевик даст нашей подраненной субмарине сто очков вперед. Но Всемогущий Господь нас помиловал, и мы смогли вполне благополучно дойти до эстуария[3] Жиронды.

А там возникла проблема. У самого устья эстуария расположены немецкие артиллерийские батареи и пост СНиС (Службы Наблюдения и Связи), и запрашивать позывные он у нас будет по радио, а если не ответим, то сразу огонь на поражение. Но подошли мы к устью Жиронды уже глубокой ночью, а кроме того, над рекой стелился туман. Я приказал погрузиться в позиционное положение и, ориентируясь на огни впереди идущего испанского парохода (видимо, правильно ответившего на все запросы) вместе с начинающимся приливом пройти опасное место на электромоторах. Аккумуляторы у нас были заряжены, так что их вполне хватило, чтобы удалиться от горла Жиронды на безопасное расстояние. А потом я приказал до конца продуть балластные цистерны, поднять над рубкой итальянский флаг и идти дальше под дизелями, точнее, под одним оставшимся у нас правым дизелем. Транспорт за это время ушел далеко вперед, но мы более не нуждались в поводыре, ибо, несмотря на небольшой туман, в свете занимавшегося утра рулевой вполне отчетливо мог видеть буи, ограждающие фарватер.

Ну а потом случилось нечто… Раздался громкий всплеск, будто где-то поблизости из гигантской ванны через край выливали воду, субмарина получила значительный дифферент на нос и с увеличивающейся скоростью неудержимо заскользила вперед. Никто ничего не успел сообразить… Судя по дифференту, мы скатывались с водяной горки высотой не менее трех метров, а может, и более. Все, кто в это время не держался за поручни, попадали с ног, по палубе покатились незакрепленные предметы, а в аккумуляторных ямах громко плеснул электролит. Упал, непроизвольно переложив штурвал, и рулевой Сильвестро Ладзари. Все матросы у меня в команде – неуклюжие бездельники. Во время прошлого похода матрос-артиллерист погиб во время обстрела бельгийского транспорта из пушки только потому, что умудрился утонуть, свалившись во время стрельбы за борт со снарядом в руках. Так что попадать в смешные и неприятные истории нашей команде было не впервой. Но сейчас было не до смеха всем, особенно мне. Пока этот бездельник соизволил встать и снова взяться за управление, субмарина совершила полуциркуляцию и, прежде чем кто-то успел хоть что-то предпринять, выскочила за пределы фарватера и с разгона села носом на речную мель под острым углом к берегу. И тут те, что успели встать, снова оказались сбиты с ног.

Сначала мы пытались сдернуться с мели, используя только электромотор правого вала, но его мощности явно не хватало: нос субмарины сидел на грунте плотно и не собирался с него сходить. Я приказал лейтенанту Гвидо перестать зря терять время и разряжать аккумуляторы, и, чтобы сдернуть нас с мели (несмотря на то, что это не такое простое дело), запустить в режиме реверса правый дизель, мощность которого в три раза больше, чем у электромотора. На это понадобилось некоторое время[4], и эффект от второй попытки был точно таким же, как и от первой – то есть никаким. В таких условиях снять нас с мели мог только мощный буксир или даже земснаряд, подмыв отмель, на которую вылез нос нашей субмарины. А это значило, что необходимо послать кого-то в Бордо за помощью. С этой целью я приказал надувать от воздушных баллонов имеющуюся на борту резиновую лодку. Гонцом за помощью к начальству нашей военно-морской базы в Бордо вызвался первый вахтенный офицер нашей субмарины старший лейтенант Раймондо Дамиано. С собою он взял двух матросов. Задача казалось простой, ведь мы сели на мель на реке, протекающей через цивилизованную Францию – страну с миролюбивым и покладистым населением, притом, что до нашей базы оставалось не более тридцати пяти километров. О, если бы мы знали тогда, насколько ошибались!

Тогда же. Окрестности Большого Дома.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

На этот раз неприятности выплыли на нас по реке безо всякого там предупреждения. Патрон отца Бонифация обошел запрет на переброску к нам морских судов, подкинув сюрприз почти к самому порогу Большого Дома – там, где перепад между уровнем воды в двадцатом веке и сейчас составлял уже не катастрофические восемьдесят метров, а совсем незначительную величину. Так что подводная лодка неизвестной на тот момент национальной принадлежности вплыла к нам, возвестив о себе только громким плеском. Свидетелем тому был Антон-младший, вышедший в этот ранний час на рыболовный промысел со своей бригадой. Он и его девицы видели и слышали все. Точнее, они видели, насколько позволял стелящийся над рекой плотный туман, как посреди реки с громким плеском появилась увенчанная горбом рубки длинная тень и выскочила на прибрежную отмель. Там, где «Отважный» с максимальной осадкой метр двадцать имел семь футов под килем, чужаку было мелко, как крокодилу в ванной.

Поняв, что дело пахнет недружественным вторжением (не зря же неоднократно мы проводили инструктажи по этой теме), Антоша приказал своей девчачьей команде поскорее смотать удочки (снасти в нашем положении на вес золота) и под прикрытием тумана отступать к Промзоне. При этом лань Лата, самая юная и легкая среди будущих жен нашего главного рыболова, взгромоздилась верхом на спину флегматичной кобылы Маси и ударами пяток по бокам заставила скакать ее к Большому Дому. Это именно она колотила в колокол и подняла у нас такой переполох, что даже дед Антон примчался по тревоге, сжимая свой карамультук. Конечно, эта девочка, рожденная в каменном веке, не поняла почти ничего из того, что видела, но память у нее, как и у всех местных, была идеальная. Сказанное Антошей она слово в слово повторила мне и Петровичу. За этим ее и посылали.

И тут стало не до шуток, ибо подводная лодка периода Второй, да и Первой Мировой войны (современные нам в Гаронну войти не в состоянии) – это такой козырь, который даже и не знаешь, чем и бить. Артиллерии у нас нет (ну не сподобились америкосы загрузить на тот пароход хоть какую-нибудь завалящую пушку с боекомплектом), авиации тоже нема. Не забрасывать же эту подводную лодку гранатами с самых обычных лодок, как это делали царь Петр Алексеевич и его верный сподвижник Алексашка Меньшиков, когда брали на абордаж пресловутые шведские фрегаты? Помнится, по этому поводу даже существовала специальная медаль с надписью «Небывалое бывает»…

И чем больше я об этом думал, тем лучше понимал, что единственный способ одолеть супостата – это подкрасться к этой подводной лодке под прикрытием тумана и, захватив палубу, обезопасить себя хотя бы от ее орудий. А то даже страшно подумать, чего и сколько сумеют разрушить эти козлы в самый канун зимы из своих пушек, пока не угомонятся.

Я выслушивал сообщение Латы, а в это время остальные члены племени Огня надевали свою военную форму, затягивали ремни амуниции и стремительно вооружались, ибо просто так тревожный колокол (снятый с того самого парохода) звонить не будет. А разведчики еще и наносили на лица камуфляжный грим. По счастью, в связи с предстоящим праздником все рабочие команды прибыли в Большой Дом, поэтому у меня был выбор, кого послать командовать передовой группой. Наилучшей кандидатурой на это дело я посчитал Сергея-младшего. Ни Виктор де Легран, ни тем более Гуг, для этого не годились. Они просто не поймут того, что увидят, и, несмотря на то, что их девки гораздо лучше подготовлены, в авангарде этим двоим не место – пойдут в бой в качестве моих адъютантов. Сергей – уже в полной экипировке, с нанесенным на лицо боевым гримом, гордый, будто выиграл миллион в лотерею – взял из моих рук портативную рацию, собрал свой бабский отряд и волчьим скоком, с ручником наперевес, унесся исполнять приказ. Еще дееспособные рации – это дополнительный плюс нашей боевой подготовки. Задачу я Сергею поставил простую. Вступить в визуальный контакт с целью наблюдать, докладывать и в случае необходимости по моему приказу при помощи ружейно-пулеметного огня очистить палубу субмарины от разных праздношатающихся личностей. Потери противника при этом в расчет не принимать.

Едва передовой отряд убыл из расположения, как по просеке со стороны Нового Поселка (это там, где Кельтская и Французская улицы) людно и оружно примчалось наше французское пополнение во главе с Роланом Базеном (день сегодня праздничный, нерабочий – вот и находился народ по домам, а не на рабочих местах). Вот он-то мне и был нужен, ведь кто еще мог знать, что это за подводная лодка могла проплывать по Гаронне в первой половине двадцатого века.

– Французский морской база, месье Андре, в Бордо не быть никогда, – с некоторым сомнением сказал тот. – Очень неудобный положений для военный флот. Тут быть частный судостроительный завод, который строить все понемногу, но я не помню, чтобы это быть субмарина. Государственный военный арсенал в Бордо не быть никогда. Только один случай. Во время война, когда Франция быть оккупирована, в Бордо стоять итальянский субмарина, который разбойничать Атлантика. Только он, и никак иначе, потому что немцы иметь базу Лорьян и сюда не ходить. Как я уже говорить – неудобный место.

– Так и есть, Андрей Викторович, – подтвердил слышавший наш разговор Александр Шмидт, который сейчас был за адъютанта при Гуге, – господин Базен на сто процентов прав: подводная лодка в этих местах может быть только итальянской. Других вариантов нет. Главные морские базы Франции на Атлантическом побережье: Шербур, Брест и Лорьян, на Средиземном море – Тулон.

Ну вот и поговорили с местными краеведами… Итальянцы – это, конечно, полегче, чем немцы, но ненамного. Немцы хоть умные, а от этих не знаешь чего и ждать. Примем эту вводную как рабочую гипотезу. С другой стороны, если командир этой подлодки уверен, что находится на оккупированной территории, где местные считают геройством показать врагу фигу в кармане, то, скорее всего, он не станет сразу приказывать стрелять из пушки направо и налево во все, что видит. И опять же встает вопрос быстрого и решительного натиска, чтобы макаронники на своей субмарине не успели опомниться, а когда солнышко поднимется повыше и разгонит туман, даже самому тугому эстонцу станет понятно, что вокруг отнюдь не двадцатый век. И вот тогда точно жди неприятностей…

Только я собрался выйти на связь с Сергеем, как получил встречный вызов.

– Андрей Викторович! – слышу я из динамика Серегин крик. – У нас пленные, три штуки, взяли тепленькими на тропе… Ротозеи, хряп их за ногу! Лопочут чего-то не по-нашему, но точно не по-французски…

Как следовало из сбивчивого рассказа, на пути к устью Ближней, поблизости от которого к нам на отмель и выкинуло подводную лодку, на тропе группа Сереги-младшего лоб в лоб столкнулась с престранной троицей. Офицер и два матроса беспечно топали навстречу и глазели по сторонам, будто находились на прогулке в своей Италии, разве что цветочки по пути не нюхали, по причине отсутствия таковых в разгар осени. И тут навстречу им бесшумно (поскольку в мокасинах), колонной по два, выбегают Серега и его девки в камуфляже и с раскрашенными лицами. И оружие у них наизготовку, а не беспечно заброшено за спину. И тут Серега, следуя заповеди «удивить – значит победить», как заорет своим баском: «Хальт! Хенде хох! Шнель! Шнель!»[5]. Как я понимаю, от такой неожиданности[6] итальянцы сразу потеряли дар речи и способность к сопротивлению. А их еще дополнительно бьют по ногам, роняют на землю и вяжут руки в локтях за спиной их же собственными брючными ремнями. И на все это понадобилось времени меньше, чем на то, чтобы Серега смог рассказать мне эту историю. Ай да сукин сын! Ай да молодец!

Но времени терять нельзя, поэтому командую Сереге оставить пленных итальянцев лежать в связанном виде прямо на земле (продвигаясь следом, мы их подберем), а его команде двигаться к береговой линии и, пока никто ни о чем не догадался, ружейно-пулеметным огнем обеспечить зачистку палубы подводной лодки от матросов противника. И чтобы все в темпе вальса, на раз-два-три. А у нас все уже собрались, а посему мы выступаем… Сергей Петрович и Антон Игоревич в резерве, а нам пора. Делаю знак Гугу и Виктору де Леграну, чтобы вместе со своими бойцыцами следовали за мной – и мы побежали. До того места где команда Антоши ловит с мостков рыбу, волчьим скоком примерно четверть часа. Одиночный выстрел из винтовки и последовавшую за ним первую короткую и злую пулеметную очередь из «люськи» мы услышали, уже подбегая к Промзоне. Началось!!

Тогда же, поблизости от поселения племени Огня, берег Гаронны выше по течению от устья реки Ближней, мостки для ловли рыбы.

Младший вождь и помощник (лейтенант) главного охотника и военного вождя Сергей-младший, он же Сергей Васильевич Петров (18 лет).

Правильно тогда сказал Петрович, что ничье мое никуда от меня не уйдет. На войне с римским легионом меня не было, но на этот раз, когда враг оказался гораздо более развитым (и тем опасным), Андрей Викторович выдвинул меня в первые ряды. Подумать только: на этот раз нам в прикупе сбросили целую подводную лодку, и поскольку при любых раскладах ее команда не может быть нам дружественной, он приказал помножить пришельцев на ноль, не дожидаясь перитонита.

По дороге к устью Ближней мы встретили благополучно отступающего Антошку с его девицами и перебросились с ним парой слов. Он вообще молодец – не растерялся и, как говорит Андрей Викторович, обеспечил эвакуацию вверенного ему безоружного подразделения вместе со всем ценным и бесценным имуществом. Ничего особо нового о подлодке наш юный мастер-рыболов не рассказал, просто добавил, что торчит она метрах в ста от берега, и сквозь туман люди на ее борту видятся расплывчатыми силуэтами. Ну мне их в лицо разглядывать и не требуется: вниз по течению, до самого Бискайского залива, их трупы могут уплыть и без личного опознания.

Впрочем, на самом деле я не такой кровожадный, просто храбрюсь, поэтому, когда мы на узкой тропе лоб в лоб столкнулись с тремя «интуристами», одетыми в стиле «марине милитари» сороковых годов, стрелять в них из «Люськи», хоть палец уже лежал на спуске, я не стал. Двое, с закинутыми за плечо винтовками, были одеты в бесформенные черные балахоны и такие же береты; третий же выглядел поимпозантней: без винтовки, но с пистолетом на поясе, в кожаной куртке и в фуражке с якорем, околыш которой украшали три полоски желтого галуна. Типичный офицер. На немцев, скажем, эти типы походили мало: все смуглые, чернявые, кучерявые, а на их форме отсутствовал характерный орел со свастикой – но я все равно выкрикнул все, что помнил из фильмов про войну.

Реакция была как у хорошей собаки Павлова: бледный вид и задранные вверх лапки. Офицер попробовал было вякнуть что-то вроде: «Нихт шисен, камераден! Вир зинд италинише зеглер!» (слова, понятные даже без перевода), но мои бравые девки-волчицы уже уронили всех троих на землю, разоружили, дали прикладами по шеям, чтобы не возражали, скрутили руки и связали за спиной их же собственными брючными ремнями. И наплевать, что итальянцы. Никогда не страдал особой любовью к макаронам, и тем более к их пожирателям. А в довершение матросам засунули в рот их же береты, а офицеру – скрученную в жгут фуражку. И все это меньше чем за полминуты, без малейшей заминки или растерянности. А ведь им, в отличие от других, еще ни разу не приходилось бывать в настоящем деле. Войну с римским легионом, как я уже говорил, мы пропустили, и тот случай, когда сюда приперлись немецкие охотники за беглыми военнопленными – тоже. Так что красавы мои Волчицы – рукопожатие им перед строем и личная благодарность в приказе!

Сергей Петрович говорил, что такая резкость у Волчиц – оттого, что в местных условиях слабые и изнеженные не выживают. Мол, как только мы взяли их в свое племя, начали хорошо кормить и относиться по-человечески, все их таланты разом расцвели. Все это хорошо, но Лани до нашего прихода жили той же жизнью, что и Волчицы, но ведут они себя совсем по-другому. Там, где Волчицы (неважно, урожденные или взятые в клан со стороны) хватаются за оружие, Лани стремятся убежать подальше. У меня своя теория (грамотный, как-никак – в школе учился, и довольно неплохо). Мужики-Волки (я и сам почти такой же, только не зверь), хотели, чтобы дети их клана во всем местном сообществе вырастали самыми-самыми крутыми, а посему отбирали себе в жены в других кланах наиболее бойких и сильных девок, ибо о том, что яблоко падает недалеко от яблони, знают даже в Каменном веке. Мол, гонор бабий мы обломаем – кулаком или там палкой, – зато детки у этих бойких и дерзких родятся – первый класс. И ведь, как я понимаю, вожди отдавали таких девок замуж в клан Волка с легкостью, ибо без них спокойнее. А потом Волки напоролись на нас и оказались помноженными на ноль, а их бабы и дети стали нашей законной добычей. И ведь что интересно: даже Андрей Викторович не сразу понял, какой ценный приз оказался у него в руках. Только к весне наши вожди поняли, что из себя представляют Волчицы, и сказали, что это замечательно – и теперь у нас теперь есть какая-никакая армия, пусть даже с женским личным составом. Огнестрел и хорошо отточенная сталь сабельных штыков[7] компенсируют некоторый недостаток физической силы, а ловкость, дерзость и сообразительность дадут нашим девицам сто очков вперед перед любыми солдатами.

Но это все так, мысли вслух или лирические отступления. На самом деле все это промелькнуло у меня в голове за доли секунды, и как только мы скрутили этих троих, я связался по рации с Андреем Викторовичем и доложился. Мол, так и так, тихого дела не вышло, враг уже на берегу, взял пленных, прошу ваших указаний. А тот мне в ответ – мол, оставь этих троих связанными по рукам и ногам, наши их подберут, а сам бегом на берег и сделай так, чтобы ни одна тварь из низов не могла высунуть нос на палубу, а тот, кто уже высунул, должен быть немедленно и достоверно убит.

Как положено в армии, приказы выполняют, а не обсуждают. Поэтому, помимо связанных рук, я приказал расстегнуть на этих троих штаны и спустить их до сапог. Тот, кто хотя бы однажды брыкался, запутавшись в спущенных штанах – должен меня понять. Пока не подоспеет Андрей Викторович со своей командой и не освободит эту компанию, вернув штаны на место, они все трое будут беспомощнее спеленатых младенцев. Времени на это ушло все секунд десять-пятнадцать – и вот мы снова бежим к берегу.

А туман редеет, ибо поднимающееся солнышко греет все сильнее. По крайней мере, трое матросов возле вытащенной на берег рядом с мостками резиновой лодки увидели нас на приличном расстоянии, при этом один из них, определенно старший, скидывая с плеча винтовку, заорал нам что-то на своем языке. Явно не поздоровался. Волчица Лаис, которая бежала рядом со мной, упала на одно колено, вскидывая к плечу «американку». Грохнул выстрел – готовченко, а я перечеркнул короткой очередью из «люськи» остальных, так и не успевших понять, что происходит. На палубе субмарины, что просматривалась совершенно отчетливо (какие там к черту силуэты) засуетились и забегали матросы в уже знакомых балахонах и черных беретах. Пушки на палубе видны отлично – солидные дуры немалого калибра, – и, кроме них, что-то вроде двухствольных крупнокалиберных пулеметов наблюдается в задней части рубки. Если на нас сумеют навести хоть один, то дело будет пахнуть не только керосином.

Но мои девки-волчицы уже развернулись в стрелковую цепь, открыв частую прицельную стрельбу, да и я не остался в стороне, стоя на одном колене и очищая палубу субмарины короткими очередями. Как только «люська» в моих руках замолкла, я положил ее на землю; Бьерг, которая у меня что-то вроде адъютанта и второй номер, подает мне другую, с уже наложенным полным диском. И снова под щелчки винтовочных выстрелов раздалось пулеметное «тра-та-та-та». Как я понимаю, нас спасло то, что у этих итальянских чудиков на подлодке оружие находилось в походном положении – зачехленным и с затычками в стволах, – а иначе не миновать беды. Некоторые, самые умные, как только началась стрельба, нырнули в воду с неподбойного борта, да только водичка сейчас уже холодная и не располагает к купанию; а кое-кто, видимо, и вовсе не умел плавать. Беспомощное барахтанье тонущего человека уж точно ни с чем не перепутаешь.

Другие пытались перехитрить смерть. Вот над бортом рубки появились голова и плечи человека, схватившегося за рукояти зенитного крупняка на ближнем к нам борту. Предыдущий смертник сумел вставить магазины, а тот, что был до него – снять чехол и вытащить затычки из стволов. Но и у очередного героя, несмотря на то, что на голове у него фуражка, а не берет (значит, офицер) тоже не получилось открыть огонь. Почти одновременно гремят несколько выстрелов, плечи и голова того человека исчезают из вида, а пулеметные стволы вновь бессильно задираются в зенит. Наступает тишина. Бьерг подает мне «люську» со свежим диском, но уже никто никуда не идет. Никакого шевеления, только слышно, как кто-то с подвыванием громко стонет, призывая на помощь Иисуса Христа и Деву Марию. Если останется жив, то отец Бонифаций объяснит ему, что такие тут еще не живут.

И в этот момент к нам на выручку подходит кавалерия, то есть основные вооруженные силы нашего племени во главе с Андреем Викторовичем. А с ними сержант Седов со станкачом Браунинга, который тут же начинают устанавливать на треноге. А это еще тот брандспойт – не чета нашим «люськам». Но мы тут уже управились сами, ну то есть почти управились. Палубу-то мы зачистили, но не до конца. Возможно, кто-то прячется на неподбойном борту за рубкой или в самой рубке, догадавшись не высовывать голову. Андрей Викторович окидывает взглядом сложившуюся картину и кивает.

– Молодцы, – говорит он, – хвалю за службу. Да только скажи мне, Серега, зачем ты с итальянцев штаны снимал? А то обижаются они очень, эти любители макарон.

– Ноги связать мне было нечем, – нехотя ответил я. – Вот я и подумал, что со спущенными штанами особо не побегаешь, можно только ползать…

– Умно, Серега, – рассмеялся Андрей Викторович, – умно. А теперь давай со всем этим заканчивать. Ты со своими бойцыцами подержи субмарину на прицеле, а я возглавлю абордажную партию.

– А может, я с вами? – спросил я. – А на прицеле этих мерзавцев подержит товарищ Седов? Один его станкач по огневой мощи равен всему моему взводу…

Андрей Викторович посмотрел на меня так, будто я сморозил величайшую глупость, и вздохнул.

– Отругать бы тебя как следует, Серега, – сказал он, – ну да ладно. На первый раз прощаю. Еще раз запомни, лейтенант: приказы не обсуждаются, а выполняются. И если я говорю, что пойду на абордаж только со своей группой, то в этом есть определенный и вполне конкретный смысл. Ты просто не способен к тому высшему пилотажу, который потребуется от меня там, на палубе. Подставишься по-глупому под пулю и оставишь своих жен вдовами, а своего Ромочку – сиротой…

И в этот момент случилось удивительное явление. Над бортом рубки поднялась палка с привязанной к ней белой тряпкой, которая лениво затрепыхалась на ветерке над рекой.

– Ну нифига себе сюрприз! – выругался командир. – Смотри ж ты – сдаются. Теперь предстоит вступать с ними в переговоры о капитуляции, а у нас хоть кто-нибудь знает по-итальянски?

– Андрей Викторович, – вдруг сказал Александр Шмидт, – я могу довольно хорошо говорить по-немецки. Если не все офицеры, то хотя бы командир этой субмарины обязательно должен знать язык своих союзников.

– Попробуй, кадет, – ответил Андрей Викторович, – хуже от этого точно не будет.

Тогда же, и почти там же, итальянская подводная лодка «Лоренцо Марчелло».

Командир подводной лодки капитано ди корвета Карло Альберто Тепати.

Переправив старшего лейтенанта Дамиано на берег, оказавшийся довольно близко, не далее ста метров, мы принялись прояснять свое положение. И первые же сведения заставили нас заподозрить, что тут что-то не так. Старшина второго класса Джакомо Беттини, вернувшийся обратно к нашей субмарине из поездки на берег, доложил, что видел деревья и кусты, с которых еще не до конца облетела осенняя желтая листва, а ведь, если верить календарю, сейчас двадцать пятое февраля – канун весны, а не поздняя осень. Когда мы уходили в поход пятого февраля, то на деревьях давно уже не было ни одного листочка.

Еще он поведал, что люди, рыбачившие в этом месте с мостков, при приближении доблестных итальянских моряков торопливо отступили, собрав все свои вещи, а на месте их пребывания остались следы как вполне обычной для европейцев обуви, так и те, что могли бы принадлежать диким американским индейцам, обутым в мягкие мокасины. И вообще Жиронда – это густозаселенный край, и сейчас, когда настало утро, из прибрежных селений и хуторов до нас должны доноситься крики петухов и гавканье собак, однако же ничего подобного не слышно, будто мы находимся в диком краю, где не ступала нога цивилизованного человека…

Тогда я приказал старшине и его подчиненным снова сесть в лодку и вернуться на берег, чтобы все там осмотреть, не удаляясь, впрочем, далеко от места высадки. Потом ко мне подошел старший механик Гвидо Белло и доложил, что, судя по промерам лотом, наша субмарина плотно сидит на песчано-илистом грунте почти двумя третями своего корпуса. Без посторонней помощи наше положение безнадежно. Сняться с такой мели возможно только с помощью земснаряда, и не иначе. Не зная, что и ответить на подобное заявление, я с высоты рубки огляделся по сторонам. Туман постепенно редел, так что через его неверную пелену уже просматривался ближайший берег (те самые мостки, о которых говорил старшина) и прибрежные кусты, действительно еще одетые листвой; впрочем, чуть дальше очертания местности терялись в сплошной молочной мгле. Я подумал, что скоро солнце окончательно разгонит эту белесую муть, и тогда мы увидим окрестности собственными глазами и поймем, куда мы на самом деле попали.

И тут все и началось. Неизвестные люди в зелено-черной камуфлированной форме, выбежавшие из туманной пелены, без всякого предупреждения или угрожающих криков, сначала расстреляли на берегу из винтовок и ручного пулемета старшину Беттини и его подчиненных, а потом открыли прицельный огонь на поражение по членам команды нашей субмарины, занимающимся на палубе своими делами. Нападение было яростным и хорошо подготовленным: стреляли эти исчадия ада метко, как настоящие дикие индейцы, и мои люди оказались беспомощны перед этой атакой, тем более что они не ожидали нападения, и большинство из них были в тот момент безоружны. Крики раненых и вопли утопающих мешались с посвистом пуль, противным визгом рикошетов и коротким злым стрекотом, издаваемым ручным пулеметом, что держал в руках один из пришельцев. Да-да, несколько наших матросов, забыв, что они не умеют плавать[8], то ли сами бросились за борт под обстрелом, то ли упали туда по неловкости, и теперь отчаянно барахтались в ледяной воде, взывая о помощи.

Несколько раз противно цвикнуло и у меня над головой – я, пригнувшись, опрометью кинулся в люк. Нас, подводников, не учат геройски ходить в пехотные атаки цепями, при любой опасности мы должны убираться внутрь субмарины и командовать экстренное погружение, и только ссыпавшись по лестнице в центральный пост, я вспомнил, что мы, собственно, сидим на мели и погрузиться никуда не можем, только провалиться сквозь землю. Стыд и позор: командир струсил, когда его товарищи умирали под обстрелом неизвестного врага…

Поднявшись обратно и выглянув из люка, я успел увидеть, как героически погиб командир артиллерийской части нашей субмарины младший лейтенант Фабио Маринелли. Он пытался развернуть на врага спаренный крупнокалиберный пулемет Бреда, который ценой жизни трех матросов удалось расчехлить, зарядить и приготовить к бою. Но едва только его голова и плечи показались над обрезом борта, еще до того как он смог прицелиться и открыть стрельбу, в него попало несколько пуль, и несчастный юноша мешком свалился на палубу, пятная ее своей кровью. Особенно жутко выглядела кровавая дыра вместо правого глаза и разбитый вдребезги затылок. Бедный Фабио, нам будет не хватать твоего задорного смеха…

Потом на берегу наступила тишина, там никто больше не стрелял, а на субмарине некоторые раненые стонали, страдая от ран, другие призывали в своих молитвах Иисуса Христа и Пресвятую Деву Марию. Меня же мучил вопрос: что происходит снаружи, куда мы попали, и почему эти люди напали на нас с такой яростью? Снова спустившись в центральный пост, я поднял перископ и приник к его окулярам. Ужасу моему не было предела. Туман уже почти рассеялся – и я увидел, что наша субмарина находится где угодно, но только не в тихой и мирной Франции. Дикий лес, которыми поросли склоны окрестных холмов, недвусмысленно говорил об этом, а еще тут и в самом деле была середина осени, поэтому ветви деревьев были раскрашены всеми оттенками багрянца и желтизны. Но самое страшное было в том, что я не увидел многочисленных деревень с трудолюбивыми французскими крестьянами и плантаций виноградника, что прежде в изобилии были разбросаны по этим холмам. Вместо этого прямо напротив того места, где нас выбросило на отмель, раскинулось довольно странное поселение, состоявшее из нескольких длинных беленых домов, и над их трубами поднимался дымок. Еще что-то сильно дымило в ложбине за ближайшей возвышенностью, но отсюда было не разглядеть, что там находится.

Но самой кошмарной деталью окружающего нас пейзажа был расположенный чуть выше по течению ряд воткнутых в землю копий, или длинных кольев, увенчанных отрезанными человеческими головами… Некоторые из них уже превратились в дочиста обклеванные птицами черепа, другие были совсем свежими, будто их насадили только вчера. Зрелище поучительное и в какой-то мере фантасмагорическое, ибо рядом соседствовали – я протер глаза – головы в древнеримском шлеме и в кепи солдат вермахта.

Да что же происходит?! Ощущение такое, будто в этом странном месте каким-то образом пересеклись несколько эпох… Но неужели такое может быть? Ну вот же, глаза меня не обманывают… И то, что мой привычный мир для нас утерян, мне придется принять как данность. Это звучит фантастично, но ведь надо же от чего-то отталкиваться, иначе и спятить недолго… Мы угодили туда, где живет некая чрезвычайно воинственная группа людей, для которых этот мир – свой, родной, и это дает им неоспоримое преимущество. Ну а те, что попадают сюда случайно необъяснимым образом (подобно нам), становятся их жертвами… Очевидно, местные обитатели убивают всех чужаков, и нас ждет та же участь – глазеть с высоты кола на окружающую действительность. Деться нам никуда, так что в самом ближайшем будущем придется сдаться на милость победителя, чтобы он прекратил наши страдания от голода и жажды – если, конечно, вражеские солдаты не возьмут субмарину штурмом…

А их на берегу собралось уже много – гораздо больше тех двух десятков, которые взяли нас под обстрел первоначально. Одни из них устанавливали станковые пулеметы на треногах, другие вдвоем-втроем тащили к берегу легкие челноки, сделанные из кожи каких-то морских животных. Сейчас они преодолеют разделяющую нас узкую полоску воды, ворвутся на палубу – и тогда тем из нас, кто выжил и остался на ногах, останется только запереться внутри и умирать там голодной смертью. Хотя о чем я: у нас же на субмарине запасов продовольствия до апреля, а если учесть уменьшившееся количество едоков, то и вдвое больше. Опасность в другом. Вымаривая нас из консервной банки, напавшие на нас люди смогут закрыть на корпусе субмарины все отверстия, так что мы не сможем запустить дизель, чтобы подзарядить аккумуляторы, и когда они истощатся, нас ждет превращение субмарины в темный и холодный гроб, в котором к тому же не будет хватать воздуха. Нет, в такие игры я не играю, лучше уж сразу… И, быть может, на колья попадают головы не всех чужаков, а только тех, кто проявил по отношению к хозяевам этого места особую неуступчивость. А так и в плену люди тоже живут…

– Эй вы там! – говорю я стоящим в проеме люка дизелистам подчиненным лейтенанту Гвидо Белло. – Подайте мне какую-нибудь палку и что-нибудь белое. Мы сдаемся, чтобы сохранить ваши бестолковые жизни.

Мне принесли ручку от швабры и парадную рубаху-форменку, в которых матросы обычно выходят на торжественные построения. Как я понимаю, своему владельцу эта рубаха уже без надобности, а потому привязываю ее за рукава к рукоятке швабры и лезу наверх оповещать хозяев этих мест о своих мирных намерениях. Лишь бы они захотели вступить в переговоры и принять нашу почетную капитуляцию. Все что угодно, лишь бы голова моя не оказалась на колу. Несколько минут томительного ожидания – и вот с берега уже кричат по-немецки:

– Сдавайтесь на нашу милость, и мы сохраним вам жизнь! В нашем плену вас ждет сытное трехразовое питание, хорошая работа и медицинская помощь, кому она понадобится!

Облегчению моему не было предела: после сдачи в плен нас пообещали не убивать, и к тому же кормить и лечить, а что касается работы, то я полагал, что на офицеров принудительный труд обычно не распространяется. Ну ничего, я еще свое возьму.

– Хорошо! – также по-немецки закричал я в ответ. – Мы сдаемся на вашу милость и призываем в свидетели Иисуса Христа и Пресвятую Деву Марию, что вы обещали нас не убивать. Это говорю вам я, командир субмарины «Лоренцо Марчелло» итальянского королевского флота, капитано ди корвета Карло Альберто Тепати. Скажите, что мы должны делать дальше!

– Вылезайте из своей консервной банки, – прокричали в ответ, – все до одного и без оружия, и постройтесь на носу лицом к противоположному берегу. Руки держите поднятыми и не оборачивайтесь, в противном случае условия капитуляции будут недействительными. Также недействительными они будут, если внизу хоть кто-нибудь останется. Тогда мы отрубим голову каждому десятому, а командиру вне очереди, но если оставшиеся еще и окажут сопротивление, то мы казним всех.

– Хорошо! – закричал я, – мы выходим, не стреляйте, прошу вас!

Я сказал Гвидо Белло, чтобы он выгонял своих архаровцев и строил их на палубе лицом к противоположному берегу. По большей части в низах осталась как раз трюмная команда, ибо они считают себя свободными только тогда, когда субмарина ошвартована в базе, а все остальное время дизелисты и электромотористы должны находиться на боевых постах. Я прошелся по субмарине последним, убедившись, что никто не спрятался, затем вышел на палубу и присоединился к остаткам своей команды. Вглядываясь в поросший лесом противоположный берег, я думал, что сейчас у нас за спиной к субмарине приближаются челны с чужими солдатами, и вот-вот я окажусь в плену.

Чужаки действительно довольно быстро пристали на своих челнах к борту нашей субмарины. Их шаги были тихи и бесшумны, как у каких-нибудь диких котов. В этом я убедился, когда нам, связав за спиной руки сыромятными ремешками, разрешили обернуться в сторону наших победителей. По большей части они представляли собой девок. Да-да – девок, прельщающих взор какой-то особенной дикой красотой. Их лица были размалеваны устрашающей раскраской как у дикарей, вышедших на тропу войны, а глаза смеялись. Мы оказались для них легкой добычей, и сегодня у них есть причина для торжества…

Нас стали спускать в челноки и перевозить на берег, где нас, очевидно, поджидает встреча с местным начальством и первый допрос. И тогда я обязательно спрошу у них – почему эти люди напали на нас без предупреждения и с такой яростью?

1 октября 2-го года Миссии. Понедельник. Около полудня.поблизости от поселения племени Огня, берег Гаронны выше по течению от устья реки Ближней, мостки для ловли рыбы.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Как я и говорил, все решили быстрота и натиск: если бы мы проваландались до того момента, когда над рекой рассеется туман, то переговоры с позиции силы вели бы с нами уже итальянские подводники. У них два артиллерийских орудия и крупнокалиберные пулеметы, а у нас только легкая стрелковка. До наступления темноты они получили бы над нами решающее преимущество, и жертвы и разрушения могли оказаться весьма значительными. Но получилось все наоборот: решительным натиском мы разгромили врага и взяли его в плен. Почти три десятка итальянских моряков были убиты или утонули, восемь получили ранения различной степени тяжести, а еще человек двадцать попали в плен целыми и невредимыми.

Раненых мы, как и обещали, перевязали. Сейчас их по одному доставляют на берег, чтобы потом переправить на УАЗе в Большой Дом, где доктор Блохин уже развертывает операционную. Благодаря дерзости и быстроте Сереги никому из наших медицинская помощь не понадобится. Среди пленных оказались командир подводной лодки Карло Альберто Тепати, старший механик Гвидо Белло и первый вахтенный офицер Раймондо Дамиано (это именно его в самом начале захватил Серега), а среди тяжелораненых – старший офицер Джерардо Негри. Вон они, господа итальянские офицеры – стоят отдельной группой в стороне от своих подчиненных. Морды обалделые – шок и скепсис в одном флаконе, – смотрят, как Серегины волчицы, морщась от тяжелого запаха, раздевают догола их подчиненных с целью шмона. А то черт их знает, этих итальянских мафиозо, что на самом деле у них в головах, и особенно в карманах.

Вот у одного такого «умного» из-под блузы выпал на землю выкидной нож… Серегины волчицы, несмотря на сопротивление, тут же поставили ножевладельца на колени и, взяв за патлы, задрали ему подбородок вверх, открывая горло. Команду отрезать эту пустую голову им должен дать Серега, а тот вопросительно смотрит в мою сторону. Правильно, это ж моя прерогатива – решать вопросы жизни и смерти оболтусов, не понимающих предъявленных им условий капитуляции. И только потом все пойдет по инстанциям – я дам согласие Сереге, а уже он кивнет урожденной волчице Чилле, чтобы та сабельным штыком от американки лишила этого засранца жизни. Чик – и уже там.

– Переводи, – говорю я Александру Шмидту, – и пусть кто-нибудь из офицеров на чистом итальянском языке донесет мои слова до своих бывших подчиненных. По условиям капитуляции они должны были оставить все оружие и выйти к нам с голыми руками. Мы люди злые и недоверчивые, и поэтому всегда проверяем, как выполняются наши инструкции. Теперь, чтобы убедить вас в серьезности своих намерений, мы отрежем этому обормоту голову и вздернем ее на пике на страх врагам. И так будет с каждым, у кого еще найдут нож или любую другую вещь, которую можно использовать в качестве оружия. Впрочем, у тех, кого еще не обыскивали, есть шанс спасти свои жизни, добровольно выбросив запрещенные предметы.

– Подождите, не убивайте, господин начальник! – говорит в ответ старший механик лодки лейтенант Гвидо Белло – единственный, на мой взгляд, порядочный человек в этой офицерской своре. – Старшина третьего класса Бенедетто Кавалли не хотел сделать ничего плохого, а нож пытался спрятать по неразумию…

– Неразумие в наших условиях не может считаться смягчающим обстоятельством, – строгим тоном говорю я. – Мы тут лучше других знаем, как может быть опасен человек, не умеющий обуздывать свои мелкие хотения. Посмотрите вокруг. За исключением нашего маленького поселения, весь остальной мир пребывает в первобытном состоянии. Люди тут ходят в шкурах, используют орудия из камня, и каждый день и час сражаются с призраком голодной смерти. Тут нет места среди живых безответственным придуркам, не понимающим, что любые договоренности необходимо выполнять вне зависимости от своих желаний, а обман и неблагодарность являются тягчайшими преступлениями. Одержав победу, мы согласились оставить вас в живых и обращаться с вами по-человечески при том условии, что вы полностью разоружитесь и будете выполнять все наши указания. И что мы видим? С самого начала некоторые из вас стали пытаться нас обмануть. Но так дело не пойдет, и чтобы показать, что мы настроены чрезвычайно серьезно, голова этого оболтуса будет отрезана и насажена на пику, а его тело мы бросим в реку, и пусть она отнесет его к месту вечного упокоения.

Александр перевел эту мою торжественную речь, и Гвидо Белло заговорил вновь.

– Пощадите его, господин начальник, не знаю, как вас там зовут, – перевел мне Александр, – не ради этой вашей варварски жестокой справедливости, которая пожирает живых людей, а ради истинно христианского человеколюбия…

– Во-первых, синьор Белло, – сказал я, – вы можете называть меня синьор Орлов. Во-вторых – а вы сами думали о человеколюбии, когда топили торпедами невооруженные гражданские пароходы и расстреливали их из пушек? И даже если вы не стреляли по шлюпкам, эти утлые скорлупки в открытом море способны лишь продлить агонию спасающихся моряков – вроде того, как наш разговор сейчас продлевает ожидание смерти у того несчастного, который первый попался с ножом. Впрочем, сегодня я добрый, потому что для нас бой обошелся без малейших потерь. Вашему подчиненному пока сохранят жизнь – до решения нашего священника падре Бонифация, возьмет он к себе его еще одним монахом или нет. Однако до этого решения преступник может и не дожить. Если еще хоть у одного из вас найдут что-нибудь запрещенное, это будет означать, что мое милосердие не пошло впрок, и тогда мы казним всех грешников разом.

Когда Александр перевел мой ответ, лейтенант Гвидо Белло промолчал, чуть заметно кивнув, а вот командир подлодки (то есть бывший командир) Карло Альберто Тепати встрепенулся.

– Неужели у вас есть монастыри и священники, синьор Орлов? – с чисто итальянской эмоциональностью выкрикнул он. – Вы думаете, я не узнал тот язык, на котором вы разговаривали с этими адскими девами, расстреливавшими итальянских моряков как куликов на болоте? Ведь вы же русские! А значит, априори люди злые и неуступчивые, не верящие ни во что, кроме своего марксизма-коммунизма. Скажите мне, почему вы напали на нас с такой яростью, почему убивали нас без предупреждения, даже не попытавшись вступить с нами в переговоры?

– А разве в этих переговорах был смысл? – загораясь священной яростью, спросил я. – Разве вы согласились бы жить с нами в мире и согласии? Разве вы не пожелали бы использовать свое преимущество в тяжелом вооружении, чтобы под страхом разрушения всего, до чего смогут долететь ваши снаряды, захватить тут власть и самому сделаться господином этих мест, превратив всех нас в своих рабов? Как человек, ответственный за безопасность нашего народа, однажды я поклялся, что у нас будут только дружественные соседи, или же не будет никаких. И по мере своих сил я выполняю эту клятву. А еще, синьор Тепати, для меня вы являетесь врагом, которого я должен уничтожить, едва увидев его в прицеле, или взять в плен. И в этом «или» ваше счастье. Если бы вместо вас были немецкие нацисты, мальчики Деница, то с ними бы разговор у меня шел только о полном уничтожении. Уж поверьте, у меня нашлись бы способы изолировать их лоханку от доступа воздуха, после чего они все там передохли бы от удушья. И не думайте, что им помог бы запас воздуха в баллонах: у нас достаточно терпения, а еще ни одна субмарина не смогла продержаться на глубине несколько дней подряд.

– Но почему вы считаете нас врагами? – вскричал бывший командир подводной лодки. – Ведь Италия и Советская Россия не воюют между собой.

– Не воюют, так будут воевать, – твердо сказал я. – А теперь напомните мне, синьор Тепати, какая дата стоит на вашем календаре…

– А зачем вам это знать? – огрызнулся экс-командир субмарины. – Исходя из статей Женевской конвенции, я не обязан сообщать вам никаких сведений, кроме своего имени и воинского звания…

– А при чем тут Женевская конвенция? – почти ласково спросил я. – Где она, а где вы? Тут с вами будут хорошо обращаться только при условии искреннего и добровольного сотрудничества. В противном случае вы сами выберете свою судьбу. И, кроме того, это сведения совершенно не секретные. Ну-с, я жду…

– На нашем календаре двадцать пятого февраля сорок первого года… – вместо экс-командира сказал Гвидо Белло.

– Через четыре месяца от того времени, – сказал я, – Гитлеровская Германия, иначе именуемая Третьим Рейхом, вероломно, без объявления войны и разрыва Пакта о Ненападении начнет войну против Советского Союза, застав его врасплох. И почти сразу же в его священном походе против мирового коммунизма к Гитлеру присоединится ваш придурочный дуче. Война продлится четыре года, унесет почти пятьдесят миллионов жизней, и закончится полным и безоговорочным поражением наших врагов. В результате наша армия возьмет Берлин штурмом и Гитлер сожрет яд в своем бункере, лишь бы не сдаться нам живым. Что касается вашего Муссолини, то народ Италии восстанет, поймает своего мучителя и вместе с его любовницей Кларой Петаччи повесит за ноги на уличных фонарях. Именно на основании этих фактов у нас принято считать итальянцев небезнадежными, а немцев – не стоящими усилий на их перевоспитание. Впрочем, если к нам попадет немец, и при этом успеет сдаться в плен быстрей, чем мы его убьем, то и у него тоже будет шанс продолжить свое бренное существование, но только в ипостаси монаха падре Бонифация…

– А вы, синьор Орлов, сюда из какого времени провалились? – как будто пытаясь перебить послевкусие от моих слов, быстро спросил Гвидо Белло. – Ведь умному человеку понятно, что вы совершенно не похожи на современных русских большевиков. Те тугодумны и очень неуклюжи, а вы очень быстро принимаете решения и действуете с такой же молниеносной быстротой.

– Мы не провалились, а добровольно эмигрировали в Каменный век из две тысячи десятого года, – ответил я. – Наша группа была единственной, кого в доисторическое прошлое заманивала возможность начать жизнь с чистого листа, а всех остальных, вроде вас, грубо ловили, будто бабочек сачком, и сбрасывали к нам сюда. Впрочем, об этом мы поговорим с вами позже, если на то будут основания. Вы что, думаете, я тут перед вами от скуки распинаюсь, разговоры разговариваю? Совсем нет. Темпоральная ловушка, как и ладья Харона, обратно не перевозит. Вы все здесь навсегда, и плен ваш совершенно особого рода. Или вы станете полноправными членами нашего общества, разделяя его цели и задачи, или совершите какую-нибудь фатальную ошибку, после чего ваш труп отправится в реку, а голова на пику. Долгое хранение человеческого балласта тут не приветствуется, ибо это влечет за собой риск возникновения заговоров обиженных. Задумайтесь об этом, господа офицеры. Мы готовы принять любого, невзирая на происхождение, но этот любой должен научиться разделять наше мировоззрение.

Ага, притихли и задумались: кто-то испуганно, кто-то с сомнением. Ну а я совершенно не представляю, что теперь делать с этими итальянцами… Скинул Посредник в прикупе такое, на что глаза бы мои не глядели. Единственный ценный человек в этой офицерской команде – лейтенант Гвидо Белло, заступавшийся за своего человека, пока остальные офицеры помалкивали в тряпочку. И, кроме того, он старший механик лодки – а значит, ценный технический специалист, хотя я пока не представляю, как эти его знания можно будет использовать. Но, кроме Посредника, никто не знает, что упадет на наши головы в следующий раз. Быть может этот Гвидо Белло – составная часть общего паззла, а быть может, и нет. И даже среди офицеров (особенно тех, кто по технической части) могут быть тайные сторонники социалистов и даже коммунистов… (но это я, кажется, замечтался). А пока надо поговорить с нашим кадетом и высказать ему одобрение. Сереге-младшему, как главному участнику нынешних событий, я уже все сказал, похвалив за дерзость и отругав за недочеты, которые не обошлись большой кровью только по причинам итальянской растяпистости; а вот дебют новичка требуется отметить особо.

– Хорошо сделано, Александр, – говорю я, пожимая юноше руку. – Благодарность тебе в приказе и рукопожатие перед строем за отлично проведенные переговоры. А также поздравляю тебя, кадет, с производством в действительные члены клана Прогрессоров, и вообще нашего племени Огня.

– Спасибо, Андрей Викторович, – отвечает тот, – но скажите, а почему Прогрессоров?

– А куда тебя еще приписать? – вопросом на вопрос отвечаю я, – на французов ты по менталитету похож меньше, чем на нас, несмотря на свой статус эмигранта, а о кельтах, аквитанах и римлянах и вовсе говорить не стоит. Так что ты, доктор Блохин и сержант Седов отныне относитесь к клану Прогрессоров – руководящей и направляющей силе нашего общества. Впрочем, об этом мы в любом случае собирались объявить на сегодняшнем вечернем празднике, нынешнее происшествие только подтвердило правильность этого решения. А теперь скажи – что ты думаешь об итальянцах?

– В какой-то мере они лучше немцев, но ненамного, – сказал Александр. – Вы поступили совершенно правильно, когда не дали им опомниться, и сейчас, когда сразу ставите их перед неизбежностью. Несмотря на всю свою легковесность, чувствуя перед собой слабейшую сторону, эти люди начинаю сильно наглеть. Примером тому – их война с абиссинцами, когда они травили полуголых негров газами и бомбардировали с аэропланов, пользуясь всеми преимуществами цивилизованной нации перед дикарями. Я думаю, что с ними надо поступать построже, чтобы они сразу знали, кто тут начальник, а кто дурак. Господин Гай Юний гораздо больше похож на обычного русского офицера, чем эти люди, которые называют себя его потомками.

Ага, вспомни римлянина – он и появится: вот сюда пылит УАЗ, а в его кузове, вместе с Сергеем Петровичем и отцом Бонифацием, свесив ноги, сидит означенная личность в полном прикиде римского центуриона, за исключением вооружения. За рулем – юноша из французского пополнения Матье Лафар, на пассажирском сидении – княгиня Сагари. Она уже слегка обтесалась в нашей действительности, и теперь уже не сжимается в комок каждый раз, когда садится в автомобиль…

Кажется, у нас тут назревает военный совет «на ногах», до полного кворума не хватает только Антона Игоревича, леди Гвендаллион и Марины Витальевны. Но с их участием мы обсудим итальянский вопрос позже. Отец Бонифаций, кстати, тоже рвался пойти с нами в бой, да только я запретил. Нечего… хватило ему и прошлого раза, едва откачали. Пусть сейчас занимается своим прямым делом – вместе с леди Сагари сортирует наш полон, отделяя агнцев от козлищ…

Кстати, появление УАЗа не осталось незамеченными и итальянцами, особенно офицерами. Рядовых пока продолжают обыскивать, правда больше ни у кого не находят ничего запрещенного. Автомобили итальянцам, конечно, не в диковинку, но вот соседство римского центуриона с христианским священником и леди Сагари вводит их в состояние определенного недоумения.

И вот УАЗ останавливается, Гай Юний косолапым медведем спускается на землю и помогает покинуть машину леди Сагари. Наша аквитанская княгиня особенно хороша. Она невысокая, но ладная, статная, с волосами цвета воронова крыла, убранными под красный платок-тюрбан. Из одежды на ней – красная юбка, украшенная черными аппликациями, черный жилет с серебристой вышивкой поверх белой рубахи с пышными рукавами, и такой же черный передник. И две главных детали костюма: большой деревянный крест, напоказ висящий поверх жилета, и широкий кожаный пояс-баска, на котором в ножнах висит штык-нож от помпового винчестера – в знак того, что эта особа не рядового звания и имеет право отдавать приказы.

Остальные спрыгивают самостоятельно, после чего волчицы начинают грузить в машину итальянских раненых. А у нас сейчас начнется настоящий разговор, ибо леди Сагари – это еще тот детектор лжи.

Тогда же и там же.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Когда мы прибыли на берег, у Андрея был такой вид, будто он готов сию минуту выстроить всю эту банду итальянских бабуинов в голом виде у уреза воды и приказать покрошить их огнем из пулемета. И пусть сержант Седов находился в немецком, а не итальянском плену – при получении приказа рука у него не дрогнет. Но оказалось, что гнев нашего главного охотника и военного вождя направлен не на итальянцев вообще, а по большей части на их бывшего командира. Неприятный разговор, как я понял, случился некоторое время назад, и теперь товарищ Орлов медленно остывает. Видимо, смерть никому пока не грозит, ибо Андрей свято чтит договор капитуляции. Чтобы казнить сдавшегося врага, тот должен совершить какой-нибудь тяжкий проступок. Впрочем, в наших условиях все проступки тяжкие, и как раз это итальянцам и следовало объяснить в первую очередь.

Но итальянскими моряками наш профит от этой скоротечной операции не исчерпывается. Еще в активе имеется целая куча различных материальных ценностей, которыми эта лодка набита, как пещера Аладдина сокровищами. Помимо очевидного использования трофейного вооружения (для обороны нашего поселения), интерес представляют мощные дизели, электромоторы, провода, оптика и многое другое. И утилизировать эти сокровища нужно как можно скорее, ибо зимой это изделие итальянских мастеров вмерзнет в лед, а потом весенний ледоход неизбежно сомнет его и отправит вниз по течению до самого Бискайского залива.

Но все же сначала нужно разобраться с тем, что тут без нас нарешал наш военный вождь по горячим следам после побоища, и вообще кто тут есть кто. Вон те трое в фуражках, под прицелом помповых дробовиков девиц из подразделения Гуга – наверняка офицеры, а обыскиваемые Серегиными Волчицами раздетые догола типы – это матросы.

– Ну, как дела, Андрей? – спрашиваю я. – Надеюсь, все прошло благополучно?

– Можно сказать и так, – ответил тот. – Вот скинул Посредник подарочек, и сейчас я думаю, что со всем этим делать.

– Давай подумаем вместе, – сказал я. – Есть какие-нибудь соображения?

– По моему мнению, этот заброс был на пополнение нас вооружением. И не исключено, что в ближайшее время на наши головы свалится нечто такое, во что понадобится стрелять из пушек или крупнокалиберных пулеметов. Сначала Посредник забрасывает к нам кадрового артиллериста, командира орудия, а потом для него прибывает материальная часть… А еще нас проверяли на быстроту реакции, ибо еще немного – и нам пришлось бы потерять большую часть из того, что мы привезли с собой из дома и нажили здесь непосильным трудом. Когда рассеялся туман, в прицеле итальянских артиллеристов оказалась вся Промзона вместе с пилорамой и генератором. А командир этой подводной лодки – еще тот воинственный бабуин, храбрый только со слабыми, и он, не колеблясь, отдал бы такой приказ. Серега успел зачистить палубу от итальянских артиллеристов буквально в последние минуты, за что честь ему и хвала.

– Ну что же, – сказал я, – хорошо все, что хорошо кончается. Я тут немного подумал, и решил, чтобы не плодить сущности, присоединить итальянцев к нашим уже почти обращенным римлянам. Место в казарме найдется, и вообще они почти земляки.

– Понимаю, – сказал в ответ Андрей, – именно поэтому ты привез с собой Гая Юния…

– И поэтому тоже, – сказал я, – но тут есть один вопрос. Сколько их осталось в живых после твоего внушения?

– Двадцать здоровых, из которых трое офицеров, – ответил Андрей, – а также восемь раненых, и офицер там только один.

– Вот, – сказал я, – на такую маленькую группу четыре офицера – это откровенный перебор. Из четверых надо оставить только одного, не обязательно бывшего командира, а остальных дисквалифицировать в рядовые. Покажут, что в смысле знаний и умений они представляют собой что-то отличное от нуля – восстановим их в статусе. Не покажут – так и останутся рядовыми, которые должны чистить сапоги с вечера, чтобы с утра надеть их на свежую голову.

– А ты жесток, Петрович, – покачал головой Андрей, – нежного чувствительного итальянского офицера, деликатного будто барышня, собираешься бросить в статусе рядового в мужланскую древнеримскую казарму, где все по заветам предков – один за всех и все за одного. Ну а если серьезно, то кандидатура такого командира итальянского манипула для Гая Юния у меня есть. Это лейтенант Гвидо Белло, старший механик этой подводной лодки и, по моему мнению, порядочный человек. Когда я в поучительных целях хотел приказать отрезать голову одному его подчиненному, припрятавшему за пазухой нож, он вступился за него и не прекратил возражать, пока я не заменил тому обормоту смертную казнь списанием в монахи отца Бонифация. Итальянцы – люди, по большей части религиозные, и мне хочется верить, что наш добрый падре сумеет достучаться не только до их умов, но и до сердец.

– А вот это ты хорошо придумал, – сказал я, – но давай сначала посмотрим на твоего кандидата собственными глазами. – И, обернувшись назад, добавил: – Падре Бонифаций, леди Сагари, амиго Гай Юний, подойдите сюда – над поговорить о вещах, которые касаются вас непосредственно.

– Мы подойти и слушать, – сказал Гай Юний, до этого внимательно разглядывавший итальянских офицеров (впрочем, так же как и они его). – Что ты хотеть нам сказать, амиго Петрович?

– Вот эти люди, – сказал я указывая на итальянских моряков, – твои земляки, считающие себя потомками римлян…

– Но, амиго Петрович… – возразил Гай Юний, – эти люди не похожи на обитателей Рима или наших союзников италиков. Да и речь их такой смешной, так в Риме не выражаться даже самый глупый деревенщина из горной глуши!

– Так ты все же понимаешь, что они говорят? – спросил Андрей.

– Как говорить у вас, «моя твоя не понимать», – ответил тот. – Вас я понимать и говорить более хорошо.

– Тем лучше, – сказал я, – потому что мы решили включить этих людей в твою сводную когорту на правах отдельного манипула. Только предупреждаю, что если у римлян в веках осталась репутация образца организованности, собранности и полного порядка, то итальянцы в этом смысле устроены прямо противоположным образом.

– И поэтому вы, амигус, решили отдать этот обормот нам на перевоспитание? – рассмеялся старший центурион. – Ха-ха-ха! Каструм уже почти готов, так что поместимся. Вы получить их обратно шелковый, как идеальный солдат, ведь это говорю вам я, старший центурион Гай Юний! – И, вернув себе серьезный вид, он добавил: – Кто будет назначать им командир – вы или я?

– Командира им назначу я, – сказал Андрей и добавил для стоящего поблизости Александра Шмидта: – Александр, приведи-ка сюда лейтенанта Гвидо Белло. Есть разговор.

– Слушаюсь, Андрей Викторович, – сказал тот, ушел и почти сразу же вернулся с невысоким, даже ниже меня, коренастым офицером типично итальянской наружности.

– Значит, так, – сказал наш военный вождь, – переводи. Мы тут посоветовались и решили передать вас для перевоспитания искупления в состав сводной когорты бывших римских легионеров под руководством старшего центуриона Гая Юния. Вот он стоит перед вами собственной персоной. Это очень хороший, но достаточно строгий командир, и вам следует приготовиться к тому, что всякие признаки неразумия из ваших матросов будут выбивать палками и кулаками. Но поскольку римляне сами еще не до конца завершили процесс искупления, их подразделение курирует присутствующая тут леди Сагари – она наблюдает за тем, чтобы римляне соблюдали установленные нами порядки и правила, а также следит за их материальным благополучием. По духовной части над вами будет находиться отец Бонифаций, христианский священник из начала седьмого века. И лишь в вопросах жизни и смерти над вами буду властен я один, и больше никто…

– Я ничего не понимаю, синьор Орлофф, – сказал итальянец, выслушав перевод. – А римской легион, черт возьми, как тут оказался? И что у вас делает священник из седьмого века, а также в каком статусе будем находиться мы, итальянские офицеры, ведь синьор Гай Юний наверняка захочет назначить к нам своих командиров?

– Римский отряд мы победили за некоторое время до вас, – ответил тот, – и те легионеры, которые уцелели в том бою, уже достаточно далеко продвинулись в деле превращения в полезных членов нашего общества. Отец Бонифаций происходит из другого времени и места, вместе с группой корнуолльских кельтов он бежал от саксонского набега, в результате чего они все прибежали прямо в наши объятия. Падре у нас просто идеальный священник: искренне верующий, умный, и в то же время не фанатик. Здесь, в мире до начала времен, когда не родился еще Сын, и из состава Троицы на небесах присутствуют только Отец и Святой Дух, он поставил себе цель создать Писание Шестого Дня Творения. Что касается командира для этого сводного манипула, то мы, посоветовавшись, решили назначить им именно вас, а остальных офицеров временно дисквалифицировать в рядовые, а там будет видно. Если кому-то не понравится это решение, то наши методы решения подобных проблем вы уже знаете – башку с плеч, тушку в реку, дело в архив…

– Вы это серьезно, синьор Орлофф? – переспросил Гвидо Белло, недоуменно моргая. – Меня, самого нижестоящего из офицеров, делать командиром над всей уцелевшей командой, в то время как капитано ди корвета Карло Альберто Тепати остался в живых… и именно он должен командовать над всеми нашими людьми! Меня же никто просто не признает…

– Признают, – уверенно сказал Андрей, – ибо при первых признаках неповиновения мы начнем репрессии, и самое мягкое наказание за такое – списание в монахи к отцу Бонифацию. Если вы не забыли, один кандидат в монахи у нас уже есть, и если к нему добавится еще двое или трое, то от этого ничего не изменится.

– Это именно так, – вставил свои пять копеек отец Бонифаций, – я готов принять к себе любого грешника, чтобы смирить его гонор и примирить дух со Всевышним. Присылайте сколько надо, чем больше у меня будет монахов, тем лучше.

– Вот именно, – сказал Андрей, – монаху у нас живется значительно тяжелее: падре изнуряет его тело тяжелыми работами, а дух – молитвой. Что касается вас, то вы единственный вступились за своего человека, когда ему грозила смерть, в то время как ваш бывший командир не сказал в его защиту ни одного слова. Поэтому не спорьте и прикажите своим людям одеться и выстроиться, чтобы мы могли объяснить им правила новой жизни.

Тогда же и там же.

Княгиня Сагари (27 лет), темпоральная вдова и глава клана васатов-аквитанов.

Я иду вдоль выстроившихся в ряд людей из далеких будущих времен – и вижу в их глазах страх и отчаянье, без всяких проблесков надежды. Им тут, в мире Эцая и Отци, тоже несладко, они хотят обратно к себе, в свой мир, но уже знают, что волшебная дверь открывается только в одну сторону. Чуть поодаль над водами реки выступает длинный и узкий железный корабль, который привез их сюда. Мне сложно представить, что тяжелое железо может плавать по воде, но раз так говорит Эцай, то так и есть. Мрачный плод ненужных знаний, предназначенный для разбоя и убийства, этот корабль доставил свою команду в этот пустынный мир только для того, чтобы часть ее была истреблена Отци как неспособная ни к чему созидающему, а другая послужила бы составной частью для создания нового народа. Но не стоит сравнивать этих людей с римлянами – те прямые и жесткие как копья, а люди, что сейчас стоят передо мной, больше похожи на кривые извивающиеся корни.

Поэтому уделом римлян было ужасающее величие, бросившее свою тень через века, а на этих людей, которых Отци и Эцай называют «итальянцами», без усмешки и не взглянешь. Я вижу, что самостоятельно их страна не может добиться не только величия, но даже более-менее пристойного существования, а потому вынуждена вступать в союзы с сильнейшими. Но эти союзы не приносят ей благополучия. Или союзники окажутся нечестными и откажутся делиться добычей, или врагом себе они выберут кого-то вроде Отци, из-за чего у них выйдет полный разгром. Хотя должна признать, как основание для общественного устройства, называемого государством, на роли тех, кто исполняет приказы и не принимает никаких решений, эти люди вполне пригодны.

Но стой, Сагари, не иди дальше! Прямо напротив меня – человек, и я вижу, как в его глазах промелькнула тень черных мыслей. На нем куртка из кожи, а на околыше плоского головного убора нашиты два полоски желтой ткани – снизу широкая, а сверху узкая. Этот человек испуган, и вместе с тем обуян алчностью. С помощью обмана и коварства он рассчитывает добиться успеха там, где потерпела крах сила оружия. А еще он уверен, что его соплеменники его поддержат. Сейчас он себя сдерживает и старается казаться дружелюбным, но потом, когда его планы воплотятся, править он будет как ужасающе злобный тиран, проклинающий всех вокруг и даже верховное божество – за то, что оно забросило его в этот мир и не собирается вернуть обратно.

Этот человек догадался, что я поняла его истинную сущность, и в его глазах вместе с ужасом блеснула багрово-красная ненависть. И тут я почувствовала, как за моей спиной разом встали Отци и Гай Юний, придавая мне храбрости и вселяя отчаяние в моего врага. Да, это мой враг. Он хочет уничтожить мое будущее, будущее моих дочерей и будущее всех тех людей, которые сделали нам добро. Я это понимаю так же очевидно, как чувствую ту страсть и нежность, которую испытывает ко мне самый лучший из римлян, и так же как ощущаю, что сердце мое отвечает взаимностью на эти движения его души. И за будущее среди народа, в котором не будет ни римлянина, ни аквитана, княгиня Сагари готова биться не жалея никого.

– Этот человек задумать плохое и не собираться выполнять договор, – сказала я на священном языке богов. – Он как Секст Лукреций Карр. Я видеть, что, потерпев поражение в бою, он решить добиться свой цель, делая обман и коварство… Ваш цель, новый народ – для него ничто, он жаждать полный власть. Для этого он готов делать убийство и предательство, а еще он думать, что соплеменник поддержать его такой желание.

– Я тоже это видеть, – поддержал меня тот, кого мы, аквитаны, зовем земным воплощением Йайна Гойкоа. – Все люди, кто тут стоять, сильно грешный, но этот человек весь сделан из греха. Я очень сожалеть, да, я сильно сожалеть, но его нельзя делать монах. Бесполезно и опасно. Он бояться вас, но все равно жаждать господство.

Тогда же и там же.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

После того как княгиня Сагари, а потом и отец Бонифаций фактически вынесли главарю итальянских подводников смертный приговор, возникла пренеприятнейшая ситуация. Вроде бы после такого предупреждения, если уж отец Бонифаций отказался брать этого типа к себе в монахи, однозначно требовалось выносить высшую меру социальной защиты, но мы же с Петровичем далеко не итальянские фашисты, и не можем нарушить свои же условия капитуляции. Если этот человек сдался нам без сопротивления, то без каких-либо дополнительных причин (вроде припрятанного оружия) его не нельзя лишить жизни, несмотря на то, что в голове его бродят самые черные мысли. И Петрович со мной в этом согласен.

– Нет, честный отче, – говорит он, – вы возьмете его к себе и будете пытаться уврачевать его душу. А вот если он взбрыкнет и откажется выполнять предписанное, то вы передадите его светским властям, то есть нам, и умоете руки.

– Да, – подтвердил я, – если для нашей святой матери церкви грех мыслию не менее, а может быть, и более тяжкий, чем грех делом (ибо с черных мыслей начинаются все несчастья на свете), то мы, светские власти, не можем рассматривать невысказанное мыслепреступление в качестве причины для лишения потенциального злодея жизни. Единственное наказание, которое мы можем предписать этому человеку, это списание в монахи, и там он либо смирится и перекуется, либо взбрыкнет, как это было с одним из предыдущих ваших духовных пациентов – и вот тогда мы недрогнувшей рукой отрубим ему голову.

Пока отец Бонифаций думал, все еще стоящий рядом со мной Александр тихонько спросил:

– Андрей Викторович, а почему списание в монахи так страшно? Я понимаю, почему вы тогда «списали» в монахи этого Голубенко – пренеприятнейший был тип – но абсолютно не понимаю, из-за чего он тогда взбунтовался?

– Первые монахи у отца Бонифация образовались из помилованных преступников-бунтовщиков, приговоренных к смертной казни, – так же тихонько пояснил я. – С точки зрения светских властей, после произнесения приговора такие люди уже мертвы: у них нет ни имен, ни собственности, ни каких-либо семейных отношений, и дыхательный процесс они совершают только милостью Великого Духа. Поэтому с точки зрения общественного положения статус монаха – абсолютно тупиковый. Монах – это в прямом смысле слова раб Божий, сохранивший жизнь только Его милостью, и больше ничьей, ибо Закон уже обрек его на смерть. Он не может стать никем, даже священником, и избавить его от этого статуса может только физическая смерть. Кающийся грешник может исправиться и довести свое духовное совершенство до уровня святости, но внешний мир не будет его замечать до того момента, пока он не умрет и не будет канонизирован. Сейчас с этого человека сдерут одежду, оставив его абсолютно голым, потом выбреют голову, и затем он должен следовать за падре как привязанная собачка, ибо если монаха застигнут за пределами своего подворья без сопровождения священника, то он считается беглым и должен быть немедленно убит.

– Какой ужас! – сказал Александр. – Я бы точно не смог так жить…

– Тебе это не грозит, – ответил я, не спуская глаз с «пациента», – ты вполне соответствуешь нашему с падре представлению о том, каким должен быть хороший человек и добрый христианин (хотя здесь, конечно, это слово не в ходу). И в рай ты попадешь, минуя всяческие дополнительные испытания, после долгих лет честной жизни. По крайней мере, мне хочется на это надеяться.

Падре Бонифаций, тоже слушавший наш разговор, тяжко вздохнул.

– Каюсь, – сказал он, – что я допустить слабость, забыть, что даже самый отъявленный грешник возможно заставить раскаяться или показать свой настоящий нутро. Прости меня, Господи, и вы меня простить, добрый люди. Я принять этот человек к себе и делать с ним что положено.

Ну вот и до отче дошло, что есть что. А вот нечего увиливать от своих профессиональных обязанностей – потому мы монашеский статус и заводили, что бывают случаи, что и голову отрубить нельзя, и среди живых этого человека оставлять противопоказано. Вот и на этот раз случился подобный вариант, ибо списание в монахи ничуть не нарушает условия капитуляции. Питаются и получают медицинскую помощь они на общих основаниях, и хороших работ на постройке подворья у них тоже хоть отбавляй. По сравнению с немецкими концлагерями для пленных, как о них рассказывают доктор Блохин и сержант Седов, это и вообще чистый курорт: ведь мы с падре не ставим себе целью заморить наших монахов голодом до смерти или заставить их надорваться на тяжелых работах.

Когда все, казалось бы, было уже решено, и наши Волчицы, выстроившись в ряд позади пленных, были готовы начать физическое принуждение грешника к покаянию, у бывшего главаря подводных пиратов не выдержали нервы. Преступление, которое он совершил, знай мы о нем заранее, с самого начала, оставляло этого человека без головы, не вызывая в нас никаких моральных терзаний – ибо нефиг прятать в потайном карманчике за голенищем сапога маленький дамский пистолет. Увидев, как этот тип начинает наклоняться к правой ноге, Гай Юний своим древнеримским умом подумал о кинжале – и, сделав шаг в сторону, прикрыл собой леди Сагари и частично отца Бонифация. А я, имея свои рефлексы, также на автомате извлек из плечевой кобуры верный кольт и, тоже сделав шаг в сторону, чтобы разблокировать директрису, двумя выстрелами с трех метров поставил точку в жизни капитано ди корвета Карло Альберто Тепати. Уже извлеченный из сапога никелированный дамский Браунинг калибра 6,5 мм выпал из ослабевшей руки, и тут же рядом на землю бесформенным комом осел его владелец. Готов!

Только теперь стало понятно, каким путем собирался претворять свои замыслы этот мерзавец. Вот они – «обман и коварство», которые увидела в его душе леди Сагари. И виновен во всем этом именно я, потому что не хотел на виду у всех подвергать офицеров тому же унизительному обыску, что и рядовых матросов. Поддался, так сказать, чувству профессиональной солидарности. Теперь следует иметь в виду, что делать так в дальнейшем категорически противопоказано. И вообще, сегодня многое прошло на грани фола, и нам надо воспользоваться преподанным уроком, чтобы избежать тяжких последствий в дальнейшем. Ну что же, об этом я лично покаюсь падре в персональной беседе один на один, а сейчас нужно заняться делом.

– Этого «самого умного», – показал я рукой на труп бывшего итальянского командира, – раздеть догола, отрезать голову и вздеть ее на пику на страх врагам, а тело бросить с мостков – пусть несет его река. Всех остальных, кто пал в бою, собрать и похоронить на берегу в братской могиле, а падре помолится за их души, ибо они не ведали, что творили. И еще. Если кто еще из офицеров припрятал оружие, то лучше сдать его сразу, потому что при добровольной сдаче я обязуюсь не убивать этого человека. Раз. Два. Три. Обыскать!

Александр, вот умница, и без команды переводил мои слова на немецкий для Гвидо Белло, а уже тот доводил мои распоряжения до команды на итальянском. Опять двойной перевод, так что учить итальянцев русский языка предстоит самым настоящим способом. Кстати, офицеров я догола все же раздевать не стал, просто попросил их снять куртки и сапоги, после чего волчицы тщательно ощупали своих клиентов во всех местах и доложили, что никакого оружия, за исключением того, что даровано самим Великим Духом и болтается между ног, у этих двоих не имеется.

Ну, что ж, пора строить эту банду в колонну по два и вести ее на регистрацию и санобработку – второе в первую очередь, ибо воняет от них, как от месяц не мывшихся бомжей.

Четыре часа спустя. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Большой Совет племени в полном составе собрался в Большом Доме за два часа до заката. Скоротечная, будто судорога утопающего, война с итальянской подводной лодкой закончилась, и теперь пришло время подводить итоги и попытаться понять, что это вообще такое было. Кстати, когда итальянские матросы помылись в бане (у легионеров), сдали свое шмотье в стирку и прожарку, временно получив взамен комплекты американской формы без камуфляжных пятен, и были размещены в римской казарме, лейтенанта Гвидо Белло также пригласили поучаствовать в разговоре. И вместе с ним в качестве переводчика пришел Александр Шмидт.

Когда военный вождь племени как собаку пристрелил бывшего командира подводной лодки, никто, по крайней мере открыто, не посмел усомниться в праве старшего механика возглавлять остатки команды. Главное, в этом не сомневалась сама команда, матросы и старшины, которым лучше был такой настоящий командир, чем полное ничтожество, пусть даже в статусе строевого офицера. А вообще еще и раньше в команде поговаривали, что старший механик их субмарины «красный», что он не одобряет политику дуче и все такое. Но разговоры, как говорится, к делу не пришьешь, тем более что пока Италия воевала только с Великобританией, оснований у командования Супермарины сомневаться в лояльности лейтенанта Гвидо Белло не имелось. Быть может, потом, после 22 июня 1941 года, такие подозрения бы и возникли, но это время в своем мире лейтенанту уже не суждено было застать.

Итак, вожди и приглашенные лица расселись на длинных скамьях за гладко обструганным столом, и слово взял главный охотник и военный вождь Андрей Викторович Орлов.

– Все прошло на грани фола, – сказал он, – было несколько моментов, когда мы оказывались на грани поражения, едва успевая пригнуться на поворотах. Первая моя благодарность – Антону-младшему, быстро и квалифицированно поднявшему тревогу. Если бы не он, то неизвестно, где бы мы сейчас были. Вторая благодарность – Сергею-младшему, сначала взявшему языков, а потом ружейно-пулеметным огнем очистившего палубу субмарины от присутствия неприятеля. Промедли он совсем немного – и мы имели бы на подлодке расчеты наготове, при орудиях и крупнокалиберных пулеметах, что сразу привело бы преимущество на сторону противника. Жертв с нашей стороны – как боевого состава, так и некомбатантов – могло бы быть выше крыши. Также моя благодарность – Александру Шмидту, послужившему переводчиком на переговорах, и княгине Сагари, которая вскрыла готовящийся обман. На этом добрые слова заканчиваются, и начинаются посыпания головы пеплом. Это именно я сразу после капитуляции, должен был приказать обыскать господ итальянских офицеров с таким же тщанием, как и матросов, но не сделал этого, отчего мне больно и горько. Если бы не княгиня Сагари и отец Бонифаций, дело в ближайшей перспективе могло бы кончиться плохо.

– Я тоже должен посыпать голова пепел, – сказал отец Бонифаций, – только не так сильно. Если бы я сразу согласиться брать этот человек в монахи, такой опасной ситуации может и не быть. Но я сейчас говорить не об этом. Я говорить о том, что к нам сегодня попасть люди из проклятых времен, рядом с которым любой язычник из римский легионер – это просто святой. Это люди, которые знать заповедь Христа, но отвергнуть ее, потому что верить свой лжепророк. Этот Гитлер, о который вы говорить мне – настоящий Антихрист и достойный самый жаркий место в аду, и те кто был рядом с ним, поменьше, тоже не лучше. Они принести с собой грех, который тут не быть раньше. Гай Юний может делать из них хороший солдат, но грех – он как тихий яд, он остаться. Мы должен сделать все, чтобы так не быть. Тот грех должен быть размолот, скомкан и выброшен во тьму внешнюю. А тот человек должен видеть, что он есть куда стремиться.

– Эх, мальчики… – как-то невпопад со вздохом сказала Марина Витальевна, – а разве нельзя было попробовать вступить в переговоры, объяснить все и обойтись без стрельбы?

– Без стрельбы не обошлось бы, – мрачно произнес Петрович. – Если ты не веришь Андрею, поверь мне. Договариваться о мире с фашистами, пусть даже итальянскими, это все равно что попробовать ужиться в одной берлоге с крокодилом. Если бы Серега промедлил или Андрей не отдал ему вовремя соответствующий приказ, сейчас доктор Блохин без электрического света оперировал бы уже наших раненых, а те вооруженные силы, которые уцелели бы при артобстреле, отсиживались бы в лесу в ожидании темноты, чтобы под ее покровом попробовать совершить рейд возмездия. Мне сложно предположить, сколько человек у нас было бы убито, а сколько ранено, но это количество измерялось бы десятками. Помимо деревообрабатывающего цеха, казармы холостяков, семейного общежития и зимней столовой, мы лишились бы и «Отважного». Ведь, вытащенный на берег, он находился в прямой досягаемости для итальянских артиллеристов. Скажи, ты бы согласилась пожертвовать всем этим ради сомнительного удовольствия вступить в переговоры с таким подонком и фашистом, как Карло Альберто Тепати?

– Но это же страшно, мальчики! – сказала Марина Витальевна. – В каждом встречном видеть врага…

– Не в каждом, уважаемая Марина Антонина, – сказал отец Бонифаций, – а только в особо избранный негодяй. Если тут высадиться дикий сакс, то в них сначала придется стрелять из пулемет, и только потом нести Божье Слово кому пощадить пули. Мирный странник мы встретить как хороший гость, а враг с оружие путь не обижаться, если мы его убить.

– Да, это так, – сказала Лиза, тетешкая на руках маленького Виктора. – и Сергей, и мой муж, и все наши прочие воины сражались, имея за спиной свои семьи, жен и детей…

– А за что сражались волчицы? – спросила Ольга Слепцова. – Ведь в силу своей многочисленности, пока римляне не поставлены в строй, они составляют основную часть нашего войска.

– Волчицы сражались за общество, в котором их впервые признали людьми, а не бесплатным приложением к мужчинам, – вместо Лизы ответила Ляля. – Так уж получилось, что вместе с сельским хозяйством мы непроизвольно начали внедрять в это общество матриархат…

– Туше! – сказал Сергей Петрович. – Хотя, я думаю, до таких перегибов, как матриархат, тут не дойдет. И до специальных женских амазонских батальонов, воительницы которых обязаны убить трех врагов, прежде чем им позволят выйти замуж – тоже.

– И я на это надеюсь, – сказал Андрей Викторович, – ведь на такие выкрутасы идут по причине нехватки нормального мужского призывного контингента. Но давайте прекратим отвлекаться от темы и вернемся к нашим баранам. У нас еще праздник осеннего равноденствия на носу, и он одновременно должен превратиться в триумф в честь нашей победы над враждебным вторжением. При этом в число празднующих следует допустить и римлян, как уже почти закончивших свое искупление. Посвататься к ним по нашим обычаям никто не сможет, а во всех прочих ритуалах и веселье пусть они принимают участие по полному праву.

– Я хотел бы дать вам поправку, – сказал отец Бонифаций, – тот римлянин, который уже уверовать в Великий Дух и креститься, должен считать прошедший искупление до конца и получить полный право брать себе желающий жена. Да-да, даже если обряд крещения делать прямо на праздник.

При этих словах щеки княгини Сагари предательски вспыхнули пунцовым огнем. Старший центурион Гай Юний крестился у отца Бонифация почти сразу после нее, только крест свой носил не напоказ, как она, а на теле.

– Я думаю, что честный отче прав, – сказал Сергей Петрович, – для римлян, как и для многоуважаемой мною княгини Сагари, крещение означает разрыв с прошлым и окончательное слияние с нашим обществом – в том виде, в каком оно есть сейчас. И неважно, что пока не крещены ни Лани, ни полуафриканки, ни Волчицы: морально они вполне готовы к этому шагу, и как только прозвучит Проповедь, которую отче должен был заготовить на сегодняшний вечер, то можно устроить массовое крещение. Вопрос только в том, что сейчас уже слишком холодно, чтобы делать это по методу Святого Владимира.

– Ты не прав, друг мой Сергий, – с серьезным видом произнес Отец Бонифаций, – женщина из племени дочерей Тюленя, которых ты называть полуафриканки, и женщина клана Волка ты сам крестить горячий вода и острый сталь. Они измениться – значит, Великий Дух, Бог-отец, быть с тобой и водить твоя рука. Потому я признавать святость тот обряд. Женщина клана Лани тоже хорош. Ты делать их правильный мысли и теперь крестить – просто формальность. Проблема в другой. Эти люди, итальянцы, считают себя христианами, но это у них, как это будет по-русски… ага – поверхностный. Марина Антонина про такой говорить, что он слышать звон, но не знать откуда. Христос про такой говорил – фарисей. Учить их правильный вера надо, хорошо учить, а крестить польза нет. Надо знать другой знак, что они уже наш, а не друг врага всех человеков.

– Отец Бонифаций на самом деле задал фундаментальный вопрос, – сказал Сергей Петрович. – Когда мы берем к себе людей из языческих времен и хроноаборигенов, то совершенно четко способны увидеть ту грань, за которой они становятся «нашими». Но что делать с людьми из поздних эпох, уже формально крещеных, но нисколько не соответствующих представлению отче, а значит и нашему, о добром христианине? Вспомнить хотя бы средневековых ландскнехтов, которые и шагу не могли сделать без упоминания Иисуса, девы Марии и прочих святых, и в то же время нарушавших все возможные заповеди. С Богом такие люди пытаются общаться как со строгим чиновником, которому можно сунуть взятку – в виде вклада в монастырь или подарка церкви – и тот закроет глаза на любой грех или преступление.

– Ландскнехтов, если они тут появятся, мы поубиваем до последнего человека, не принимая капитуляции, – сказал Андрей Викторович. – Нафиг-нафиг нам такое счастье. Однако, и обычные, так называемые «добрые обыватели» из тех времен – не лучше. Но о них мы будем ломать голову, когда они появятся. Дело в том, что наши итальянцы произошли из двадцатого века, а это значит, к ним нужен совсем другой подход, чем к средневековым крестьянам и горожанам…

– Товарищи, – неуверенно произнес доктор Блохин, – а можно сказать мне?

– Говори, – кивнул Сергей Петрович, – мы тебя внимательно слушаем.

– Как я понимаю, вы тут у себя построили социализм, – сказал доктор. – Он не совсем такой, о каком писали Маркс и Ленин – но это и понятно, ведь условия тут совсем другие, нежели в двадцатом или даже девятнадцатом веке. Своими в таком случае можно считать тех, кто с полной самоотдачей будет работать не только для себя, но и в общественных интересах…

– На себя в племени Огня никто не работает, – сказал Сергей Петрович, – в наших условиях это слишком большая роскошь. Даже салон красоты – это, можно сказать, государственное учреждение. Может быть, когда-нибудь потом у нас и появится так называемый «частный сектор», но только не сейчас. Однако вы правы. Тех, кто будет трудиться только по принуждению или «от сих и до сих», мы никак не сможем признать своими людьми, и наоборот. И мне кажется, что пока, для начала, в виде исключения, нам необходимо пригласить итальянских моряков на наш праздник, в качестве своего рода непочетных гостей и понаблюдать за их реакцией. Да и вообще, следует показать им, какая жизнь их ждет, когда и если они закончат свое искупление, чтобы они знали, к чему должны стремиться.

– Да, – сказал отец Бонифаций, – я говорить на праздник проповедь, и они тоже должны ее слышать. Завтра у них начаться тяжелый искупительный труд, но сегодня у них праздник тоже, потому что они остаться живы. Даже мой монах приходить и веселиться – так почему они нет?

– Тогда давайте голосовать, – сказал Сергей Петрович. – Кто за то, чтобы позвать итальянцев на праздник? Единогласно! А теперь, Александр, объяви эту новость нашему не совсем добровольному гостю. И скажи, что это не будет триумф в истинно римском стиле, когда побежденных унижают и поносят. Просто им покажут кусочек той жизни, какой они будут жить после того как искупят грех службы режиму фашистского диктатора и вооруженного разбоя на морских коммуникациях. Ведь, выходя в свой поход, они заведомо знали, что в прицеле их субмарины окажутся не британские линкоры и крейсера, а торговые корабли, быть может, даже нейтральных стран.

Александр Шмидт перевел эту речь на немецкий язык, лейтенант Гвидо Белло немного подумал и ответил:

– Вы меня удивляете, синьоры. Я думал, меня позвали сюда, чтобы я дал вам справку по вашему новому имуществу, а вы зовете нас на праздник и обещаете, что это не будет поношением. После того, как вы без всякой пощады убили половину из нас, это приглашение выглядит странным, и я бы предпочел от него отказаться, но вы же прикажете привести нас силой.

– Никто никого силой не поведет. Не хотите идти – и не надо, – ответил Сергей Петрович, – ведь это же праздник, а не копка братской могилы для ваших мертвых товарищей, к которой вы приступите завтра.

– Ладно, синьоры, – махнул рукой Гвидо Белло, – в таком случае я из чистого любопытства приду сам и приведу с собой всех желающих. Только не ждите, что их будет слишком много. Наши парни ужасно шокированы вашей суровостью и безжалостностью, а еще тем, что пристрелили даже нашего командира, когда он посмел ослушаться ваших распоряжений. Девушки, правда, у вас красивые, но слишком уж они суровы: с такой никогда не знаешь, то ли она тебя обнимет и поцелует, то ли возьмет свой ножик и сделает евнухом. А теперь, если вы не против, я все же хотел бы доложить о состоянии нашей субмарины. Если вы планировали использовать ее по назначению, в качестве транспортного средства, то ничего не получится. Корпус сидит на мели так плотно, что без земснаряда его не взять, и с каждой минутой, думаю, его засасывает в илистое дно все глубже. Кроме этого, у нас разбит левый сальник и повреждены лопасти левого винта, а также неисправна радиостанция. Все прочее в полном порядке, боекомплект полон, топлива осталось четыре пятых от первоначального запаса. Вот и весь краткий отчет.

– Понятно, – сказал Сергей Петрович, – правда, должен сказать, что ваш доклад о неисправностях ничуть не изменил нашего мнения по этому вопросу, потому что топлива у вас только на один поход. Как только оно закончится, ваша субмарина превратится в кусок мертвого железа. Так мы к ней и отнеслись с самого начала. Все, что можно будет с нее снять, мы снимем, а весной придет ледоход, потом половодье – и ваша подводная лодка пропадет с этого места, будто ее никогда не было.

– Но я же видел у вас автомашину, – горячась, сказал Гвидо Белло, – откуда вы берете для нее бензин?

Похоже, категорический отказ использовать субмарину его уязвил, и теперь он искал доводы для того, чтобы эти странные русские изменили свое решение.

– Эта машина ездит не на бензине, а на древесном газе, – ответил Сергей Петрович, – единственным доступным для нас жидким топливом является метиловый спирт, являющийся побочным продуктом производства древесного угля. Но это такая ядовитая гадость, что мы, не заморачиваясь его использованием, направляем спиртовые пары обратно в топку, ради их полного дожигания.

– Вот тут вы правы, – вздохнул Гвидо Белло, – метиловый спирт на субмарине – верная смерть. Хуже бензина. Лучше сразу самому глотать цианистый калий. А теперь, с вашего позволения, я пойду. Скажите своему караулу, пусть они отведут меня в казарму, чтобы я мог сказать своим парням о вашем предложении.

– Идите, – сказал Петрович, и, когда лейтенант Гвидо Белло вышел под конвоем двух волчиц, спросил у княгини Сагари: – Что вы скажете мне про этого человека?

– Он быть честен, – сказа та, опустив глаза вниз, – как и в вас, хитрость в нем нет. Он говорить что думать и думать что говорить. Не то что тот прежний, который быть похож на хитрый ловушка. Но все равно он может не знать сам себя и поменять свой мнений на ходу. А может быть, и нет. Будь осторожен – доверяй, но проверяй…

1 октября 2-го года Миссии. Понедельник. Вечер. Окрестности Большого Дома, площадка для праздников у заводи реки Ближней.

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, пока холостой.

Вот и подходит к концу этот муторно-суматошный день. Все по расписанию: с утра война, вечером праздник. Исполняя свои врачебные обязанности, я штопал итальянских моряков, претерпевших от священной ярости нашего ополчения. Некоторые имели две-три раны, а двое были ранены так тяжело, что имели небольшой шанс на выздоровление. Огнестрельный перелом шейки бедра в наших условиях практически неизлечим, как и раздробленная пулей нижняя челюсть. Если даже эти люди и выживут, то на всю жизнь останутся калеками-инвалидами. Для полного восстановления тут нужен хирург далеко не моего класса, и даже не моего времени, и операционная – такая же, как в центральном госпитале в Москве. Марина Витальевна рассказывала, что в их времена раненого, если только он был еще жив, могли собрать и не из таких кусочков. Об искусственных суставах из титана взамен уничтоженных в наше время могли только мечтать. А тут, в медпункте племени Огня, где все по стандартам начала двадцатого века, или даже хуже, уж извините. Избавить этого человека от мук мы сможем, а излечить нет.

Еще в самом начале, когда меня только принимали на стажировку, несмотря на упрямое сопротивление Марины Витальевны, я переговорил с нашим военным вождем по поводу доставки сюда с парохода «особых» медикаментов, и в первую очередь морфия. Да, я знаю, что есть люди, которые получили пристрастие к этому препарату после одного-двух уколов, но ведь бывают случаи, когда помочь раненому ничем уже невозможно, и смотреть на нечеловеческие муки тоже выше всяких сил. Человеку, который все равно умрет через день-два, безразлично, получит он нехорошее пристрастие или нет, зато его последние часы не будут окрашены ужасными мучениями. И, как ни странно, Андрей Викторович со мной согласился, только поставив условие: применять эти препараты только при смертельных ранениях. Во всех остальных случаях боль нашим раненым придется перемогать, ибо безопасных обезболивающих у нас нет, а страдающие наркотической привязанностью в племени Огня не нужны. Навскидку он назвал мне трех исторических личностей, которых врачи из лучших побуждений сделали неизлечимыми наркоманами. И если германского фашиста Германа Геринга с белогвардейским адмиралом Колчаком мне абсолютно не жалко – туда им и дорога, – то американскому писателю приключенческо-социалистической направленности Джеку Лондону было бы лучше избежать этой злой участи.

Что касается смертельно раненых итальянцев, то в их отношении я не колебался ни мгновения. Ввел морфий и отодвинул в конец очереди, взявшись за тех, кто еще встанет на ноги – и чем быстрее я их прооперирую, тем легче пройдет выздоровление. Собственно, оба страдальца без лишних мук отошли в иной мир еще до того, как я закончил заниматься их более благополучными товарищами. Посмотрев на лица умерших, Марина Витальевна закрыла им глаза, заметив, что смертельно раненым римским легионерам после боя их собственный врач вскрывал ланцетом сонную артерию. Иначе никак: мчаться к обломкам парохода за морфием было некогда, а кандидатов в мертвецы тогда набралось под сотню человек. Потомкам римлян повезло немного больше, и проявленное к ним милосердие оказалось чуть менее варварским.

А после операционной мы пошли на Большой Совет, где мне довелось услышать много интересного. Уже потом я тихонько спросил у Андрея Викторовича, а может ли НАША подводная лодка оказаться в этом мире, если в момент перехода она находилась на глубине больше восьмидесяти метров – например, скрываясь от немецких эсминцев?

– Теоретически может, – кивнул он. – Только учти, что Баренцево море сейчас проморожено до дна, а Балтика или Черное море – это изолированные водные бассейны, вреде Ладожского озера. Из Балтики мы спускались по Великой реке, и были места, где даже коч с метровой осадкой прошел едва-едва. Подводная лодка, даже «малютка», на первом же пороге сядет с гарантией. На Черном море ситуация, пожалуй, не лучше. Уровень воды там минус тридцать метров к нашим временам, а в Средиземном море минус восемьдесят, причем конфигурация пролива Босфор намекает на возможность порогов и даже водопадов. Сам понимаешь, в такой ситуации и там, и там команде придется покидать лодку и идти пешком. Одним словом, если такое и случалось, то мы об этом никогда не узнаем – сам понимаешь почему.

Понимаю. Сначала надо знать, куда следует идти, а потом суметь преодолеть пару тысяч километров по дикой местности, безо всякого транспорта, неся все необходимое на своих плечах, что есть ненаучная фантастика. А может, и не фантастика… ибо советский человек способен совершить такое, что другому покажется невозможным. И это факт.

С таким настроением я пошел на праздник. Подумать только: еще совсем недавно, меньше месяца назад, я не ждал от жизни ничего хорошего, и каждый день моей жизни мог стать последним. Еще и поэтому к раненым итальянцам я не испытывал никаких чувств, кроме простой констатации фактов – ведь местные вожди отнеслись к ним гораздо гуманнее, чем немцы обращались с советскими военнопленными: те просто пристреливали раненых и ослабевших, ибо Гитлер освободил их от такой химеры, как совесть. Если бы дали покомандовать мне, я приказал бы расстрелять этих гадов прямо там, на берегу. Но я тут не командую – и думаю, что это хорошо. Слишком большая ответственность у тех, кто принимает решения, способные повлиять на жизнь и смерть целого народа. И неважно, сколько в нем людей: тысяча или двести миллионов.

С той поры, как я оказался в племени Огня, я много думал о том, что мне делать дальше – мне, простому советскому человеку, попавшему в Каменный век и скрывающемуся здесь от войны. Не являюсь ли я дезертиром? Правда, когда я попробовал поговорить на эту тему с сержантом Седовым, тот только покрутил пальцем у виска и сказал, что антиллигент – то есть я – слегка ударился головой. Потом, правда, сжалился и пояснил глубину своей мысли: мол, сбежать сюда прямо с фронта было бы дезертирством, а из немецкого плена – совсем наоборот. А раз путей возвращения обратно в ряды Красной Армии нет и не предвидится, то, значит, для своего мира мы умерли, а в этом надо прожить остаток жизни так, чтобы потом не было стыдно ни самому на склоне лет, ни моим потомкам. Строй местные вожди создают вполне социалистический, так что жаловаться нам грех.

Когда я пришел на площадку, где вожди устраивали праздники для своего народа, солнце стояло еще довольно высоко, и народу было совсем немного: в основном девушки-лани, хлопотавшие у открытых жаровен и очагов, готовя кушанья к сегодняшнему празднику, а также героини этого дня – воительницы-волчицы, влет перестрелявшие итальянских подводников. Присутствовал и их командир – совсем молодой парень, курносый блондин, которого тут все зовут Серегой или Сергеем-младшим. Сейчас они все сняли свои военные наряды и смыли с лиц устрашающий грим, и стали вновь симпатичными девушками, наряженными в какое-то подобие национальных индейских одежд, в меру украшенных бахромой и аппликациями. Их лица улыбались, они были довольны хорошо проделанной работой, а я радовался, что мне пришлось оперировать не кого-то из них, а итальянских военнопленных. Будущий праздничный костер уже сложен, и я уже знаю, что честь зажечь его во славу уходящего Солнца будет принадлежать тем, кто отличился в последнее время. Такой тут обычай.

Чуть позже меня к месту будущего праздника подошел начальник рыболовной бригады по имени Антон-младший, который находится в том возрасте, что отделяет мальчика от юноши, а также девочки из подчиненной ему бригады – того же возраста или даже помладше. Они тоже герои дня, ведь они своевременно подняли тревогу. Жизнь в каменном веке трудна и опасна, поэтому даже такие юные члены местного общества без скидок на возраст трудятся ради его благополучия. Бригада Антона-младшего – весьма уважаемый коллектив, и даже воительницы, метко бьющие врага из винтовок, приветствуют этих девочек как равных по статусу. Такие уж порядки завели тут вожди, что статус человека зависит не от его возраста, не от цвета кожи, классовой принадлежности, народа и века происхождения, а исключительно от того, сколько пользы тот приносит своему народу.

Вскоре на площадку для празднований народ повалил толпой. Кого тут только не было! Кельты в своих клетчатых пледах, аквитаны в беретах, голоногие римляне в туниках и солдатских сапогах-калигах (среди них, как медведь в волчьей стае, выделялся их командир, старший центурион Гай Юний), ну и, конечно же, аборигенки всех мастей – от них рябило в глазах. Все молодые, красивые, празднично одетые. Ну чисто демонстрация ко дню Великой Октябрьской Социалистической Революции… Не хватало только растянутых над толпой алых транспарантов, прославляющих трудовые свершения нового народа и мудрость вождей.

Пришли и представители французского клана, юноши и девушки, попавшие сюда год назад, и за это время из вчерашних школьников ставшие достойными мужами и честными женами. В свое время я с превеликим удивлением узнал, что у них там, в буржуазной Франции двадцать первого века, Первое Мая – совершенно официально праздник Труда и нерабочий день. Сюда привели даже пленных итальянцев, но далеко не всех. Из восемнадцати здоровых (двадцать избежали ранений, один застрелен, один списан в монахи) присутствовало только шестеро, одетых в свои белые парадные форменки. Они были немного смурные и настороженно озирались по сторонам, видимо не понимая – зачем они нужны в этом месте.

Последними, вместе со своими женами, пришли младшие и старшие вожди, сержант Седов, Александр Шмидт, и с ними – давешний поп отец Бонифаций. Когда-то, в самом начале, я спросил у Сергея Петровича, зачем тот нужен здесь – и получил ответ, что в племени Огня этот человек разом заменяет весь идеологический отдел ЦК ВКП(б). Мол, коммунизм и христианство в своей основе имеют общую этическую базу, и товарищу Марксу пришлось браться за свой эпический труд, потому что тамошние священники зажрались, позабыли, для чего они нужны, и перестали ловить мышей. А отец Бонифаций – как раз из тех времен, когда священники еще помнят, что они поставлены опекать души, а не только собирать требы. А еще он сказал, что я еще зажратых коммунистических бонз не видел – мол, пришлось такое счастье на его молодость. Все обгадили, развалили безо всякой войны, а потом одна половина так ничего и не поняла, а вторая тут же записалась в буржуи. Вот оно – то, от чего бежали сюда наши вожди строить свой социализм в Каменном веке. А я-то и не знал. Теперь понятно, почему на Голубенко, пока тот был жив, они смотрели как на человекообразную тлю. Лозунги-то хлопчик говорил правильные, и даже с перегибами, однако жил при этом совсем не по правде.

А тем временем отец Бонифаций вышел на середину площадки и развернулся лицом точно на запад, к заходящему Солнцу, нижний край которого уже коснулся верхушек деревьев.

– О Великий Дух! – торжественно произнес он глубоким вибрирующим голосом, так что у меня на голове зашевелились волосы. – Творец Всего Сущего! Ты видеть этот молодой народ. Не ведая стыда и греха, он вкусить плодов не только с древа познаний, но и древа добро и зло. Его вожди учить свой народ не только как укрыть свое тело и наполнить брюхо – они вкладывать в него душу и учить истине, что нет ни русского, ни француза, ни думнония, ни аквитана, ни римлянина, а есть твой дети, послушный и не очень. Теперь мы единый народ. Мы благодарить тебя за то, что ты благословить наши труды, о Великий Дух, плоды полей и зверя в лесу, благословить чрева наших жен и разум их детей. Твой старший сын-Солнце славно потрудиться этот лето и хорошо помочь твои дети, теперь ему пора отдохнуть, а нас впереди ждать суровый зима. Знай, Великий Дух, мы справиться с трудность и помнить о тебе, пока тепло весна не вернуться к нам вновь. А сейчас в честь тебя и твой сын Солнце мы зажигать большой огонь, который будет согревать наше жилище в холода и рассеивать мрак. Аминь!

Пока товарищ Бонифаций говорил, солнце быстро уходило за горизонт. И вот уже только самый его краешек высовывается из-за вершин деревьев… Я, честно сказать, заслушался торжественными речами и не видел того момента, когда девушкам раздали факелы. И когда солнце совершенно скрылось из вида и небо стало быстро темнеть, они хороводом пошли по кругу, со всех сторон поджигая костер. Минута-другая – и пробивающиеся снизу язычки огня слились в сплошную стену пламени; гудящим столбом оно взметнулось к темнеющим небесам. И вместе с ним к небесам полетели звуки незнакомой мне мелодии, торжественной и величественной[9]. Я, конечно, уже знаю, что вожди привезли из своего двадцать первого века музыкальную технику, по сравнению с которой обыкновенный патефон выглядит как телега рядом с грузовиком ЗИС-5. Этот небольшой ящик и репродукторы с легкостью заменяет целый симфонический оркестр – были бы соответствующие записи.

Пока играла мелодия, товарищ Бонифаций ушел и затерялся среди вождей, а его место занял товарищ Грубин – он же Сергей Петрович, он же Великий шаман Петрович. К моему удивлению, появление попа в племени не аннулировало шаманский титул, а сдвинуло его на учительско-научную стезю.

– Товарищи, – сказал он, – сегодня мы принимаем в полноправные и действительные члены племени Огня, в клан Прогрессоров, прошедших испытательный срок доктора Блохина Сергея Александровича, сержанта Седова Ивана Федоровича, а также действительного рядового Шмидта Александра Ивановича, а действительный рядовой Джонни Гудвин включается в клан «французы». Также выдержавшие искупительные испытания и уверовавшие в Великого Духа старший центурион Гай Юний Брут, младший центурион Луций Фостус, младший центурион Авл Лаберий, младший центурион Луций Сабин, деканы Марк Септимус, Тит Октавий, Луций Порций, Гай Галерий, рядовые легионеры Децим Теренций, Гней Мелий, Квинт Акций и Нумерий Констанций… – прозвучало еще два десятка имен, которые я не запомнил, – образуют новый клан «римляне».

Минутная тишина – и оглушительные крики одобрения. Но, как оказалось, товарищ Грубин еще не закончил.

– Хорошие новости на этом сегодня не исчерпаны, – продолжил он, когда стих шум, – семья нашего главного охотника и военного вождя изъявила желание принять к себе четырех новых женщин из бывшего клана Волка. Сиху, Туле, Рейэн и Аяша, подойдите сюда, чтобы отец Бонифаций смог перевязать вам руки.

Я впервые наблюдал обряд местного бракосочетания. Как мне показалось, жених был доволен таким положением дел, но еще более довольными выглядели невесты, гордо выходящие на всеобщее обозрение под марш Мендельсона. При этом в семье военного вождя уже имелось семь жен: одна старшая, четыре светлых из клана Лани, и две темных. И они тоже сияют улыбками. Похоже, что требование всеобщего согласия в семье действительно имеет место. Да уж… Хотелось бы знать, легко ли управляться с таким колхозом из одиннадцати жен. Я бы, наверное, с ума сошел.

Этот вопрос я задал стоявшей рядом со мной Марине Витальевне.

– Т-с-с-с! – сказала она, – на самом деле колхозом, как ты выразился, управляет старшая жена – она как первый помощник на гражданском судне или старший офицер на военном корабле. Но она не командует и не бьет никого плетью, а тихо и тактично руководит семейным коллективом. Никакие дрязги, скандалы и прочие обычные для нашего времени негативные явления недопустимы, ибо мужчины тут люди занятые, и им не до улаживания ссор между благоверными. Впрочем, женишься сам – узнаешь.

Она ободряюще подмигнула мне – и я вдруг подумал, что и вправду справился бы, раз все обстоит так, как она сказала. Это было бы даже интересно… Эх, наверное, в каждом мужчине до поры до времени дремлет полигам…

Да уж, здесь, на празднике, видно, насколько количество женщин превышает мужчин, и только примкнувшие недавно римляне условно выравнивают соотношение полов. Условно – это потому, что женщины из бывшего клана Волка еще не за каждого пойдут. Пользуясь своим правом выбирать, а также тем, что они составляют большую часть местного ополчения, они сватаются в семьи к вождям и перспективным молодым людям. Большинство римских легионеров по уровню культуры недалеко ушли от их прежних мужей или отцов (для урожденных Волчиц), а значит, эти люди не привлекают их внимания. Зато меня уже предупредили, что в числе Волчиц есть такие особы, которые положили глаз на меня самого, сержанта Седова и даже на молоденького Александра Шмидта. Тут-то он считается уже взрослым мужчиной, просто обязанным завести семью… Поэтому вся жизнь здесь вертится вокруг семейного вопроса, которому уделяется первостепенное внимание. Ради этого строятся новые дома, функционирует детский сад и школа, и именно семейными делами занимается возглавляемый Мариной Витальевной женсовет. Не хотел бы я, чтобы мое дело когда-нибудь разбирали в этой суровой организации…

Что касается большей части легионеров, то для них в племени Огня имеется менее притязательный контингент – вдовы из разных кланов. Жизнь у местного населения, пробавляющегося охотой и собирательством, тяжела. Охота при помощи примитивных копий – дело опасное и малопродуктивное. Мужчины, которые являются главными добытчиками, часто гибнут, а от их вдов, если те становятся обузой в голодное время, вожди стараются избавиться при первой возможности, как от лишних ртов. Племя Огня, напротив, бо́льшую часть своего продовольствия получает от посадок картофеля на плодородных полях в пойме Гаронны, и женские рабочие руки для него не обуза, а весомое подспорье. Прежде Сергей Петрович выменивал лишних женщин у вождей соседних кланов на глиняную посуду и деревянные изделия, а иногда они приходили сами, изгнанные из своих кланов. Покажет вождь дорогу бедолаге и скажет – иди туда, там тебя примут, если дойдешь. Вот и шли несчастные по лесам или сплавлялись на утлых челнах по реке. А тут их подбирали, кормили и приставляли к делу. Их пока немного, не более двух десятков, потому что товар, на который их меняли, не был особо ходовым. Вот они, тут же – стоят чуть в сторонке очень скромно, хотя у них такие же права выбрать себе мужа.

Но это только начало. Когда был найден разбившийся пароход, а к племени присоединился кельтский кузнец и его сын-подмастерье, вожди племени приняли программу обмена лишних женщин на стальные ножи. А вот тут держите меня трое – двое не удержат. За такую «валюту» местные мужики отдадут не только вдов и незамужних девок, но и собственных жен. Товарищ Грубин говорит, что пытаться организовать конфедерацию местных кланов, а потом постепенно поднимать их культурный уровень – это благие пожелания, претворение которых в жизнь не закончится ничем хорошим. Вместо того надо до предела усилить племя Огня, в том числе методом выкупа вдов и сирот, а остатки диких кланов лет за десять отомрут сами собой. На самом деле эта политика только кажется жестокой – ведь на исчезновение обречена только самая упрямая и консервативная часть общества, а женщины, больше всего страдающие от нынешнего положения дел, напротив, получат в своей жизни шанс, которого им больше не даст никто.

Пока я так размышлял, отец Бонифаций перевязал руки счастливым новобрачным, которых со всех сторон обняли «старые» жены. Это бракосочетание закончено, но в очереди на марш Мендельсона стоят следующие новобрачные. Это крепыш лейтенант Гуг, который спас когда-то несчастных беглецов от германской ягд-команды, и четыре его невесты. Их я тоже знаю. Ибо они, все четверо, были в том отряде, который секунд за двадцать с разных концов беглым огнем положил арийских охотников на людей. Тут же стоит его старшая жена – француженка, но которую все почему-то зовут по-русски Людмилой Марковной – в окружении светлых и темных жен. Кстати, все они беременны. Старшая жена и вовсе напоминает раздувшийся дирижабль; у рядовых жен беременность на разных стадиях: от чуть оттопыренного животика до вполне приличных округлостей. Они тоже рады пополнению в своей семье, ибо вместе и черта бить веселее. И вот шнуры перевязаны – и следуют объятия, потирания щеками по местному обычаю и поцелуи. Радость и веселье вполне искренние, несмотря на то, что случилось утром. Жизнь тут вообще опасная штука, и если переживать по поводу каждого такого момента, то запросто можно потерять к ней вкус.

Последней группой брачующихся, сговорившихся заранее, был мой тезка Сергей-младший, четыре воительницы из его взвода и юная француженка Мадлен Морель. При этом товарищ Грубин говорит слова «по праву свободного выбора» – и я понимаю, что тут что-то не так. Старшая жена этого юноши недовольна расширением семьи, она, не в пример остальным, ревнует своего мужа к окружившему его улыбающемуся цветнику, но Женсовет, который дает санкцию на все браки, уже все решил, и теперь Марина Витальевна смотрит на Екатерину тяжелым укоряющим взглядом. Тут так не принято. Впрочем, рядовые жены из этой семьи вполне довольны. У Кати тяжелый характер, а теперь, когда Мадлен Морель стала их собрачницей, почетная роль главы женской половины семьи может перейти уже к ней. Так что и у Основателей тоже не все идеально. Право свободного выбора для того и придумано, чтобы преодолевать барьеры, которые может ставить ревнивая старшая жена, не соответствующая своей роли.

Когда Сергей-младший и его новые жены плотной группой сошли со «сцены», опутанные шнурами, а Сергей Петрович объявил «свободную охоту» (то есть разрешил незамужним дамам выбирать себе еще неженатых кавалеров и вести их под венец), я уже было подумал, что на этом брачные церемонии закончились, и сейчас начнутся танцы до упада. Но, как оказалось, я не угадал. Почти сразу же к товарищу Грубину, как будто только и ждали, подошли римский центурион Гай Юний и аквитанская княгиня-ведьма Сагари. Еще недавно они были врагами, и римляне держали Сагари и других аквитанов в клетке, как диких зверей – и вот сегодня эта молодая женщина сама ведет своего бывшего врага под венец, чтобы товарищ Бонифаций перевязал им руки, сделав одним целым.

Я так засмотрелся на это зрелище, что не заметил как сзади ко мне подошли трое девиц… Одной из них была представительница французского клана по имени Ванесса Нуари – высокая, может, даже выше меня, полногрудая девушка с крупно вьющимися волосами. Я уже обращал на нее внимание прежде – именно из-за ее удивительных волос. Чтобы добиться такого эффекта, иные дамы проводят полжизни в бигудях, а у нее это свое, данное от природы…

– Привет, доктор! – на достаточно хорошем русском языке, лишь с некоторым французским прононсом сказала Ванесса. – Мы тебя искали. Вот это мои подруги – девушки из бывший клан Волка Алаль и Сиси. Тут была еще одна, но она очень скромный. Ко, красавица, иди сюда, покажись своему будущему мужу.

Я остолбенел и непроизвольно сглотнул. У нас там, дома, Ванесса считалась бы признанной красавицей, да и ее подруги – подтянутые, стройные, с приятными лицами – производили впечатление девочек с центральных улиц. И это все мне, и прямо сейчас?! А как же прогулки под луной, вздохи и ахи, а также прочие ухаживания – романтика и все такое? А ведь есть еще какая-то там Ко…

И в этот момент на меня из темноты выдвинулась массивная фигура, на голову ниже Ванессы, в обычном для местных женщин костюме с бахромой. Она была не толстой, а, скорее, коренастой и мускулистой. Господствующими элементами на лице этой особы были выдающийся вперед массивный нос и большие яркие, улыбающиеся губы. Если бы не эта детская искренняя улыбка, то ее можно было бы испугаться… Но чем больше я смотрел на эту девушку-аборигенку, тем больше она мне нравилась. Исходил от нее какой-то животный магнетизм, как от племенной кобылы или большой дикой кошки. А еще это улыбка… При взгляде на нее моя «палка» выпрямилась и уперлась в штанину.

– Ты хороший, – сказала мне эта Ко, – я тебя любить.

– Да, – сказала Ванесса, лучисто улыбаясь, – едва ты появился у нас в племени, как Ко втюрилась в тебя как дурочка. Нам троим ты тоже очень нравишься, но любовь Ко – это нечто особенное. Думаю, что все вчетвером мы сможем сделать тебя счастливым. Не правда ли, девочки?

– Да, правда, – сказала Алаль, – ты красивый, молодой мужчина клан Прогрессор, пока еще ничей, поэтому очень важный человек. А еще от тебя пойти умные дети!

– Мы тебя любить, беречь и носить на руках! – сказала ее подруга Сисси. – Особенно Ко.

– Да, – подтвердила крепышка, – носить сколько надо.

– Одним словом, если ты согласен, то давай пойдем к падре, – подвела итог Ванесса, – пусть он перевяжет нам руки, а потом мы завалимся куда-нибудь, где мы сможем показать тебе, как крепко умеют любить твои новые жены.

В ответ на это предложение я только кивнул с глуповатым видом, после чего был схвачен и потащен под венец.

Тогда же и там же.

Люси д`Аркур – медсестра, замужняя женщина и без пяти минут мать.

То, что произошло утром, коснулось меня только самым краем: по понятным причинам в жестокие подробности меня старались не посвящать. Просто муж и его невесты утром как-то быстро собрались и убежали в Большой Дом, сказав, что все будет хорошо, а мы, женщины семьи д`Аркур, остались в нашем новом крытом тесом доме на французской улице. Да, именно так. Поскольку у моего мужа никогда не было фамилии, и в этом качестве он не захотел использовать название того клана, из которого его изгнали, то на семейном совете было решено, что и он и другие жены берут фамилию старшей жены. Все мы теперь д`Аркур – и это меня радует, ибо там, в двадцать первом веке, я была последней из последних. Других детей, кроме меня, у моих родителей не было, да и папа был единственным ребенком в семье. И вот теперь нас стало много, а скоро будет еще больше, ибо не только я беременна на последнем сроке, но и другие жены – Лита, Себа, Тиэле-Тина, Каэрэ-Кася и Суэрэ-Инна – тоже ходят непраздные. Лет через двадцать, когда подрастет молодая поросль, наше племя (а точнее, уже народ) станет по-настоящему сильным и самодостаточным, ибо я верю, что в наших детях знания и культура двадцать первого века соединятся с быстрым и гибким умом местных обитателей.

Уже потом, когда все закончилось, я узнала, что на этот раз Господь наслал на нас итальянскую подлодку из времен второй мировой войны – ее выбросило на отмель как раз напротив того места, где наше племя ловит рыбу. Еще раз подтвердилась истина, что наше существование весьма зыбко, и мы живем только до тех пор, пока готовы отразить любое вторжение извне. Но все кончилось хорошо. Мой муж вместе с остальными главными силами прибыл к месту событий, когда все проблемы уже были решены. Месье Андрэ, безжалостный ко всем, кто может причинить нам зло, и на этот раз оказался на высоте. Не зря он готовил ополчение из волчиц и учил своих помощников-лейтенантов воевать самым настоящим образом. Тех врагов, которые успели выбраться на палубу из трюма, перестреляли из винтовок и пулеметов, остальных же вынудили капитулировать.

Впрочем, детали этого происшествия лежат за пределами моих интересов, ибо я ничего не понимаю в военном деле, а помогать оперировать раненых итальянцев, ассистируя русскому доктору, меня тоже не допустили. В моем состоянии любые волнения прямо противопоказаны, тем более что мадам Марин и месье Блохин прекрасно справились с этим сами. Да и как бы я управлялась с таким огромным животом? Мне и ходить-то уже тяжело было. Еще недели две-три – и мой малыш появится на свет…

– Твое дело, Людмила Марковна – благополучно доносить и родить плод своей любви, – сказала мне мадам Марин. – А со всем остальным мы уж справимся как-нибудь сами. Не впервой.

На праздник осеннего равноденствия мы все, члены семьи д`Аркур, пришли в самом лучшем расположении духа. Кандидатуры новых «сестер» были со мной согласованы – и я, одной рукой обнимая Литу, а другой Тиэле-Тину, с гордостью смотрела, как к нашей семье присоединяются еще четыре новых члена.

Но сначала была проповедь падре Бонифация, и она проняла меня до глубины души. Он ничего не просил у божества, как это делают некоторые не удосужившиеся ударить палец о палец, а лишь благодарил Великого Духа за то, что тот благословил наши труды. Когда проповедь закончилась, мы зажгли костер, а потом месье Петрович огласил имена тех новичков, у кого закончился испытательный срок, и бывших врагов, завершивших процесс искупления. И только потом начались свадьбы. Месье Андре и моего мужа сочетали с их невестами со всей торжественностью и благопристойностью, а вот с молодым соратником вождей, которого все зовут Сергей-младший, грозила выйти заминка… Угораздило же его взять себе в старшие жены такую плаксивую, ревнивую и неуравновешенную особу, как Катрин – она совершенно не соответствовала этому высокому статусу.

Поэтому женили новобрачных из этой семьи с формулировкой «по праву свободного выбора», а не как обычно – «по всеобщему согласию». Одной из новых жен в этой семье стала моя бывшая ученица Мадлен Морель – весьма скромная, здравомыслящая и уравновешенная девушка, ничуть не похожая на Катрин. Разводов в племени Огня не бывает, зато, когда уже имеется запасной вариант, отставка из старших жен может случиться молниеносно. Об этом молодую скандалистку уже не раз предупреждала мадам Марин, но каждый раз ее внушения хватало ненадолго. Кстати, я с удивлением узнала, что мальчик, заведующий рыболовной бригадой (Антон-младший) и воспитанница мадам Марин Вероника являются младшими братом и сестрой мадам Катрин. Ну ничего общего в характерах, будто это и вовсе не родные люди.

Сначала казалось, что все прошло вполне благопристойно. Во время обряда Катрин не буянила, не протестовала и не ударялась в слезы, и все уже вздохнули с облегчением. Но, видимо, преждевременно. Все прорвалось позже, а пока, после оговоренных свадеб, начался сезон свободной охоты. Дамы хомутали неженатых еще кавалеров. Первым был пойман и приведен к падре Бонифацию старший центурион Гай Юний Брут, ангажированный аквитанской княгиней Сагари. Можно было бы сказать, что это неожиданность века, или даже тысячелетия, если бы все племя последний месяц не наблюдало их непроизвольных брачных танцев. Распушивание перед партнером перьев, щелканье клювом, горловое альпийское пение и все такое… Так что связанная брачным шнуром парочка выглядела вполне счастливой.

Потом началась охота на соплеменников Основателей, которые, сбежав из немецкого плена, прибыли к нам из сорок третьего года. Самой ценной добычей из всех троих был доктор, и именно на него в первую очередь нацелились наши охотницы за статусными женихами Флоренс Дюбуа и Сесиль Кампо. Но их ловким маневром на вираже опередили куда более достойные претендентки, заранее составившие между собой комплот… А вот участие в этой семье неандерталки делало эту свадьбу воистину сенсационной. До настоящего момента представительницы этого вымирающего подвида человечества даже не пытались реализовать среди нас свои матримониальные намерения, красотка Ко была первой. Хотя, скорее всего, все дело в Ванессе Нуари, которая грамотно спланировала семью, распределила роли, и теперь по праву будет заседать вместе со всеми нами в Совете Матрон.

Поняв, что дело с доктором провалено, Флоренс и Сесиль направились в сторону юного Александра Шмидта. Этот молодой человек бегло разговаривает на русском, французском, немецком и английском, а потому приближен к вождям как потенциальный переводчик при следующих забросах. Но и этого потенциального мужа с высоким статусом уже застолбили юная Доменика Дюмаж и ее сверстница, урожденная девица-волчица Лис, удивительно соответствующая русскому смыслу этого имени. Эти двое заранее свели знакомство с будущим мужем, приходящимся им ровесником, и даже вступили с ним в предварительный уговор. А это обстоятельство, как говорят русские, дороже денег.

Разочаровавшись в Александре, искательницы разделились, при этом одна из них кинулась в объятия к русскому сержанту месье Седову, а другая направилась к английскому бортстрелку Джонии Гудвину – но те, посмотрев на суетливые метания «охотниц», заявили, что не собираются жениться прямо здесь и сейчас, а лучше погодят и осмотрятся. Тем более что такое явление, как «старшая жена», в семье не обязательно, а просто желательно, да и вожди не настаивали, чтобы новички немедленно вступили в брак. Мало ли кого и при каких обстоятельствах Господь забросит к нам в следующий раз, а мучиться с «неправильной» старшей женой, как мучается Сергей-младший с мадам Катрин, не хочет никто.

Да уж, Сесиль и Флоренс не стоило относиться к потенциальному мужу как к какой-то вещи, которую надо схватить и в беге с препятствиями постараться донести до священника так, чтобы не отобрали конкурентки. Им следует помнить, что настоящие браки заключаются на небесах, и что женское «естество», с помощью которого эти двое пытаются прорваться к сердцу своих женихов – явление далеко не главное для семейной жизни. То есть оно необходимо, но без всего остального – дружбы, сердечной привязанности и простой человеческой симпатии – получается не семья, а одноразовое свидание по сниженным ценам.

После того как падре Бонифаций заключил последний брак, Сергей-младший, вернувшийся к своим обязанностям диск-жокея, включил музыку, и начались танцы. Костер постепенно прогорал, но в его рдеющие угли нет-нет подбрасывали новые отходы лесопильного производства и верхушечные части деревьев – и тогда гудящее пламя вновь взметывалось к небесам. Люди танцевали, ели жареное мясо и печеную на углях рыбу, ведь на следующий день их снова ждал тяжелый труд и неизведанные опасности, которые им для тренировки в любой момент мог подстроить всемогущий Господь.

Я обратила внимание на пленных итальянских моряков, которым тоже разрешили прийти на наш праздник. Наверное, они думали, что их будут унижать и надсмехаться, но о них как бы все забыли… Однако, нет – девочки-подростки из клана Лани, по очереди исполнявшие тут обязанности официанток, пригласили их за стол, на котором уже стояли миски с едой, кувшин с травяным настоем и грубые прессованные стеклянные стаканы (между прочим, собственного производства). Ешь-пейте, дорогие незваные гости, смотрите, как веселится народ, и знайте: либо вы станете его полноправной частью (по-другому у нас не бывает), либо у вас не будет никакого «потом».

И вот как раз в этот момент, будто назло, Катрин одолел очередной приступ женской раздражительности. Подумать только – она прямо на празднике накинулась с кулаками на Мадлен Морель! Я с легкостью могу представить, с чего все началось. Наверняка Мадлен отпустила какую-нибудь совершенно невинную в наших условиях шутку, что-то вроде: «а давайте и в нашу семью возьмем неандерталку, пока их всех не разобрали» – и для Катрин этого хватило, как хватает последней соломинки для того, чтобы сломалась спина переобремененного поклажей верблюда. Но старшая жена – это не госпожа и не хозяйка. Поэтому волчицы схватили бузотерку и удерживали ее до тех пор, пока к месту происшествия не подошли месье Андрэ, Лиза, месье Петрович, Ляля, мадам Марин, а также падре Бонифаций, а еще чуть позже прибежал и ее муж.

Меня же туда в буквальном смысле понес черт. Собственно, Катрин, как член клана Прогрессоров, подлежала суду только старших вождей, но я надеялась умерить своим присутствием их праведный гнев. Конечно же, это у меня получилось, но совсем не так, как я рассчитывала.

Когда я подошла, неуклюжая со своим животом, музыка уже стихла, и в наступившей тишине мадам Марин строго отчитывала нарушительницу порядка, которую с трудом удерживали две девушки-волчицы: красная, растрепанная, со злобной гримасой на лице, Катрин напоминала сейчас разъяренную фурию, а не добропорядочную старшую жену.

Я успела услышать последние слова мадам Марин:

– Я тебя уже не один раз предупреждала, но ты опять, вижу, взялась за свое… Сергей заслужил возможность иметь нормальную дружную семью, а не язвенную болезнь, скрещенную с зубной болью!

Все понятно: с Катрин случилась истерика на почве хронической ревности. Особенно неприятная картина в свете того, что сейчас на нас смотрят побежденные.

– Екатерина, твое поведение нетерпимо, – поддержал мадам Марин месье Петрович; строгий и нахмуренный, он словно пытался взглядом припечатать Катрин к месту. – Я согласен с Мариной Витальевной, что мы, наконец, должны прибегнуть к тому крайнему средству, о котором мы много раз тебе говорили. То, что ты одна из нас, не дает тебе права творить черт знает что и нарушать все возможные установления.

– Но, даже получив отставку с поста старшей жены, она все равно не перестанет ревновать, – сказала Ляля. – Я ее знаю, ведь она моя бывшая лучшая подруга.

– Бывшая?! – взвыла Катрин. – Ах ты тварь!

– Конечно, бывшая, – подтвердила Ляля, проигнорировав грязную ругань. – Ты посмотри, кем тут стала я, кем Лиза, и в какое исчадие ада превратилась ты сама. Морда опухла, зад растолстел, брюхо отвисло – и это помимо того, что ты единственная из нас, кто считает возможным свесить ножки и ехать на шее у коллектива. В интернате ты была совсем другой, куколкой-красоткой, с которой ходил лучший парень, отличницей и заводилой всех забав.

В чем я согласна с мадам Марин – так это в том, что как раз муж Катрин был главным пострадавшим в этой истории. Она мне много раз говорила, что женитьба по залету (то есть в результате нечаянной беременности) редко создает счастливую семью. Ведь женятся совсем чужие друг другу люди, которые иначе расстались бы после двух-трех свиданий.

Катрин, с ненавистью глядя на бывшую подругу, хотела сказать ей еще что-то злобное, но тут примчался ее муж.

– Знаешь что, Катюха… – кипя от злости, сказал он, – видимо, с самого начала требовалось один раз как следует дать тебе в бубен. Но теперь уже поздно…

– Но я твоя жена! – взвыла та и забилась в крепких руках волчиц.

– И она моя жена, и она, и она, и она, – по очереди указывая на стоящих вокруг молодых женщин, ответил Сергей-младший, – и Мадлен, на которую ты бросилась расцарапывать лицо, тоже моя жена! И я всех вас люблю одинаково, никого не больше и не меньше, и Катюху из детдома, неунывающую хохотушку и выдумщицу, я тоже любил. Но теперь ее с нами нет, она умерла, а ее место заняло чудовище, которое отравляет нашу жизнь. Сергей Петрович, делайте что положено, я не буду возражать. – Он тяжко вздохнул и с сожалением взглянул на свою непутевую супругу.

И в этот момент заговорил падре Бонифаций.

– Я думать, – сказал он, – что это еще один трудность, который в качестве испытаний приготовить нам Великий Дух. Если мы оставить все как есть, то грех ревность, будто яд, будет разъедать наш община. Перед закон должен быть равен все, а с человек клан Прогрессор спрос надо делать больше, чем с другой. Молодой Сергий прав: госпожа Катарина умирать, а ее место занимать чудовище. А может, она с самый начала не хотеть любить, а хотеть иметь не муж, а собственность. Когда люди иметь один муж на один жена, это грех не видеть. Но здесь это не так.

– Честный отче прав, – немного подумав, сказала мадам Марин, – тут, пожалуй, отставкой с поста старшей жены не отделаться. К сожалению… Благополучие нашего общества требует принимать самые радикальные меры. Иначе будет катастрофа. – Она покачала головой, в некоторой задумчивости глядя на Катрин, которая смотрела на нее с выражением загнанного в угол хищного зверька. – Что ж… – вздохнула мадам Марин, – решайся, Петрович, я возражать не буду.

И тут мне подумалось – а я? Люблю я своего милого дикаря или хочу им просто владеть? И поняла, что люблю. И люблю всех, кого любит он: всех своих сестер, и их дети будут моими детьми тоже. Я слишком долго и трудно шла к этой любви, чтобы принести ее в жертву глупой ревности… А еще я подумала, что даже при моногамии бывают такие уроды обоих полов, ревнующие свои половины без всяких оснований, и тем самым превращающие семейную жизнь в ад. Если бы там, в нашем двадцать первом веке, у этих двоих была обычная семья, то Катрин каждый день и час изводила бы своего мужа упреками и подозрениями. Но что имеет в виду мадам Марин, говоря о самых радикальных мерах? Она что, хочет отрубить этой несчастной молодой женщине голову и бросить ее тело в воды Гаронны?! Если это так, то такое решение будет воистину ужасным! Нет, не может быть… Хотя почему не может… Другого выхода тут, пожалуй, и не найти…

Думая об этом, я не на шутку разволновалась. Перед глазами замелькали черные точки, тяжело стало дышать. Я немного отступила от толпы и попыталась выровнять дыхание. Внимание всех было занято происшествием, и никто не обратил на меня особого внимания. В этот момент что-то с легкой болью сжалось в моей чреве – и тут же отпустило. Замерев, я прислушивалась к себе, стараясь успокоиться. Но какое-то подспудное, непонятное волнение захватило меня, и я не могла его перебороть – оно словно шло изнутри и не зависело от усилия воли. Казалось, весь мой организм вдруг напрягся; потянуло поясницу и снова что-то сжалось и отпустило внутри.

До меня донесся голос месье Петровича:

– Очень долго мы наблюдали за тем, как в Катерине умирает человек, а его место занимает чудовище, – сказал он как-то глухо, и оттого зловеще. – В самом начале, когда мы только поселились на этом берегу, такой исход был не очевиден. В наше оправдание можно сказать, что мы не были равнодушны. Мы пытались повлиять на жену Сереги убеждениями и предупреждениями, но чем дальше шло время, тем менее действенными становились наши методы. Но, как мне кажется, суть не в Катиной ревности. Она – только один из симптомов неблагополучия. Все мы, мужчины и женщины клана Прогрессоров, сутки напролет трудимся на благо нашего племени, у каждого из нас есть своя стезя и свой труд, которым мы отдаем все свои силы и время. И не только мы. На общее благо трудятся даже подростки и дети, и только Катерина считала для себя возможным ехать на шее у нашего общества, свесив ноги. Причина у этого явления та же, что и у ее всепожирающей ревности. И эта причина – эгоизм, который убил в ней душу, оставив пустую телесную оболочку.

Мне все же было интересно, как все обернется. Преодолев дурноту, я вновь подошла к толпе, окружившей Катрин, и заглянула через плечи.

Месье Петрович, оделив на ревнивицу тяжелым взглядом, продолжил говорить; слова его звучали резко и отрывисто, как удары молотком:

– Итак. Завтра мы похороним на нашем кладбище гроб, а над могилой поставим табличку, что тут лежит Петрова Екатерина Петровна. Но тела в могиле не будет. Там будет похоронена только погибшая душа Кати Хорьковой, о которой денно и нощно будет молиться падре Бонифаций. А ее тело, лишенное имени и всех примет предшествующего существования, поступит к отцу Бонифацию на перевоспитание тяжелым трудом и молитвами. Если эгоизм будет побежден, то мы признаем это тело новой личностью, своего рода новорожденным младенцем, а если он окажется сильнее, то это искупление будет длиться вечно. Поступить иначе мы просто не имеем права.

– Я поддержать этот метод, – сказал падре Бонифаций, – шаман Петрович прав: эгоизм страшный грех. Больше того, он быть причина всех других грехов. И бороться с ним мы должны беспощадно.

Месье Андре просто кивнул, не говоря ни слова, при этом его взгляд, обращенный на преступницу, был так тяжел, что мог придавить не хуже могильной плиты, а мадам Марин со вздохом сказала:

– А ведь я, Катя, тебя предупреждала, и не один раз, и теперь тебе не на что обижаться. Пусть все будет так, как решил Сергей Петрович – и это не жестокость, а осознанная необходимость. Посмотри, как внимательно следит племя за тем, что мы решим: сделаем поблажку одной из нас или недрогнувшей рукой свершим справедливость. Поэтому с этой минуты старшая жена в семье Сереги – француженка Мадлен. Король умер – да здравствует король.

Я даже не знала, как на все это реагировать. Катрин не лишили жизни – но то, к чему ее приговорили, было едва ли не страшнее самой смерти. Суровые вожди обрекали свою соплеменницу на духовную казнь! И ни у кого, даже у мадам Марин, на лице не дрогнула ни одна жилка. Из чего сделаны эти люди? Из стали или из самого твердого дерева? Приговор вынесен – и теперь эта женщина считается уже мертвой. Осталось только сорвать с нее одежды из двадцать первого века, обрить голову наголо, обрядить в монашеский балахон-унисекс и забыть о том, что такая жила на свете…

Меня передернуло, и вновь подступила дурнота. Голова закружилась, я, кажется, даже покачнулась. Как сквозь вату, до ушей моих долетали слова.

– Мне будет очень не хватать той, прежней Катюхи из интерната, – с горечью сказал молодой Сергей, – но сейчас ее с нами в любом случае нет, а на то, что есть, глаза бы мои не глядели. Пусть все будет так, как решил Сергей Петрович, а я буду очень скорбеть по умершей жене. Но ее сын не вырастет сиротой, потому что у него осталось еще десять матерей.

– Да, – утирая слезу, сказала мадам Дита, – мы вырастить Роман правильный человек и хороший охотник.

Заорала Катрин, перемежая нечленораздельные вопли проклятиями. Другие жены молодого Сергея заголосили навзрыд – видимо, только сейчас осознав, что их избавляют от кошмара ревнивой старшей жены. Двое новых жен-волчиц поволокли Катрин в темноту, прочь из круга живых…

И тут я и сама почувствовала, что куда-то проваливаюсь. Боль снова скрутила меня изнутри – не сильная, но настойчивая, она явно давала понять, что происходит нечто серьезное. Да неужели же это… оно самое?! Нет-нет, ведь еще рано… Еще две недели… И тут во мне будто лопнул какой-то пузырь с легким «чпок!» И что-то потекло по моим ногам… Растерянная и перепуганная, я стояла, шатаясь и держась за живот, и ловила ртом воздух.

И тут меня наконец заметили… Мой муж первым подбежал ко мне – и я упала в его объятия, слыша, как мадам Марин зовет Фэру и на бегу отдает распоряжения готовить родильную палату… Гуг подхватил меня на руки и понес, едва ли не бегом.

И только оказавшись на родильном столе, я перестала нервничать. Надо мной хлопотали наш главный доктор и ее помощница-акушерка, в «палате» было чисто и светло. Я сосредоточилась на процессе – и, клянусь, он доставлял мне радость… даже несмотря на боль.

Схватки усиливались, и с их приходом я начинала тихонько ойкать. И тогда Фэра показала мне удивительный прием, который наполовину снижал болезненные ощущения при схватках: нужно было давить сложенными пучком пальцами на верхушки бедер. Я была очень благодарна ей за это – никогда бы не подумала, что нечто подобное может помочь.

Мадам Марин была сосредоточена и деловита. Она то и дело осведомлялась о моем самочувствии, и каждый раз я, улыбаясь, отвечала ей, что все отлично.

– У тебя немножко быстрые роды, Люсенька, почти что стремительные… – говорила она, – и воды рано отошли… Но это ничего. Справимся. Переволновалась из-за Катьки, что ли?

– Да… – пролепетала я.

– Да, нехорошо получилось… Ну да ладно. Все идет нормально. Почти в срок… – Она успокаивающе погладила меня по руке.

Вскоре у меня начались потуги. Фэра стояла у изголовья и вытирала пот с моего лба. А мадам Марин, наблюдая за процессом, говорила мне, когда помогать потугам, а когда сдерживать, подсказывала, как дышать.

И вот я услышала писк ребенка… Моего ребенка… Мадам Марин бережно держала на руках маленькое розовое чудо…

– Девочка! – провозгласила она.

Затем передала ребенка Фэре и ощупала мой живот.

– А ну-ка, ну-ка… – изумленно проговорила она. – Да у нас двойня! Плодовитая же ты, однако, Людмила Марковна! Отдохнула немного? Теперь еще чуть потужься… Давай-давай, милая… Еще чуток… Ну вот и все! Мальчик!

И я тихонько засмеялась. От счастья, от переполняющего меня восторга. Все мое тело наполнилось блаженной легкостью. Близнецы – ну надо же! Как это мы умудрились… В нашем племени еще не рождались близнецы…

Через несколько минут, вымытые и завернутые в чистые пеленки, мои малыши лежали рядом со мной по бокам, и я, глядя то на одного, то на другого, плакала – от умиления, от радости. Ничто на свете не могло бы сравниться с этим чувством. Словно вся гармония мира воплотилась во мне в тот момент, когда мои дети появились на свет. И сама собой во мне возникла и устремилась в небеса молитву Богу, милостивому Создателю – я благодарила Его за то, что дал мне испытать это. А ведь я могла бы и никогда не познать материнства, оставаясь феминисткой – там, в нашем мире далекого будущего, наполненного бессмысленной суетой и вкрадчивой ложью…

В этот момент наивысшего согласия с собой я поняла, что весь смысл жизни как раз и заключается в выполнении своего Предназначения. И по-настоящему может быть счастлив лишь тот, кто это осознал…

Часть 22. Обращение заблудших

15 октября 2-го года Миссии. Понедельник. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Лейтенант итальянского королевского флота Гвидо Белло, бывший старший механик подводной лодки «Лоренцо Марчелло».

Вот уже две недели мы, два десятка несчастных итальянцев, находимся в плену у так называемого племени Огня. Я помню, как мы были шокированы, узнав, куда именно нас закинула воля разгневавшегося на нас Всемогущего Господа. Примерно сорок тысяч лет до нашей эры – времена ледников, мамонтов и первобытных людей с каменными топорами…

Впрочем, в плен нас взяли отнюдь не дикари. На самом деле племя Огня представляет собой выходцев из разных более-менее цивилизованных времен и народов, густо прослоенных местными аборигенками. Именно аборигенками, потому что местные отцы-основатели, синьор Сергий-старший и синьор Андреа, расчищая место для основания своей колонии, разгромили несколько местных племен. Мужчин новые конквистадоры перебили всех до последнего, а из женщин составили себе огромные гаремы. Для меня только удивительно, почему эти женщины, подвергшиеся самому безобразному принуждению к постели, не протестуют, не восстают, а, напротив, выглядят счастливыми и довольными.

Самих Основателей, за их стремительность, безжалостность и нескрываемую воинственность, мы поначалу приняли за немцев, но они оказались русскими, пришедшими из будущего, отстоящего почти на семьдесят лет тому вперед от нашего времени. То, что для нас тайна за семью печатями (ибо эти события еще не произошли), они читают как открытую книгу. Теперь мы знаем, что дуче привел Италию в тупик, именуемый поражением, монархия в нашей стране пала, а вся наша послевоенная история – это образчик политического хаоса и парламентской чехарды. Меня все это не радует и не печалит, ибо для умного человека такой исход военной авантюры фашистской диктатуры был очевиден. На европейских полях сражений итальянцы не равны никому. Наших горных стрелков в горах Эпира отпинали даже ущербные греки, но самый большой позор итальянская армия претерпела, когда попыталась откусить кусок от уже разгромленной немцами Франции. В итоге дуче все-таки выпросил себе оккупационную зону – но вот именно что выпросил, а не получил в результате героических подвигов итальянских солдат.

И причина этих неудач очевидна. Жирный недоумок Муссолини называет нас, итальянцев, потомками римлян, но стоит свести знакомство с настоящими римскими легионерами времен Цезаря, как становится понятно, что между нами и ими нет почти ничего общего. Сравнение выходит далеко не в нашу пользу. Там, где у нас царят расхлябанность, безалаберность и недоумие, у легионеров господствует культ порядка, дисциплины и коллективной сознательности. Поэтому их легионы шли от победы к победе, а мы без посторонней помощи не могли победить даже заведомо слабых противников. От этого факта многие из нас впали в глубочайшее уныние – как, например деклассированный русскими в рядовые старший лейтенант Раймондо Дамиано.

Кстати, римляне, вторгшиеся сюда примерно за месяц до нас и также побежденные местным ополчением, легко приняли перспективу остаться в этих краях на вечном поселении на положении полноправных граждан, и уже далеко продвинулись по так называемому «пути искупления». Как люди глубоко практичные и целеустремленные, они смирились с невозможностью вернуться в свой мир, где существует Римская Республика, и готовы строить свой Новый Рим на этих холмах под руководством русских вождей. Нам уже доходчиво объяснили, что альтернативой превращению в граждан нарождающегося государства может стать только наша смерть. Рабов тут не держат, а статус военнопленного – явление кратковременное. Чтобы показать самые благоприятные перспективы нашего обращения, нас даже пригласили на местный праздник осеннего равноденствия – именно пригласили, а не привели силой.

Сначала мы думали, что это необходимо русским вождям, чтобы немного поторжествовать над побежденными врагами, но это мнение оказалось ошибочным. Победив нас в бою, убив при этом тех, кому не повезло оказаться в прицеле, а остальных заставив отказаться от самой мысли о сопротивлении, местные власти совершенно поменяли к нам свое отношение. Не могу сказать, что нам оказывали какие-то особые почести, но и унижать нас никто не собирался. Премиленькие девушки с улыбками показали стол, изобилующий различными угощениями, и предоставили нам возможность смотреть на все своими глазами.

Отчасти это действо напоминало милый деревенский праздник, где все свои, – и даже синьор Андреа, устрашающе-суровый в боевой обстановке, выглядел добрым дядюшкой. Короткую то ли проповедь, то ли молитву местного священника падре Бонифация мы не поняли, ибо говорил он на русском языке для местной аудитории, внимавшей ему в полной тишине. Да и слова синьора Сергия, вышедшего после него, пролетели у нас мимо ушей, по той же причине.

А потом начались свадьбы… Нас изумило и шокировало то, что мы увидели. Да-да – один мужчина женился сразу на нескольких девушках! А ведь это противоречит всем канонам христианства… Примечательно, что новобрачным, вместо обмена кольцами, перевязывали руки специальным шнуром. Символический смысл этого обычая, конечно же, понятен, но гирлянда радостно улыбающихся девиц, повисшая на суровом синьоре Андреа, и непроницаемо серьезное лицо священника во время этого обряда приводили в оторопь.

Потом к нам за стол подсел уже знакомый мне молодой русский переводчик синьор Алессандро со своими молодыми женами (их свадьбу мы наблюдали за некоторое время до того) и сказал, что пришел пояснить нам все непонятное. И мы услышали рассказ об Основателях, местных порядках, а также о том, как сюда попадают некоторые несчастные вроде нас. Говорил он по-немецки, а уж я переводил своим парням на итальянский, который здесь, как я понял, не в ходу. Есть русские вожди – и они сделали свой язык главным; есть большая группа французов, есть римские легионеры, с которыми мы уже знакомы, есть какие-то аквитаны и думнонии. Легионеры, несмотря на короткий срок своего пребывания в этом месте, уже чередуют русские слова с латинскими, ибо именования понятий, отсутствовавших в их собственном мире, они перенимают у своих победителей. Французы здесь уже примерно год, а потому даже между собой все реже говорят на родном языке.

Кстати, одна из жен синьора Алессандро – это юная француженка по имени Доминик. Очень милая черноволосая особа, похожая на итальянку. Вторая жена переводчика, рыжеволосая красотка по имени Лис, происходит из местных аборигенов и прежде принадлежала к какому-то там клану Волка. И тогда мне почему-то показалось, что она была среди тех размалеванных, как индейцы на тропе войны, исчадий ада, которые расстреливали наших парней будто куликов на болоте. Обе девицы выглядели вполне довольными своим новым статусом, и при этом между ними не возникало разногласий, какие обычно бывают между женщинами, соперничающими за одного мужчину.

А потом, в самый разгар танцев, где-то там, где стояли семьи Основателей, начался безобразный женский скандал, который, впрочем, быстро завершился. Тогда я подумал, что не все у них тут так гладко, как они хотели бы показать. Синьор Алессандро сходил узнать, в чем там было дело, а вернувшись, пояснил, что это одна из так называемых «старших жен» проявила недопустимое в этом обществе чувство ревности, и за это разозленные вожди, невзирая на то, что она тоже русская из числа Основателей, приговорили ее к монашескому постригу. В этом суровом мире никто, даже сами Основатели, не имеет права проявлять свои маленькие слабости, и малейшая ошибка ведет к тому, что хуже самой смерти. Римлянам, например, такие порядки нравятся, ведь у себя в легионе они привыкли к жесточайшей дисциплине, а вот мы, итальянцы, просто в ужасе.

Когда праздничный костер уже догорал, за наш стол подсел тот самый священник отец Бонифаций. Я сам человек совсем не религиозный, но большинство из моих парней – люди искренне верующие, и поэтому они сразу стали задавать вопросы. Особой дотошностью отличился старшина первого класса Дженнаро Пелегрино, весьма уважаемый командой за рассудительность и уравновешенность характера.

– Падре, а как может быть так, что сейчас на небесах, по вашим словам, присутствуют только Бог-Отец и Святой Дух, в то время как в Символе Веры сказано, что Сын, рождённый из Отца по Божеству прежде всех веков, был всегда? – спросил он.

Выслушав перевод, падре Бонифаций кивнул и ответил:

– Покажи мне, сын мой, в Ветхом Завете то место, где упоминается Троица и Сын Божий. В Писании Бог действует как единая сущность, и лишь три разу упомянут Дух Божий. С Адамом, Ноем и Авраамом и даже Моисеем Создатель общается напрямую, не нуждаясь для передачи своих повелений в носителе Откровений. Если даже Сын по божеству был рожден прежде всех времен, то до момента Воплощения в Иисусе Христе, нераздельно-неслиянно соединившем в нем божественную и человеческую природу, он находился в латентном состоянии, ничем не отличимом от Отца, и внутри Отца. Поэтому в боговдохновенном Писании Сын, в отличие от Божьего Духа, не выделяется в отдельную Ипостась, и здесь, в этом мире Шестого Дня Творения, это утверждение тоже соответствует истине. Достаточно тебе этих разъяснений или ты желаешь еще немного подискутировать?

– В таком случае, падре, как же так получилось, что утверждение, как вы говорите, с легкость опровергаемое Писанием, оказалось включенным в Символ Веры, одинаково признаваемый и католиками и ортодоксами? – спросил сидевший рядом со мной матрос первого класса Флавино Коста. – Не могли же отцы церкви настолько ошибаться?

– Они не ошибались, – одними губами улыбнулся падре Бонифаций, – они погорячились. Ересь Ария, которую осудили на первом Никейском соборе, в упрощенном виде состояла из трех постулатов: Первое – Сына не было прежде, чем Он был рожден, ибо до рождения Он не существовал, тогда как Бог безначален. Второе – Сын из не сущего, он – непреложное и неизменяемое, совершенное творение Божие. И, как следствие из второго, третье – Сын не есть часть Бога, и не происходит из чего-либо предсуществовавшего. И если первое утверждение может опираться на Писание, как я уже говорил, вовсе не упоминавшее о Сыне, то второе и третье являются ужасающей ересью, подрывающей само основание ключевой христианской доктрины искупления, по которой только сам Бог мог спасти человечество от греха и смерти. А по учению Ария, получалось, что человечество было спасено «творением», чего не могло быть по определению. «Творение» не может быть Сыном, ведь Сын при рождении наследует и обретает свойства Отца, а «Творение» не наследует от Творца ничего, а только получает заданные им свойства. Когда отцы церкви принимали решение отвергнуть ложные утверждения и проклясть ересь Ария, для них момент Воплощения Сына в Иисусе Христе уже был в прошлом, и поэтому они даже не пытались объяснить, как догмат о предсуществовании Сына сочетается с отсутствием упоминания о нем в Писании. Этот вопрос был для них чисто умозрительным и не требующим детальных разъяснений. Но тут это не так…

– Так что же тогда тут со Святой Троицей? – снова вступил в разговор старшина первого класса Дженнаро Пелегрино. – Если, по вашим словам, Сын находится внутри Отца и неотличим от него?

– По моему глубокому убеждению, – вздохнул падре Бонифаций, – все мы являемся участниками Божественного Замысла: ничем иным все происходящее объяснить невозможно. И этот Замысел непременно должен включать в себя Воплощение Сына, ибо только Воплощенный Сын, являясь действующим началом Троицы, в свою очередь способен принести в этот мир Откровение и тем самым воплотить Замысел.

Когда синьор Алессандро перевел сказанное, наступила тишина, и даже у меня, изрядного маловера, по коже побежали мурашки. А что уж говорить о моих парнях, которые как-то даже подзабыли, что сидящий напротив них священник – не простенький падре из церкви на соседней улице, а миссионер, охотник за душами, из тех времен, когда язычники ходили по земле Европы толпами.

– И что же, падре, вы думаете, что кто-то из русских вождей является Воплощенным Сыном? – тихо сказал Флавино Коста.

– Мне это достоверно не известно, – неожиданно дрогнувшим голосом произнес падре Бонифаций. – Сын среди нас, и это факт, но пока он никак не проявляет своего существования. Этот мир, где в силу низкого начального уровня развития еще не случилось Грехопадение, требует себе не Искупительную Жертву, какой был Иисус Христос, пострадавший на кресте за грехи всего человечества. Местные люди нуждаются в Учителе и Наставнике, который бы не только научил людей ковать металл и пахать землю, но еще воспитал их так, чтобы они не были друг другу дикими зверьми. Сначала у меня было подозрение, что Сын воплотится через синьора Сергия-старшего, обладающего подобными качествами, но потом я в этом усомнился. Сейчас я думаю, что этот человек является Предтечей, неким аналогом Иоанна Крестителя, начавшим труды, доделывать которые придется уже Воплотившемуся Сыну, пока Он еще ходит по этой земле, а потом и его апостолам… По крайней мере, я так думаю.

– И почему вы нам все это рассказываете? – спросил я. – Неужели все, что вы сказали, не должно являться тайной для профанов, а особенно для таких как мы – пленных врагов?

– Неужели вы еще не поняли? – ответил падре. – В нашем обществе нет места для профанов, а статус пленного врага – понятие временное. Или вы станете нашими добрыми согражданами, или отправитель прямиком к Престолу Господню, отчитываться за свои грехи, в том числе и за грех неверия в Божий Промысел. Согласно разгаданному нами Господнему Замыслу Спаситель этого мира не будет распят, а принесет себя ему в жертву, поселившись тут и отдав местному человечеству свою жизнь, а также жизнь своего потомства, а для этого ему будет мало дюжины апостолов. Фактически все, кого вы видите вокруг, это будущие апостолы, ученики, друзья и единомышленники Воплощенного Сына. Нам нужен каждый, кто, подобно Савлу из Тарса, отринет свои заблуждения и, превратившись в Павла, встанет в наши ряды. Вы все тут не только званые, так как попали в этот мир, но и избранные, потому что уцелели в бою с защитниками этого народа, а это тоже знак Божий. Подумайте об этом!

Когда синьор Алессандро закончил переводить, падре встал, перекрестил нас всех и, развернувшись, пошел по своим делам. Отправились в свою казарму и мы, причем даже без конвоя (это нам объяснили в первую очередь: если кто-то захочет бежать в местный дикий лес, холодный и сырой, чтобы пожертвовать себя на корм диким зверям, то его никто не будет удерживать). Просто скажут, что он был дурак, и забудут об этом человеке. Изгнание в этих краях можно приравнять к смертной казни: тут не тропический остров, где тепло и еда сама прыгает в рот; тут беглец сам станет чьей-то едой. Дорога тут одна, и заблудиться невозможно. А по пути я помалкивал, а наши парни спорили. Если возвращение в Италию для нас закрыто навсегда, то почему мы должны отвергнуть более чем щедрое предложение, к тому же даже меня, скептика, до мурашек пробирала мысль о творящихся тут делах.

А следующим утром, едва наши парни приступили к выкапыванию могилы для наших погибших товарищей, меня позвали в Большой Дом, где жили вожди. При разговоре присутствовали синьор Сергий-старший, синьор Андреа и еще один человек старшего возраста, которого мне представили как синьора Антона, начальника кирпичного, стекольного и кузнечного производства. Кроме молодого Алессандро в качестве переводчика, больше не было никого. Чисто деловая встреча, и темой ее была наша субмарина, точнее, ее утилизация. Никогда больше «Лоренцо Марчелло» не выйдет в поход, ибо даже если удастся снять ее с мели, то восстановить поврежденный винт и отремонтировать сальник будет невозможно, а кроме того, запас жидкого топлива конечен, и когда баки опустеют, наши великолепные дизели превратятся в обычные куски металла. Так что при общем согласии было принято решение разгрузить субмарину, насколько это получится, возможно, даже частично разобрать ее клепаный корпус, снять орудия и пулеметы, сбивая зубилами головки заклепок. А когда через месяц пойдут проливные дожди и начнется осеннее половодье, облегченная субмарина всплывет, чтобы мы могли отбуксировать ее туда, где можно продолжить разделку.

На работы по разборке субмарины была отряжена и большая часть римского отряда. Пока одни легионеры сколачивали массивный, неуклюжий, но грузоподъемный паром, другие, вооружившись молотами и откованными в кузнице зубилами (Андрей Викторович готовился к разборке обломков парохода), принялись сбивать заклепки с палубного настила. Без этого невозможно добраться до массивных механизмов, которые требуется демонтировать для облегчения субмарины. Но в первую очередь, как только был готов паром и грузовая стрела, с субмарины выгрузили боезапас и сняли с палубы пушки и пулеметы. Что делать с двенадцатью вполне исправными торпедами, синьор Андреа пока не знает, а вот пушки и пулеметы уже устанавливают на деревянных платформах за земляными брустверами, обеспечивая береговую оборону местного поселения. Мало ли кто еще приплывет по реке или придет вдоль берега. К сожалению, у нас в живых из артиллеристов осталось только два человека, и оба среди раненых (ведь это они первыми попали под удар разгневанных Основателей). Но в местном племени нашелся русский артиллерист, и он уже осваивает наши пушки. Если неприятности опять приплывут по реке, то у местного ополчения найдется чем им ответить.

Да, постепенно мы, итальянцы, перестаем ощущать себя пленными среди этого странного народа. Человек имеет свойство быстро привыкать ко всему, и теперь нам начинает казаться, что, может, оно и к лучшему, что нас выбросило в этот мир. Ведь там, у себя дома, мы бы непременно сгинули в глубинах Атлантики – если не в том походе, то в следующем. А здесь, чем дальше идет время, тем больше мои парни проникаются задачей разгадать Божий Замысел. Каждый день и час они пытаются угадать, кто из встреченных нам вождей является Воплощенным Сыном, и споры по этому поводу не утихают.

У меня есть свое мнение на этот счет, но я держу его при себе. Самая вероятная кандидатура, с моей точки зрения, это сам падре Бонифаций. Он тут главный проповедник и вероучитель, обращающий язычников в истинную веру. И тут же, как подтверждение – удар копьем от римского легионера, только не в бок, а в грудь. А то, что он остался после этого в живых, совсем неудивительно. С таким-то апостолом, как синьор Андреа! Этот человек любому Понтию Пилату при помощи пулеметов мигом объяснит, что такое правда жизни и как это нехорошо, когда обижают служителя Божьего. Наглядное доказательство тому – голова некоего Секста Лукреция Карра, насаженная на копье. Пошел за шерстью, а вернулся стриженым – так, кажется, в подобных случаях говорят русские. Кстати, помогли нашему преображению и разговоры с римскими легионерами. У этих парней очень простой и практичный взгляд на жизнь: если вас не сажают в клетку и не обращают в рабов, а пытаются превратить в полноправных сограждан, тогда берите что дают и не капризничайте.

А мы и не капризничаем. Мы лишь скорбим о наших товарищах, которые погибли только потому, что жирный придурок Муссолини сделал нас с русскими врагами, в которых надо сначала стрелять, и только потом задавать вопросы. Наших погибших, в соответствии со всеми положенными обрядами, похоронили в братской могиле, а не выбросили тела в реку, как делают с преступниками. И, как водится, падре Бонифаций прочел над могилой заупокойную молитву, попросив Господа Нашего не относиться к этим людям слишком строго, ибо они не ведали, что творили. А может, и вправду мы – те, кто выжил в тот ужасный день – не только званые, но и избранные? Италия Муссолини остается для нас в прошлом, подернутая туманом забвения. Для всех родных и близких мы все равно что умерли, и они для нас тоже теперь не более чем призрачные тени. Но зато местный народ становится нашим будущим, и многие парни уже задумываются о том, что будет, когда нас сочтут прошедшими искупление, и местные дамы получат право предлагать нам руку и сердце.

25 октября 2-го года Миссии. Четверг. Около полудня. Окрестности Большого Дома, Промзона, артиллерийская батарея№ 1.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Мало было снять пушки и пулеметы с субмарины и перевезти их на берег, требовалось еще правильно их разместить. А с этим были проблемы. Если ради максимально широкого сектора обстрела вдоль Гаронны расположить батарею перед лесом, окружающим Большой Дом, то в весеннее половодье выбранную позицию затопит водой. Объем земляных работ для возведения бастиона на насыпном основании на данный момент превышает наши скромные возможности. Единственная доступная нам рабочая сила обмундирована не по сезону и вынуждена работать посменно, так как более чем на пять сотен римских легионеров приходится только сотня комплектов одежд из оленьих шкур, пошитых из остатков от прошлой Большой Охоты. И все. А на дворе уже стоят температуры плюс пять, плюс десять, и дует порывистый ветер с дождем со стороны Атлантики – все это делает пребывание римлян вне казармы весьма неуютным. Так и «колокольчики» можно подморозить. А ведь еще и зима не началась, и даже не пошел лосось. А через месяц выпадет снег, все оледенеет, после чего земляные работы встанут до поздней весны, когда схлынет половодье. Так что затевать сейчас какой-нибудь масштабный проект не имеет смысла.

Из этих соображений мы разместили одно орудие возле Промзоны, сразу за столовой, второе – у Нового Поселка, на правом берегу ручья Дальний. В летнее время до уреза воды от позиций – метров семьсот, до судоходного фарватера – от полутора до трех километров, до дальнего берега – примерно четыре. Полная дальнобойность итальянских орудий (в девичестве морских десятисантиметровых пушек «Шкода», образца 1910 года) – двенадцать километров шестьсот метров, снаряды только фугасные; тумбовая установка из-за невозможности залить нормальный бетонный фундамент вместе с частью палубного настила при помощи кованых стальных костылей установлена на каркасе из дубовых бревен, засыпанном землей. Со стороны основного направления стрельбы установка защищена отлогим полукольцевым деревоземляным бруствером высотой метр тридцать, замаскированным плотно уложенными фрагментами дерна. В тыловой части позиции оборудованы два блиндажа: один используется как склад боеприпасов, другой – как укрытие расчета при возможном обстреле. Первой батареей командует сам старший сержант Седов, на командира второй он готовит Оливье Жонсьера.

Для наблюдения за окрестностями и корректировки огня на опушке леса возле запланированного бастиона в кроне мачтовой сосны оборудована наблюдательная вышка – на ней от рассвета до заката дежурят остроглазые девушки-волчицы, в силу юного возраста еще не годные в первую линию ополчения. Оттуда, с высоты, вниз по течению Гаронна просматривается до самого горизонта (примерно на двадцать километров), а вверх по течению – до первой излучины: Гаронна на пятнадцать километров, а Дордонь на тринадцать. При помощи полевых телефонов вкупе с проводом, также отыскавшихся на американском пароходе, наблюдательная площадка вышки имеет связь как с обеими батареями, так и с Большим Домом, так что теперь гонцу, узревшему чужаков, не придется скакать во весь опор или бежать по лесу на своих двоих, чтобы предупредить нас об опасности. В случае боевых действий наблюдательниц на вышках сменят самые молодые из французских юношей: Жермен д`Готье и Матье Лафар, которых старший сержант Седов готовит в корректировщики. Бинокли и оптический дальномер, необходимые для корректировки огня и наблюдения за окрестностями «вооруженным» глазом, конфискованы на итальянской субмарине: ее офицеры по большей части уже покойники, которым ничего не надо.

С момента появления итальянской подлодки и по нынешний день работы по оборудованию позиций шли в лихорадочном темпе. Я опасался, что заброс повторится и опять застанет нас со спущенными штанами. Но теперь у меня имеется определенная уверенность, что нам уже не придется плясать на плохо натянутом канате. Против линкора или крейсера первой половины двадцатого века наша артиллерия будет бессильна, но эсминец, подводную лодку или торпедный катер мы прикончим с гарантией. Впрочем, ни линкор, ни крейсер серьезного водоизмещения в Гаронну не пройдут по осадке, да и патрон отца Бонифация вряд ли будет повторяться. Следующие пришельцы должны быть из времен парусных фрегатов и гладкоствольных пушек.

Впрочем, когда нашу позицию увидел Петрович, он сказал, что для военных кораблей вплоть до последнего десятилетия девятнадцатого века наша позиция оборудована с избытком. Мол, заряжающиеся с дула пушки семнадцатого, восемнадцатого и первых десятилетий девятнадцатого века имеют дальнобойность ядрами от пятисот до восьмисот метров, картечью – от трехсот до пятисот. Фрегат из флота короля Людовика, находясь на фарватере, даже обстрелять нашу фортецию не сможет, ибо его ядра до нас не долетят. Бомбические пушки середины девятнадцатого века, конечно, подальнобойнее, но и у них предельная дальность стрельбы полтора километра – как раз дистанция от нашей позиции до края фарватера. Правда, бомбы у них круглые, и после падения на некоторое расстояние способны катиться по земле будто мячики, воняя тлеющими фитилями. Вкатится одна такая при недолете прямо по нашему откосу сюда, на позицию – и все, привет Шишкину.

Поэтому топить такой «поздний» фрегат времен императора Наполеона Третьего придется с первых же выстрелов, чтобы только «бум-с!» – и круги по воде, в то время как более ранние посудины желательно принуждать к капитуляции, ибо у них на борту много чем можно поживиться. Одни медные пушки чего стоят, если их пустить в переплавку. Петрович, как я понимаю, с увеличением нашего народонаселения грезит о дальних морских походах. На «Отважном» дальше Корнуолла или устья реки Адур за солью не сходишь, ибо для океанских просторов наш кораблик слишком легковесен, к тому же при его небольшой грузоподъемности овчинка дальнего похода на нем не стоит выделки. Однако не стоит забывать, что такой «трофейный» фрегат потребует команды в пару сотен опытных в парусном деле моряков и соответствующей защищенной глубоководной якорной стоянки, чтобы его по весне не унесло к чертям собачьим вместе с ледоходом. В устье Ближней такой корабль не заведешь, и на берег на полозьях не вытащишь. Стоит ли претворение в жизнь такой мечты о дальних походах тех хлопот, которые она за собой повлечет – это еще бабушка надвое сказала.

Впрочем, сегодня мы здесь собрались совсем не ради того, чтобы обсуждать возможную добычу. На батарее № 1 – контрольные стрельбы, в том числе на полную дальность с корректировкой. До того, как на нас свалятся неприятности, надо быть уверенным, что техника не подведет. За наводчика и командира орудия – сам старший сержант Седов. В качестве заряжающих и снарядных Гай Юний выделил нам своих самых сообразительных легионеров из числа тех, кого на празднике осеннего равноденствия признали полноценными согражданами. Парни горды, будто выиграли приз в лотерею. Они выучили все команды и готовы продемонстрировать свое мастерство. На телефоне сидит четырнадцатилетняя девочка-волчица Нара. Работа у нее простая – четко и ясно отрепетовать (повторить) то, что ей сообщает с наблюдательной вышки Жермен д`Готье, по гражданской профессии бригадир строителей. У нас тут так заведено. Как только звучит сигнал тревоги, каждый признанный военнообязанным снимает рабочую спецовку, напяливает на себя переделанную американскую форму и мчится занимать свое место в строю. Не расписаны по подразделениям пока лишь обращенные легионеры. Нет, если к нам явятся какие-нибудь обормоты, вооруженные только холодным оружием, тогда мы пустим в дело четыре имеющихся манипулы, поддержав их натиск ружейным и пулеметным огнем, а в остальных случаях «мулы Мария» для нас, скорее, не подмога, а обуза.

Однако их командир Гай Юний – такая же военная косточка, как и я – пришел посмотреть на стрельбы. Также присутствуют оба итальянских офицера: старший механик лейтенант Гвидо Белло и бывший первый вахтенный офицер субмарины старший лейтенант Раймондо Дамиано, которого мы приподняли из рядовых в кандидаты. Старший механик, одним из первых изъявивший нам лояльность, по своему политическому вероисповеданию оказался сторонником социалистической партии, запрещенной в Италии наравне с коммунистами.

Впрочем, товарищ Гвидо Белло никого ни за что не агитировал, демонстраций и забастовок не устраивал, режим Муссолини не подрывал, в подпольной работе участия не принимал, в парторганизации не состоял, что и уберегло его от репрессий и тюремного заключения. Да в команде поговаривали, что он «красный», но не очень громко. Однако леди Сагари раскусила его сразу, в результате чего при посредстве Александра Шмидта Петрович вызвал итальянского лейтенанта на откровенный разговор – и результатом стало его обращение в нашу «веру». Тут таких позывов стесняться не надо: мы все значительно «краснее» его.

Что касается старшего лейтенанта Раймондо Дамиано, то с ним все гораздо банальнее – он оказался фанатичным монархистом, сторонником Савойского дома. Ну и ладно – махнули рукой мы с Петровичем, – главное, что он не фашист. А уж монархиста мы как-нибудь переварим – в переносном смысле, разумеется. Так Раймондо Дамиано обрел промежуточный статус, при этом мы пообещали, что когда нам понадобится строевой флотский офицер, то как только, так сразу. Кстати, его сильно уязвило известие о том, что сразу после войны монархия в Италии пала. Некоторые его коллеги при таком известии стрелялись, но ему было не из чего, а разбивать себе голову о стену он не стал – это больно, долго и не гарантирует успеха.

Итак, все в сборе, можно начинать. Впрочем, когда бахнет в первый раз, сюда сбежится половина племени Огня, и отсутствие сигнала тревоги этому не помешает. Рядовой Квинт Акций, потянув за ручку, с натугой открывает клин-затвор, куда Тиберий Салоний сует блестящий от смазки длиннющий унитар, после чего затвор сыто чавкает, закрываясь. Орудие к выстрелу готово. Старший сержант Седов по очереди крутит ручки вертикальной и горизонтальной наводки, выставляя нужный угол возвышения и разворот орудия (что требует немалой беготни[10]), потом тянет за ручку спуска. Грохочет выстрел – и снаряд по максимально высокой траектории уходит куда-то за болотистый лесок, которым порос левый берег, а из открывшегося затвора на землю со звоном вылетает дымящаяся гильза, заставляя непривычных легионеров втягивать головы в плечи. Через некоторое время трезвонит телефон, и Нара сообщает, что надо взять на четыре деления левее, а то мы влепили снаряд в противоположный берег. Заряжание повторяется сначала, и звучит второй выстрел. И снова поправка: теперь на одно деление вправо. Еще один выстрел. Гол! Снаряд лег прямо посреди фарватера.

По идее успех, а по сути – совсем наоборот. Если возиться столько времени в боевой обстановке, то ничего хорошего из этого не получится. Напугать нехороших людей так можно, а добиться попадания в корабль – вряд ли. Тут на каждое орудие нужны два наводчика, которые будут не задумываясь отрабатывать команды корректировщика или (если огонь ведется прямой наводкой) командира. Седов придерживается того же мнения.

– Пушку мы испытали, товарищ командир, – сказал он, – но на этом хорошие новости заканчиваются. Нужен нормальный расчет, а не тот эрзац, что имеется. В первую очередь необходимо подобрать грамотных наводчиков и учить их самым настоящим образом, при этом ни в коем случае не разбрасываясь снарядами. Единственный плюс – это то, что штурвалы наводки крутятся довольно легко, хотя я не назвал бы эту пушку особо верткой.

– Парней из французского клана, товарищ старший сержант, в наводчики тебе не дам, – сказал я. – Их мало, и все они нужны с пулеметами в первой линии. Девки-волчицы достаточно сильны и способны повторять русские слова как попугаи, но с пониманием смысла технических терминов у них пока туговато. Можно было бы взять кого-то из бывших римских легионеров, но с грамотностью у них дела обстоят немногим лучше, чем у волчиц, а с упрямством – гораздо хуже. Их не учить, а переучивать надо.

– Эх, была не была, товарищ командир! – сказал старший сержант Седов. – Давайте попробуем с волчицами. Неграмотных узбеков из кишлаков наводчиками делали, а с этими будет легче – главное, что у них есть желание научиться делать все самым правильным способом… В любом случае, с нашим ограниченным запасом снарядов стрельбу по ненаблюдаемой цели, пусть даже с корректировкой, я считаю чистым баловством. Прямой наводкой будет гораздо удобнее.

– Ну что же, товарищ старший сержант, вполне адекватный выбор, – сказал я. – Ты сам отберешь кандидатуры или мне назначить по своему усмотрению?

– Сам, – ответил Седов, – есть кое-кто на примете…

Ага, понятно, почему старший сержант не стал торопиться с женитьбой. У нас, в принципе, приветствуется, когда невест подбирают среди бойцыц собственного подразделения. Я сам так сделал, причем не раз, и поэтому не вижу в этом желании старшего сержанта ничего плохого. Но Гая Юния, который уже достаточно понимает русскую речь, такой оборот дел задевает за живое. Он-то о своих легионерах гораздо лучшего мнения.

– Мои парни быть ничуть не хуже, – сказал он. – Сила у них в руки есть, и команды они выполнять правильно.

– Сила тут нужна только заряжающим и замковым, – ответил я. – Наводчикам нужно умение и понимание. А твоих парней не учить, а переучивать надо, и уйдет на это гораздо больше времени. Одни только арабские цифры чего стоят. Ты уж извини, но по уму и обучаемости местным среди людей любого цивилизованного времени нет равных. Твои парни нужны нам в первой линии, если вдруг придется в плотном строю резаться глаза в глаза с озверевшими отморозками, у которых в руках такое же холодное оружие. Ну не девок же, в самом деле, ставить в первый ряд. Как сказал один наш философ, «каждый бывает незаменим, будучи употреблен на своем месте».

– О да, – криво улыбнувшись, ответил Гай Юний, – об этом я и не подумать. Враг может быть любой, и не всегда ты мочь расстрелять их из пулемет.

– Пулеметы в любом случае будут на твоей стороне, – ответил я. – Это я тебе гарантирую. Но не всегда они смогут довести дело до конца, и, кроме того, не каждого врага стоит брать в плен. Великий Дух в качестве испытания может забросить к нам таких мерзавцев, что их придется истребить до последнего человека, чтобы не было их тут вообще. А это уже работа для твоих парней. Их еще нужно довооружить и обучить, потому что в некоторых случаях ваших пилумов и гладиев может оказаться недостаточно. Высокое средневековье – это тебе не дикие галлы, дисциплины и выдержки у тамошних солдат может оказаться не меньше, чем у твоих парней, а оружие лучше. Понимаешь меня?

– Понимаю, амиго, – ответил повеселевший Гай Юний, – и больше не иметь возражать. Ведь ты смотреть сверху с высоты свой век, а я видеть только опыт Рим, который ты называть древний.

Пока мы тут так мило беседовали со старшим сержантом Седовым и старшим центурионом, Александр переводил итальянским офицерам наши слова на немецкий – точнее, пересказывал суть беседы своими словами. Как оказалось, у итальянцев по этому поводу имелось свое мнение.

– А почему бы вам, господин Орлов, в качестве наводчиков не использовать итальянских моряков? – перевел мне Александр слова Раймондо Дамиано.

– Переведи ему, – ответил я, – что итальянцам мы пока доверяем гораздо меньше, чем римлянам и тем более волчицам. К тому же они пока совершенно не владеют русским языком, так что это получится не расчет, а вавилонское столпотворение.

Раймондо Дамиано ответил, и Александр перевел его слова:

– Он говорит, отец Бонифаций убедил их, что здесь в одном из нас воплотился Божий Сын, который сделает для этого мира то, что в нашей истории сделал Иисус Христос. Мол, если есть Божий Замысел, то должен быть и тот, кто приведет его в исполнение. Все итальянцы, и даже такой социалист, как лейтенант Белло, являются добрыми христианами и никогда не пойдут против Божьей Воли. Они верят, и верят истово. Если Господь решил сделать вас – то есть нас, русских – основателями новой цивилизации, то, значит, так тому и быть.

Если для Гая Юния эти слова были чисто абракадаброй (ибо в Великого Духа он уверовал, но в тонкости догмата о Троице его никто не посвящал), то мы со старшим сержантом Седовым переглянулись с обалдевшим видом. Мне отче Бонифаций ничего такого пока не говорил, а старшему сержанту тем более. Человек он советский, не особенно религиозный, и считает нашу версию религии Великого Духа не более чем марксизмом с сакральным обоснованием. Правда, и наличие в одной конкретной точке далекого прошлого стольких разновременных выходцев невольно наводит на мысль, что все это неспроста. Если к нам на голову один за другим валятся пришельцы из других времен, то это может привести в чувство любого маловера. Сам я принял теорию с божественным вмешательством в нашу жизнь как рабочую гипотезу, и буду следовать ей до тех пор, пока эта самая жизнь не докажет обратного. По-другому нельзя, поскольку именно я отвечаю за безопасность нашего только формирующегося народа.

– И кто же, по мнению господ итальянских офицеров, является тем самым человеком, который должен заменить в этом мире самого Христа? – спросил я, после некоторой паузы. – Интересный, знаете ли, вопрос… Вот живешь рядом с человеком, дышишь с ним одним воздухом, ешь за одним столом и вдруг – бац, он оказывается Божьим Сыном, Пророком и Мессией.

– Господин Гвидо Белло раньше думал, что это сам отец Бонифаций, – ответил Александр, – но теперь усомнился в этом предположении. Быть может, Воплощение Сына еще придет в этот мир, или Он – один из тех детей, что родился от вас тут, и пока еще младенец.

– А мы тогда кто получаемся – апостолы, что ли? – со скепсисом спросил старший сержант.

– Вы зря смеетесь, Иван Федорович, – покачал головой Александр, – апостолами, по мнению отца Бонифация, являются все, кто присягнул вашей идее построения тут нового человечества. Вы знаете, что раньше я относился к социалистической идее весьма скептически, но теперь думаю, что если бы господин Ленин был хоть немного похож на Сергея Петровича, то на Руси можно было бы избежать множества разных неустройств. Кстати, самого господина Грубина отец Бонифаций считает Предтечей, кем-то вроде Иоанна Крестителя – ведь он первым крестил в этом мире грешников, и даже привел их к исправлению.

– Да, – сказал я, – Петрович у нас голова. Но это не отменяет того, что своими предположениями отче прежде должен был поделиться с нами на Совете. Хорошо хоть это всплыло сейчас, а не тогда, когда решать что-то было бы поздно. Нам еще тут только религиозных фанатиков не хватало, которые начнут резать друг друга и всех встречных и поперечных по какому-нибудь религиозному вопросу. Поэтому со всем этим надо как следует разобраться, и только потом принимать решение…

В этот момент позади нас, на дороге от Промзоны к Большому Дому, раздался топот копыт, и вскоре верхом на разгоряченном Роберте к нашей компании подскакал Виктор де Легран.

– Там, в лесу, со стороны, где в наше время быть Бордо, наши дозоры встретить два десяток неместный человек, – взволнованно сообщил он, соскакивая с седла, – и все они одетый в военную форму и говорить по-русски. Оружия у них нет, поэтому я приказать вести их в Большой Дом, а сам поскакать вперед, чтобы предупредить. Гуг сейчас делать поиск, не идет ли за этот человек погоня или главный сила.

Первая моя мысль была о власовцах, которые пробирались в Бордо, чтобы сесть на пароход и уплыть в Аргентину. Или они шли к испанской границе, думая, что Франко их не выдаст? Ничего, встретим и поговорим… Если это и в самом деле окажутся власовцы – то торчать их головам на кольях на берегу Гаронны, несмотря ни на какие оправдания. Другого правосудия для изменников Родины у нас нет.

Тот же день и час, Окрестности бывшего римского лагеря «Новая Бурдигала».

Беглец с Первой Мировой войны, бывший взводный командир русского Экспедиционного корпуса во Франции, подпрапорщик Иннокентий Михеев (26 лет, 1893 года рождения).

Когда в русском экспедиционном корпусе, выведенном с фронта в лагерь Ла-Куртин под Лиможем, случились беспорядки, я не поддержал мятежников. Мне казалось полным безумием устраивать беспорядки, когда конец войны был уже предрешен. К тому же новое революционное (Временное) правительство России подтвердило свою верность союзническому долгу. Такого же мнения придерживалась почти половина наших нижних чинов и большая часть офицерского корпуса, но при этом желанием воевать за Францию никто особо не горел. Французское командование относилось к русским войскам как к пушечному мясу, которое можно бросать на самые опасные участки фронта и тратить без всякой жалости.

Но то, на что пошли мятежники, изгнавшие офицеров и провозгласившие Совет, было уже слишком. Я понимал, что рано или поздно беспорядки подавят силой, а все их участники понесут наказание в соответствии с законами военного времени. К тому же у стоявших во главе Совета не было конкретного плана относительно того, каким путем можно добиться нашей переправки в Россию. Ну прямо как малые дети – хочу в Россию, и все. Ведь даже если французское правительство захочет это сделать, переправлять русские войска на Родину придется кружным путем или же пароходами через Суэцкий канал, вокруг всей Азии на Владивосток, либо же по северным морям на Мурман и Архангельск.

Поэтому, когда русский военный агент во Франции генерал Занкевич, который вел переговоры с мятежниками, предложил всем желающим покинуть Ла-Куртин, я увел своих солдат в лагерь войск, верных Временному правительству, что находился в деревне Феллетин, в двадцати пяти верстах от места нашего прежнего расквартирования. Всего нас там собралось около шести тысяч человек, и оттуда нас поездами переправили в лагерь, расположенный в местечке Курно к югу от Бордо. Там рядовых нижних чинов, унтеров и офицеров подвергли своеобразной сортировке. Вызвавшихся участвовать в вооруженном подавлении мятежа (а таких набралось не больше трети от общего количества) вернули обратно, а остальных разоружили, не зная, что с нами делать дальше. Я остался среди тех, кто не пожелал стрелять в своих соотечественников, будь они хоть три раза мятежники.

Тем временем дела шли своим чередом. К концу сентября, как мы слышали, мятеж был подавлен самым жестоким образом, с артиллерийской пальбой и взаимным смертоубийством, а среди нижних чинов, что находились в лагере Курно, нарастало брожение. Мы знали, что русская армия там, у нас дома, разваливается, что мужики бегут с фронта, чтобы поделить помещичью землицу, что положение Керенского, знаменитого только своими длинными трескучими речами, весьма неустойчиво. А также нам было известно о провалившемся мятеже генерала Корнилова, и о том, что большевики набирают влияние. Это неудивительно: если много говорить, как Керенский, но ничего не делать, то по-другому быть и не может.

Между тем французское правительство тоже ломало голову, что делать с несколькими тысячами разоруженных русских солдат, которые не виноваты в мятеже, но то же время ни в какую не желают возвращаться на фронт. Франция в связи с войной, забравшей большое количество мужчин, испытывала резкий недостаток рабочих рук. Сначала наших солдатиков хотели определить на военные заводы Бордо, но они у нас крестьяне, и вся их компетенция – таскать круглое и катать квадратное. Ну и разным деревенским мастерством владеют почти все: лес рубить, избу поставить, плотничать там, или по хозяйству заниматься, а обученных работать на станках среди них нет, да и по-французски никто из них не разумеет.

Тогда из русских солдат составили рабочие команды, чтобы помогать местным крестьянам на уборке винограда: их-то молодых мужчин тоже по большей части прибрала война, а кто вернулся по ранению – или без ноги, или без руки. А иногда нас посылали, в порт Бордо, помогать на разгрузке приходящих из Америки пароходов. Большая часть докеров оказалась там же где и французские мужики, то есть на войне. Старшим в нашей команде сделали подпоручика Котова, происходящего из железнодорожных техников. Человек он незлой, к солдатам относится с пониманием и настроен весьма демократически, и к тому же мало-мало владеет той самой французской мовой. И как раз у него была с собой бумага, в которой было написано, кто мы и откуда, а также где нам предписывается работать. Утром, еще затемно, мы уходили на работы, а вечером, тоже уже в темноте, возвращались обратно. Работа нетяжелая, но все равно большого счастья работа на французских мироедов (а именно они были владельцами виноградников и давилен) или буржуа нашему мужику большого удовольствия не доставляла, и ворчание по этому поводу все время нарастало.

И вот однажды утром, имея местом назначения работы в порту Бордо, проходя знакомым лесочком, через который мы обычно срезали угол, мы банально заблудились. Подпоручик Котов светил своим электрическим фонарем, а мы за ним все шли и шли в темноте, чертыхаясь и спотыкаясь, при этом лес все никак не кончался, хотя мы давно уже должны были выйти на дорогу. И когда забрезжил рассвет, мы вдруг обнаружили, что находимся не в маленьком и причесанном французском лесочке, а посреди дикой, совершенно сибирской тайги, и тропа, по которой мы шли, оказалась не людской, а звериной. К тому же было холодно – значительно холодней, чем было тогда, когда мы выходили из казарм, будто тут стояла не французская, а русская осень.

– Не иначе леший завел… – с удивлением оглядываясь по сторонам, сказал Афанасий Чижов. – Вот ведь нечистая сила!

– Дурак ты, Афоня, – откликнулся старший унтер Гаврила Пирогов, – откуда лешие в этой Хранции?

Гаврила (или Гавриил Никодимович, как он любит себя называть) – самый старший из нас по возрасту, а потому считает себя непререкаемым авторитетов во всем, что не относится к компетенции подпоручика Котова. Меня он называет скубентом, не знающим настоящей жизни, и поэтому просто обожает поучать антиллигента разным житейским мудростям, на поверку звучащим до предела банально.

Однако сейчас поток его красноречия прервал подпоручик Котов.

– Значит, так, братцы, – сказал он, доставая из кармана шинели компас, – современная наука имеет по поводу леших совершенно определенное мнение. Плутает человек в лесу лишь оттого, что длина ног у каждого немного разная, и поэтому в отсутствие ориентиров путник в лесу сбивается с пути и начинает ходить кругами. Но я-то вел вас по тропе, светя на нее фонарем, и с пути сбиться не мог. К тому же вы знаете тот лесок: заплутать в нем совершенно невозможно, даже пьяному. Обязательно через пару сотен шагов выйдешь или на дорогу, или в деревню. Тут вам не Муромские леса, где можно идти неделю, и все равно никуда не прийти. А сейчас тихо всем! – Он поднял руку и замер.

– А почему тихо, Евгений Николаевич? – полушепотом спросил я.

– А потому что, господин подпрапорщик, – ответил тот, – что если поблизости есть людское жилье, пусть даже одиночный хутор, то там непременно должны брехать собачки и кукарекать петухи. Утро же… А если мы услышим паровозный гудок – так это вообще замечательно – значит, поблизости имеется настоящая цивилизация.

Мы все тоже замерли и прислушались, но, за исключением звуков дикого леса, не услышали ничего. Ни петушиных криков, ни лая собак, ни тем более паровозных гудков… Будто и в самом деле мы стояли посреди сибирской тайги, где до ближайшего жилья сотни верст. Жуть же совершенная! Шли вроде бы знакомым путем, но пришли незнамо куда. Недаром же в народе имеется поверье, что тот, кто ищет коротких путей, потом испытывает всяческие неприятности. И ведь прежде его благородие в свете последних революционных веяний считался среди солдат ненужным элементом, вроде пятого колеса в телеге, но случилось с нами это происшествие – и солдатики жмутся к подпоручику как малые дети к отцу. И даже старший унтер Пирогов потерял большую часть своего гонора. Нет, будь тут революционные элементы из рабочих – они бы непременно устроили митинг и раскричались, что вопрос, куда идти, следует решать путем надрывного крика и поднятия рук. Так бы мы тут и остались, на митинге посреди леса, ибо толпа, какой бы небольшой она ни была, не в состоянии решить ни одного, даже самого малого, вопроса. Но таковых агитаторов, по счастью, среди нас не водилось.

Тяжело вздохнув, подпоручик посмотрел на компас, а потом на часы и повел нас… вперед по тропе. Когда я тихо спросил его, почему именно вперед и почему именно по тропе, он ответил, что это направление ничуть не хуже любого другого. Кроме того, звери тоже не дураки, и их тропа приведет нас, по крайней мере, к воде. Возвращаться же назад нет смысла: при нашем продвижении вперед местность постепенно понижается – а значит, к воде, реке или озеру, мы и идем. Без воды в диких местах нельзя, потому что сыр, соленую ветчину и хлеб, что имеются у нас при себе в качестве сухого пайка, всухомятку есть будет весьма затруднительно.

Так все и вышло. Часа через два пути мы вышли к большой реке, которая под низким серым небом несла свои воды к невидимому отсюда океану. И тут мы встретили первые приметы того, что тут когда-то бывали люди: большой прямоугольник на местности, окопанный канавой и огороженный покосившимся плетнем, какие-то клетки внутри из стволов молодых деревьев. Такое впечатление, будто тут ночевал бродячий цирк, а потом снялся и уехал. При этом внутри ограды, пригоршнями и по одной, кое-где валялись стреляные гильзы – как сказал подпоручик, от американской винтовки и пистолета Кольта. Судя по подернувшей медь патине, воевали тут не так давно, месяца два-три назад.

А на берегу реки нашлись остатки шалашей – вроде тех, которые делают рыбаки, постоянно бывающие на одном и том же месте, неподалеку же от них обнаружилась недавно зарытая братская могила. Над ней вместо креста была укреплена деревянная обструганная табличка с надписью на русском языке, сделанной чем-то вроде химического карандаша: «Здесь лежат невинные члены клана Плотвички: мужчины, женщины, дети и старики, двадцать четвертого августа второго года без всякой причины зверски убиенные римскими легионерами по приказу военного трибуна Секста Лукреция Карра».

Постояли вокруг молча, сняв шапки… Подпоручик тихо заметил, что надпись на табличке сделал человек малограмотный, хотя и очевидно русский. Иностранец написал бы по-другому, и совсем не на русском языке. Правда, даже Евгений Николаевич промолчал о своих предположениях, каким образом стреляные гильзы и русский язык надписи могут сочетаться со словами о римских легионерах и убиенных людях из клана Плотвички. Жутко было так, что волосы на голове дыбом вставали.

Потом мы отошли чуть в сторону от того страшного места и на берегу ручейка, впадающего в большую реку, устроили привал, разожгли костерок и вскипятили на огне в котелке воду, в которую подпоручик высыпал щепотку заварки. Ели и пили молча, ибо высказывать предположения было страшно. Один только подпоручик, осмотревшись по сторонам, сказал, что если бы не пустынная местность, то именно тут должен был стоять древний город Бордо. Вон она, излучина реки, именуемая Гаванью Луны, а вон поросший лесом холм, с которого начинался город. Но сейчас тут ничего нет, только где-то неподалеку живут странные люди, которые пишут по-русски с ошибками и стреляют из американских винтовок в римских легионеров. Ибо та загородка вроде плетня – это не стоянка бродячего цирка, и не загон для скота, а временный оборонительный лагерь – примерно такой римские легионы ставили в любом месте враждебных земель, где останавливались на привал. Вопрос только в том, искать этих людей как соотечественников или бежать от них как от огня. Впрочем, если бежать, то долго мы не протянем, ибо на всю команду у нас есть только два маленьких ножичка, коробка спичек, огниво с кресалом и револьвер с шестью патронами у господина подпоручика. В дикой местности с таким «набором Робинзона» остаток жизни будет недолгим и очень неприятным.

Когда подпоручик высказал нам свои соображения, поднялся галдеж, как на митинге у господ революционеров, но длился он недолго, потому что внезапно недолгая вольная жизнь для нас кончилась. Совершенно неожиданно нашу компанию окружили вооруженные люди весьма угрожающего вида. При этом подошли они так тихо, что никто из нас ничего не подозревал до последнего момента, и только когда прозвучал окрик: «Стоять! Руки вверх!», мы обернулись и увидели хозяев этих мест. К нашему удивлению, в основном это были девки, и только двое или трое, очевидно игравшие роль командиров, оказались молодыми парнями. Что за чудеса? Все эти люди без различия пола были вооружены американскими винтовками и помповыми дробовиками и обмундированы в американскую же форму, хаотично изляпанную черными маскировочными пятнами и полосами. Поверх формы, очевидно, по холодному времени, на них были надеты меховые душегреи-безрукавки мехом внутрь, полностью покрытые таким же камуфлирующим узором. На ногах у них были чулки-мокасины, как у американских индейцев, позволяющие ступать совершенно бесшумно. Лица их также были раскрашены маскировочными полосами, глаза смотрели довольно-таки сурово, а губы были строго сжаты. Никто не улыбался и не радовался встрече. Наткнешься на таких в лесу – и не увидишь с двух шагов, а как разглядишь, так сразу и обделаешься от неожиданности…

Вот и сейчас все мы послушно вскочили на ноги и задрали вверх руки, даже подпоручик Котов не стал исключением. Несмотря на отсутствие каких-либо знаков различия на их странной форме, было очевидно, что это регулярное воинское подразделение, а не какая-то банда.

Их старший, невысокий рыжеволосый крепыш с неприятным лицом, увидев, что мы прониклись и готовы внимать, негромко, но внушительно сказал со странным акцентом:

– Вы идти с нами в Большой Дом. Там Сергей Петрович и Андрей Викторович с вами разбираться. Кто оказать сопротивление – тому смерть, кто пытаться бежать – тому тоже смерть, кто хотеть зря разговаривать – того мы больно бить. Это говорить вам я – лейтенант Гуг, старший помощник главный охотник и военный вождь.

Я посмотрел на направленные на нас со всех сторон стволы оружия, на суровые лица и плотно сжатые губы окруживших нашу компанию амазонок – и мое сердца пронзило тоскливое предчувствие, что все это теперь для меня навсегда. Не вернуться мне в родной Екатеринбург, не повидать отца с матерью, сестренок и братишек, невеста моя Екатерина свет Матвеевна, выйдет замуж не за меня, а за кого-то другого…

– Господин Гуг, – осторожно сказал я, – разрешите задать вопрос?

– Неправильный слова, – резко ответил тот, – господа у нас тут нет. У нас есть свои, который мы зовем товарищ, и чужие, который или станет свой, или будет убит. Третьего не дано. Но ты не бояться. Хороший человек всегда станет у нас свой. Весь другой вопрос ты задашь в Большой Дом, когда предстать перед наш вождь. А сейчас вы идти быстро-быстро и не разговаривать, потому что мой терпение может неожиданно закончиться…

Нас обыскали, забрали ножи и револьвер у подпоручика Котова, и только тогда разрешили опустить руки. Потом лейтенант Гуг послал вперед гонца – худощавого светловолосого парня, верхом на здоровенном жеребце совершенно тяжеловозных статей, и мы, наконец, тронулись в путь вниз по течению реки. Очевидно, именно где-то там располагался тот самый Большой Дом, в котором обитает таинственный Вождь – по всей видимости, властелин этих удивительных мест…

Надо сказать, что конвоировала нас только половина всех вооруженных девок, человек двадцать, и один молодой парень с пистолетом на поясе – он восседал за рулем полугрузового авто, в кузове которого громоздились туши двух лесных оленей и одного дикого кабана. Остальные же, вместе с тем рыжеволосым крепышом, остались на месте.

25 октября 2-го года Миссии. Четверг. Два часа пополудни. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Получив сообщение о прибытии к нам очередных потеряшек (добровольных переселенцев у нас не ожидалось в принципе), я быстро свернул свои дела на артиллерийской позиции, предварительно распорядившись, чтобы сержант Седов представил мне список кандидаток в наводчицы, учитывая возможный отсев с двойным запасом. Затем я быстрым шагом направился в сторону Большого Дома. До того, как к нам прибудут очередные «гости», на Совете старших вождей следовало заслушать персональный вопрос отца Бонифация. Но война войной, а обед по расписанию, а как раз к обеду мы и пришагали. Народу в Большом Доме с отселением французов с семьями в отдельные дома поубавилось, и он уже не столь сильно напоминает Ноев Ковчег. Но за столами все равно тесновато, ведь именно здесь живут семьи Петровича, моя, Сергея-младшего и Валеры, отец Бонифаций, доктор Блохин со своими благоверными, сержант Седов, Джонни-пулеметчик, а также дети-сироты на воспитании у мадам Фэры. Кстати, и Марина Витальевна с Антоном Игоревичем обедать ходили тоже в Большой Дом. Получалась весьма шумная и дружелюбная компания.

Когда все поели и вышли из столовой, там остались только те, с кого вся эта история полтора года назад и начиналась (разумеется, за исключением несчастной Катюхи). Ну и отец Бонифаций, разумеется.

– Итак, товарищи, – сказал я, когда все посторонние вышли, – сегодня у нас на повестке дня два вопроса. Пока второй вопрос идет к нам своими ножками, под конвоем волчиц из охотничьей команды Виктора де Ленграна, начнем с первого. Отче Бонифаций, скажите нам, пожалуйста, почему о возможном воплощении среди нас Божьего Сына и превращении кого-то из наших соплеменников в аналог Иисуса Христа мы узнаем не от вас лично, а от пленных итальянских моряков? Не имею ничего против их ускоренного обращения, но при этом настоятельно прошу впредь о подобных умозаключениях информировать в первую очередь Совет Вождей.

Сергей Петрович, Антон Игоревич, Марина Витальевна и Валера переглянулись в порядке общего обалдения, Сергей-младший же хранил спокойствие египетского сфинкса. После того как из его семьи удалили Катюху и оплакали ее, будто она и в самом деле умерла, Серега наслаждался в кругу своих жен покоем и благорастворением. Кстати, это событие весьма благотворно подействовало на поведение скандальных кельтских баб. С одной стороны, они убедились, что обещанные дома – роскошные, будто предназначенные для лордов – им и в самом деле построили до холодов, а с другой стороны, мы показали, что нарушение наших законов и постановлений мы не потерпим ни от кого, пусть даже паршивую овцу придется исторгнуть из наших собственных рядов.

– Я не понимать, почему вы так беспокоиться, – после некоторой паузы ответил отец Бонифаций, – это вопрос чисто богословский, и о том, что этот человек быть Сын Божий, мы, скорее всего, узнать только после смерть его физический тело.

– Мы должны беспокоиться потому, что такая идея без предупреждения, будучи вброшенной в массы, способна вызвать в нашем обществе жесточайший раскол, – сказал Петрович, даже без предварительной беседы со мной тоже понявший остроту ситуации. – Для наших современников, настроенных к религии достаточно скептически, и для новообращенных из язычества, вроде леди Сагари и Гая Юния, этот вопрос не имеет большого значения, но все остальные вцепятся в него как клещи в бродячую собаку.

Я добавил:

– Особенно меня пугает, что уже высказано предположение о том, что аналогом Иисуса Христа станет кто-то из наших детей, рожденных уже в этом мире. Я не хочу, чтобы в нашем обществе появились партии сторонников Антона, Виктора, Романа или Петра, которые начали бы по этому поводу разбивать головы друг другу и всем прочим, для которых этот вопрос не будет так важен. И чем старше будут мальчишки, тем страшнее будет свара.

– Андрей прав, – сказал Петрович, – вся история первых веков христианства – это неутихающие споры о сущности Христа, и не только споры. Огромные территории опустошались, кровь лилась рекой, а жители Аравии, не желающие вникать в тонкости споров о природе Христа, низвели его фигуру до уровня одного из пророков, создав свое отдельное исповедание, исторически ставшее враждебным всему христианству. И эта трещина через человечество протянулась почти на две тысячи лет. Я, например, такой судьбы своим потомкам не хочу. Так что, отче Бонифаций, вы этого дракона из пещеры выпустили, вы и загоняйте его обратно.

– Да, нам еще только тут войны католиков с гугенотами не хватало, – поддержала нас Витальевна, – особенно меня пугает то, что новоприбывшие, которые могут явиться к нам из тех времен, когда мир еще не был поражен неверием, непременно активно включатся в игру: «Угадай, кто Христос». Все, что мы делали до сего дня, может вылететь в трубу с таким оглушительным свистом, что мне даже страшно об этом подумать. Отче, неужели вы, так хорошо знающий человеческую природу, не догадались об опасности говорить об Откровении прежде самого Откровения?

– Я действительно об этом не подумать… – покаянным тоном произнес тот. – Я предполагать, что все спокойно ждать, когда Воплощенный Сын будет себя проявить. Я сказать, что все, кто есть это племя, будут Воплощенному Сыну как апостол, и что не быть среди них первый и последний, и Иуда тоже не быть. Я говорить, что мы пока не знать, кого выбрать Бог-Отец. А еще, что Божий Сын надо быть, и бесполезно казаться, и только когда Он умереть, мы будем знать, кто он быть. Я не знать, как вернуть сказанное мной Слово и сейчас раскаиваться, что не посоветоваться с вами.

– Если дракона нельзя загнать обратно, то его следует приручить, – сказал Антон-старший. – Вы, отче Бонифаций, выпустили этого зверя в мир, вы его и обуздывайте. Проповедуйте, уговаривайте, пророчьте. А ты, Сергей (Петрович), в рамках своих судейских полномочий беспощадно наказывай за любые проявления религиозных споров. Пропаганда религиозной вражды должна быть объявлена тягчайшим преступлением – не желающих оставить свои заблуждения за порогом нашего мира оформлять следует, как говорит доктор Блохин, по первой категории. Теория отката к истокам тем и хороша, что снимает все накопленные за века межконфессиональные противоречия, и те, кто не захочет расставаться со своими заблуждениями, должен быть без всякой пощады изгнан из нашего общества. Я, товарищи, не хочу умирать, зная, что в самом ближайшем будущем все полетит в тартарары и мои дети окажутся в самой гуще кровавой каши.

– Я буду стараться исправить причиненное мной зло и каяться, что проявить неверие в ваш разум, – склонив голову, произнес отец Бонифаций. – Надеюсь, Господь меня простить и наставить на истинный путь.

– А я думаю, – вдруг сказала молчавшая до того Ляля, – что все зависит от наших мальчиков и нас самих. Если мы их воспитаем такими дружными, что между ними не пролезет ни один злой язык, то и раскола в нашем обществе тоже не будет…

Все умолкли, и в этой тишине Лиза добавила:

– А если злые языки будут настойчивы, то их можно и поотрезать острыми ножницами. В последнее время у нас было много новичков, и, как подозревает мой муж, скоро их будет еще больше. Наше общество, товарищи, из плотно сжатого кулака превращается в рыхлый ком, а это плохо. Французских школьников мы утрамбовывали больше года, Виктор де Легран с самого начала был добровольцем, хлебнувшим дикой жизни и готовым на все ради того, чтобы жить с цивилизованными людьми, а думнонии, аквитаны и римляне для нас пока еще совсем чужие. Тщательнее надо. Не только с будущим поколением надо работать, но и с нынешним тоже.

– Не знаю, как с аквитанами – кроме товарища Сагари, все они на поверхности как-то не выделяются, – сказал Антон Игоревич, – но с некоторыми из думнониев контакт уже довольно неплохой. Я имею в виду кузнеца Онгхуса и его сына Одхана: старший из них вдовец, а младший и вовсе еще не был женат, так что у них нет никого, кто бы мог закапывать им яд в уши. Я бы считал полезным отдать за них табуированных вдов из клана Лани, а также полуафриканок. Соответствующие взаимные симпатии уже имеются, необходимо только досрочно снять табу. Оба этих товарища готовы взять в свою семью женщин с маленькими детишками и воспитывать их как родных. С Альбином-гончаром значительно хуже, ведь ему постоянно сосет мозг его благоверная, которая кажется мне несколько облегченной версией Катюхи. И даже если вы обжените его на местных, эта особа будет только себя считать настоящей женой, а всех прочих – грязными подстилками.

– Значит, необходимо усилить работу женсовета… – вздохнула Марина Витальевна. – Так усилить, чтобы от воинствующих упрямиц только брызги полетели.

– Я тоже делать им внушение, – сказал отец Бонифаций, – хорошо делать. И говорить леди Гвендаллион, чтобы она тоже их чистить, как у вас говорят, с песочком.

– Ну вот и договорились, – бодро сказал Петрович. – Превратить сделанное в несделанное не может даже патрон отца Бонифация, остается только пытаться предотвратить негативные последствия. Быть может, оно и к лучшему, а то мы, поглощенные текущими делами, еще долго не обращали бы внимания на то, что наше общество превращается в нечто бесформенное. Я не имею в виду римлян – эти парни в легионе привыкли к дисциплине и легко могут быть подвергнуты переструктурированию… а вот с думнониями, аквитанами и итальянцами гораздо хуже. И, кстати, Андрей, скажи, что это за второй вопрос, который идет к нам своими ножками? Неужели очередные попаданцы-пропаданцы, и что в них такого особенного, что вопрос с ними необходимо решать в совете вождей?

– Сегодня рано утром в сторону бывшего римского лагеря ушли охотничьи партии Гуга и Виктора де Леграна, – сказал я. – Дичь в окрестностях нашего поселения изрядно повыбита, а народ желает есть по немалой порции мяса каждый день. И они там взяли не только пару оленей и кабана, но и группу странных типов без оружия, но в военной форме, которые при этом разговаривали на русском языке. Сцапали их в самый интересный момент, когда те, рассевшись в кружок вокруг костерка, будто на пикнике, самозабвенно обсуждали вопрос о том, как им жить дальше. Вот, конфисковано у одного из них… – Я выложил на стол изрядно потертый револьвер. – Думаю, что это власовцы, которые бежали от маки, чтобы то ли пробраться в Испанию, то ли сесть на пароход и уплыть в Аргентину.

– Думаю, что тут ты крупно ошибся, – сказал Петрович, – власовцы были обмундированы не в русскую, а в немецкую форму, а ее наши лейтенанты уже видели. Так бы тебе Виктор и доложил: «люди в немецкой форме, говорящие по-русски». Кроме того, бросившись в бега, они постарались бы переодеться в гражданку, а тут по факту люди в форме и частично при оружии. Пожалуй, и вправду стоит подождать, пока твои потеряшки дойдут до Большого Дома, посмотреть на них без всякого предубеждения, и только потом решать их судьбу. И даже если это белогвардейцы с Гражданской войны, то не стоит быть к ним слишком суровыми. В крайнем случае отделять агнцев от козлищ нам поможет леди Сагари.

– Ты, как всегда, прав, Петрович, – сказал я, – да будет так.

Два часа спустя. Большой Дом.

Беглец с Первой Мировой войны, подпрапорщик Иннокентий Михеев (26 лет).

Шли мы часов шесть, не останавливаясь, а потому изрядно устали. В конце пути мы уже едва волочили ноги. При этом наши суровые конвоирши, как какие-нибудь революционеры, совершенно одинаково относились и к рядовым нижним чинам, и к унтерам, никаких поблажек не делалось даже господину подпоручику Котову. А сами-то – свежие, бодрые, идут и переговариваются между собой, частью на русском, частью еще на каком-то мне не известном языке. И мнилось мне, что нас ведут на расстрел… Уж очень мне не понравилось слово «товарищ». «Товарищи» должны на каторге быть, а не на воле с оружием бегать. Посмотрит их главный революционер на нас и скажет: «А это что за царские сатрапы тут шатаются? Поставьте-ка их всех, товарищи, к стенке»… И расстреляют нас ни за понюшку табака где-нибудь за амбаром.

Но все когда-нибудь кончается; подошел к концу и наш, как я себе навоображал, путь на Голгофу. Обогнув очередную опушку леса, мы увидели обширное открытое пространство, с протекающим нешироким ручьем. На ближнем берегу, в дальнем конце этой поляны, взору открывалось длинное двухэтажное здание под тесовой крышей – на первый взгляд, казарма. А перед ним… это что такое?! Не может быть… Мне захотелось протереть глаза: на строевых учениях в коробке манипулы вышагивали самые настоящие древнеримские легионеры с полуцилиндрическими щитами! Другие такие же на тренировочном поле по соседству тыкали деревянными мечами в плотно скрученные тюки сена и метали в мишени учебные дротики. Все точно так, как на картинках в гимназическом учебнике по древней истории. Интересно, это те самые легионеры, которые убили мужчин и женщин клана Плотвы, или все-таки другие?

А за ручьем, через который протянулся ладный такой мосток, начиналось уже само поселение. Ряд оштукатуренных желтоватой известковой штукатуркой двухэтажных домов, тоже под тесовыми крышами – таких больших, что могли бы принадлежать самым зажиточным деревенским богатеям. Наши мужички рты-то и разинули… Видно – богато живут люди, на широкую ногу, и такой дом не один не два, а целых шестнадцать. Восемь с одной стороны мостка (Французская улица) и восемь с другой (Кельтская улица). Однако вру: над домом справа от мостка возвышается высокий деревянный крест – ага, значит, это церковь или что-то вроде того. Видно, что дома, как и казарма, поставлены недавно: вокруг них заметны остатки строительного беспорядка и не до конца убранный мусор.

Завидев наше приближение, от казармы отъехала тележка, запряженная двумя серыми ослами, сопровождало ее с десяток легионеров. Авто остановилось, ожидая их приближения, встали и мы. Когда тележка подъехала, старший команды за руку поздоровался с пареньком-шофером, и, пока нижние чины переваливали тушу кабана на тележку, перебросился с ним парой слов на плохом русском языке – примерно на таком говорят недавно приехавшие в Россию иностранцы. Как я понял, речь шла о нас – кто, мол, такие и откуда. Наш сопровождающий ответил, что его дело – доставить этих людей к Большому Дому, а там, мол, вожди разберутся. Интересно, какой из этих домов называется Большим, ведь они все одинаковые? И как выглядят вожди? Получается, что их тут даже несколько? Мое воображение упорно рисовало мне суровых мужчин зрелого возраста с уборами из перьев на голове. Но разум подсказывал, что к индейцам все эти странные жители не менее странных мест не имеют никакого отношения. И оттого растерянность и тревога во мне усиливались. Это какой-то мир абсурда! Словно все эпохи смешались здесь самым причудливым образом… Все происходящее с нами напоминало красочный бред. Но пришлось отмести идею, что все это мне привиделось (хотя и имелся такой соблазн). Здравый смысл – это главное, что мне сейчас необходимо. Кроме того, несмотря на наше весьма аховое положение, меня распирал жгучий интерес ко всему увиденному и желание наконец получить ответы на все свои вопросы, жужжащие у меня в голове роем растревоженных ос.

Мы перешли через мосток (тот даже не колыхнулся под весом авто), а затем, не сворачивая ни направо, ни налево, по просеке углубились в сосновый лес, при этом дорога ощутимо поднималась в гору. И вот мы увидали тот самый Большой Дом… Это было двухэтажное строение под железной крышей, крашеной кирпичным суриком. Узкие, но высокие окна-бойницы придавали дому вид средневекового замка, а ухоженный двор с дорожками, цветочными клумбами, конюшней, коровником, гаражом для авто и замеченным мной на заднем плане парником говорили о том, что, в отличие от только что виденного нами поселка, это место достаточно обжитое.

Авто поехало дальше по дороге, а нам конвоирши приказали остановиться.

При нашем приближении на крыльцо вышли люди, в которых я безошибочно узнал вождей… Разумеется, никаких перьев на них не было. Не было и роскошных одеяний, свидетельствующих о высоком статусе. Но при этом эти люди имели вид большого начальства. За их спинами толпились их помощники или, как бы это сказать, «приближенные лица».

Первым мне в глаза бросился суровый моложавый мужчина средних лет, обмундированный в местную военную форму, по-офицерски перетянутую ремнями портупеи. Картину дополняли пистолет в кобуре и большой кривой нож (или даже небольшой меч). Судя по виду, это наверняка генерал или как минимум полковник. Такой, не задумываясь, прикажет расстрелять по первому же подозрению в трусости или измене…

Рядом с «генералом» – улыбчивый круглолицый человек в очках, одетый в подобие охотничьего костюма. Он кажется добрее «генерала», но это может быть обманом, а сейчас этот человек смотрит на нас с напускной строгостью. Наитие мне подсказывает, что, скорее всего, что это именно он здесь князь и верховный вождь, а «генерал» – его правая рука. Безусловно, эти двое здесь главные, а все остальные «вожди» – не больше чем их помощники.

По другую руку от «князя» стоит одетый похожим образом плотный рыжебородый дед, смахивающий на гриб-боровик. Весь его вид говорит о том, что мы ему неинтересны, и он присутствует тут только потому, что это положено по должности. Похоже, он проходит тут по интендантскому ведомству, и скорее привык иметь дело с вещами, а не с людьми: с ними проще – они лежат там, где их положили и не высказывают своего мнения. Рядом и чуть позади «интенданта», между ним и «князем» – вот те на! – дама. Ну да, именно дама, по-другому и не скажешь. Она одета так же, как и мужчины, и, хоть и немолода, все еще хороша собой. Она тут не главная, но ее слово имеет вес, иначе ее бы здесь не было. Пожалуй, в том случае, если дело пойдет совсем плохо, именно ее следует просить о замене расстрела каторжными работами…

Рядом с «дамой» во втором ряду стоят две молодые барышни, также одетые по-мужски. Одна из них имеет выраженную восточную наружность, а у другой чисто европейский облик. По другую руку от дамы еще одна особа, своим нарядом, похожим на народное платье испанских крестьянок, радикально отличающаяся от остальных. Но это не служанка-простолюдинка – об этом говорит спокойное и уверенное выражение ее лица. Там, во втором ряду, за спинами вождей, она – равная из равных, и признает над собой только власть «князя» и «генерала».

Еще трое молодых людей стоят на земле рядом с крыльцом. Двое из них обмундированы так же, как «генерал», причем один из них нам уже знаком. Этот тот самый юноша, который ускакал к вождям с вестью на могучем жеребце. Несмотря на свою молодость, это явно младшие офицеры, адъютанты при «генерале». Третий молодой человек одет как большинство «вождей» и, подобно «интенданту», тяготится своим присутствием в этом месте: наверное, судьбы других бедолаг, также занесенных в эти края, решали без его присутствия. С чего это нам такая честь, что ради нашего появления собран полный синедрион?

Но более всех из общей массы выделяется святой отец. По его виду – простой домотканой рясе коричневого цвета и большому деревянному кресту – невозможно понять, православной он веры или католической, и вообще трудно сказать, священник это или монах. Однако он тоже входит в окружение князя – стало быть, каждое распоряжение «верховного вождя» освящено согласием местной церкви. Он смотрит на нас понимающим и всепрощающим взглядом, но я чувствую, что если что-то пойдет не так, этот служитель Божий будет суров как Торквемада. В воздухе носится ощущение, что наше положение крайне неустойчиво. К нам могут сразу отнестись как к «своим», а могут одним движением пальца обречь на ужасную смерть. Об этом говорят как лица присутствующих вождей, так и лица наших конвоирш (которые, отойдя чуть поодаль, держат свои винтовки и дробовики стволами к земле, но в общем направленными в нашу сторону).

При этом мне очевидно, что если для сопровождавших нас девиц русские погоны – это китайская грамота, и поэтому они не отличают нижнего чина от подпоручика, то «генерал» и «князь» сразу опознали в господине Котове офицера, и теперь смотрят на него внимательными взглядами. Мол, господин подпоручик, почему не делаете того, что положено, и какой вы после этого офицер? Почему-то мне показалось, что от дальнейшего поведения господина Котова зависит, как нас тут примут: как своих, которых задержали по недоразумению, или как пленных врагов. Во втором случае жизнь наша осложнится многократно.

Очевидно, это же понял и Евгений Николаевич. Он скомандовал: «Команда, равняйсь, смирно!». И наши солдатики, за последнее время изрядно подзабывшие, что такое дисциплина, непроизвольно вспомнили воинскую науку и изобразили какое-то подобие нормального одношереножного строя. Да и я сам подравнялся и по-молодецки выкатил вперед грудь. Тут, где любое распоряжение начальство исполняется с полуслова и даже полувзгляда, по-иному нельзя. Нагляделся я на наших пленительниц: вроде бы премиленькие девицы, и показного чинопочитания за ними не наблюдалось, перед своими командирами в струнку не вытягиваются и глазами начальство не едят – и в то же время любое распоряжение выполняют буквально мгновенно и в точности.

Дождавшись, когда солдатики выровняются, подпоручик Котов сделал шаг вперед и, как положено, отрапортовал:

– Господа начальники, рабочая команда, составленная из унтер-офицеров и рядовых нижних чинов 5-го особого пехотного полка русского экспедиционного корпуса во Франции, построена. Старший команды подпоручик Котов, Евгений Николаевич.

При этих словах «генерал» и «князь», переглянувшись, кивнули. Остальные же остались беспристрастны, будто эти сведения им ничего не говорили.

– Вольно, господин подпоручик, – на чистом русском языке ответил на рапорт «генерал» и добавил: – А теперь доложите год, месяц и день, в который вы отбыли из своего мира в наш и сколько времени вы тут уже находитесь?

– В «ваш мир», господа? – непонимающе вопросил подпоручик, растерявшись.

– Да, в наш, в другой мир, – совершенно будничным тоном подтвердил «генерал». И таким же тоном, словно речь шла о чем-то обыденном, добавил: – Сейчас вы находитесь примерно за тридцать восемь тысяч лет до нашей эры. Время от времени патрон отца Бонифация, – кивок в сторону то ли священника, то ли монаха, – подбрасывает нам сюрпризы иногда приятные, а иногда не очень. Сразу скажу, что выхода из этого мира нет, только вход, так что вы здесь навсегда. – Он обвел нас испытующим взглядом – очевидно, наслаждаясь при этом нашими ошарашенными физиономиями; впрочем, на его лице никаких эмоций не отразилось. Затем добавил: – ну так, господин подпоручик, каков будет ваш ответ?

Тут солдатики встревоженно загомонили, и только вскинутые в нашу сторону стволы оружия восстановили подобие тишины и порядка.

Подпоручик откашлялся и, и переборов смятение от столь ошеломляющих новостей, начал отвечать:

– Наша команда вышла на работы из казарм в селении Курно, расположенном к югу от Бордо, ранним утром двадцать пятого сентября тысяча девятьсот семнадцатого года по юлианскому календарю, или восьмого октября по григорианскому. Об этом у меня имеется соответствующая бумага, составленная на французском языке, на случай если нас остановит полиция или военный патруль. – Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул «генералу».

– Викто́р, прочти, – сказал тот.

И тогда тот самый худощавый паренек, что ускакал извещать вождей о нашем прибытии, взял из рук подпоручика документ, бегло пробежал его глазами (как это может сделать только грамотный человек) и с сильным французским акцентом сказал:

– Все верно, Андрей Викторович, этот человек действительно сказать правду. Его команда отрядить на работы восьмой октября тысяча девятьсот семнадцатый год, идти разгрузка корабль в порт Бордо.

«Генерал», которого, как мы уже знали, звали Андрей Викторович (кстати, это имя упоминал и лейтенант Гуг) хмыкнул и сказал:

– Ну хорошо, господин подпоручик, а теперь вкратце поведайте свою историю…

– С целью срезать путь мы еще затемно пошли по тропе через небольшой лес и заблудились, – стал тот рассказывать. – Вошли в лес там, а вышли уже здесь… – Он развел руками и тяжко вздохнул. – Ну и потом нас почти сразу задержали ваши люди и отконвоировали сюда. Вот и вся история.

Андрей Викторович снова переглянулся с «князем» (который мог оказаться только Сергеем Петровичем).

– Знакомая картина, – сказал он, – причем подобное случалось не один раз. Очень многие пришли к нам по тропам, которые начались там, и закончились уже здесь. Правда, вы не бежали опрометью, спасаясь от опасности, но, видимо, это совсем необязательное условие.

– У римских легионеров тоже была своя тропа, – произнес «князь», – по которой они один за другим прошагали в строю под пологом утреннего тумана. И только мы одни четко знали, откуда идем и куда…

– Господа! – вскричал ничего не понимающий (как и все мы) подпоручик Котов, – будьте же добры, скажите, кто вы на самом деле такие и что с нами теперь будет?

– Я – Сергей Петрович Грубин, представляю тут власть гражданскую, – сказал «князь», – Рядом со мной – Андрей Викторович Орлов, который у нас тут за Верховного Главнокомандующего. Вот этот дед – Антон Игоревич Юрчевский, наш министр промышленности (за исключением обработки дерева, ибо это моя епархия). Вот это – Марина Витальевна Хромова-Юрчевская – наш министр здравоохранения и Председатель Совета Старших Жен. Мы четверо, и еще некоторые присутствующие здесь юноши и молодые женщины, являемся русскими людьми, добровольно эмигрировавшими сюда в далекое прошлое из начала двадцать первого века.

– Да как это возможно – эмигрировать в прошлое?! – вопросил поручик, вглядываясь поочередно в вождей широко раскрытыми глазами. – Да еще добровольно? Честно сказать, я ничего не понимаю. Это же не сесть на пароход и уехать в Америку, как делали многие до войны ради лучшей жизни и человеческой свободы…

– Тот, кто уезжает в Америку, – сказал Сергей Петрович, – заранее должен согласиться с тем, что он должен будет подстраиваться под чужое и чуждое ему общество, а нам показали дыру в древний, еще почти не населенный мир, в котором мы сами могли бы устанавливать свои правила и порядки. По счастью, подготовку к эмиграции не нужно было начинать с нуля, значительная часть работы была продела заблаговременно, хотя и с другой целью. Мы продали все, что у нас было, закупили припасы и оснащение, а также предложили участие в экспедиции своим друзьям и нескольким молодым людям, которые стали нашими помощниками, после чего без оглядки кинулись в это приключение. Отплыв на собственном небольшом корабле из того места, где в нашем времени расположен Питер, мы обогнули с севера Европу, что было тоже не таким простым делом, и, прибыв сюда, начали обустраиваться на новом месте.

Андрей Викторович добавил:

– И уже здесь, когда у нас уже было какое-никакое хозяйство, к нам по одному и группами стали подкидывать пропаданцев из самых различных времен, которых уже никто и ни о чем не спрашивал. И мы их принимали, пристраивая к делу, что увеличивало наши возможности. И только совсем недавно, обнаружив в лесу обломки потерпевшего времякрушение парохода, битком набитого американским оружием и патронами, мы поняли, что все это весьма неспроста. И как раз в это время к нам присоединился христианский священник из Британии седьмого века нашей эры отец Бонифаций. Человек он умный и, более того, искренне верующий, поэтому, немного подумав, мы признали за ним полномочия власти духовной, ибо без веры человек превращается в зверя, а потом и в беса. Мы пришли к выводу, что за всем происходящим тут видна рука того, кто сотворил этот мир, и теперь меняет его по своему усмотрению. Поэтому не злословьте, никого не вините и не кляните свою судьбу. Вы здесь оказались по воле самого Творца, и, значит, должны думать о том, как вам тут жить дальше, а для своего мира вы умерли окончательно и бесповоротно, как если бы вас убили в бою. Знаете, что бывает с взводным блиндажом, когда прямо в него попадает бомба из семнадцатидюймовой германской мортиры?

Андрей Викторович обвел нас внимательным взглядом, вглядываясь в лица, и, видимо, вполне удовлетворившись произведенным впечатлением, продолжил:

– Вы тут не первые, но, думаю, далеко не последние. Поэтому с вами все будет согласно обычному порядку относительно приема дружественных визитеров. Мы знали, что вы к нам идете, поэтому обед для вас оставлен, баня истоплена, сменная одежда приготовлена, а свое извольте сдать в стирку и прожарку от насекомых. Такие тут у нас порядки. Нам, в наших диких условиях, еще какой-нибудь гадости вроде сыпного тифа не хватало. Потом мы вас разместим в казарме для новоприбывших на адаптацию и будем думать, что с вами делать дальше, кого к каким работам приставить, и вообще, стоит переформировать вашу временную команду в постоянное подразделение или разбросать вас по уже готовым взводам для усиления. И сразу предупреждаю: любое нарушение наших законов карается очень строго. Главноуговаривающих тут нет – и поблажек на том основании, что он наш соотечественник, не будет никому. Были уже прецеденты с отрубанием голов. Старшим над вашей командой назначаю лейтенанта Виктора де Леграна, слушаться его приказов будто самого Гласа с Небес. – Он обвел нас взглядом и кивнул. – А сейчас напра-во, в баню и на обед шагом марш. Раз-два.

– Вот это по-русски! – поворачиваясь направо, вздохнул ефрейтор Илья Курочкин. – Не успели прийти, как уже баня, обед, казарма… Баня – это хорошо, но если бы еще какая-нибудь краля пятки почесала…

– Цыц, Илюха! – зашипел на размечтавшегося старший унтер Пирогов, – не наглей. А то поступят с тобой сурово, а я еще добавлю от себя – и будешь потом знать, как разевать рот, когда не просят…

26 октября 2-го года Миссии. Пятница. около десяти часов дня. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Большой Совет снова собрался в полном составе утром следующего дня. Слушалось дело русских пропаданцев с Первой Мировой войны. Двадцать два человека – все коренные русаки с Урала: один офицер из железнодорожных техников, один подпрапорщик (нечто вроде нашего старшины) из студентов, один старший унтер из сверхсрочнослужащих, два младших унтера, один ефрейтор и шестнадцать рядовых нижних чинов. Самому старшему – тридцать пять лет, самому младшему – двадцать один. За исключением подпоручика и подпрапорщика, все остальные относятся к крестьянскому сословию. Рабочих специальностей никто не имеет, зато пахать землю, ходить за скотиной, плотничать и выполнять прочие работы, необходимые в крестьянском хозяйстве, все они умеют. Все здоровы, насколько это можно сказать о людях, которые в скотских условиях провели год в окопах Первой мировой.

Старший унтер Пирогов – единственный из всех, кто воюет с августа четырнадцатого – имеет два георгиевских креста и опыт приграничного сражения в самом начале войны, а также Великого Драпа в пятнадцатом, случившегося после Горлицкого прорыва. Получив тяжелое ранение, почти полгода лечился в тыловом госпитале в Екатеринбурге, и в пятый особый пехотный полк был зачислен по выздоровлению в качестве кадровой закваски. Все остальные солдатики были призваны в особый пехотный полк из ополченческих дружин[11], до Франции пороха не нюхали, хотя участие в апрельском наступлении семнадцатого года, иначе еще именуемое бойней Нивеля[12], исправило этот недостаток.

Первые две волны мобилизации, охватившие мужчин в возрасте до тридцати лет, прошли для империи Романовых относительно безболезненно, а вот когда на фронт потянули обременённых хозяйством бородачей старших возрастов, не желающих воевать – тогда-то земля под царской Россией и зашаталась. Это именно они в семнадцатом году мутным потоком рванули с фронта по домам, увлекая за собой остальных. Но в особых пехотных полках «бородачей» нет, тут все люди молодые и более-менее вменяемые.

Хотя большая часть из новоприбывших – люди семейные, и потому рвется к родным хатам и женкам. Но им уже внятно сказали чистым русским языком, что для своих родных они все равно что умерли, погибли на фронте – и теперь по этому поводу в крестьянских головах шло тихое брожение. Громко бродить мужички опасались, ибо для этого им не хватало критической массы, а местные власти отнюдь не выглядели травоядными толстовцами. Да, их приняли со всем пониманием, но при первых признаках бузы и неподчинения рука ни у кого не дрогнет. Голову отрубят, не моргнув глазом, и не посмотрят, что свои. С другой стороны – баня, кормежка от пуза, ночевка в казарме для холостяков на мужской стороне, в другой части которой обитают незамужние бабы и девицы кланов Лани, Волка и Тюленя, настраивают на благодушный лад. Жизнь-то продолжается, и опосля бани этот факт ощутимей всего.

И именно по этому поводу был собран Большой Совет, на который пригласили не только подпоручика Котова и подпрапорщика Михеева, но старшего унтера Пирогова, как человека многоопытного и глубоко практичного. Младших унтеров звать не стали, ибо они ничем не выделялись из общей массы. Кстати, старшему унтеру это приглашение чрезвычайно польстило, и в тоже время настроило на деловой лад. Митинговую стихию, когда ораторы пытаются взять горлом, он не уважал, но спокойный разговор в кругу понимающих людей считал явлением вполне приемлемым.

– Итак, товарищи, – сказал Андрей Викторович, открывая заседание, – нашего полку прибыло. Но только непонятно, сможем ли мы ужиться с этими людьми в клане Прогрессоров. Доктор Блохин и старший сержант Седов – это полностью наши люди, а вот по поводу новоприбывших имеются сомнения, даже несмотря на то, что мы говорим с ними на одном языке. Не хватает в них чего-то необходимого, какой-то последней закалки огнем, водой и медными трубами, но при этом создавать второй русский клан мне кажется перебором.

– А Александр Шмидт тебе кажется своим, или он тоже чужой? – с интересом спросил Сергей Петрович.

– Александр как раз таки свой, – ответил главный военный вождь, – наверное, потому, что не побоялся рискнуть положить живот за други своя. А на этих я смотрю – и вижу, что не верят они ни во что. Случись критический момент, могут опустить руки и отойти в сторону, отчего враг получит возможность ударить нам в спину.

– А во что нам верить, господа? – сложив руки на столе, сказал подпоручик Котов. – В доброго царя-батюшку, которого свергли лихие люди, или в громогласнейшего болтуна Александра Керенского – паяца, взлетевшего над толпой?

– Причем лихие люди, свергшие царя были из его же собственного окружения, подпевалы и подхалимы, – тихо добавил Сергей Петрович. – Так называемая Февральская революция, по сути, была верхушечным переворотом, имеющим главной целью дать неограниченную свободу крупному капиталу. А все остальное при этом шло побоку, в том числе и интересы Державы, а также народные чаяния.

Вот-вот, – вздохнув, сказал подпоручик Котов, – сказать честно, по поводу государя-императора Николая Александровича у меня и прежде никаких иллюзий не было, но то, что началось после так называемого падения Самодержавия, надолго отбило у меня охоту верить хоть во что-нибудь. У вас тут все по-другому: процветание и железная дисциплина, основанная на всеобщем доверии. И даже зависть берет – неужели и у нас так нельзя было? Истинно народный монарх, к которому подданные испытывают безоговорочное доверие, и страна, сжатая в железный стомиллионный кулак.

– До процветания нам еще далеко, – ответил Сергей Петрович, – потому что живем мы как на лезвии ножа. И еще неизвестно, что нам в следующий раз подбросят в качестве подарка. Быть может, от очередных пришельцев нам придется отбиваться, используя всю доступную мощь, а потом карать всех, кто выжил, невзирая на лица, ибо сюда могут заслать такую дрянь, оставлять которую в живых будет категорически нежелательно. А что касается доверия к нам у людей, то оно имеется потому, что бездельников среди нас нет, и вожди налегают на весло не менее остальных сограждан. Либо мы все вместе выживем и победим, либо все вместе погибнем. Любой, проявивший определенные таланты, способен поднять в нашем обществе, невзирая на свой пол, возраст, время и происхождение.

– У нас очень компактное общество, – добавил Андрей Викторович, – и здесь вожди не имеют других привилегий, кроме права учить людей и возглавлять их в делах. И чтобы избежать уравниловки, неизбежно разрушающей подобные структуры, мы вынуждены исторгать из себя всех, кто не будет тянуть эту лямку точно так же, как и мы сами. Кому многое дано, с того и спрашивать следует много больше. А у вас там, в Российской империи, все было совсем не так. У абсолютного меньшинства было все, но эти люди не делали ничего ради общего блага, а если что-то и делали, то оно шло народу только во вред. У подавляющего большинства – примерно двух третей населения – не было ничего, но на их плечах лежала основная тяжесть трудов во имя государства. И те, что устроили Февральский переворот под демагогическую болтовню о демократии, не сняли, а только усугубили этот диссонанс.

– Да вы, господа, говорите, как настоящие социалисты… – покачал головой подпоручик.

– А мы и есть социалисты, – сказал Сергей Петрович, – только, в отличие от некоторых, призывающих к праведной жизни других, мы начали с себя. И мы не только говорим, но и показываем собственным примером, как надо.

– Народный монарх, обличенный доверием подавляющего числа населения, и страна, сжатая в железный кулак, у России еще впереди, – добавил Андрей Викторович, – но в силу особенностей исторического развития это будет стоить столько крови, что нам страшно даже об этом подумать. Впрочем, для нас этот вопрос не актуален, нам надо думать о том, что творится у нас здесь и сейчас, и о том, что будет завтра и послезавтра. И в силу этого принципа в настоящий момент нам надо решить, что нам делать с группой наших соотечественников, которые пока, к нашему сожалению, не полностью соответствую нашему представлению о том, какими должны быть настоящие русские.

– Вопрос поставлен неправильно, – вздохнула Марина Витальевна, – причем в корне. Вон сидит представитель того самого народа, о котором мы разговариваем с господином поручиком, молчит и мотает на ус. Гавриил Никодимович, а вы что скажете – сможем мы когда-нибудь полагаться на ваших товарищей точно так же, как мы сейчас полагаемся на своих людей?

– Ну как вам сказать, сударыня… – прокашлявшись, сказал тот, – посмотрели мы, как вы тут дела ведете. Суровые вы люди, ничего не могу сказать, но лишнего свирепства не допускаете, и к народу тоже со всей душой – и он, соответственно, к вам с пониманием. Вот. Мы это… тоже… если с нами по-человечески, а не как наши баре, по-собачьи, то и мы стало быть, не подведем. Скажите, что надо сделать, все будет как надо. И вы, Андрей Викторович, тоже зря народишко-то обижаете – вон его благородие господин подпоручик прав: кому можно верить, если все кругом врут? А вы не врете, это мы уже от людей знаем, поэтому вам мы пока поверим…

– Он говорить правда, – из своего угла сказала леди Сагари, – он так думать, а не только говорить.

– Ну вот и замечательно, – согласился Сергей Петрович, – в таком случае прекращаем толочь воду в ступе и переходим к практическим вопросам. Первым делом необходимо обеспечить людей до весны временной казармой. До первого снега осталось недели три, не больше, при этом карантинное помещение нам еще может понадобиться. Антон Игоревич, как у тебя с запасом жженого кирпича?

– Цоколь поднять и печь сложить хватит, и еще немного останется, а на большее, вы уж извините, не рассчитывайте, – ответил директор кирпичного завода.

– За кирпич благодарствуем, – степенно кивнул старший унтер, – найдутся у нас печники да плотники, вы только место укажите и лесу дайте, а мы уже ради себя расстараемся.

– Будет вам лес, – сказал Сергей Петрович, – но вот только высушить мы его не успели, так что строение, которое вы себе поставите, будет временным, всего на одну зиму. А место мы вам укажем сразу за сушилкой для леса у дороги на кирпичный завод. Я вам сегодня покажу.

– А почему именно там? – спросил Андрей Викторович.

– А ты сам подумай, – ответил Сергей Петрович, – двадцать два молодых здоровых парня. По весне переженятся, и нам надо будет ставить еще один поселок, а делать это лучше всего там, где уже есть коммуникации.

– Э нет, товарищи, – возразила Марина Витальевна, – ставить жилой поселок между промзоной и кирпичным заводом несколько опрометчиво. Мы же с вами договорились разнести в разные стороны жилье и промышленность. Если где и ставить Русскую улицу, то за Французской, продлевая ее вверх по течению. К тому же весной, когда массовое желание жениться выскажут римские легионеры, нам придется строить целый город. Они на это рассчитывают. Вы об этом подумали? Наша задумка маленького компактного поселения выливается во что-то совершенно монструозное. А тут и места ни для чего такого нет.

– Уж не намекаешь ли ты, что нам надо бросать все построенное здесь и переселяться к месту бывшего римского лагеря? – немного раздраженно спросил Сергей Петрович.

– Я не намекаю, – ответила Марина Витальевна, – я говорю об этом прямо. Когда мы высаживались на этом берегу и выбирали место для поселения, то у нас были одни соображения, а сейчас совсем другие. Место тут для города крайне неудобное. Небольшой поселок поставить можно, а вот крупный населенный пункт – уже нет. Сергей, ты же собирался заняться судостроением, но тут кораблю более-менее приличного водоизмещения просто негде причалить. Даже «Отважный» при полной загрузке не способен подняться вверх по Ближней до заводи, и его приходится разгружать у Старой Пристани. Мне ужасно жаль нашего Большого Дома, но если мы останемся на прежнем месте, то засохнем, как большой цветок в маленьком горшочке.

– Я согласен с Мариной, – поддержал супругу Антон Игоревич. – Все, что нажито непосильным трудом, восстановить несложно, большую часть невосполнимого оборудования можно перевезти… но это место мы переросли. Думаю, что все следующее лето нам следует посвятить подготовке к переезду, и всерьез строиться уже на новом месте.

– Андрей, твое мнение? – спросил Сергей Петрович.

– Совершенно однозначно, я за переезд, – ответил тот. – Ведь ты и сам это понимаешь, просто тебе жаль расставаться с мыслью о тихой и спокойной жизни. Но пойми, если уж мы впутались в Замысел, то спокойной жизни у нас уже не будет по определению. Город – вот именно что город, а не поселок – надо ставить в подходящем для этого месте, а не где попало. Иначе провал, задание не выполнено.

– Наверное, вы правы, – как бы нехотя сказал Сергей Петрович, – но до весны никаких практических действий в этом направлении мы предпринимать не будем, ибо сейчас на это уже нет времени. Возможен только краткосрочный выезд на место с составлением предварительного плана. Временную казарму для команды подпоручика Котова ставим на территории Промзоны, а весной еще раз вернемся к этому вопросу. Возражения будут?

Возражений не было, все промолчали. То, что давно уже витало в воздухе, наконец обрело зримые очертания. Переезду племени Огня (а это то еще эпическое мероприятие) в Новую Бурдигалу – быть. Ведь не зря же кельты-вибиски выбрали это место для основания своего племенного поселения, после естественным путем превратившегося в город.

– Андрей Викторович, – неожиданно сказал подпоручик Котов, – заберите вы уже меня вместе с господином Михеевым к себе. Чужие мы солдатикам, потому что образованные, а они деревня. Ну честное слово, мы вам оба пригодимся.

– Так, значит, Евгений Николаевич, вы желаете, чтобы мы освободили бы вас от командования вашими людьми? – спросил Андрей Викторович, бросив на подпоручика внимательный взгляд.

– Да, желаю, – кивнул тот, – да и не нужен там офицер. Со всеми вопросами, которые могут возникнуть вне поля боя, в таком маленьком коллективе прекрасно справится старший унтер-офицер Пирогов. Собственно, должность взводного командира – это как раз прерогатива старших унтер-офицеров и фельдфебелей.

– В армии, в которой довелось служить мне, – сказал Андрей Викторович, – должность взводного командира была как раз офицерской, а фельдфебель или старший унтер-офицер могли быть только его заместителями. Но, допустим, вы правы, и офицер в подразделении ни к чему. Старший унтер-офицер Пирогов при необходимости может доложить моему лейтенанту, а уже тот мне. Возможно, это и так. А теперь скажите, в какой должности вы предлагаете себя использовать? Ничего не делающих бездельников у нас не будет.

– Я уже говорил вам, что по штатской профессии я железнодорожный техник, – сказал подпоручик Котов, – и мне известно, что вы сейчас разбираете на металл трофейную подводную лодку…

– Да, есть такое дело, – сказал Андрей Викторович, – только там уже есть начальник участка – это старший механик этой лодки итальянский лейтенант Гвидо Белло. Кстати, Евгений Николаевич, вы итальянским языком случайно не владеете?

– Увы, не владею, – покачал головой подпоручик Котов, – только немецким и отчасти французским.

– Немецкий – это тоже неплохо, – сказал Андрей Викторович и посмотрел на подпрапорщика Михеева. – А у вас, молодой человек, как с итальянским?

– Простите, Андрей Викторович, – отрицательно покачал головой подпрапорщик, – но в гимназии я учил французский.

– Французский для нас сейчас не дефицит, – ответил Андрей Викторович, – почти в каждой семье есть по русскоязычному французу или француженке. Сейчас у нас имеется большая нужда в русско-итальянском переводчике. Ну да ладно… Нет так нет. Евгений Николаевич, я выполню вашу просьбу и откомандирую вас на демонтаж итальянской подлодки. Лейтенант Гвидо Белло неплохо владеет немецким, а вы, как технический специалист, будете там полезнее, чем наш нынешний переводчик, которого я предпочел бы вернуть на должность своего адъютанта. А Иннокентия Васильевича, как человека грамотного, мы пока определим в школьные учителя. Кстати, молодой человек, вы по какой специальности обучались?

– Я это… – смущаясь, сказал подпрапорщик, – имел честь учиться на юридическом факультете Казанского университета. На фронт пошел вольноопределяющимся, и уже собирался держать экзамен на офицерский чин, когда случилась революция…

– Да уж, юристы для нас сейчас не предмет первой необходимости, – усмехнулся Андрей Викторович. – Но то, что пошли добровольцем на фронт, внушает уважение. Так что побудете пока учителем, а мы поглядим, как вы справляетесь. В нашем положении никогда нельзя сказать, при какой ситуации пригодится тот или иной человек. На этом, товарищи, пожалуй, все…

– Погоди, Андрей, – остановила главного военного вождя Марина Витальевна, – мне кажется, что Гавриил Никодимович хочет что-то сказать.

– Слушаю вас, господин старший унтер-офицер, – нетерпеливо произнес Андрей Викторович, – только покороче.

– Во-первых, – сказал старший унтер Пирогов, – благодарствую за доверие. Не подведу. Во-вторых – Христом-Богом молю, батюшка, ослобони ты нас от хранцуза. Может, этот ваш Викто́р человек и неплохой, но братцы все одно ропщут. Нахлебались мы от этих мусью лиха по самое горлышко.

Размышления главного военного вождя длились недолго.

– Значит, так. С сего момента вас курирует вот этот молодой человек. – Он указал на Сергея-младшего. – Зовут его Сергей Васильевич Петров, происхождение чисто русское, народное. Ну, резковат он иногда бывает, но терпимо, так что притретесь. И так будет до тех пор, пока не закончится ваш испытательный срок, а потом мы посмотрим на ваше поведение. И еще. Отче Бонифаций, проведите с новоприбывшими установочную проповедь и объясните им, что такое Шестой День Творения и какие из этого проистекают нюансы. И вот на этом, пожалуй, действительно все. Если возражений нет, то большой совет считается закрытым.

29 октября 1-го года Миссии, Понедельник, два часа дня. устье реки Адур,

коч «Отважный».

В этом году поход за солью вожди решили провести заблаговременно, до начала хода лосося. Все подготовительные дела перед путиной Сергей Петрович уже проделал, будущую русскую казарму разметил, и теперь юные Лани бодро орудовали там мастерками, выкладывая кирпичный цоколь на известковом растворе. Конструкция в основном должна быть такая же, как и у остальных строений на Промзоне, только стены не каркасные с заполнением из сырцового кирпича, а рубленые из бруса. Поскольку римская казарма и временное жилье для гораздо меньшего количества аквитанов были готовы, все силы строительных и лесорубных бригад бросили на возведение жилья для новоприбывших.

Да и сами будущие жильцы не оставались в стороне. Скинув шинели и засучив рукава, они взялись за свежеоткованные в кузнице племени Огня топоры немного непривычной для себя клиновидной формы – и теперь валили лес наравне с римскими легионерами, только пар поднимался столбом. Сваленные деревья, лишенные сучков и вершин, аквитанские возчики отвозили на Промзону, где мастер Валера на пильном станке превращал бревна в аккуратные ровные брусья. Штабель готового пиломатериала рос под навесом с каждым днем, и неважно, что стены, сложенные из сырого дерева, к весне из-за неравномерной просушки покроются довольно крупными трещинами. Главное, что не сквозными; переживут солдатики зиму, а потом все равно переезжать на новое место. В блиндаже, как на фронте, жить было бы в разы хуже.

Отец Бонифаций собрал новоприбывших отдельным кружком и провел с ними проповедь-беседу, разъясняя особенности жизни в то время, когда мир еще переживает Шестой День Творения, и от старого Писания действительной осталась только первая глава Книги Бытия, ибо остальные события еще не произошли, и вряд ли уже произойдут. Особо отец Бонифаций налегал на бессмысленность попыток угадать, кто из рожденных в племени детей таит внутри себя огненную ипостась Сына Божьего. Богохульство это, ибо познать Замысел с такой точностью смертному человеку не дано в принципе. «Вот и вожди, – говорил он, – люди, гораздо более умные, чем вы, не ломают по этому поводу голову, а просто делают все что должно для того, чтобы и в этом мире свершилась Божья Воля…».

Закончив с божественным, отец Бонифаций перешел к земному, рассказав об обычаях и законах племени Огня, медленно, но верно превращающегося в новый народ. При этом он пояснил, что не ради распутства вожди ввели в племени Огня обычай многоженства, а только во исполнение завета «плодиться и размножаться» при значительном превышении числа женщин над мужчинами. Ибо большое количество вдов и бобылок есть источник разврата и неудовлетворенной похоти, а упрятать их в монастырь было бы совершенно неправильно, потому что земля еще пуста и нуждается в скорейшем заселении.

Присутствующий при этом разговоре Сергей-младший только добавил, что добрачная связь с женщиной или девицей для не прошедшего испытательный срок индивидуума заканчивается списанием в монахи, а если к женщине применялось насилие, то это непременно карается смертной казнью через отсечение головы. Результат этой проповеди был, мягко говоря, неоднозначен; народ разошелся, пребывая в смущении. Но отец Бонифаций заверил вождей, что это состояние временное, и как только люди привыкнут к своему новому месту жительства, они не только примут новые обычаи, но и сочтут их вполне разумными и справедливыми. Таким образом, материальное и моральное состояние нового русского клана (который все же решили создать, чтобы не путать его с кланом Прогрессоров) могло считаться вполне приемлемым.

Подготовка к ходу лосося тоже шла бодро. Были готовы засолочные ямы, способные вместить большую часть улова, а также сушилки и большие коптильни. Также вырыли большую яму для отходов, содержимое которой весной, когда спадет вода, смешанное с золой из очагов, пойдет в качестве удобрения на поля. Все четыре капроновые сети, взятые с собой Прогрессорами из двадцать первого века, уже извлекли со склада, растянули и осмотрели на предмет повреждений. На прошлогодней путине использовали только одну сеть из четырех, но в этом году решили, с учетом резко увеличившегося народонаселения, использовать все возможности для ловли красной рыбы.

Таким образом, убедившись, что все идет как надо, утром двадцать восьмого числа, имея на борту команду из полуафриканок и Виктора де Леграна в качестве первого помощника, Сергей Петрович вывел «Отважный» на стрежень Гаронны, направив его вниз по течению. И когда маленький кораблик уже готовился огибать мыс Приветствия, впередсмотрящие заметили первые стайки лосося, стремящиеся вверх по течению. Дальнейший путь до устья реки Адур проходил как в прошлом году: порывистый ветер с дождем, катящие через весь океан волны и качка, сводящая с ума непривычных к морю людей. Но дочери Тюленя, как и в прошлый раз, оказались на высоте, поэтому утром следующего для, отыскав среди мелей главное русло, «Отважный» вошел в реку.

По сравнению с Гаронной Адур – река узкая, так что Петрович сам встал за штурвал. Бодро стучал мотор, подгоняемый попутным ветром, «Отважный» резво бежал вверх по течению. Один поворот русла, другой… Но что это? На подходе к тому месту, где в исторические времена располагался город Байонна, за поворотом русла, на фоне наполовину облетевших крон берез и изумрудной зелени мачтовых сосен, в небо вздымались три тонкие линии корабельных мачт, увенчанные чуть заметными поперечными черточками рей. По всей видимости, это был фрегат, либо же корабль, равный ему по классу, ибо линкоры парусной эпохи не имели бы возможности войти в Адур из-за своей осадки, а более легкие корабли несли две или только одну мачту. Год назад, когда Петрович вот так же на «Отважном» ходил за солью, тут не было никакого корабля… Значит, он появился тут в зазоре между их отбытием и ледоставом, или уже в этом году, что скорее всего.

И этот корабль был очень нехорошим знаком, ибо любые люди из других времен, особенно если их много (команды на парусных кораблях составляли от сотни человек и больше) представляют собой опасность. Каждый моряк в те времена был немножечко пиратом, и, кроме честного заработка, при возможности не гнушался грабежом и убийствами. А если этот корабль военный, а не мирный торговец, то, оторвавшись от породившего его государства, он непременно превратится в пирата. Одно дело – встречать чужаков, имея за спиной готовое к бою ополчение племени Огня, и совсем другое – столкнуться с опасностью, когда на борту только десять человек, и лишь двое из них мужчины.

Коротко выругавшись, Петрович приказал свистать всех наверх и вооружаться. Потом он передал штурвал Алохэ-Анне, а сам взялся за бинокль. Он бы повернул обратно, но племени Огня требовалась соль, и он обязан был ее добыть. По крайней мере, возвращаться, пока опасность не стала очевидной, не было смысла. Будь на борту «Отважного» разведывательное подразделение Гуга или того же Виктора де Леграна, Петрович причалил бы ниже по течению, чтобы волчицы прокрались к лагерю неизвестных и посмотрели на него своими глазами. Но Виктор тут был один, так что этот вариант был недоступен. Поэтому Петрович выключил мотор, чтобы он не привлекал внимание своим шумом, и пошел дальше под одними парусами, благо попутный ветер с Бискайского залива благоприятствовал.

Но чем ближе коч подходил к стоянке чужого корабля, тем больше становилась неестественность происходящего. За полтора километра до чужого корабля река сделала последний поворот, и взгляду Сергея Петровича открылся как лагерь неизвестных, так и корпус чужого корабля. Но как он ни вглядывался в бинокль, он не увидел никаких шевелений. Никто не бегал при виде приближающегося чужого корабля и не размахивал руками, а от лагеря не поднимались дымки костров. Чем ближе подходил «Отважный», тем очевиднее становилось, что фрегат брошен своей командой. Метров с пятисот можно было разглядеть корпус корабля с одним рядом закрытых пушечных портов, введенный в неширокий приток, впадающий в Адур, а за ним – недостроенный палисад и нечто вроде бревенчатого пакгауза без крыши. На корме ветер трепал флаг, от времени и непогоды превратившийся в выцветшую до белизны тряпку. И никого. Тишина. Слышны только крики птиц да шум воды, разрезаемой форштевнем «Отважного».

– Они все умереть? – спросил Виктор де Легран, напряженно вглядываясь в приближающийся берег.

– Совсем необязательно, – ответил Сергей Петрович, – быть может, просто ушли пешком на юг – туда, где море, солнце и девушки.

– На юг, за гора, живут только дикий уеху, – добавила свои «пять копеек» Алохэ-Анна, стоящая за штурвалом, – будет им девушка. Ням-Ням. Ха-ха-ха.

– Год назад, – тут не было никакого корабля… – сказал Сергей Петрович, напряженно вглядываясь в приближающийся берег. – Ну что, причаливаем или пройдем мимо?

– Конечно, причалить, – убежденно произнес Виктор де Легран, – над корабль флаг короля Франция. Надо знать, что случилось с этот несчастный.

– А если у них была эпидемия: чума или оспа? – спросил Сергей Петрович. – Самое обычное дело в те времена.

– Тогда те, кто еще был жив, поднять над корабль черный флаг с две белый полосы крестом – вот так. – Виктор скрестил руки. – Такой закон. А если этот флаг нет, значит, болезнь тут быть совсем другой вид.

– Ну хорошо, Виктор, – согласился Сергей Петрович, – если ты считаешь, что опасности нет, тогда причаливаем.

Расстояние до чужого лагеря уже настолько сократилось, что и без всякого бинокля было очевидно, что он брошен или вымер. Парусиновые палатки повалены, и никто их не стал поднимать, более-менее достроена только та часть палисада, что отгораживала лагерь на треугольном мысу со стороны суши. Со стороны притока, которым могла быть только речка Нив, оборонительным препятствием служил сам корпус корабля, на корме которого уже можно было прочитать полустертое название «Méduse», при этом на берегу реки Адур строительные работы даже не начинались. Там-то «Отважный» и причалил, после чего Виктор де Легран, Сергей Петрович и их спутницы, спустив на землю сходни, могли сойти на берег.

Еще на подходе стало очевидно, что болезнь, поразившая команду, имела скорее социальные, а не медицинские причины. Полуистлевшие непогребенные трупы, больше похожие на истрепанные груды тряпья, были беспорядочно разбросаны по территории лагеря. Некоторые из них сжимали в истлевших руках проржавевшие сабли и мушкеты, другие же были безоружны.

– Это не нападений местный человек, – сказал Виктор, при виде картины смертного побоища. – Это мятеж команда. Они драться сам с сам.

Сергей Петрович, оглядев хмурым взглядом открывшуюся картину, произнес:

– Наверное, среди матросов нашелся умник, понявший, что тут нет государства, которое может наказать за мятеж, и подговорил своих приятелей убить офицеров и взять себе всю власть. Такие вещи всегда плохо кончаются, и этот случай совсем не исключение. Половина команды оказалась мятежниками, а половина была на стороне офицеров. Меня тут другое интересует: как этот корабль вообще мог провалиться в наши времена и уцелеть?

– Месье Петрович, – сказал Виктор де Легран, – наверное, он попасть прямо на река, как этот итальянский субмарина. Река – это тоже тропа, только из вода. Как это быть, мы узнать из корабельный журнал. Я читать и говорить тебе.

– Ну что же, наверное, ты прав, – ответил тот. – Пойдем и сами все посмотрим.

Осмотр территории лагеря не дал ничего интересного. Было только понятно, что, пристав к берегу, команда стала выполнять стандартные для своего времени мероприятия по оборудованию укрепленного берегового лагеря, но мятеж вспыхнул прежде, чем дело довели до конца. Осматривая лагерь, Петрович подумал, что сабли, мушкеты и прочие пистоли было бы неплохо прибрать, а то негоже, что оружие валяется просто так. Затем он и Алохэ-Анна поднялись по сходням на палубу фрегата вслед за Виктором де Леграном, а остальные полуафриканки остались внизу собирать разбросанные повсюду железки и складывать их в кучу. Как оказалось, орудия, числом шестнадцать штук, стояли прямо на главной палубе (опер-деке), и только в корме и на баке имелись надстройки, внутри которых размещались еще по четыре орудия. Вдоль бортов, по обеим сторонам, проходили узкие галереи, где с трудом могли бы разминуться два человека, и они же служили навесами над казенными частями орудий, когда те были выкачены на боевые позиции в открытые порты.

В носовой надстройке, как помнил Петрович, обычно, в кубриках, как сельди в бочке, размещались матросы, а на корме, в относительном комфорте, располагался офицерский состав и немногочисленные пассажиры. Это было обусловлено тем, что в большинстве случаев ветер на парусном корабле дул от кормы на нос, а матросские кубрики в силу скученности команды и антисанитарии всегда благоухали самым отборным сортиром. Тут, на палубе, тоже шел бой: валялись истлевшие трупы, а с нок-рея спускалась веревка с петлей, под которой на палубе бесформенной грудой валялось то, что раньше было человеческим телом.

– Наверное, капитан приказать повесить этот бедняга, после чего команда начать мятеж? – сказал Виктор де Легран.

– Возможно, ты прав, – ответил Сергей Петрович, – а возможно, это не причина и следствие, а два следствия одной еще неизвестной нам причины. Идем.

По очереди они спустились на палубу по узкой деревянной лестнице без перил и оказались перед дверью в кормовое помещение. Чтобы ее открыть, понадобились совместные усилия Сергея Петровича и Алохэ-Анны. За дверью находилось помещение, которое можно было бы назвать офицерским общежитием. По крайней мере, это подтверждали подвешенные к подволоку парусиновые гамаки, а также стоящие вдоль стен закрытые на висячие замки резные сундуки, где офицеры хранили личные вещи. Замки на сундуках остались не взломанными, а, значит, мятежные матросы сюда не добрались. Прямо напротив входной двери в поперечной перегородке располагались еще три двери, ведущие, по всей видимости, в каюты капитана и пассажиров, а у бортов перед закрытыми портами находились еще четыре орудия. Можно было вообразить, в какую душегубку превращалось это помещение во время боя, когда после выстрела орудия откатывались вовнутрь, отравляя воздух остатками порохового дыма.

Здесь мы обнаружили только один труп – скорее мумифицированный, чем разложившийся. Одетый в богато расшитый золотом кафтан, он сидел прямо на палубе рядом с правой дверью, чуть в стороне от нее, держа в руках украшенный серебряной инкрустацией пистолет. А на левом плече у покойника расплылось большое кровавое пятно, от времени приобретшее коричнево-черный цвет. Петрович подумал, что это, очевидно, сам капитан, который, будучи тяжело ранен, умер, дожидаясь, пока сюда войдет кто-нибудь из уцелевших мятежников. Но почему он сидит у правой, а не у средней двери, где и должна располагаться капитанская каюта?

Не желая пока тревожить покойника, Петрович проверил левую дверь, но обнаружил за ней не каюту, а узкое помещение, в котором даже несведущий человек мог бы угадать гальюн. А вот средняя дверь как раз вела в капитанскую каюту, и капитан, одетый значительно проще, чем тип в предыдущем помещении, был как раз там. Он сидел за своим столом перед раскрытым корабельным журналом, держа обеими руками пистолет стволом к себе, а выбитое окно у него за спиной и часть подволока были заляпаны брызгами чего-то омерзительного. Когда Сергей Петрович понял, что тут произошло, его чуть не стошнило, Виктор де Легран непроизвольно перекрестился и прочитал молитву. И лишь Алохэ-Анна, заглянувшая в капитанскую каюту вслед за мужчинами, сохранила невозмутимость египетского сфинкса – ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Закончив молиться, Виктор подошел к капитанскому столу и решительным жестом развернул толстый том корабельного журнала на свою сторону.

– Сейчас мы узнать, что тут произойти… – произнес он, с шуршанием перелистывая страницы журнала. – О, вот. Это торговый фрегат. Частный вооруженный быстрый корабль, который перевозить ценный груз и важный пассажир. Капер наоборот. Мало порох и ядра, только на один бой, мало еда и вода, много груз в трюм. Он выйти из Новый Орлеан пятнадцатый октябрь тысяча семьсот пятьдесят седьмой год, имея груз сахар, табак и меха. Пассажир – очень важный человек. Семья хозяин сахарный плантаций Жан-Мари де Шаньон. Жена – мадам Мадлен. Дочь – мадмуазель Оливия. Порт прибытий – Байонна. Двести матрос, восемь офицер, капитан – Бенджамен де Босижюр. Тогда идти Семилетняя война, и Франция воевать с Англия, колониальный товар быть очень дорого, поэтому возить их только так.

– Погоди, Викто́р, – сказал Сергей Петрович. – Сахар и табак я понимаю, но откуда в новом Орлеане взялись меха?

– Я читать, – ответил Виктор де Легран, – часть меха водяной зверь ловить прямо там, другой, шкура олень и бобер, привозить с севера по Миссисипи. Когда идти англо-французский война, Квебек слишком опасно. Много британский капер.

– Понятно, – сказал Сергей Петрович, – читай дальше.

– А вот, ясно, – произнес Виктор, – они пропасть прямо на Миссисипи, пока плыть к морю. Долго плыть, два раза дольше, чем надо. Капитан де Босижюр удивляться и писать это журнал. Потом он не встречать в море ни один корабль. Испания тогда быть французский союзник и капитан хотеть зайти Гавана, но не найти порт. А когда он проходить пролив Сантарен, тот оказаться очень узкий. Маленький Багамский острова нет, большой остров или материк быть. Все это капитан де Босижюр удивляться и писать журнал. Он думать, что плохо только Америка, а Европа хорошо. Он приплыть, два раза почти сесть на мель, а Байонна нет. Никого нет. А еще быть холодно, очень холодно, во Франции такой холод нет. Они зайти сюда, быть большая вода, потом вода уйти, и фрегат садиться на мель. Как говорить у вас – приехали. Еда нет, лосось идти – сеть нет. Снег идти есть. Приходить местный человек, бить лосось острога, он его убить и прогнать. Тогда он посылать много матрос и старший помощник искать местный селений, чтобы отнять еда. Дать им порох, мушкет, пули – никто не вернуться. Тогда капитан и пассажир кушать много, матрос – мало. Ловить еда сам. А потом бунт. Матрос хотеть много еда, хотеть Оливия и Мадлен, чтобы они быть как Ева, а матрос быть как Адам. Часть матрос быть за капитан, часть за бунтовщик. Начаться война, и все умереть. Жить только мадмуазель Оливия, мадам Мадлен и капитан де Босижюр. Мадам Мадлен взять стилет и заколоть мадмуазель Оливия, а потом капитан де Босижюр заколоть мадам Мадлен. Он писать, что будет убить себя, чтобы не быть смерть от голод и холод. Я думать, что это быть прошлый год, когда ты уже уплыть. Вот и все. Они свернуть не туда и потому умереть.

– Хорошо, что они свернули не туда, – проворчал Сергей Петрович, – потому что тогда они уничтожили бы наше племя, а потом закончили бы точно так же. Ты думаешь, что они погибли, потому что им никто не помог? Совсем нет. У них было все необходимое, чтобы основать форт, в котором они могли бы пережить зиму. Ты же знаешь, местные по большей части совсем не агрессивны, и с ними тоже можно было договориться, как ваши миссионеры договаривались с индейцами. Тут вполне достаточно разных мелочей, на которые матросы могли бы выменять себе в соседних кланах лишних вдов и девок в жены, после чего команда этой «Медузы» смогла бы стать родоначальницей нового народа. Но все кончилось кучей трупов.

– Да, – сказал Виктор, – мой дядя рассказывать, и его совет помогать мне жить тут с дикари. Но я не быть много, не быть мушкет и порох, не думать, что я сильный. Я знать, что слабый, и делать мир. А они – наоборот. Я думать так.

– Правильно думаешь, Викто́р, – подтвердил Сергей Петрович и кивнул в сторону мумии капитана де Босижюр. – А он думал неправильно, и потому его команда сожрала сама себя. И это совсем не исключительный случай. Я читал, что такое нередко случалось в начале колонизации Америки и с испанцами, и с французами, и с англичанами. Оставляет экспедиция на диком берегу форт со всем необходимым вместе с сотней-другой здоровых и сильных моряков, а приплыв на следующий год, обнаруживает только трупы…

– Может быть… – уклончиво ответил Виктор де Легран, – я такой случай не слышать, но ты знать лучше.

Алохэ-Анна внимательно слушала весь этот разговор. Старшая полуафриканская жена Петровича достаточно хорошо владела русским языком, и поняла каждое слово.

– Они как наш шаман Шамэл[13], - прервала она наконец свое молчание, – мерзость в глазах Великий Дух. Теперь мы должны думать, принять их наследство или положить его в могилу к мертвецам. Я это правильно поняла, Петрович?

– Ты это поняла правильно, Аннушка, – подтвердил Сергей Петрович, – и мы это наследство, конечно же, возьмем, потому что оно существенно увеличит наши шансы на выживание. Но сначала нужно доставить к нам домой груз соли и посоветоваться со знающими людьми, стоит пытаться снять с мели фрегат и отвести его вместе с грузом к нам в Гаронну или придется таскать товар на «Отважном» в час по чайной ложке. А то я даже не знаю, как и управиться с такой громилой.

2 ноября 2-го года Миссии. Пятница. около полудня. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Триумфальное возвращение Петровича из вояжа за солью поначалу никто не заметил. То есть не заметили, что оно было триумфальным. Правда, пришлось немного поволноваться, ведь это событие ожидалось на сутки раньше – но тут уж ничего не поделаешь: мало ли какие могли быть причины для задержки. Второго ноября в десять утра «Отважный» причалил у Старой Пристани, по соседству с делающей первый пробный заброс рыбацкой бригадой. После этого отряженные в наряд легионеры забегали с плетеными корзинами, полными кусками каменной соли, загружая их на запряженные осликами тележки, а Сергей Петрович и Виктор де Легран отправились докладывать о результатах своего поиска Большому Совету. Ничего необычного, по крайне мере, никаких новых людей из этого вояжа капитан «Отважного» не привез.

Прочие вожди тоже ни о чем не подозревали до тех пор, пока Петрович с видом фокусника не вытащил из принесенного с собой мешка обернутую в плотную провощенную бумагу сахарную голову и связку прессованных табачных листьев. При этом Виктор де Легран выложил на стол инкрустированный серебром пистоль господина де Шаньона, а также плотный том корабельного журнала.

Немая сцена минут на пять…

– Что это? – наконец спросил Андрей Викторович. – И откуда?

– Это пуля, – ответил Сергей Петрович, – которая просвистела у нашего виска год назад, а мы о ней и не знали. Французский торговый фрегат из середины восемнадцатого века – как сказали бы в веке двадцатом, блокадопрорыватель, выполнявший рейс из Нового Орлена в Байонну во времена Семилетней войны. Груз – сахар, табак и меха, пассажиры – семья луизианского плантатора-сахарозаводчика. Это корыто провалилось в наше время во время спуска к Мексиканскому заливу по реке Миссисипи, после чего своим ходом пришло к пункту назначения. Случилось это около года назад. По моим расчетам, мы с ними тогда разминулись примерно на неделю. Обнаружив отсутствие города и порта на ожидаемом месте, команда начала ставить укрепленный лагерь, но задолго до окончания работ произошел мятеж – и после этого на корабле и в окрестностях остались одни трупы. Последние трое оставшихся в живых сами убили друг друга, чтобы не умирать мучительно от холода и голода. Сначала мать заколола свою дочь ударом стилета в сердце, потом капитан также поступил с самой женщиной, а затем выстрелил себе в рот из пистолета. Вот здесь, – Сергей Петрович похлопал рукой по корабельному журналу «Медузы», – эта трагедия описана во всех подробностях. Жутчайшая история, и при этом вполне закономерная. Когда человек человеку волк, хозяин и слуга, то исчезновение пресса государственного насилия сразу приводит к разгулу анархии и жестокости.

– Фрегат стоять целый, – добавил Виктор де Легран, – почти исправный, только слегка мель быть. Товары быть в полной кондиции и сухой. Но хозяин нет – одни мертвецы.

– Да уж, – сказал Андрей Викторович, задумчиво покачав головой, – картина маслом. И какие из этого следует сделать выводы?

– Вывод простой – нам нужно принимать наследство, – ответил Сергей Петрович. – Я предлагаю считать этот случай еще одним забросом на пополнение нас материальными ценностями и одновременно проверкой на вшивость, то есть на брезгливость.

– А какие там материальные ценности? – спросил Антон Игоревич. – Ну, кроме сахара и табака, которые для нас не предмет первой необходимости.

– Во-первых, – начал загибать пальцы Сергей Петрович, – нам нужны имеющиеся там шкуры оленей-карибу. Римских легионеров надо одевать по сезону, и как можно скорее. Во-вторых – шкуры ондатры и бобра пойдут на шапки и душегреи, в-третьих – сахар тоже будет совсем не лишним в нашем рационе. В-четвертых – двадцать четыре медные, точнее, бронзовые пушки, каждая весит почти тонну, тоже ценный ресурс: сколько всего хорошего можно будет сделать из этого металла, если их переплавить. В-пятых – сам фрегат как транспортное средство. Вроде он находится во вполне приличном состоянии, спущен на воду в той же Байонне за год до исчезновения, и если стащить его с мели, то корпус прослужит еще лет двадцать, не меньше. А если с него еще снять артиллерию и выгрузить боезапас, то грузовместимость увеличится тонн на пятьдесят, а остойчивость и управляемость только улучшатся.

– Скажи, Петрович, – прищурился Антон Игоревич, – а ты сам-то сможешь управиться с классическим фрегатом середины восемнадцатого века, или предел твоих возможностей – это коч с парусной оснасткой классической яхты? Ты знаешь, какая там нужна команда? Если всех наших полуафриканок, включая самых мелких, собрать в кучу, то и половины не наберется. А еще, насколько я понимаю, матрос парусного судна должен, не моргнув глазом, лазить на высоте пятнадцатиэтажного дома и обладать немалой силой для того, чтобы тянуть канаты. Да и паруса там настоящие, из парусины, а не из дакрона, тяжеленые, будто сделанные из свинца, особенно если намокнут во время шторма или в дождь.

– Вот в своих возможностях я не уверен, – ответил тот, – хотя перед отбытием один хороший человек и снабдил меня соответствующей литературой. Нам бы как-нибудь, хоть хромая, вдоль стеночки, довести этот фрегат на якорную стоянку напротив Большого Дома, и уже здесь с толком и расстановкой разгрузить его от всех вкусностей. А иначе на то, чтобы вывезти все содержимое, на мой опытный взгляд, понадобится не меньше двадцати рейсов. Да и все прочее. На таком корабле, как я читал, одних только хороших пеньковых канатов не меньше двадцати километров.

– Погоди, дед Антон… – остановил Андрей Викторович собиравшегося возразить Геолога. – Я понимаю желание Петровича сначала притащить этот фрегат сюда, а потом решать, что с ним делать. У меня, кажется, есть для этого дела подходящий человек. И не беда, что он итальянец. Все кадровые строевые офицеры во всех странах, будучи кадетами, обязательно проходят практику на классических парусниках. Надо с ним переговорить, и только потом принимать окончательное решение. Быть может, «Отважный» сходит к фрегату в этом году еще один раз, чтобы привезти нам сюда оленьих шкур и немного сахара, а возможно, мы предпримем полноценную спасательную экспедицию и попробуем полностью освоить это актив. На этом предлагаю закрыть обсуждение этого вопроса.

– Не понимаю вас, мальчики, – вздохнула Марина Витальевна. – Там погибли люди, произошла ужасающая трагедия, а вы тут рассуждаете о шкурах и сахаре. Да пропади они пропадом вместе со своим фрегатом! Как представлю себе, до чего нужно было довести мать, чтобы она зарезала свою дочь, а потом сама подставила грудь чужому мужчине «на, режь, только быстро и не больно».

– Витальевна, – парировал Сергей Петрович, – ты сказку о мужике и двух генералах помнишь? Так вот, на фрегате было то же самое, только «генералов» было трое, да и «мужика» у них забрали, а за стенами каюты был не тропический остров, полный соблазнительных иллюзий, а начало местной зимы, когда снегу по колено. Этот капитан де Босижюр чего-то стоил, когда требовалось довести корабль из точки А в точку Б. Потому его «Медуза» и пришла в Байонну, а не куда-то еще. Такие бунты на кораблях даже и без провала в прошлое случались частенько. Без государства за спиной, в полностью автономном плавании как руководитель он показал вопиющую некомпетентность, что стоило жизни ему самому, всем его матросам, офицерам и пассажирам. И ведь сказала бы ты ему, что матрос тоже человек, что его негоже держать в голоде и холоде, бить и унижать, что в чрезвычайных обстоятельствах трудиться ради общего выживания должны все, а не только черная кость – он бы тебя просто не понял. Для этих троих, закосневших в кастовой спеси, остаться без слуг было равносильно смертному приговору. Женщин, конечно, жалко, но ты пойми, что если бы эта «Медуза» имела портом назначения Бордо, а не Байонну, то год назад сдержать натиск двухсот озверевших головорезов нам было нечем. А в результате все кончилось бы, как в этот раз – междоусобной поножовщиной и всеобщей гибелью. Так что не надо их жалеть.

– Петрович прав, Витальевна, – добавил Андрей Викторович, – не стоит жалеть тех, кто у слабого все нужное для себя берет силой, а перед сильным будет только пресмыкаться. Когда мы громили тюленей-людоедов, клан Волка, римских легионеров и команду итальянской подлодки, то мы только защищались. А если перед нами оказывался кто-то попавший в беду, то мы протягивали ему руку помощи. С местными мы стараемся вести дела честно, платить за все, что берем, вместо того, чтобы нападать с целью отнять последнее. Даже пленных врагов мы стараемся превратить в своих сограждан, и эта политика приносит нам плоды сторичные.

– Да, мадам Марин, – сказал Виктор де Легран. – Я сам почти из тот время и тот страна, и могу сказать, что они делать все не как вы, и потому умереть. У них быть все, но они, как это будет по-русски, это профукать. Мадмуазель Оливия жалко, и мадам Мадлен тоже быть красивый женщина, но они всю жизнь не ударить и палец о палец, а работать для них черный раб. Пока у них был власть, они делать что хотеть, и ничего не думать. А потом их убить не голод и холод. Их убить страх испытать трудность. Падре Бонифаций говорить, что это страшный грех, и я тоже думать, что это так. Вы меня простить, я совсем молодой человек, и говорить как уметь.

– Ты прав, сын мой, – кивнул падре, – самоубийство, даже если его совершить не своя рука, оставаться самоубийство. Страх трудность – это самый опасный страх в этот мир. А Марина Антонина не прав. Не стоит жалеть человек, который сам сделать своя беда.

– Хорошо, мальчики, – утерла слезу Марина Витальевна, – вы меня уговорили. Вы правы, равнодушно перешагивая через высохшие трупы и подсчитывая прибыль от этой находки, а я ошибаюсь.

– Меня сейчас другое интересует, – сказал Антон Игоревич, – не может ли случиться повторение уже пройденного материала, и очередные неприятности приплывут к нам по реке?

– Может, – ответил Андрей Викторович, – и именно поэтому мы выставили на позиции орудия с подлодки и тренируем расчеты. Если неприятности к нам все же припрутся, то они будут премного удивлены. На этом, я думаю, обсуждение этого вопроса можно закончить и вернуться к нему после того, как мы с Петровичем переговорим со старшим лейтенантом Дамиано.

2 ноября 2-го года Миссии. Пятница. Час пополудни. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Старший лейтенант итальянского королевского флота Раймондо Дамиано, бывший первый вахтенный офицер подводной лодки «Лоренцо Марчелло».

Когда нас разгромили и взяли в плен, то я уже подумал, что жизнь закончилась, и теперь впереди у меня сплошные мучения. К тому же от наших пленителей я узнал, что там, в нашем мире, Савойский дом падет в самое ближайшее время, и в Италии воцарится республиканская форма правления. Переворот под руководством Муссолини, отстранивший короля от реальной власти, был плох, ведь правление дуче не освящено вековой традицией и сакральным авторитетом, но кучка болтунов, которых на выборах тасуют, словно колоду потертых карт, будет стократ хуже. Это известие было страшнее самого плена, и, возможно, именно оно позволило перенести мне первые, самые страшные дни. Свою личную боль я заменил болью за свою павшую страну.

Для себя я решил, что мужчины из семьи Дамиано не сдаются и не боятся трудностей. Иначе бы я выбрал не профессию моряка-подводника, а что-нибудь более безопасное. Например, стал бы маклером по продаже подержанных автомобилей. С одной стороны, я делал, что мне прикажут, хотя это и унижало мое офицерское достоинство, а с другой – лейтенант Гвидо Белло, которого эти сумасшедшие русские назначили командиром, постарался сделать все возможное, чтобы оградить меня от вольностей со стороны нижних чинов. Я говорил себе, что это вернулись мои кадетские годы, что стоит вытерпеть испытательный срок, и все наладится.

И все действительно стало налаживаться. Увидев, что я не замышляю ничего дурного, и в тоже время не впал в грех отчаяния, русские перевели меня из рядовых в промежуточный статус кандидата. Синьор Андреа, в боевых условиях суровый и беспощадный, как бог войны Марс, сказал мне, что как только им понадобится строевой флотский офицер, они первым делом обратятся к моей особе. Это хоть какая-то надежда, хотя нужда во флотских офицерах у этого сугубо сухопутного народа в ближайшее время не просматривается. С управлением маленьким судном, которое у них имеется, прекрасно справляется его создатель синьор Сергий. Он даже несколько раз ходил на нем к берегам Корнуолла и обратно, хотя это совсем не близкий и далеко не безопасный путь.

Но больше всего мне помог местный священник падре Бонифаций. Сначала я отнесся к нему скептически, но он заставил меня переменить мнение о своей особе. Далеко не каждый служитель Божий, очутившись во временах, которые тут называют Шестым Днем Творения, сохранил бы присутствие духа, не впав ни в грех неверия, ни в грех фарисейства. Уже после первой проповеди, которые тут принято облекать в форму беседы Учителя с учениками, я изъявил желание стать его прихожанином, и ни разу об этом не пожалел. Более того, этот человек поставил перед собой великую цель – создать новое Писание, соответствующее местным условиям, и разгадать Божественный Замысел, сведший в этом месте людей из разных народов и разных эпох. Разгадывая Замысел, этот незаурядный священник пришел к выводу, что он неразрывно связан с неминуемым Воплощением Сына Божьего, потому что никаким другим путем Замысел не осуществим. Я уверовал в эту истину и стал одним из первых адептов нового Учения.

И сегодня во время обеда синьор Андреа и синьор Сергий через молодого синьора Алессандро попросили меня задержаться для некоего важного разговора. Ничего дурного я не совершал, так что пошел на эту беседу с чистой совестью. И вот тут синьор Андреа меня ошарашил.

– Синьор Раймондо, у нас есть для вас работа по специальности… – сказал он.

– У вас, что появилась еще одна субмарина, о которой я ничего не знаю? – спросил я с сарказмом.

– Нет, другой субмарины у нас нет, – покачал головой синьор Андреа. – Да и не является сейчас такой подводный корабль для нас предметом первой необходимости. От кого сейчас прятаться и на кого нападать из-под воды? К тому же вопрос конечности жидкого топлива никто не отменял. Зато у нас есть брошенный парусный фрегат середины восемнадцатого века в относительно хорошем состоянии. Он почти новенький, всего год проходил в своем времени, и еще год простоял на якоре без команды уже тут.

– А куда делась команда? – машинально спросил я. – Вы ее убили?

– Да нет же, – ответил он, – наша экспедиция за солью нашла этот корабль уже брошенным на том месте, где в наше время стоял город Байонна, а его команда примерно за год до того была поражена внутренней междоусобицей и истребила сама себя в схватке за власть. Немногочисленные раненые умерли вследствие неоказания им помощи, а капитан и двое пассажиров, оставшиеся в живых, предпочли покончить с собой, чтобы не испытать мучительную смерть от голода и болезней. Мы не знаем точно, как там было дело, ибо капитан заносил в корабельный журнал только то, что считал нужным. Возможно, в истреблении части команды поучаствовали местные жители, против которых капитан снарядил, как он считал, очень сильную экспедицию, поставил перед ней задачу отнять у дикарей как можно больше еды. По крайней мере, в корабельном журнале записано, что ни один участник этого несчастливого предприятия не вернулся обратно. Мы думаем, что дефицит еды, проще говоря, голод, а также наступившая зима вызвала у части команды стремление переделить власть в свою пользу. Даже если бы мятеж победил, то все кончилось бы примерно тем же самым, но только немного позже и немного радикальнее, ибо матросы, дорвавшиеся до командирских запасов спиртного – это еще те дикие бабуины.

– Ну хорошо, – сказал я, – предположим, у вас есть фрегат, и он в хорошем состоянии. Но дело в том, что управление старинным парусным судном – не такое простое дело. Скорее, наоборот. В зависимости от водоизмещения, вам потребуется от пятидесяти до двухсот матросов на мачтах, ибо все операции там проделываются вручную, и многие из них необходимо осуществлять одновременно.

Синьор Сергий сказал:

– На глаз пропорции выглядят так: сорок пять метров длины по палубе, десять метров ширины, осадка – около четырех с половиной метров в полном грузу, и чуть больше трех метров в балласте. Водоизмещение – от семисот до девятисот тонн. Задача не в том, чтобы немедленно отправляться в плавание к берегам Южной Америки или куда-то еще, а в том, чтобы, воспользовавшись осенним половодьем, снять этот корабль с мели, спустить по реке Адур до Бискайского залива, пройти примерно сто двадцать миль про морю при попутном ветре до устья Гаронны, а потом поднять еще на пятьдесят миль вверх по течению. Задача будет выполнена, если корабль бросит якорь прямо напротив нашего поселения, чтобы мы смогли приступить к разгрузке имеющегося у него на борту ценного груза. Нам не надо ставить рекордов скорости или маневрировать в бою, наша задача – просто дойти сюда, невзирая на весьма паскудную местную осень.

– Не знаю, как тут зима, но осенние ветры будут явно помягче, чем в наши времена. Если вы на своей скорлупке, – я показал сложенные ладони, – смогли сходить туда и вернуться обратно, то и настоящему фрегату местная непогода тоже ничего сделать не сможет. Вы, наверное, знаете, что из-за штормов, которые обычно начинаются в середине октября, Гитлер в сороковом году отменил десантную операцию на Британские острова.

– В наше время бытует мнение, что все это были только отговорки, – усмехнулся синьор Андреа, – а настоящей причиной был провал воздушного наступления на Британию. Люфтваффе понесли тяжелые потери, а королевский воздушный флот так и не был сломлен. Сослаться на погоду проще всего, но вот признать, что Германия потерпела первую неудачу, для этого человека было почти невозможно. Впрочем, к нашим нынешним делам это не имеет особого отношения. Вы лучше скажите, беретесь вы за эту работу или нет?

– Это вы мне лучше скажите – сколько человек вы сможете мне предоставить и какова их подготовка? – спросил я. – Именно от этого будет зависеть мой ответ.

– Примерно тридцать женщин из числа дочерей Тюленя, – ответил синьор Сергий, – они прирожденные морячки, напрочь лишенные такого явления, как морская болезнь, и еще какое-то количество Волчиц, среди которых еще следует провести отбор на способность противостоять качке и боязни высоты. В любом случае, потенциальных матросов, или, точнее, матросок, не может быть больше пятидесяти, ибо это количество – предел народа, который можно перевезти на «Отважном» в дополнение к его штатной команде.

Я был потрясен этим заявлением до глубины души, и спросил:

– Вы что, собираетесь использовать своих женщин в качестве матросов?

– А кого нам еще использовать, синьор Раймондо? – вопросом на вопрос ответил синьор Сергий. – Единственный доступный мужской контингент – это римские легионеры, но из них моряки, как из топора спасательный круг. И времени на какие-то особенные подготовительные работы нет. Скоро начнутся снегопады, а за ними пойдет ледостав.

– Нет, вы, русские, совершенно безумные люди… – сказал я, качая головой. – Выбрав себе цель, вы идете к ней напролом, как какие-нибудь носороги. Меня, конечно, учили управлять парусным кораблем, но это обучение было всего лишь частью традиции. Никогда не предполагалось, что кто-то из выпускников Военно-морской Академии в Ливорно возьмет на себя командование настоящим парусным кораблем, да еще с экипажем, составленным из женщин, не имеющих соответствующего опыта. Не исключено, что, прибыв на место, мы обнаружим, что фрегат сидит на мели так плотно, что снять его оттуда невозможно. Но мне кажется, что, попав в ваше сумасшедшее общество, я и сам становлюсь немного сумасшедшим. Не знаю, что из всего этого получится, но я сделаю для успеха все, что смогу.

– Вот это слова не мальчика, но мужа, – сказал синьор Сергий, пожимая мне руку; видно было, что он весьма доволен. – Со своей стороны я гарантирую вам свою помощь в качестве буксира. Мощность мотора у моего коча всего тридцать лошадиных сил, но его должно хватить, чтобы противодействовать сносу и держать ваш нос постоянно отвернутым от берега. Во всем остальном мы не требуем от вас никаких рекордов, надо будет просто доставить тот фрегат на якорную стоянку напротив нашего поселения, вот и все.

Часть 23. Конец второго года

12 ноября 2-го года Миссии. Понедельник. Полдень. Окрестности Большого Дома, река Гаронна.

Временный командир фрегата «Медуза» бывший старший лейтенант итальянского королевского флота Раймондо Дамиано.

Вид фрегата со спущенными парусами, стоящего на якоре на предписанном ему месте, вызывает у меня чувство законной гордости. Мы сделали все возможное и невозможное, дошли до цели, невзирая ни на какие препятствия. «Кораджосо» (Отважный) швартуется у «Медузы» по левому борту – и синьор Сергий, ловко, как заправский моряк, поднимается по шторм-трапу к нам на палубу. И ведь не скажешь, что по основной своей профессии этот человек мирный учитель труда и истории.

– Хорошо сделано, синьор Раймондо! – громко говорит он, пожимая мне руку. – Поздравляю вас с постоянным статусом. Теперь вы командир этого корабля, капитан Дамиано. Первая ваша задача после окончания разгрузки – провести подготовку к зимнему хранению. Кампанию этого года можно считать оконченной. Комплектование постоянного экипажа и подготовку к дальним походам мы откладываем на весну. А сейчас всем спасибо.

После этих слов, которые мне перевел молодой синьор Алессандро, моя временная команда – темные и светлые синьоры и синьориты – разразились радостными криками, а я вспомнил, как все начиналось…

Вышли мы в поход на маленьком кораблике, заполненном людьми как бочка соленой сельдью. Грузовой трюм выполнял роль временной каюты, в которой мои временные матроски были набиты битком, и еще двенадцать человек, включая штатный экипаж, размещались на баке, в помещении, которое одновременно было камбузом, кают-кампанией и кубриком для экипажа. Для таких маленьких корабликов по-иному никак. Еще много места в трюме занимали дрова, необходимые для работы газогенератора, питающего двигатель светильным газом. Этот же газогенератор был источником тепла, позволяющим людям не замерзнуть, и в то же время он мог стать причиной беды, ибо стоит нарушиться герметичности газовых труб – и все те, кого мы перевозим в трюме, уснут и больше не проснутся. Именно поэтому синьор Сергий не любит перевозить в трюме людей. Очень опасно. Но на этот раз все обошлось.

Временная команда составила всего сорок матросок, из которых только половина принадлежала к темной разновидности аборигенок. Остальные, как оказалось, находились на разной стадии беременности, так что синьора Марина запретила им участвовать в этом предприятии. Эти темные, которых тут еще называют полуафриканками или дочерями Тюленя, за исключением цвета кожи, мало чем напоминают негритянок нашего времени. Лица у них вполне европейского облика с небольшими прямыми носами, а волосы хоть и имеют цвет воронова крыла, но довольно длинные и вьются крупными кольцами. Синьор Сергий говорит, что эти женщины происходят из народа потомственных охотников за морским зверем и птицей, которые на своих лодках из шкуры тюленей в поисках добычи вдоль и поперек исплавали Средиземное море, начисто истребив многие исчезнувшие к нашему времени виды.

Недостающую же часть команды набирали просто. Синьор Андреа собрал синьор и синьорит, принадлежащих к так называемому клану Волка, и спросил, кто из них любил в детстве лазать на деревья. Таковых набралось чуть больше тридцати человек. Их испытали качелями на устойчивость к качке, а тех, кто перенес эту процедуру, не теряя разумения, дополнительно осмотрела синьора Марина, дав свое одобрение. Еще мы взяли с собой четырех крепких мускулистых женщин, которых синьор Сергий назвал вымершей к нашему времени разновидностью людей хомо неандерталензис. Эти особи очень сильны, и потребуются, когда нужно будет крутить кабестан или тянуть канаты, поднимая на место рею. На мачты их посылать бессмысленно, ибо они очень тяжелые и неуклюжие, но я думаю, что им и на палубе вполне хватит работы. Каждая такая синьора по силе запросто заменит пару матросов-мужчин. А еще они обладают какой-то необъяснимой первобытно-животной женской привлекательностью, хотя и не выделяются какой-то особой красотой. Это какая-то химия, которая кружит мужчинам голову и сводит с ума.

Мы, итальянцы, люди простые и легко идем на контакт, и, как бы ни плевался в Риме желчью Муссолини, в колониях (Ливии и Эфиопии), очень многие наши солдаты, и даже офицеры, с легкостью заводили контакты с местными жительницами. Я с самого начала не понимал его истошных криков по поводу подрыва будущего итальянской нации, ибо еще ни один итальянский мужчина от таких связей не забеременел. Попав сюда, я довольно быстро перестал обращать внимание на цвет кожи темных аборигенок, а синьоры-неандерталки попались мне на глаза только тогда, когда их отобрали в команду «Медузы».

Путь от нашего поселения до устья реки Адур занял почти сутки, и почти все это время, за исключением темноты, я простоял на палубе рядом с синьором Сергием. Ведь я же все-таки моряк – и свист ветра, дождевая морось в лицо и брызги соленой воды, летящие с гребней волн, были для меня лучшей наградой за участие в этом авантюрном предприятии. В таких условиях субмарина ныряла бы под волну, оставляя на поверхности одну рубку, а тяжелый крейсер разваливал бы воду подобно гигантскому плугу. А легкий кораблик синьора Сергия непринужденно взлетал на гребень, а потом скатывался вниз как с деткой горки. Вот так почти весь переход – вверх и вниз, вверх и вниз.

Если посмотреть на левый борт, то можно было увидеть, как эти исполинские волны, разогнавшиеся на просторах Атлантического океана, сначала увенчиваются шапкой белой пены, а потом, вздымаясь вверх подобно атакующим кобрам, обрушиваются на отлогий песчаный берег. Так было в те времена, когда никакого человека не было еще и в помине, и так будет, когда все мы исчезнем с лица этой планеты. Молодой синьор Алессандро – надо сказать, человек сугубо сухопутный – несколько занедужил от морской болезни, поэтому мы с синьором Сергием почти не разговаривали.

Ночь я провел в жарко натопленной офицерской каюте, а утром все изменилось. Океанская волна перешла в крупную зыбь, а впереди, на горизонте, сквозь дождевую морось обозначились Пиренеи. Берег был уже гораздо ближе, чем тогда, когда я уходил спать, и я понял, что мы почти прибыли, и что синьор Сергий ищет устье реки Адур, прикрытое длинным наносным островом. Времени ему для этого понадобилось совсем немного, ибо в нагромождении мелей, покрытых сверху перебаламученной водой, синьор Сергий ориентировался с помощью рыболовного асдика. Я с удивлением узнал, что там, у него на родине, в двадцать первом веке, компактную гражданскую версию устройства, при помощи которого британцы ловили наши субмарины, может приобрести любой желающий. Во-первых – этот прибор видит косяки рыбы на глубине, во-вторых – очень четко замеряет глубину и позволяет не сесть на мель вот в таких сложных условиях. Дальше было уже проще. Никаких особых волн на реке шириной всего двести метров быть не могло, и поэтому даже молодой синьор Алессандро выбрался на палубу подышать свежим воздухом.

А потом мы увидели мачты фрегата. Он по-прежнему стоял на том месте, где его оставил синьор Сергий, но у меня имелось сомнение, что мы сможем вывести этот корабль на глубокую воду. Издали невозможно было понять, насколько хорошо он сохранился, но, взяв бинокль, я убедился, что паруса собраны на реях и закреплены рифами; если бы они были убраны в трюм, то поднять их обратно на мачты с моей малочисленной и необученной командой представляло бы неразрешимую проблему. Чем больше мы приближались, тем лучше было видно, что корабль стоит на ровном киле, а его корпус не имеет каких-нибудь видимых повреждений. Он явно не бывал в бою, и все его злоключения были вызваны только Божьей Волей, которой было угодно перебросить его оттуда сюда. Когда мы подошли почти вплотную, синьор Сергий указал мне на какую-то палку, торчащую из воды, и сказал, что когда отплывал, то воткнул ее точно в береговую линию, а сейчас там воды по колено. Осенние дожди, мелко сеясь с небес, вот уже пару недель наполняют водой реки, и должны облегчить нам задачу снять этот корабль с мели.

Когда «Кораджосо» причалил рядом с фрегатом, мы разделились на две команды. Синьор Сергий и светлые синьоры принялись готовить команде мертвецов погребальный костер, а я, молодой синьор Алессандро и темные синьоры отправились обследовать вверенный нам корабль. Да-да – на Большом Совете, перед отправкой в путь, было принято решение сжечь истлевшие тела матросов офицеров и пассажиров, и падре Бонифаций его благословил. Бросать трупы просто так сочли неправильным, и в то же время рыть для них обычную могилу потребовало бы слишком много усилий. Да и не заслужили этой чести люди, истребившие себя в междоусобной сваре, вместо того, чтобы дать жизнь новому народу. Местом погребения стал недостроенный пакгауз, а источником дров – валяющийся по берегу плавник, которого на местных реках хоть отбавляй, а также остатки недостроенного палисада. При этом одновременно с погребальными работами синьор Сергий собирался пополнить запас дров для газогенератора своего корабля. И вскоре там, внизу завыло устройство, называемое «электрическая цепная пила», перегрызающее древесные стволы на удобные к употреблению чурбаки.

Пока они там занимались этим нужным, но грязным делом, я, синьор Алессандро и темные синьоры поднялись на палубу «Медузы». Для начала следовало проинспектировать корабль, проверить уровень воды в трюме, состояние помп, а также осмотреть бегучий и стоячий такелаж. Пока я лазил в трюм и, вспомнив юность, карабкался по вантам, чтобы проверить состояние парусов и такелажа, темные члены моей команды деловито собирали валяющиеся на палубе истлевшие тела и оттаскивали их к месту огненного погребения. Туда же отправились мумии всех троих пассажиров и капитана. Мир их праху, хоть все они и самоубийцы. Когда очистка корабля от предыдущих владельцев была окончена, а я завершил ревизию фрегата, где-то там, за плотными дождевыми тучами, солнце уже клонилось к закату. Состояние корпуса, такелажа и парусов оказалось даже лучшим, чем я мог надеяться, но начало подготовки к походу лучше было перенести на следующий день, а пока следовало озаботиться ночлегом. Здешняя осень – это хуже итальянской зимы, и спать в такой холод в неотапливаемом помещении было бы не очень уютно.

Единственным помещением на фрегате, имеющим печь, был камбуз. Я осмотрел его и пришел к выводу, что он вполне подходит в качестве временного кубрика. Печь и дымоход исправны, а палуба вокруг печи в противопожарных целях обшита медными листами. Если даже из топки случайно вывалится уголек, то из-за этого не сгорит весь корабль.

Печь растопили, затеплили масляную лампу типа «летучая мышь», из матросского кубрика принесли парусиновые койки-гамаки и подвесили их к специально вбитым в бимсы крюкам – получилось вполне уютно, по крайней мере, для походных условий. Сам я тоже решил заночевать со своей временной командой. Скорее всего, на мое решение повлияло то, что за последний месяц я изрядно набрался у Основателей их демократических замашек, или, возможно, то, что на субмарине офицеры живут той же жизнью, что и нижние чины. И гибнут в пучине одинаково и те и другие. Кроме того, я говорил себе, что в капитанской каюте холодно, через выбитое стекло задувают сквозняки, и вообще, долго находиться в помещении, где пришедший в полное отчаяние человек решил себя убить, не в моих силах. Сначала эту каюту следует отмыть со щелоком во всех местах до блеска, потом падре Бонифаций прочтет там соответствующие молитвы, изгоняя дух самоубийцы – и только тогда это помещение можно использовать по прямому назначению.

Кстати, о духах мертвых. Угнетающая картина разлагающихся тел вызывала во мне мысли о привидениях, которые незримо бродят вокруг этого места… Мистический страх нет-нет да и пробегал вдоль моего позвоночника холодной змейкой – думаю, не один я испытывал подобное. И та мысль, что мы позаботимся и мертвых и отдадим дань их памяти, какими бы они ни были, существенно утешала меня; казалось, сам Господь одобрительно кивает с небес и ласково улыбается, глядя на то, что мы делаем.

Когда сгустились сумерки, синьор Сергий позвал нас на ритуал сожжения тел членов предыдущей команды. Все было вполне благопристойно. Жерди палисада и куски плавника составляли решетку, сложенную в несколько слоев на полу недостроенного пакгауза, поверх них по лестницам через отсутствующую крышу были свалены полуразложившиеся фрагменты мертвых тел, которые удалось собрать, и пришедшие в негодность личные вещи покойных. Трепеща на ветру, горели факелы, отбрасывая на лица живых оранжевые отсветы. Синьор Сергий, как оказалось, при необходимости имел полномочия выполнять обязанности духовного лица, так что он произнес короткую речь-молитву, которую мне перевел молодой синьор Алессандро.

Русский вождь просил Господа снисходительно отнестись к упокоеваемым, потому что они не ведали что творили, были разрознены, слабы духом и не верили в свои силы. Они пришли сюда только для того, чтобы умереть, хотя, будь у них мудрый руководитель, они бы могли достичь многого. Мы скорбим о напрасно потраченных жизнях. Аминь.

Как только синьор Сергий закончил говорить, две его темные жены с факелами в руках подошли к двери пакгауза и подожгли подложенную под дрова растопку. Занявшийся огонь сначала неохотно лизал толстые жерди, и я уже думал, что это предприятие окончится неудачей, но потом пламя поднялось, загудело и дымным ревущим столбом взметнулось к темнеющим небесам, сеющим мелкие капли. Огонь пожирал бренные останки, освобождая души мертвецов и унося их в иную обитель. Мною владело чувство какого-то освобождения и глубокой убежденности, что мы все сделали правильно.

Мы стояли там до тех пор, пока погребальный костер не превратился в груду рдеющих углей, а потом разошлись в молчании и глубоких раздумьях. А ведь мы тоже в похожих условиях под руководством капитано ди корвета Карло Альберто Тепати могли прийти к тому же печальному концу, бесцельно растратить на диком берегу свои ресурсы и бесславно погибнуть… Человек, ставящий свою власть превыше общих интересов, непременно приведет подчиненных ему людей к разорению и гибели. Будь нашим командиром лейтенант Гвидо Белло, все могло бы обернуться иначе, но, к сожалению, бытующие там у нас в будущем порядки не дают таким людям настоящей власти. Думая об этом, я исполнился глубокой благодарности к Создателю, который преподал нам мудрый урок…

Когда все закончилось, и души мертвых покинули это место, улетев в небеса вместе с дымом, мы вернулись к своему временному обиталищу на камбузе «Медузы». А там – тепло и уют, светит лампа, бросают багровые ответы на медный лист почти прогоревшие угли. Шкворчит в котле уже упревшее варево из взятых с собой в дорогу подсоленного свиного мяса, картофеля и овощей, распространяя божественный аромат. И только в этот момент я понимаю, насколько голоден. На свет Божий появляется стопка деревянных походных чашек, которые из просушенной липы точит на токарном станке мастер Валера. Деревянная посуда хороша в походных условиях потому, что она не бьется, как керамическая или стеклянная. А еще, в отличие от металлических, в такие чашки можно накладывать горячее варево и держать их голыми руками, не обжигаясь.

Еда наложена, мы достаем ложки, рассаживаемся на полу вокруг печи и начинаем не спеша ужинать. Для местных сидеть на полу – самое естественное занятие. В эти дикие времена мебель еще не изобретена, и Основатели, говорят, очень долго приучали своих подопечных сидеть на стульях и спать в кровати.

А после ужина приходит время разговоров. Все эти синьоры и синьориты, темные и светлые, прожили среди русских кто год, а кто и более, и теперь они даже между собой разговаривают на языке Основателей. Для них это вопрос престижа: тот, кто не говорит на этом языке, считается в этом обществе неотесанной деревенщиной. Наверное, и мне, раз уж я выхожу в свет из узкого итальянского кружка, подобно лейтенанту Гвидо Белло и некоторым другим, придется посещать занятия для взрослых, которые ведет синьора Ляля, главная жена синьора Сергия. Ведь и в самом деле очень неудобно из-за каждой мелочи звать на помощь молодого синьора Алессандро.

Кстати, о женах. Почти все темные, присутствующие здесь, замужем или уже выбрали себе будущих мужей, а вот светлые из так называемого клана Волка по большей части свободны. Собственно, замужем всего лишь одна из них – это вторая жена молодого синьора Алессандро, по имени Лис, и она тоже находится здесь, и сейчас о чем-то тихо переговаривается со своим супругом. Другие «волчицы» тоже о чем-то шепчутся между собой, при этом поглядывая в мою сторону. Я склоняюсь к молодому синьору Алессандро и по-немецки тихо спрашиваю, а в чем, собственно, дело.

– Понимаете, синьор Раймондо, – ответил тот, – они обсуждают вашу кандидатуру в качестве возможного будущего мужа. Тут так принято – когда претендентки сначала сговариваются между собой, составляя комплот, и только потом подходят к мужчине с предложением руки и сердца, а у того есть право только принять его или отвергнуть. Эти девушки очень разборчивы и их устраивают только статусные высокоранговые женихи – а вы как раз такой. Их смущает только то, что вы пока не владеете русским языком. Очень неудобно иметь мужа, с которым потом придется объясняться через переводчика или на пальцах.

– Вы можете передать им, – говорю я, разглядывая стреляющих в меня глазками красавиц, – что в ближайшее время я постараюсь исправить этот недостаток.

Если бы еще недавно кто-нибудь сказал мне, что я заинтересуюсь дикарками, да еще не в качестве мимолетных постельных подружек (кто из нас, итальянцев, не грешен?), а как потенциальными женами, то я рассмеялся бы этому фантазеру в глаза. Но теперь я придерживаюсь совсем другого мнения. Эти синьориты милы, симпатичны, чистоплотны, а главное, способны родить мне красивых, здоровых и умных детей, чтобы семья Дамиано и в этом мире была многочисленной и влиятельной.

Потом, когда мы все легли спать, оставив только одну дежурную следить за огнем, мне приснился сон, что я, уже старый седоволосый морской волк (ведь даже они иногда умирают в собственной постели), сижу в окружении множества жен, детей, невесток, зятьев и внуков, в большом доме, почти дворце. Я – один из патриархов-прародителей нового народа, пышно расцветшего под этими первозданными небесами.

А утром, наскоро умывшись и позавтракав остатками вечерней трапезы, мы начали подготовку к походу. Первым делом я послал силачек-неандерталок в трюм ручными помпами откачать воду, которая просочилась туда за время долгой стоянки, и после этого ко мне на борт поднялся синьор Сергий, чтобы при посредстве молодого синьора Алессандро обсудить наши дальнейшие действия. Первым делом синьор Сергий сказал, что уровень воды в реке за сутки поднялся еще сантиметров на десять, что увеличило наши шансы снять фрегат с мели. Теперь надо понять, как это сделать. Я предложил вытравить якорные канаты на всю их длину, после чего «Кораджосо» заведет якоря на противоположный берег реки Адур и закрепит за деревья. Потом останется только крутить кабестан и молиться, чтобы прочность якорных канатов оказалась больше, чем сила, удерживающая киль «Медузы» в песчано-илистом речном дне.

Потом мы вместе измерили лотом глубину на месте стоянки фрегата, точно замерили расстояние от палубного настила и килевой балки, и после всех вычислений обнаружили, что «Медуза» сидит на грунте только носом и отчасти средней частью корпуса, а под кормой – не меньше фута глубины. Тогда синьор Сергий предложил изменить центровку фрегата, перекатив все имеющиеся на палубе пушки как можно ближе к корме и разгрузив сидящую на мели носовую часть, а уже потом, как я и предлагал, завести якоря и поработать кабестаном. Каждая пушка должна весить больше тонны, но если на нее наваливаются вдесятером, то она не устоит. Главное, чтобы при этом никому не отдавило ногу маленькими колесиками, посредством которых эти пушки катаются по палубе. Кстати, перед началом этой операции синьор Сергий поскреб одну из пушек кончиком своего ножа, и когда там блеснуло желтым, удовлетворенно хмыкнул. Когда я спросил, с чем связано его удовольствие, он ответил, что бронза – это ценный материал, а вот чугунные орудия он, не задумываясь, приказал бы покидать за борт для облегчения корабля.

На выполнение этих операций у нас ушло времени до полудня. И я тоже принял участие в толкании пушек – а как же иначе, если даже синьор Сергий вместе с членами своей команды наваливается на пушку с криком «A nu davay!». И вот, когда мы выкатили пушки из матросских кубриков, фрегат «вздохнул» и довольно ощутимо осел на корму. Половина дела была сделана. Потом «Кораджосо» на моторе подошел к нам со стороны правого борта, и мы аккуратно опустили к нему на палубу якорь, чтобы он завез его на другой берег реки Адур. С якорем по левому борту проделать это было гораздо сложнее, поскольку полоска воды, отделяющая борт «Медузы» от берега притока, была очень узкой, и даже «Кораджосо», без груза имевший осадку меньше метра, не мог втиснуться в эту щель. Тогда синьор Сергий предложил новый план – тянуть корабль с мели только правым якорем, а чтобы компенсировать разворачивающий момент, зацепить еще один трос за бизань-мачту и выбирать его в сторону противоположного берега притока при помощи рычажной тали, закрепив конец за одно из растущих там деревьев.

Наконец к выполнению этого плана все готово. Синьоры и синьориты моей команды ходят по кругу, медленно вращая кабестан, якорный канат натягивается как струна гитары и звенит от напряжения, синьор Сергий у бизань-мачты мерно двигает рычаг тали. И вот, когда мы уже думаем, что у нас ничего не получится, нос «Медузы» начинает медленно ползти вправо и назад, а за ним так же легко подается корма. Потерявшие опору сходни падают в воду. Несколько ударов сердца – и фрегат, слезший с прибрежной мели, выходит на мутный стрежень притока, где достаточно глубоко, чтобы он не скреб килем по дну. И в этот момент, чтобы нас не раньше времени вынесло в реку Адур, я приказываю прекратить вращать кабестан и одновременно отдать левый якорь. В итоге «Медуза» оказывается на плаву, почти на самом слиянии притока и главной реки, и над водой раздается наш общий торжествующий крик.

Теперь для завершения работ осталось только привести все в порядок: отцепить выполнившую свое предназначение таль, вернуть на место правый якорь и расставить по своим местам пушки – с учетом того, что катить их придется вверх по наклонившейся палубе. Дифферент на корму в плавании нам не нужен. Но главное сделано: корабль на воде, и, как только мы закончим все необходимые работы, отправится в плавание. Остальные задачи – чисто технические, а вот эта была принципиальной. Времени на то, чтобы проделать все, что нужно, у нас ушло ровно до вечера, а потому, я, махнув на все рукой, приказал готовить ужин и отдыхать. Задачи, намеченные на этот день, мы уже выполнили, а начинать что-то новое уже нет времени. В итоге после ужина светлые синьориты из клана Волка отблагодарили меня своими народными танцами под аккомпанемент голосовой речевки и хлопков в ладоши. И все бы ничего, да только танцевали те самые особы, которые положили на меня глаз, и делали они это, скинув свои парки из шкуры оленя и обнажившись по пояс. А еще среди них оказалась одна из силачек-неандерталок. Я в жизни не подозревал, что у женщины могут быть такие фундаментальные полушария, похожие на половинки разрезанного надвое арбуза. Одним словом, вечер прошел очень и очень интересно, и в какой-то мере поучительно. Стоило мне только чуть-чуть выделиться из общей массы, как я тут же стал объектом для брачной охоты.

Весь четвертый день нашего похода был посвящен тренировкам. Я личным примерам показывал своей команде, как подниматься на мачту, ходить по реям, вязать и развязывать морские узлы, и что надо делать в той или иной ситуации. По ходу этих тренировок выяснилось, что у темных и светлых синьорит просто идеальная память, они все запоминали с первого раза. Теперь понятно, как Основатели так быстро могли научить их своему языку. В наше время каждую из них рассматривали бы как уникума и чудо природы, но здесь, где еще нет письменности, люди с идеальной памятью – самое обычное явление, а иначе человечество вовсе утратило бы возможность запоминать и передавать опыт. Попутно я установил, что, поскольку мои временные подчиненные заучивают термины и команды на итальянском языке, то в походе мне даже, возможно, не понадобится переводчик, что очень хорошо, учитывая прискорбную нестойкость молодого синьора Алессандро по отношению к бортовой и килевой качке.

Утром шестого дня похода все было готово к отправлению. План с синьором Сергием мы составили еще с вечера. Господствующие ветра в этой местности сейчас юго-западные, так что спускаться вниз по течению нам придется при курсе относительно ветра от полного до крутого бейдевинда. А крутой бейдевинд для корабля с прямыми парусами на узкой реке, да и с необученной командой – это плохо. Снос по ветру значительный, и можно запросто выскочить на берег. Так что предложение синьора Сергия черепашьим шагом протянуть «Медузу» через эти меандры на буксире мы сочли наилучшим вариантом. Нет, будь у меня команда, составленная хотя бы из курсантов Военно-морской академии в Ливорно, я бы рискнул обойтись без посторонней помощи, но с неопытными синьоритами на мачтах об этом лучше не мечтать. К тому же не стоило забывать об асдике на корабле синьора Сергия: он найдет нам выход в море гораздо быстрее, чем это можно сделать при помощи лота.

А вот потом, когда нас выведут из путаницы мелей на простор Бискайского залива, начнется отдохновение души, если не считать команды, которая три дня назад увидела парусный корабль первый раз в жизни. Но стоит один раз суметь поставить паруса – и до самого входа в эстуарий один и тот же курс (норд с небольшим склонением к осту), один и то же галс (крутой левый бакштаг). Для такого корабля с прямыми парусами бакштаг – одно из наилучших положений судна относительно ветра. Снос при этом минимален, и его легко парировать изменением положения штурвала. Поставил один раз паруса, закрепил – и иди, главное, чтобы только рулевой не ловил мух ртом. При входе в эстуарий последует поворот через фордевинд, после чего левый бакштаг сменится правым. При этом потребуется повернуть реи в соответствии с новым галсом, но это дело уже не столь сложное. И наконец, уже на подходе к цели надо будет оставить только минимум парусов, чтобы не пролететь мимо назначенной стоянки, а бросить якорь в точно указанном месте.

В соответствии с этим планом мы и поступили. С якоря снялись с таким расчетом, чтобы быть в устье реки Адур в самый пик прилива. Так мы почти избавили себя от необходимости лавировать, проходя поверх большей части мелей.

И вот около полудня мы в море, «Кораджосо» разворачивает нас носом на курс норд и отдает буксирный трос. Светлые синьориты птицами взлетают на мачты, темные – на палубе, в готовности исполнять команды. Первым распускается и надувается блинд, потом фок, за ним грот, и самым последним поднимается бизань. «Медуза», еще совсем недавно беспомощно дрейфовавшая по воле ветра и волн, вдруг ощущает, что у нее есть ход. Форштевень режет воду, но скорость явно недостаточна, поэтому мои матроски лезут выше, распускать марсели (второй ярус парусов). И на этом все, достаточно. О брамселях, трюмселях и тем более лиселях[14] речь не идет. Несмотря на то, что французские фрегаты в свое время были самыми быстрыми кораблями в своем классе, мы сейчас не на королевской регате, поэтому скорости в пять узлов нам вполне достаточно. До точки поворота у входа в эстуарий таким ходом идти двадцать пять часов. Конечно, подготовленные моряки поставили бы паруса раза в три быстрее, но, как я уже говорил, нам совершенно некуда спешить. Главное, что никто не сорвался с высоты, а то, когда я смотрел, как там копошатся прекрасные синьориты, у меня от ужаса за них замирало сердце. Одно дело – тренироваться, когда фрегат стоял на спокойной воде, и совсем другое – ставить паруса при пятибалльной зыби.

Чтобы мы могли идти не снижая скорости, синьор Сергий «одолжил» мне из своей команды подготовленную рулевую. Это его вторая темная жена Вауле-Валя. Я смотрел, как эта совсем молодая синьора в такой холод, широко расставив ноги, стоит на палубе босиком, крепко держа в руках штурвал. Как перевел мне молодой синьор Алессанро, своими босыми ступнями эта особа ощущает каждый удар волны о корпус, малейшие изменения курса и скорости. Это не мастерство судовождения в том смысле, в каком привыкли воспринимать его мы, а уже искусство. Приноровившись к «Медузе», эта синьора вела фрегат твердой рукой и я, успокоившись, ушел отдыхать. Вахты стояли четыре через четыре[15], и я знал, что на борту «Кораджосо» творится то же самое, потому что синьор Сергий мог меняться за штурвалом только со своей первой женой Алохэ-Анной. Их маленький кораблик шел под парусами примерно в кабельтове перед нами, как бы прокладывая путь, а когда стемнело, то на его корме зажегся яркий фонарь, будто путеводный маяк.

К точке разворота для входа в эстуарий мы подошли в час пополудни седьмого дня похода. Не скажу, что эта операция далась нам просто, но мы были достаточно далеко от берега, чтобы наша неуклюжесть могла нам повредить. Вверх по течению Гаронны мы шли, можно сказать, в уже вполне комфортных условиях. На первых порах нам помогал прилив, пик которого мы застали, потом скорость стала падать из-за встречного течения, но парусов я не добавлял, ибо незачем. Примерно за час до темноты синьор Сергий вышел на корму своего корабля и знаками стал показывать, что нужно спустить паруса и бросить якорь. Когда я выполнил эту просьбу (что было намного проще, чем распускать паруса в открытом море), русский вождь ошвартовал свой кораблик рядом и поднялся на палубу «Медузы».

– Мы почти пришли, – перевел мне слова синьора Сергия молодой синьор Алессандро, – и не стоит портить этот успех ненужным риском. Не знаю, как вам, а мне совсем не хочется словить на стрежне корпусом плывущее бревно. Сонар тоже не панацея от всех болезней, поэтому везде успевает тот, кто никуда не торопится.

Я был всецело согласен с этим утверждением, поэтому последнюю ночь нашего путешествия мы простояли на якорях, спустив паруса, и отправились в путь утром, когда рассеялся туман. Я вспомнил, как целую вечность назад (или, точнее, тому вперед) наша «Лоренцо Марчелло» почти также шла вверх по течению – как мы думали, к городу Бордо, а на самом деле туда, откуда никто не возвращается. Круг замкнулся: теперь я снова строевой офицер, стою на мостике корабля, но только отныне служу людям, которые в тысячу раз более достойны моей службы, чем синьор Муссолини.

12 ноября 2-го года Миссии. Понедельник. Вечер после ужина. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Второе возвращение Сергея Петровича из вояжа на реке Адур выглядело воистину триумфальным. Фрегат, вставший на якорь чуть выше по течению полуразобранной итальянской субмарины, вызвал всеобщий фурор. Теперь дело было за малым: корабль разгрузить, а потом поставить на якорь так, чтобы по весне его не снесло ледоходом и не смыло наводнением. А вот с этим были проблемы, и их не решала даже стоянка в окрестностях Новой Бурдигалы. В исторический период Гаронна не была замерзающей рекой, поэтому ни перед кельтами-вибисками, основавшими там свой город, ни перед их наследниками никогда не стояла задача защищать свой флот от ледохода. В силу этой причины в глубоководном порту Луны «Медуза» будет так же уязвима, как и на якорной стоянке напротив Большого Дома. Более того, река там почти в пять раз уже, чем за слиянием Гаронны и Дордони, и если напротив нынешнего поселения при предельном напряжении сил вполне возможно отсыпать защитную дамбу, образующую затон, то в окрестностях Новой Бурдигалы для такого сооружения просто нет места.

Для обсуждения этого и других сопутствующих вопросов в Большом Доме собрался Совет вождей, куда были приглашены все начальствующие лица, включая предводителей кланов пока находящихся на испытательно-воспитательных сроках. Все прочие восприняли это приглашение как должное, только старший унтер Пирогов оказался смущен и весьма польщен.

– Благодарствуем, Сергей Петрович, – сказал он, – за то, что зовете к себе меня, простого мужика, и сажаете за господский стол держать совет вместе с разными благородиями.

– А кого мне еще звать? – ответил Петрович. – Неужели господина Котова, полностью отстранившегося от ваших дел? Подразделение у вас, Гавриил Никодимович, в порядке, никто из подчиненных в дурном не замечен, работы идут по плану, сами вы ничего глупого пока не сказали, так чего бы мне вас не позвать посоветоваться. Может, и скажете чего полезного, в силу своего жизненного опыта и практической сметки. К тому же забудьте про деление людей на господ и мужиков, у нас тут в ходу другая конструкция, когда мы различаем людей дела и бездельников. Первых мы всячески привечаем, а вторых гоним прочь, ибо нет им места в этом суровом и жестоком мире.

Позвали и капитана Раймондо Дамиано – тот попал на Совет прямо с корабля. Впрочем, как раз он посчитал свое приглашение вполне закономерным.

– Итак, – сказал Сергей Петрович, открывая заседание, – начнем с организационных вопросов. С сегодняшнего дня синьор Раймондо Дамиано считается закончившим процесс искупления своих прошлых грехов и переводится в наши действительные сограждане с назначением постоянным капитаном фрегата «Медуза». Поскольку этот вопрос целиком подпадает под мои шаманские прерогативы, то в обсуждении не нуждается. Но этого недостаточно. Учитывая проявленные капитаном Дамиано способности обучать людей и возглавлять команду, а также высокий уровень компетентности, я предлагаю перевести его из итальянского клана в клан Прогрессоров, с условием, что ближайшие полгода он освоит русский язык на уровне, достаточном для полноценного общения.

– А почему именно он? – спросил Антон Игоревич. – А не, к примеру, Виктор де Легран?

– Виктор де Легран сам себе клан, – ответил Сергей Петрович. – К тому же он хороший помощник и надежный спутник в путешествиях, но при этом не принес в наш народ никаких новых знаний, которым он мог бы обучить других людей. Я бы предложил считать его почетным Прогрессором – точно так же, как и Люси д`Аркур.

– Ладно, – сказал Антон Игоревич, – возражения снимаются. Как говорили в прежние времена, по подвигу должна быть и награда, а вы с этим синьором Дамиано сделали большое дело. Одни бронзовые пушки чего стоят…

– Я бы в первую очередь поблагодарила вас за шкуры карибу, – сказала Марина Витальевна. – Бедные римляне уже сильно мерзнут, и если мы еще немного промедлим с их утеплением, то неминуема эпидемия простудных заболеваний.

– О да, – сказал старший центурион Гай Юний, – сейчас погода, как у нас в Риме зима. Парни уже не ворчать, когда перед наряд натягивать меховой штаны. Когда их не поддувать снизу, они чувствовать себя совсем надежно. Что быть дальше?

– Мы же говорили тебе, – сказал Андрей Викторович, – дальше будет настоящая зима с морозами, метелями и снегами в человеческий рост. Но вам она уже не страшна.

– С такой командир как ты, парни готовы идти бить морда хоть сам Харон, – сказал тот. – Они верить в Великий Дух, и знать, что он их не бросить.

– Погодите, товарищи, – сказал Антон Игоревич, – кажется, мы отклонились от темы. Я, например, вообще не верил, что этот фрегат можно привести к нашему порогу, и в то же время понимал, что любой другой вариант практически неосуществим. Грузоподъемности «Отважного» совершенно недостаточно для того, чтобы до ледостава вывезти хотя бы часть того, что нам нужно.

– Фрегат это не только ценный мех, но еще и возможность форсировать разборку обломков парохода, – сказал Андрей Викторович. – Перевозить за раз по двенадцать тонн – это одно, а вот по двести – совсем другое, а то усилия Петровича хоть как-то освоить свалившееся на нас богатство в последнее время стали напоминать попытки стаканом вычерпать море. Ведро для этой задачи гораздо сподручней.

– Скажи мне, Андрей, а где ты собираешься держать этот фрегат зимой? – спросил Антон Игоревич. – Ведь это не «Отважный», и на берег его не вытащишь. Мало того, что в нем минимум тысяча тонн веса, он к этому еще и не приспособлен.

– Тысячу тонн этот фрегат будет весить в полном грузу, – сказал Петрович, – да и то вряд ли. Тонн девятьсот максимум. После полной разгрузки, по моим расчетам, останется примерно шестьсот пятьдесят тонн. Но держать его нам действительно негде. Разве что, сняв мачты и уменьшив осадку до минимума, попробовать затолкать его в устье Ближней.

– Нет-нет, – перевел Александр Шмидт слова Раймондо Дамиано, – так делать ни в коем случае нельзя. Чтобы снять мачты, надо удалять весь такелаж, что очень сложно, но еще сложнее будет собрать все обратно. Без соответствующей верфи, с подготовленными плотниками, я бы не советовал вам даже задумываться о такой операции. Если нет подходящего места для стоянки, защищенного от течения и ледохода, то его надо обязательно сделать.

– И как же синьор Дамиано предлагает нам организовать такую стоянку? – с некоторым раздражением спросил Сергей Петрович.

– Он не знает, но я читал, как это делается в России, – сказал Александр Шмидт. – Удивительно, Сергей Петрович, что вы этого не знаете. Для зимней стоянки кораблей на реке выбираются речной залив, соединенную с рекой протоком старицу[16] или озеро, соединенное с рекой каналом. В крайнем случае подойдет наносной остров, который прикроет собой стоянку от напора льда. Если ничего подобного нет, но река достаточно широкая, то строят дамбу, образующую искусственную гавань, в которой на зиму ставят пароходы и баржи.

– Ни один человек не может знать всего, – сказал тот. – Поэтому этот вопрос как-то выпал из сферы моих интересов. «Отважный» мы просто вытаскивали на берег, а фрегат – это совсем недавняя неожиданность. К тому же у нас нет подходящих естественных водоемов, пригодных для зимовки такого крупного корабля, потому что если бы они были, то этот разговор просто бы не состоялся.

– Ты должен решить этот задача, – неожиданно произнес отец Бонифаций. – Я думать, что это воля Великий Дух. Суметь взять, теперь суметь сохранить.

– Это как в компьютерной игре, месье Петрович, – сказал Ролан Базен, – пока не откроешь все секреты и не найдешь все ключи, то не откроется выход на следующий уровень. Если нет естественной защиты, то надо строить защитную дамбу.

– Теоретически ты прав, – кивнул Сергей Петрович, – а практически я просто не представляю, как построить такую дамбу, не имея ни техники, ни избыточного количества рабочих рук.

– А так же, как ваш Петр Первый построить Петербург, – весело сказал Ролан Базен. – Об этом читал уже я. Сначала в дно реки вбивать два ряда деревянных свая, потом между ними сыпать земля и камень. И делать это надо зимой, когда других работ нет, а на реке стоит лед. Камень надо брать на другом берегу. Там, где его подмыла река, он валяется просто так, даже не надо взрывать.

– Мои парни может сделать такая штука, чтобы бах-бах забивать бревно в землю, – сказал Гай Юний. – Это мы уметь, когда ставить зимний лагерь.

– Такая дамба должна быть высотой от нынешнего уровня воды не меньше трех метров и шириной около пяти метров… – Петрович с сомнением покачал головой. – Иначе ледоход либо перехлестнет ее сверху, либо снесет из-за недостаточного количества инертного материала, который своей массой и должен обеспечить сопротивление. Причем три метра высоты – это от поверхности воды; глубина на том месте, где должна быть рабочая часть этого сооружения, составляет до шести метров. Таким образом, если посчитать на коленке, нам надо будет привезти за два с половиной километра три тысячи кубометров камней и грунта и высыпать их в воду. Вообще для нас это возможно или нет? У нас нет того количества работников, какое было у Петра Великого, и мы не имеем права относиться к людям с такой варварской безжалостностью, как он. Если мы возьмемся за эту каторжную работу и не справимся с ней, то все наши труды окажутся напрасными, а фрегат уничтоженным. На фоне объема работ, необходимых для отсыпки дамбы, идея вытащить фрегат на берег, даже не снимая с него мачт, выглядит более вменяемой. Проблема заключается в том, что фрегат – это не коч, и не приспособлен к такой процедуре, тащить его на берег необходимо по слипу, но у нас такого сооружения нет, и сделать его нам не из чего и некогда, ибо требуемый объем работ ненамного уступает задаче построить дамбу. К тому же дерево, единственный доступный для нас материал, имеет паскудную привычку плавать, а утонув, гнить и для укладки на дно подходит мало. Оба этих недостатка практически отсутствуют у лиственницы, но ее в здешних лесах как-то не наблюдается. За лиственницей опять же надо плыть к предгорьям Пиреней. А на это уже нет времени.

На фоне наступившей после этих слов тишины лейтенант Гвидо Белло и капитан Раймондо Дамиано о чем-то зашептались по-немецки с Александром Шмидтом.

– Лейтенант Гвидо Белло говорит, – начал переводить Александр Шмидт, – что по аналогии с плавучими доками можно сделать плавучий слип из дерева, дальний конец которого окажется притоплен форштевнем фрегата при начале его вытаскивания на берег. Надо только подобрать подходящий участок берега, где дно было бы равномерно пологим, без уступов и ям.

– Интересная идея, – сказал Петрович, – только вот этот ваш плавучий слип при притапливании форштевнем фрегата будет пытаться вывернуться из-под киля, чтобы всплыть на поверхность.

– Тогда, – сказал Александр Шмидт, – лейтенант Гвидо Белло говорит, что плавучий слип следует как-нибудь закрепить или сделать таким широким, чтобы опустившийся край упирался в дно, которое не даст ему переворачиваться.

– Второй вариант значительно реалистичней первого, – задумчиво произнес Сергей Петрович, – ибо у нас тут нет людей-пингвинов, которых можно было бы загнать в ледяную воду крепить слип. Но такой широкий слип потребует на себя слишком много дерева, и окажется слишком тяжелым и громоздким. Возникнет отдельная задача, как его собрать и доставить на место. К тому же не забывайте, что у нас сейчас идет путина, и заняться этим вопросом мы сможем только после окончания хода лосося, то есть уже во время ледостава, когда времени останется совсем немного.

– Месье Петрович, – сказал Ролан Базен, – не обязательно делать широким весь слип. Достаточно среди коротких бревен, на каждый метр или полтора настила, вставлять длинные, на весь размер древесных стволов. А то может получиться так, что ваш слип окажется такой плавучий, что не захочет тонуть, когда на него начнут натянуть форштевень фрегат.

– Вот это вполне вменяемая идея, которую мы можем попытаться реализовать, в отличие от постройки защитной дамбы, – сказал тот. – Но я сейчас подумал о другом. Мы собирались перебираться в Новую Бурдигалу потому, что там удобное место для достаточно глубоководного порта. Но это должен быть незамерзающий порт, а в эти суровые времена былые достоинства оборачиваются недостатками. Надо как следует подумать – а нужен ли нам этот переезд, или мы все-таки попытаемся освоить эту площадку?

– Все наши речные города-порты на Севере, которые я видел, а видел я немало, – сказал Антон Игоревич, – построены не на основных руслах, а на защищенных от ледохода протоках. Возможно, стоит сыпать камни не поперек реки, а вдоль, чтобы хотя бы не за один, а за два или три года, создать защитный остров, который прикроет якорную стоянку. В отличие от поперечной дамбы, продольную не будет так размывать течением, особенно если ее основой станет уже существующая продольная отмель. Возможно, что в именно такую влетела итальянская субмарина.

– Правильно, – подвел итог Сергей Петрович, – по моему мнению, строить город надо все же здесь, сохраняя прежнюю схему планировки. Бор вокруг Большого Дома мы трогать не будем, Промзона останется Промзоной, к существующим объектам со временем добавятся верфь и док, а жилье следует строить на противоположном от нас берегу Дальнего. Следующим летом перестроенные римская казарма и Аквитанский дом перестанут быть там единственными строениями. Что касается детальных планов постройки плавучего слипа и возможности отсыпки защитной дамбы, то я думаю, что к этому вопросу мы вернемся после того, как я пройду на «Отважном» вдоль берега и прощупаю дно сонаром. Но главными делами для нас сейчас должны быть путина и разгрузка фрегата, а для бригады плотников еще и постройка собственного жилья. Все остальное потом. На этом на сегодня, пожалуй, все. Вопросы, предложения, просьбы есть? Раз нет, значит, заседание прошу считать закрытым. Александр, скажи синьору Дамиано, что покажу ему, где он с сегодняшнего дня будет жить.

17 ноября 2-го года Миссии. Суббота. За час до полудня. Слияние Гаронны и Дордони, Клан Северного Оленя, вождь Ксим.

Казалось бы, вождя Ксима ничем нельзя удивить. Все он уже в этой жизни видел и все знает, но, вырулив на головной лодке на стрелку Гаронны и Дордони, как и в прошлом году, застыл в изумлении.

Первое удивительное, что бросилось ему в глаза – это большая плавучая пещера, во много раз больше той, на которой Великий шаман Петрович весной приходил к пещере клана Северных Оленей. В прошлом году ее тут не было. У этой большой пещеры вверх росли три дерева, украшенные раскидистыми ветвями, а не одно, как на маленькой, которая, впрочем, тоже была тут. Так что нельзя было сказать, что это она так выросла за год – как жеребенок вырастает во взрослую лошадь. Людей на большой пещере не было видно, но они могли быть у нее внутри. Наверное, туда могут поместиться два-три таких клана, как Северные Олени.

Второе удивительное – это низкая штука, едва выступающая из воды. На ней копошилось множество людей, издававших звонкие звуки, напоминавшие те, что производят сосульки, когда весной, подтаяв, падают с нагретого солнцем скального карниза. Что они делают, вождь не понимал, но предполагал, что там творится великое колдовство, ублажающее духов Огня и Молнии. Он знал, что Петрович – это великий шаман, способный делать то, что не под силу больше никому, и при этом никогда не занимается бесполезными делами. Любое его действие только увеличивает силу племени Огня, и, наверное, как раз с помощью такого колдовства сюда была призвана вторая плавучая пещера.

Третье удивительное – людей в племени Огня прибавилось в несколько раз, и если раньше их количество выглядело невероятным, то теперь оно стало невозможным. Ту штуку, которую Великий шаман Петрович называл «сеть», забрасывали в реку не в одном, а сразу в трех местах, в результате чего суета творилась просто невероятная. Одни люди тянули эти «сети». Другие понукали небольших животных, похожих на толстых ушастых жеребят серого цвета, на боках которых висели большие плетеные корзины с выловленной рыбой. Третьи же явно занимались разделкой, потрошили и пластали рыбьи тушки – и Ксим вздохнул, вспомнив, как легко это делать, когда у тебя в руках нож из звонкого небьющегося блестящего камня.

Четвертое удивительное – помимо людей племени Огня, присутствовали охотники и женщины нескольких других кланов, живших намного выше по течению, приплывшие сюда на лодках бить жирную и не уставшую от долгого путешествия рыбу. Там, наверху, вблизи мест нереста, от лосося останутся только кожа да кости; жирующий медведь такую еду есть будет, а человек не очень. Но на сражение за удобное место или с целью отобрать добычу это походило мало. Да и кто будет нападать на могущественнейшее племя, с легкостью истребившее задиристый клан Волка? Эти люди толпились на берегу, пока их вожди и шаманы, заметные по высоким коническим шапкам, о чем-то спорили, размахивая руками, с вождями племени Огня. Но вот, видимо, они пришли к согласию, и охотники кланов стали выталкивать к вождям племени Огня своих женщин и детей. Не всех, но очень большое количество.

Ксим встревожено оглянулся. Он задержался на несколько дней потому, что посетил несколько кланов, обитавших в среднем течении Дордони и на притоках – из-за нехватки лодок во время хода лосося они не ходили вниз по течению ловить рыбу, а делали это прямо возле своих летних стоянок перед возвращением в пещеры. Не желали их вожди возиться с изготовлением множества лодок, и потом плыть куда-то далеко за рыбой, когда ее и так можно наловить в ближних окрестностях. На своих лодках эти кланы только доставляли свою добычу к зимним пещерам. Северные Олени – совсем другое дело. В верховья рек лосось доходит совершенно истощенный и в недостаточном количестве, так что если люди, живущие там, хотят есть и жить, то поплывут хоть на другой конец света. В тех кланах-домоседах Ксим провел переговоры и под обещание привезти выменянные глиняные чашки набрал в свои лодки ненужных вдов с детьми и девушек, которые не нашли себе мужа. И теперь он подумал – остались ли еще у Великого шамана Петровича чашки на обмен после того, как Северных Оленей опередили другие кланы? Вот так: рука удивлений без одного пальца, и последний палец – тревоги.

Впрочем, увидев приближающиеся лодки Северных Оленей, на берегу приветственно замахали руками, приглашая пристать, и вождь Ксим подумал, что раз уж его тоже зовут принять участие в обмене, значит, чашки еще не кончились. Вон стоит Великий шаман Петрович, вон главный охотник племени Огня, а вон Фэра (сестрица Ксима) и ее парку оттопыривает уже довольно объемистый живот. И все они приветливо машут, радуясь предстоящей встрече.

– Поднажали! – сказал Ксим, и гребцы чаще заработали короткими веслами, стремясь побыстрее пересечь стрежень.

Оказавшись на противоположном берегу, Ксим первым, как и положено вождю, выскакивает из лодки и направляется к своей могущественной родне. Голова его кипит от невысказанных вопросов. Ему кажется, что, не найдя выхода через рот, эти настойчивые «почему» и «зачем» сейчас полезут у него прямо через уши. Еще на подходе он увидел, что теперь среди работающих на берегу много молодых сильных мужчин. Это они тянут из реки «сети», полные красной рыбы, и грузят ее в корзины на спины серых длинноухих животных, то и дело оглашающих окрестности противными криками. В прошлом году племя Огня почти целиком состояло их женщин, и вот теперь оно необъяснимым образом пополнилось множеством сильных охотников. При этом по некоторым приметам – частям одежды и манерам – было понятно, что это не члены какого-то из местных кланов, присоединившегося к племени Огня, а совсем чужие люди, пришедшие в эти края издалека. Вот и пятый палец удивления – взамен беспокойства, пропавшего, когда Ксим увидел за спиной вождей на деревянной подставке (в племени Огня ее называли «столом»), высокие стопки керамической посуды. И эта посуда была сделана гораздо более искусно, чем полученная от Великого шамана весной. Еще там лежало что-то прикрытое куском тонкой промасленной кожи, и вождь никак не мог догадаться, что это.

– Здравствуй, вождь Ксим, – сказал Великий шаман племени Огня ртом своей жены Фэры, – я очень рад тебя видеть. Надеюсь, ты помнишь, о чем мы с тобой договаривались, когда я приезжал к Северным Оленям весной?

– О да, Великий шаман Петрович, – оживился Ксим, – я все помню, и тоже рад тебя видеть. Я привез собой своих бездельниц и их отпрысков, от которых мой клан хочет избавиться, чтобы не кормить лишние рты. Но это не все. Еще я посетил другие соседские кланы, которые не ходят бить лосося сюда на Гаронну, и предложил их вождям справедливую цену по одной чашке-плошке за каждую ненужную им женщину и девочку. Я надеюсь, что наш уговор на обмен еще в силе, а не то вожди кланов, из которых я брал ненужных женщин, сильно на меня обидятся.

– Все в силе, и еще кое-что добавилось, – сказал Великий шаман; было видно, что он весьма доволен. – Вот, смотри… – Он сдернул в сторону промасленные кожи.

Взору Ксима предстали вожделенные сокровища: выложенные в ряд большие ножи из блестящего камня. От этой картины его обуяла чрезвычайная радость, которую он едва сдерживал, чтобы не утратить солидность. На самом деле нему хотелось громко кричать и танцевать – настолько милы его сердцу оказались эти широкие крепкие и острые изделия кельтского кузнеца.

– Это менять? – спросил Ксим внезапно охрипшим голосом; в глазах его зажегся яркий блеск.

– Да, менять, – подтвердил Великий шаман, – один нож за две чашки-плошки.

Тогда же и там же.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Разумеется, вождь Ксим не знал, что последнюю пару месяцев Альбин-гончар и Онгхус-кузнец только и делали, что готовили товары к предстоящей большой ярмарке. А избытки их трудового энтузиазма пригодятся и нам самим. Запасные ножи, привезенные нами из двадцать первого века, пока убраны на склад, и для разделки рыбы используются изделия местного производства. И эти усилия мастеров нуждаются в вознаграждении. Женсовет уже дал добро на замужество находившихся под табу Ланей и полуафриканок, и теперь, как только закончится путина, мы официально сыграем первую кельтскую свадьбу.

Возможно, будет пополнение и в семье Альбина-гончара, но там до последнего времени руками и ногами упиралась его благоверная Винни. А ведь вдовы, которых год назад оставил нам Ксим, уже оправились, налились соком, и теперь желают войти в чью-нибудь семью. Альбин-гончар в нашем племени человек уважаемый и нужный. Помимо основной работы, он выполняет и социальную нагрузку: взял себе учениц и готовит нам следующее поколение гончаров. Такому человеку после трудового дня в доме нужен покой и благорастворение, а не мегера, которая поминутно пилит мозг. Поэтому Альбин уже два раз жаловался на свою супругу в женсовет. А как же иначе, ведь просто надавать дуре по морде и оттаскать за волосы не разрешают наши обычаи. Песочили упрямицу втроем Марина Витальевна, леди Гвендаллион и отец Бонифаций – и, в конце концов, поставили ей условие: если она не переменит своего поведения, то Альбина-гончара оженят по закону о свободном выборе. А потом одно проявление ревности – и здравствуй, духовная казнь, пустая могила на кладбище с табличкой «Винни Альбина» и монастырь до конца дней. После происшествия с Катей та ходила притихшая и задумчивая, так что, думаю, к настоящему моменту мысли ее текут уже в правильном направлении.

Но вот у кого дела не задались, так это у Корвина-плотника. Нет, человек он неплохой, и специалист хороший, но в топ при этом не вышел. Сначала в плане мастерства перед ним стояли мы с Валерой, а потом появились наши братцы из семнадцатого года – они и затмили несчастного Корвина по владению топором. К тому же их тут целая артель, и они с легкостью справятся там, где работ невпроворот. Сейчас братцы тюкают топорами уже на крыше своей казармы, вгоняя в заранее высверленные отверстия деревянные гвозди-нагеля. Еще немного, и можно затапливать печь. Отверстия под нагеля электрической дрелью сверлит пятнадцатилетняя Лань Мату, за год жизни с нами освоившая работу с электроинструментом. От нее, прекрасно владеющей великим и могучим, русские мужики из семнадцатого года узнали о нашей жизни гораздо больше, чем из проповедей отца Бонифация. Их адаптация идет успешно, и думаю, что переезд в собственную казарму ознаменует ее завершение.

Но главное то, что изготовленные Онгхусом-кузнецом режики произвели шок и фурор среди вождей кланов, проходящих мимо и остановившихся поболтать за жизнь. Будь их воля, они выменяли бы на эти ножи даже собственных жен, но до этого, по счастью, не дошло, потому что такого авангардизма не одобрили бы другие охотники. И нам тоже не нужен слишком быстрый крах местного человеческого сообщества. На протяжении примерно поколения, пока наш народ окончательно не окрепнет, все должно идти почти так же, как и прежде. Впрочем, несмотря на то, что ярмарка еще не закончена, мы успели наменять под две сотни женщин разного уровня состояния здоровья и пригожести, и вдвое больше детей. И это вызвало у нас жилищный кризис. Казарма, половину которой занимало русское подразделение, и семейное общежитие переполнились моментально.

– Мы растем быстрее, чем рассчитывали, и даже быстрее чем можем себе позволить, – озабоченно произнес по этому поводу Андрей. – Надо срочно искать какой-то достойный выход из этой скользкой ситуации. Когда ты предлагал менять местных баб на ножи, я, собственно, не предполагал, что будет такой ажиотаж.

– Я тоже на это не рассчитывал, – ответил я, – потому что забыл, что бывало во время оно, при почившем в бозе СССР, когда в магазины «выбрасывали» какой-нибудь дефицит. Но, к счастью, у нас действительно есть вполне приличный способ решения этой проблемы.

После того разговора я собрал глав французских семейств (обитающих в больших, выстроенных на вырост, домах, сейчас еще почти пустых), а также их старших матрон и попросил их принять квартиранток на постой и первичное воспитание. И никто из наших уже изрядно обрусевших «воспитанников» не отказался выполнить нашу просьбу.

– Мы все сделать, месье Петрович, – как глава клана, за всех сразу ответил Ролан Базен, – мы их принять и учить как правильно жить, как вы принять нас. Не так ли, Пат?

– Да, дорогой, – подтвердила Патриция Базен, в девичестве Буаселье, – мы все сделать как надо.

На этом обсуждение вопроса расселения закончилось, и началась практическая работа. Новопоступивших женщин и детей мыли в бане, стригли, чтобы избавить от насекомых и в знак перехода в новое племя, и после короткой передержки в казарме, пока их одежда прожаривалась, направляли в прикрепленные семьи. Инструкторами и переводчиками при этих семьях мы назначили приставших к нам год назад вдов из клана Северных Оленей. Они ни в какую не хотели возвращаться в родной клан, и я решил, что если мой шурин будет артачиться, я предложу ему выкуп по одному ножу за женщину – то есть двойную цену против обычной.

Собственно, когда при виде ножей у Ксима загорелись глаза, как и всех прочих вождей, я понял, что больших проблем с ним не будет. И в самом деле, когда я предложил ему за двойную плату оставить у нас уже обученных женщин, тот только вяло махнул рукой.

– Пусть будет так, Великий шаман, – перевела мне Фэра его ответ, – я уже понял, что эти женщины все равно не смогут жить в моем клане. Они принесут с собой те порядки, к которым привыкли в твоем племени, взбунтуют остальных баб, мы будем их за это убить, а потом ваш главный охотник оторвет нам за это головы. Зачем нам такие проблемы? Так, как ты придумал сейчас, гораздо лучше. Мы отдаем тебе женщин, берем ножи и чашки-плошки, после чего не имеем друг к другу никаких претензий.

– Тогда, как мы уже говорили тебе раньше, рано или поздно твой клан исчезнет, – сказал я.

– Я тоже это понимаю, – сказал Ксим, – но другим охотникам объяснять бесполезно. Старые порядки им милее такого расплывчатого понятия, как будущее. Даже я с трудом понимаю, как можно планировать свою жизнь больше, чем до следующей весны, а остальные и вовсе живут только одним днем, потому что обо всем должен думать вождь, его для этого и выбирали. А если вождь не нравится, то его можно прогнать и выбрать нового. И хватит об этом. Ты мне лучше скажи, друг Петрович, откуда в твоем племени взялась вон та большая плавучая пещера с тремя деревьями?

– На этой пещере, называемой «фрегат», в наш мир по воле Великого Духа приплыли люди из другого времени, – ответил я. – Они тоже думали только на один день вперед, а потому все умерли, не сумев пережить даже начала прошлой зимы. Мы нашли этот фрегат уже этой осенью, когда все там были мертвы почти год, и своими силами привели его сюда, чтобы он служил уже нам.

– Понятно, – сказал Ксим, стремительно теряя интерес к теме фрегата, – теперь давай заниматься делами. Я передам тебе женщин и девочек, а ты дашь мне за них ножи и чашки-плошки. Давай сделаем все это быстрее, мы и так уже сильно задержались, и нам надо скорее начать ловить лосося, пока он весь не ушел.

Между прочим, за трех молодых охотников Эрта, Нука и Стана, которых вождь Ксим поручил нашим заботам год назад, речь даже не шла. Охотники – люди вольные: захотел – встал и ушел, как это когда-то сделал Гуг в своем бывшем клане, и если я предложу за парней Ксиму какие-то предметы, то это будет для них сильнейшим унижением. Да только вот по большей части из своих кланов никто из охотников не уходит, потому что ни один другой клан его к себе не примет. А вот мы таких принимаем, и эта новость тоже вскоре разлетится среди кланов Гаронны и Дордони, после чего к нам по одному и группами потянутся все недовольные своими вождями.

28 ноября 2-го года Миссии. Среда. Днем после обеда. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Снегопады и холода в этом году задержались, лосось все шел и шел, так что племя Огня выполнило и перевыполнило свой план по улову. Так как место в засолочных ямах закончилось, выпотрошенные и подсоленные тушки развешивали гирляндами под временными навесами из камыша. Но вечером двадцать седьмого ноября моросящие мелким дождем тучи вдруг унесло северным ветром, и ночью на голую землю с ясного звездного неба ударил двадцатиградусный мороз. Прибрежная полоса воды сразу же покрылась полоской льда. Днем, конечно, потеплело, но не настолько, чтобы лед стал таять. Поняв, что путина прекратилась по естественным причинам (ибо в минусовую температуру людей за разделочными столами придется заменять каждые пять минут) Петрович распорядился сматывать распяленные на кольях сети и убирать их на хранение.

Теперь требовалось срочно спасать «Медузу», которую за это время уже разгрузили от всего лишнего, даже, наконец, сняли с мачт паруса. И ведь после разгрузки фрегат действительно ощутимо всплыл, старая ватерлиния поднялась примерно на высоту человеческого роста, но при этом осадка корабля все равно составляла больше трех метров. Пока толщина прибрежного льда не превышала сантиметра, Сергей Петрович вышел на «Отважном» обследовать сонаром прибрежную акваторию, чтобы определить оптимальное место для постройки слипа. Если бы пришлось бросать лот, то возиться с этой задачей пришлось бы очень долго, а с сонаром управились еще до обеда.

Кстати, пока он там мотался туда-сюда, мимо поселения на своих лодках проследовали последние припозднившиеся кланы аборигенов, в том числе и клан Северных Оленей. Если река замерзнет, когда они будут еще на полпути к дому, то все они погибнут, не сумев довезти до своего жилья добытую рыбу, ибо унести на руках можно гораздо меньше, чем увезти в лодках. Поэтому первый ледок у берега – это сигнал еще не имеющим календаря аборигенам как можно скорее возвращаться по домам. Уплывая к родным пещерам, местные кланы оставили в племени Огня существенное женское и детское пополнение, которое за зиму предстояло привести к общему культурному уровню, ну а весной настанет пора больших строек, а летом – и свадеб.

Тем временем, закончив обследование прибрежной акватории, Сергей Петрович вместе со своей командой отправился на обед, а после собрал Большой Совет.

– Вот так тут тоже бывает, – сказал он, – внезапный мороз без снега. На будущее надо иметь в виду. А теперь о том, ради чего я вас здесь собрал. Самое удобное место для постройки слипа находится чуть выше по течению устья Ближней, прямо напротив севшей на мель итальянской подводной лодки. Дно там ровное и уходит на глубину под постоянным уклоном, без ям и уступов, а глубины, равные осадке разгруженной «Медузы», начинаются всего в тридцати метрах от берега. Но есть и менее трудоемкий вариант. Сейчас, пока не схлынуло малое осеннее половодье, глубины на стрежне Ближней от устья и до Старой Пристани составляют до трех с половиной метров. Тютелька в тютельку, если втянуть «Медузу» в устье на буксире «Отважного» до уровня Старой Пристани или даже выше – насколько получится. И делать это надо как можно скорее, потому что уровень воды уже начал снижаться. Предлагаю не откладывать дела в долгий ящик и заняться этим сразу после нашего совещания, а то завтра будет поздно. Синьор Дамиано, ваше мнение?

– Как я понимаю, синьор Сергий, – перевел ответ капитана «Медузы» Александр Шмидт – вы хотите опять посадить многострадальную «Медузу» на мель, а весной снимать ее оттуда с такими же усилиями, как и в прошлый раз?

– Не совсем так, – ответил Петрович, – зимой фрегат действительно постоит на мели, закрепленный канатами, растянутыми между прибрежных деревьев, а весной, когда придет большое половодье, уровень воды от нынешнего поднимется еще на метр – и тогда ваша драгоценная «Медуза» всплывет без всяких усилий с нашей стороны.

Раймондо Дамиано выслушал перевод и покачал головой.

– А не получится ли так, синьор Сергий, что вместе с половодьем придет ледоход и разрушит «Медузу» – точно так же, как если бы мы ее никуда не убирали? – перевел его ответ Александр Шмидт. – Вы знаете, что теперь это мой корабль, и, как всякий настоящий капитан, я переживаю за него, как за самого себя.

– Нет, так не получится, – ответил тот. – Ледоход идет в самом начале весеннего половодья, когда уровень воды поднимается на полметра или даже меньше. Уже этого подъема достаточно, чтобы взломать лед, и только потом с гор и холмов сюда приходит основная масса талой воды. Мы знаем это точно, потому что по берегам Ближней, начиная примерно с семидесяти метров от точки впадения в Гаронну, растут деревья. Если бы это место захлестывало ледоходом, то проплывающие льдины срубили бы их будто топором. На самом деле ледоход – это страшная сила, и противостоять ему могут только скалы или равные им по прочности долговременные бетонные сооружения. Там, куда я предлагаю поставить ваш корабль, он будет в полной безопасности.

– Ну хорошо, – сказал капитан Дамиано, – если вы уверены в том, что говорите, то пусть так и будет. Давайте сделаем это как можно скорее, чтобы мое сердце, наконец, успокоилось.

– Погодите, – сказал Антон Игоревич, – то, что нам сейчас не придется возиться с постройкой слипа, это хорошо. Но как там насчет моей идеи отсыпать вдоль берега защитную дамбу, чтобы фрегат не пришлось убирать в устье Ближней, где он заблокирует выход «Отважному»?

– Если вымерить габариты на местности, то получается, что фрегат ничего не заблокирует, – ответил Сергей Петрович. – Ширина Ближней напротив Старой Пристани – около пятидесяти метров, ширина «Медузы» – десять, а ширина «Отважного» – два. Если даже установить фрегат на стрежне течения, то «Отважный» при своей малой осадке легко пройдет с любой стороны, и при этом не придется даже использовать термин «протискиваться». Теперь об общей конфигурации речного дна у нашего берега Гаронны. Судя по всему здесь, в нижнем течении, после слияния с Дордонью, она «дрейфует» от левого, низменного, берега, где откладывает свои наносы, к правому, возвышенному, который стремится подмыть своим течением. Этот процесс сдерживается скалистым основанием холмов на правом берегу – он с трудом поддается размыванию, поэтому речные наносы на левом берегу откладываются медленно и неравномерно. А иногда процесс обращается вспять, и река промывает в уже отложенных наносах новые протоки. Общее сечение речного русла год от года должно оставаться неизменным, и, откладывая наносы в одном месте, поток вынужденно размывает их в другом. Свои «пять копеек» добавляет в этот процесс Дордонь, выбрасывающая в более широкую и медленно текущую Гаронну уже свой осадочный материал. В наше время у левого берега находился длинный наносной остров, возникший под влиянием доходивших сюда морских приливов, два раза в сутки останавливавших речное течение. Ныне же это не остров, а только подводная отмель, намного более скромная и короткая, нигде не подходящая к поверхности воды ближе, чем на два метра. Как раз на самый ее край под острым углом двумя третями своего корпуса и выскочила итальянская субмарина. Между отмелью и нашим берегом есть своего рода протока, и ее глубины в среднем – от шести до восьми метров, в то время как на главном русле достигают двенадцати метров. Конечно, «Отважному» с его максимальной осадкой в метр двадцать чихать на всю эту гидрографию, но корабли покрупнее садятся на этой отмели с полной гарантией. И еще: строить на ее основе продольную дамбу для защиты гавани не имеет смысла, поскольку сформировавшаяся таким образом протока своим горлом будет открыта в сторону главного русла Гаронны, без узких мест и поворотов, защищающих от напора льда. В результате такая дамба не защитит от ледохода, а только рассечет его пополам на два потока. Увы, это так. Если где и строить гавань, то это в устье Ближней, которое было бы желательно расширить и углубить, защитив вход в нее поперечной насыпной дамбой, не затапливаемой даже в сильные половодья. Но это вопрос не сегодняшнего дня.

– Ладно, – махнул рукой Антон Игоревич, – тема закрыта, в таких делах ты разбираешься лучше. Теперь у меня вопрос к товарищу Гвидо Белло. Как идет демонтаж субмарины, не нужна ли какая помощь для ее ускорения, пока окончательно не встал лед, и что из оборудования мы сможем использовать непосредственно, а что придется переработать как вторсырье?

Лейтенант Гвидо Белло, последние два месяца регулярно посещавший курсы по русскому языку «для взрослых», понял этот вопрос без перевода.

– Помощь не нужно, – сказал он, – мы почти закончить. Разобрать и вытащить все, даже дизель. Он на субмарина не как на машина. Каждый цилиндр и поршень отдельно. Остаться только фундамент, аккумулятор и бак с соляр. Еще мало-мало – и корпус всплыть. Мы заводить на берег якорь и крепить. Если вы говорить да, то крутить лебедка – тянуть субмарина с мель к берег. Аккумулятор электричество есть. Если якорь сорваться или лебедка ломаться, мы оторваться, а потом – фьюить – плыть поток до самый море. Вот так, товарищ Антон.

– Значит, так, – сказал Сергей Петрович, – тут, скорее, мои прерогативы, а не геолога. Попробовать снять субмарину с мели разрешаю, но только предварительно надо убрать с нее всех лишних. И чтобы лодка сразу стояла у борта наготове: если что-то пойдет не так, сразу спасаться по способности. Люди для нас важнее железа.

– Соляра жалко, – вздохнул Антон Игоревич, – невосполнимый ресурс. И перекачать его нам не во что. Но в главном ты, Петрович, прав. Как там говорил Потемкин: люди – все, а деньги, то есть в наших условиях материальные ценности – ничто. Так что давайте: получится – хорошо, не получится – лишь бы все были живы и здоровы.

– А если получится, и подлодку прибьет к берегу как раз поперек устья Ближнего, то как тогда Петрович будет вводить туда фрегат и «Отважный»? – спросил Андрей Викторович. – Нет уж, сначала следует припарковать «Медузу», и только потом пытаться стащить с мели подлодку. Только так, и не иначе.

– Да, – сказал Петрович, – так мы и сделаем, причем немедленно. А вечером в нашем племени будет праздник в честь успешного завершения путины и всех прочих осенних работ. На этом все, если нет возражений, то заседание прошу считать закрытым. Сейчас каждый должен заняться своим делом.

28 ноября 2-го года Миссии. Среда. два часа спустя. Окрестности Большого Дома.

Посмотреть на то, как шаман Петрович будет парковать фрегат на берегу, несмотря на внезапно ударивший мороз, вышло почти все племя Огня. Приставшие к Основателям женщины местных кланов были любопытны как дети; бывшие французские школьники, несмотря на напускную солидность и приобретенный жизненный опыт, еще не утратили такого же детского любопытства, а у римлян разного рода зрелища входили в основу национальной культуры. Толпа на берегу собралась солидная, правда, одетая несколько однообразно, ибо даже выходцы из двадцать первого века зимой волей-неволей старались придерживаться местной моды. Среди них одетые в серые шинели и папахи бывшие солдаты русского экспедиционного корпуса во Франции выделялись, как тюлени среди пингвинов.

Да, подчиненные старшего унтера Пирогова тоже были здесь. Уже два дня они проживали в собственной казарме, построенной их же руками чуть больше чем за месяц. И главным дивом в ней они считали маленькие, открывающиеся внутрь окошки, забранные самыми настоящими двойными стеклами. Все, как обещали им в самом начале вожди: и материал им выделили и помогли в тех работах, в которых русские деревенские мужики из начала двадцатого века были пока не мастера. В отличие от иных пришельцев из других времен, вроде римлян и итальянцев, наступающая зима их не пугала. А что: они одеты-обуты, сытно накормлены, крыша над головой есть, в казарме, несмотря на наступивший мороз, тепло и даже светло, потому что Сергей Петрович все же подключил их обиталище к электрической линии на кирпичный завод. Теперь в «русской» казарме есть даже электрические лампочки, загорающиеся по первому щелчку выключателя. Лепота.

Единственное, чего не хватает подчиненным Гавриила Никодимовича, так это курева. Уши пухнут у всех со страшной силой. По слухам, которые неистребимы в любом обществе, на фрегате привезли табак, но на пайку его пока не выдают, а это непорядок. Даже царь Николашка давал солдату на фронте по четыре золотника махорки на день (примерно 20 грамм). Старший унтер, как мог, успокаивал свою беспокойную камарилью. Мол, как закончится у них испытательный срок, так он обязательно будет говорить о табачном довольствии с Андреем Викторовичем. Главный командир – человек обстоятельный, понимающий, и должон войти в положение. А пока, мол, мы тут на птичьих правах – и чтобы ни одного вяка в обход субординации по этому поводу не было. И подносил недовольному под нос тяжелый кулак.

И вот началось. Публика на берегу даже шеи вытянула. «Отважный» подходит к бушприту фрегата, и оттуда на него подают буксирный трос. Неандерталки (понравилось им на море) медленно ходят по кругу, вращая кабестан – и вот уже мокрые якоря появляются из-под речных вод, а два сцепленных между собой корабля начинает дрейфовать по течению. Но вот Сергей Петрович говорит: «Поехали!», мотор коча глухо тарахтит, выбрасывая сизые клубы дыма, буксировочный трос натягивается – и «Отважный» начинает тащить громоздкую «Медузу» к устью Ближней. Задача это не такая простая, потому что течение Гаронны неумолимо сносит фрегат вниз – и вот уже буксировочный трос натянут под углом. Еще немного – и течение раскорячит фрегат по диагонали поперек устья и вытолкнет его на прибрежную отмель буквально в двух шагах от спасения. На фрегате снова отдают якорь, после чего с «Отважного», вплотную подошедшего к стрелке Ближней и Гаронны, перебрасывают на берег еще два буксировочных конца. Один из них цепляют за УАЗ, а другой сразу облепляет куча народа, готового по команде военного вождя и главного охотника навалиться и тянуть сколько потребуется. И подчиненные старшего унтера Пирогова, перемешавшиеся с римскими легионерами, тут в первых рядах. Дам, несмотря на их желание поучаствовать, вежливо, но решительно отстраняют в сторону. Тянуть конец – это чисто мужская работа. Артелью и черта бить веселее.

На водительском сиденье УАЗа – сам Антон Игоревич, решивший тряхнуть стариной; он оглядывается назад и машет рукой, поле чего машина трогается, и на первой пониженной, визжа скатами по заледеневшей земле, начинает тянуть свой трос вдоль берега Гаронны вверх по течению. Как оказалось, этот буксир был зацеплен не за бушприт, а за бизань-мачту, в результате чего корма фрегата разворачивается против течения, выправляя его положение. Корабль еще гораздо ниже по течению, чем надо – осталось совсем немного. Капитан Дамиано снова приказывает поднять якорь, и фрегат трогается с места. На берегу кричат бурлацкое «раз-два, взяли!», выбрасывая сизые клубы дыма, рычат моторы УАЗа и коча – и вот уже «Медуза» входит в самое горло устья. Тут течение Гаронны осталось в стороне, а незначительный снос, который создает поток Ближней, легко компенсируется работающим мотором коча.

Повинуясь команде Андрея Викторовича, люди на берегу отпускают свой конец. Они сделали свое дело, и теперь являются только зрителями. И в то же самое время Антон Игоревич чуть подает машину назад, а потом вылезает с водительского места и отцепляет от форкопа кормовой буксировочный трос. Команда фрегата быстро выбирает оба конца из ледяной воды, и одновременно с этим Сергей Петрович увеличивает обороты мотора на коче, все дальше и дальше втягивая «Медузу» вверх по течению Ближней. Дело идет не особо быстро, под форштевнем «Отважного» с треском ломается молодой ледок. Но вскоре мачты фрегата уже возвышаются среди крон прибрежных деревьев, с которых облетела последняя листва. Еще немного – и вот уже Старая Пристань. И тут киль фрегата первый раз задевает речное дно. Приехали, конечная. Трамвай дальше не идет. Капитан Дамиано приказывает отдать оба якоря, после чего люди на берегу разражаются приветственными криками и дружною толпою отправляются к верхней заводи – помогать вытаскивать на берег «Отважный», который в этой кампании свое тоже отплавал.

Теперь дело остается за тем, что осталось на плаву от итальянской субмарины. Со срубленной для облегчения под самый корень рубкой и развороченной палубой, сейчас задернутой чехлом из парусины, бывший подводный корабль выглядит непривычно. Большая часть его внутренней начинки грудами громоздится на берегу. На подлодке все готово к попытке сняться с мели, лебедка и ее электромотор проверены, аккумуляторы еще способны дать ток, проводка исправна, на борту только лейтенант Гвидо Белло и техник Котов, да под бортом – два гребца в маленькой кожаной лодке. Но на субмарине ждут. Не стоит лишать людей заслуженного зрелища. И вот толпа, в которой присутствую все вожди, а также капитан Дамиано с его командой, возвращается на берег, и Петрович делает одобряющую отмашку.

Увидев этот сигнал, Гвидо Белло по лестнице спускается в открытый сейчас для любой непогоды центральный пост и перебрасывает в рабочее положение рубильник правой якорной лебедки. Мотор сначала выбирает слабину, и потому работает почти бесшумно, потом якорная цепь натягивается как струна, а мотор начинает отчаянно визжать от перегрузки. И вот в тот момент, когда кажется, что он вот-вот сгорит или лопнет цепь, нос субмарины дергается и боком слезает с мели. Но, добившись этого промежуточного успеха, Гвидо Белло не торопится выключать мотор, который по диагонали тянет лодку к берегу, а берется за штурвал. Раз уж получилось сняться с мели, его задача – сделать так, чтобы субмарину выбросило на берег не где-то за устьем Ближней, а прямо перед Промзоной, даже выше по течению, чем рыболовные мостки. Главное, чтобы еще немного продержался работающий в перегруз мотор лебедки – ведь если он сдохнет, то субмарину выбросит на берег там, где придется. Но вот техник Котов кричит ему сверху, что они почти приплыли. И тут как раз раздается скрежет корпуса по дну, подтверждающий эти слова. Еще один дружный радостный крик на берегу, слышный даже тут на центральном посту. Они сделали все что могли, и добились успеха…

Гвидо Белло выключает многострадальный мотор лебедки, отдает левый якорь (на всякий случай) и поднимается на палубу посмотреть на дело своих рук. Берег совсем близко. Когда наступит зима и река покроется толстым льдом, тут, у берега, этот лед будет таким толстым и прочным, что прямо на нем можно будет монтировать примитивные древнеримские подъемные механизмы, чтобы извлечь из корпуса самые громоздкие и неподъемные остатки его ценного содержимого. Но сейчас все работы на субмарине закончены, и лейтенант вместе с техником Котовым спускаются по штормтрапу в покачивающуюся на волнах легкую лодку. А на берегу их ждут объятия и поздравления. Скоро начнет темнеть, и народ шумною толпою направляется к площадке для празднеств, где уже сложен костер, а на очагах летней столовой шкворчат котлы и жаровни с блюдами, приготовленными для праздничного ужина. Дело сделано – теперь можно веселиться и играть свадьбы.

28 ноября 2-го года Миссии. Среда. Вечер. Окрестности Большого Дома, площадка для праздников у заводи реки Ближней.

Глава итальянского клана лейтенант Гвидо Белло.

Два месяца назад, когда я присутствовал на подобном празднестве, посвященном осеннему равноденствию, мы, итальянцы, были тут всем чужими, а я сам, хоть все видел, но ничего не понимал. Теперь же нас встречают как своих – дружескими улыбками и похлопыванием по плечам. Единственное обстоятельство, доставляющее неудобство, это ощутимый морозец: мы, жители теплого Апеннинского полуострова, в отличие от морозоустойчивых русских, к такому холоду непривычны. Правда, следует признать, что мерзнуть никому не приходится, ибо все присутствующие экипированы одинаково: в меховые шапки, рукавицы и надеваемые через голову куртки-парки из шкуры оленя. Так что холодок разве что щеки слегка пощипывает. Но лучше теплой одежды людей согревает хорошее настроение – а иначе почему женщины аборигенки развязали шнуровку, стягивающую их одежды на горле, и откинули капюшоны? Они смеются, и им хорошо. И такими же довольными жизнью выглядят русские вожди, каждый из которых окружен целым цветником.

И ведь местному народу и в самом деле есть что праздновать. Когда я два месяца назад рассуждал о том, какое принуждение эти женщины испытали со стороны своих русских мужей, я еще не знал, в каких тяжелых условиях живут аборигены этого времени. Их постоянные спутники – голод и холод, и большинство из них умирают молодыми; добыча пропитания для них связана с невероятным риском, и целые кланы, бывает, вымирают по разным причинам. А принуждения просто не было. Все эти женщины – жертвы обстоятельств.

Некоторые из них просто умерли бы, не встреться им сплоченная и целеустремленная группа русских, явившихся сюда строить свой новый мир. Другие влачили бы жалкое существование, понукаемые и пинаемые своими мужчинами. Русские не нападали на клан Волка, они истребили его мужчин и взяли в плен женщин, отражая неспровоцированное нападение дикой банды грабителей и мародеров. Третьи изгнаны из своих кланов: их или выдворили из дома, указав дорогу туда, где их примут, или прямо здесь обменяли на глиняную посуду и стальные ножи. Я сам наблюдал, как вожди и шаманы с трясущимися от возбуждения руками торговались с невозмутимыми, будто британские лорды, синьором Сергием и синьором Андреа. А все дело в том, что жизнь местных мужчин коротка, многие погибают на охоте, а их вдов местные вожди считают обузой – их нехотя кормят в тучные годы, и изгоняют прочь в голодные. Стремятся они избавиться и от лишних детей, ведь это тоже рты, которые хотят есть. Зато народ, который возглавляют синьор Сергий и синьор Андреа, гораздо более благополучен, а его вожди смотрят на десятилетия вперед, а не полгода-год, как местные. Поэтому они примут и обиходят всех: и женщин, на труде которых тут держится все, и детей – будущую опору местного общества через десять-двадцать лет. Теперь я смотрю на окружающих совсем другими глазами. Здешнее общество сурово и не прощает ошибок, но вместе с тем, оно справедливо ко всем своим членам.

Все в сборе – и праздник начинается. Первым речь-проповедь говорит падре Бонифаций, и теперь я его вполне понимаю. Он благодарит Великого Духа за то, что тот благословил труды местного народа ради общего блага, за жарко горящий огонь в очагах, за мир и единство, царящие в местных семьях. Потом он обратился к собравшимся и напомнил им, что Великий Дух только благословляет то, что в поте лица своего добывают люди. И мир, и единство они – то есть мы – тоже должны творить собственными делами, ибо нет хуже человека, чем тот, что станет причиной ссор и раздоров.

Потом перед собравшимися вышел синьор Сергий и сказал, что право зажечь праздничный костер предоставляется героям сегодняшнего дня: мне и Раймондо Дамиано. И бурные крики одобрения со всех сторон – будто мы не два скромных итальянских моряка, а как минимум оперные дивы из Ла-Скала. Я, честно говоря, даже растерялся. По местным меркам, это очень высокая честь, и разве может ее удостоиться находящийся в плену враг? И только потом я понял: синьор Сергий, как это говорится у русских, поставил телегу впереди лошади. Мое испытание закончено, и на этом празднике меня должны провозгласить полноправным гражданином. Но подобные объявления синьор Сергий делает, когда костер уже горит, и в тоже время я и Раймондо, как ни крути, сегодня отличились, и местные обычаи требуют, чтобы костер зажигали именно герои дня.

Мы переглянулись и взяли из рук девиц приготовленные для нас зажженные факелы, а потом подошли и подожгли этот костер. И снова крики одобрения.

– Помяни мое слово, Гвидо, – шепнул мне Раймондо, когда мы отошли от горящего костра, – не успеет синьор Сергий объявить «свободную охоту», как тебя тут же схватят и захомутают брачными шнурами по самую шею. Для того нас и вывели на всеобщее обозрение…

– Что за «свободная охота», Раймондо? – встревожился я.

– Скоро узнаешь, – ответил он, – минуточку терпения.

Знаю я эту свободную охоту: сначала местные девицы метко стреляют, и только потом смотрят, в кого… Но как раз в этот момент синьор Сергий начал говорить, и я весь обратился в слух. И точно – моя первоначальная догадка оказалась верной. Нас всех, итальянских моряков, объявили выдержавшими испытательный срок, и мое имя было упомянуто особо, как главы новосозданного клана «Итальянцы». А я-то думал, что мой статус временный, ровно до того момента, когда закончится разборка субмарины. Но почему синьор Сергий не упомянул моего приятеля?

– А ты, Раймондо? – спросил я. – Почему русский вождь не назвал твоего имени?

– А я уже больше двух недель являюсь членом клана Прогрессоров, – лучась самодовольством, – ответил тот. – Оказывается, чтобы попасть в число избранных, совсем необязательно быть русским. Для этого требуется владеть какими-нибудь особыми, уникальными знаниями, и щедро делиться ими с бывшими дикарками. Как мне сказали, Прогрессоры – это не господа, а учителя и наставники, и меня записали в их число за то, что я не забыл, как ходить под парусами, хотя в Академии считал эти знания самыми ненужными, и теперь учу этому умению местных синьор и синьорит. А они, скажу я тебе очень хорошие ученицы, запоминают все с первого раза, и к тому же сильные и, главное, выносливые.

Да уж, высоко взлетел мой бывший сослуживец, так что не поймаешь… И ведь вот что обидно: инженеров тут оказалось достаточно много, и конкуренция между ними высока, а вот человек, который под парусами смог привести сюда фрегат – только один. Кстати, пока мы так болтали, синьор Сергий успел провозгласить создание отдельного клана «русские» и назначить его главу, а также перечислить почти два десятка имен римских легионеров, перешедших из разряда военнопленных в разряд полноправных сограждан. Слушал я все это краем уха, потому что мне это было неинтересно. Поскольку из команды нашей субмарины уцелели в основном механические чины, я воспринимал свой клан «итальянцы» как некое техническое подразделение, которое должно поступить в подчинение синьору Антонио, занимающемуся тут подобными вещами. При этом русские солдаты все как один были набраны из крестьян, владеющих плотницким ремеслом, что относилось уже к прерогативам синьора Сергия. В свою очередь, римляне, технически отсталые, но многочисленные и сплоченные, представляли собой грубую физическую силу, которую равным образом можно применить и на работах, и в бою, в силу чего они должны подчиняться синьору Андреа. Мы с этими людьми находились в разных плоскостях существования. Я не удивлюсь, что моего нового знакомого подпоручика Котова, по гражданской профессии железнодорожного техника, рано или поздно присоединят именно к нашему подразделению.

Тем временем синьор Сергий закончил с объявлениями о социальном продвижении и перешел к брачным вопросам. Из Основателей сегодня не женился никто. Первыми в брак вступали молодые люди из так называемого «Французского клана». Еще год назад эти мальчики считались детьми, которым нельзя доверить никаких самостоятельных решений, но, попав в этот жестокий и не прощающий ошибок мир, всего за один год они повзрослели и заматерели настолько, что стали патриархами своих больших семей. Некоторые из них уже были женаты на своих соотечественницах, и теперь принимали в свои семьи пополнение из местных; другие вступали в брак первый раз, но при этом их женами становились сразу несколько девушек. Два месяца назад я наблюдал за подобными свадьбами, не понимая, что происходит, но теперь мне были понятны как слова священника, так и ответы новобрачных.

Мне с самого начала было удивительно, как можно позволять вступать в брак таким молодым людям, тем более с несколькими девушками сразу. Но тут, видимо, это в порядке вещей. В этом страшном мире мальчики и девочки торопятся взрослеть и жить, поскорее оставляя потомство. Впрочем, счастливы при этом были все: и невесты, и женихи, а одна девушка в больших очках, обнимая своих будущих собрачниц, даже расплакалась от счастья. Именно он счастья, потому что от горя плачут совершенно по-другому. Впрочем, небольшое горе с девушкой все же приключилось: от этих слез на морозе заиндевели очки, что сделало ее совершенно слепой. Впрочем, ее тут же окружили всеобщей заботой и помогли справиться с неприятностью. Кстати, я уже знаю, что жен одного мужа тут зовут нареченными сестрами, и семейные скандалы считаются делом чрезвычайно предосудительным. Возможно, падре Бонифаций и в самом деле прав в том, что этот мир еще не пережил своего грехопадения. Люди тут делают друг другу зло только от голода или великой нужды, но никак не потому, что им это просто захотелось.

Сразу после французов в брак со своими избранницами вступали кельтский кузнец Онгхус и его сын – подмастерье и молотобоец Одхан. Кто видел одного кузнеца, тот видел их всех. Оба – и отец и сын – среднего роста, широкоплечие, с длинными мускулистыми руками. Только у папы голова уже наполовину облысела, а сын может похвастаться пышной шевелюрой; при работе он перевязывает голову кожаным ремешком, чтобы волосы не лезли в глаза. Бывал я у них в кузне по служебной надобности. Оба – люди неторопливые, солидные и весьма уважаемые вождями, потому-то им и позволено завести себе сразу большие семьи… А вот тут меня ждал сюрприз. У каждой невесты (а их было три темных и три светлых) за спиной висели меховые рюкзачки с маленькими детьми, и еще один мальчик, лет, неверное, семи, стоял, держась за руку матери. При этом малыши, видимо, привычные к различным пертурбациям, преспокойненько себе спали, не обращая внимания ни на мороз, ни на все происходящее, а вот старший поминутно оглядывался на своего нового отца. Папе-кузнецу достались четыре красотки, а сыну-подмастерью две. Впрочем, жить все они будут в одном доме, где места хватит еще на несколько таких семей. Когда им перевязывали руки, невесты выглядели счастливыми, а кузнецы довольными.

Потом для совершения брачного обряда вызвали гончара Альбина и его четырех невест. Он тоже взял за себя вдов с детьми, только те уже были постарше – на четырех невест шестеро детей. Впрочем, в условиях, когда все необходимое для пропитания и содержания семьи выделяется из общих закромов, а дело родителей – только обеспечить правильное воспитание (в основном собственным примером), большое количество детей – это не обуза, а подмога. Однако, в отличие от кузнеца, который до сего дня был вдовцом, у гончара имеется живая и здоровая молодая жена, регулярно устраивающая мужу семейные скандалы. Правда, раньше, говорят, было еще хуже. Женщина немного присмирела после того, как увидела, каким образом за аналогичный грех русские вожди расправились со своей собственной соплеменницей и современницей. Впрочем, это не они первые сказали, что паршивых овец следует изгонять из стада. Но сейчас первая супруга гончара стоит почти спокойно, и лишь переминается с ноги на ногу, глядя, как ее благоверного связывают шнурами с четырьмя другими женщинами. Интересно, сколько она сможет так терпеть и как русские вожди отреагируют на еще один семейный скандал?

Потом брачующиеся из клана «думнонии» пошли чередом. Одного за другим поженили лекаря Ли и его сына Лейса, управляющего Тревора и его сына Вогана, рыбака Марвина, и даже старый воин Виллем взял себе двух молодых жен. Как и в предыдущих случаях, все это были женщины с детьми – у кого постарше, а у кого поменьше. И всем им падре Бонифаций говорил одинаковые слова, завещая выполнять завет «плодиться и размножаться», храня в новых семьях мир и согласие. И каждый раз изрядно уже подмерзший на холоде народ выражал новобрачным одобрение и согласие. А ведь еще совсем недавно, летом, все это были добрые христиане – классического, можно сказать, толка, которые и помыслить не могли о том, что у них может быть больше одной жены…

Последним из тех, чьи браки были заранее оговорены, к падре Бонифацию вызвали… мне захотелось протереть глаза – моего бывшего сослуживца Раймондо Дамиано! А вместе с ним – сразу пять невест. Четыре из них были из так называемого клана Волка, а последняя женщина принадлежала к вымирающей разновидности человечества, именуемой «неандертальцы». Все они, как я понимаю, вместе с Раймондо участвовали в эпическом походе за фрегатом, и сейчас выглядели как довольные охотницы, заарканившие крупную добычу. Впрочем, было видно, что и мой бывший сослуживец тоже не против обзавестись большой семьей и тем самым повысить свой статус. Кроме того, взрослому половозрелому мужчине, не старику и не евнуху, скучно спать в своей постели одному. Мы, итальянцы, люди горячие и любвеобильные, любим хорошее вино и красивых женщин, и чем больше у нас и того, и другого, тем лучше. С вином в этой местности проблема: виноград тут просто не растет. Зато красивых женщин тут хоть отбавляй, а болваны-местные совершенно не ценят имеющееся у них богатство. Двух женщин синьор Сергий меняет у местных вождей всего на один стальной нож, изготовленный кузнецом Онгхусом. Впрочем, могу себе представить, насколько невероятно возрастет цена этого ножа по мере удаления от нашего поселения.

Тем временем падре Бонифаций закончил процесс бракосочетания, и счастливая семья Дамиано покинула площадку. Еще совсем недавно, когда русские сказали, что будущему клану «Итальянцы» не нужно больше одного офицера, и деклассировали Раймондо в рядовые, нам всем казалось, что он пал в своем статусе на самое дно, но не предался отчаянию, стоически терпя выпавшие на его долю невзгоды. Тогда я старался оградить его от самого худшего со стороны своих подчиненных, ибо кто, как не бывший офицер, может в такой ситуации стать объектом для насмешек и даже избиений. Но стоило ему добиться успеха в деле, многим казавшемся невозможным – и вот он уже капитано ди фрегата синьор Раймондо Дамиано, с ним за руку здороваются русские вожди, а падре в своих проповедях ставит его в пример – как человека, стойко претерпевшего всяческие несчастья, избавившегося от своих заблуждений, а потом вознагражденного за это Господом и людьми.

На Раймондо заранее оговоренные бракосочетания закончились, и синьор Сергий объявил, что теперь незамужние дамы без предварительной договоренности могут пригласить сочетаться браком кавалеров, только сегодня получивших полные права гражданства. И тут я понял, что это и есть та самая «свободная охота», о которой говорил Раймондо, и единственная достойная цель на этой охоте – это я сам, потому что все прочие новопроизведенные сограждане гораздо ниже статусом.

И вот он – решающий момент… Будто два торпедных катера, заходящих в отчаянную атаку на крутой циркуляции, в мою сторону направляются две бывшие французские школьницы Флоренс Дюбуа и Сесиль Кампо – последние особы из этого контингента, оставшиеся незамужними. Поскольку ни одно общество не может обходиться без светских сплетен, то я уже знаю обо всех предыдущих неудачных попытках этих девиц обрести себе статусного мужа. Простите, синьориты, но и мне тоже такого не надо… Моя будущая жена, или жены, должны любить меня лично, а не мой статус, насколько бы высоким он ни был. Я не из тех, кто меняет общественное положение на постельные утехи, если последние не приправлены значительной толикой личной симпатии и душевной теплоты. Так что надо найти какую-нибудь вескую причину, чтобы прямо сейчас не вступить в брак… Пожалуй, надо сослаться на то, что у меня пока нет своего отдельного жилья, и я вынужден жить вместе со своими матросами в римской казарме.

Но нет, пронесло… Эти двое нацелились не на меня, а на подпоручика Котова и подпрапорщика Михеева – самых высокостатусных женихов из числа русских, уже после нас прибывших из семнадцатого года двадцатого века. Там у них в России еще до того, как большевики сделали в ней свою революцию, интеллигентные люди буквально благоговели перед всем французским, что существенно повышает шансы охотниц. Так и есть: атака завершилась успехом, цели поражены и тонут у всех на глазах. Я некоторое время работал вместе с синьором Котовым, и могу сказать, что как специалист он выше всяких похвал, но как человек – истинный теленок, которого всюду требуется водить на веревочке. И его младший товарищ, в мирное время обучавшийся в университете на юриста – точно такой же. Так что сейчас их прямо у всех на глазах захомутают, и потом всю оставшуюся жизнь эти двое будут смотреть в рот своим благоверным и подчиняться их непомерным амбициям. Падре Бонифаций, кажется, тоже с некоторым неудовольствием посмотрел на брачующиеся пары, но тем не менее произвел положенный ритуал, ибо все было по закону.

Пока я с чувством некоторого облегчения смотрел на брачующиеся пары, ко мне сзади подошли.

– Привет, Гвидо, – произнес очень приятный мягкий женский голос, – мы хотеть с тобой познакомиться.

«Попался…» – подумал я, оборачиваясь. Это были так называемые «волчицы», сразу четверо. В отличие от большинства местных, облик у них больше напоминает привычный нам европейский. А еще эти женщины падки на героев, совершающих головокружительные подвиги, а не на таких простых трудяг, как я. Удивительно… Неужели их привлек только мой потенциально высокий статус? На них это совсем не похоже.

– Привет, – ответил я. – Чем обязан такой приятный знакомство?

– Я Тиаль, – сказала заговорившая со мной синьорита, откидывая назад капюшон и освобождая пышные светлые волосы, – а это мои подруги Вита, Саин и Гала. Мы видеть тебя первый день, когда ты стоять прямо и говорить честно. Тогда ты думать не о своя судьба, а о свои люди, и это нам понравиться. Мы ждать, когда можно будет подойти, и теперь мы здесь. Согласен ли ты быть с мы одна семья, или мы должны плакать и уходить?

– Но я не мочь сделать семья, – сказал я, разрываясь между двумя противоположными чувствами. – У меня нет свой жилье, и я жить вместе с матросы в римский казарма.

– Мы это знать, – ответила Тиаль, – пока зима, мы мочь делать семья в банья, все вместе, а когда прийти весна, то нам строить большой дом, как все. Если ты хочешь – идем. Отец Бонифаций ждать. Мы тебя любить – ты не жалеть.

Стоило мне с глуповатым видом кивнуть, как две синьориты встали от меня с одной стороны, две с другой – и так все вместе мы пошли к падре Бонифацию, который уже ожидал нас с брачными шнурами наготове.

– Вот и ты тоже попасться, сын мой Гвидо, – сказал он мне с лукаво-добродушной улыбкой, – вот эти шнуры, иначе еще именуемые узами Гименея, неразрывно свяжут тебя с этими молодыми женщинами, которых зовут Тиаль, Вита, Саин и Гала. И разлучить вас сможет только смерть, но я молиться, чтобы она прийти к вам очень нескоро. Живите же в мире, счастье, радости и довольстве, берегите своя жена, а жена пусть беречь муж, пусть ваш семья минуют ссора и скандал. Пусть на протяжении жизнь вам сопутствовать здоровье, любовь и множество детей. Пусть ваш семья быть многочисленной и богатой. На сем я перевязать вам руки пред лицом собравшихся здесь людей и позвать в свидетели Великий дух, что этот брак совершился по любовь и общий согласие. Аминь!

Вот так я совершенно неожиданно стал женатым человеком. Когда мы отошли от падре Бонифация, то Тиаль, сразу взявшая на себя обязанности главной из жен, шепнула мне на ухо:

– Сейчас мы немножечко танцевать, кушать и веселиться, а потом идти в банья и делать там семья. Я договориться. Поверь мне, милый, скучно тебе там не будет. Мы девка горячий, и делать тебе хорошо.

Тогда же и там же.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Еще один этап нашей сложной и многотрудной жизни в Каменном веке подошел к концу. Племя усилилось, и даже немного прибарахлилось, за счет находок удовлетворив некоторые первоочередные нужды. Но это-то меня и тревожит. Если полагаться на находки войдет у нас в привычку, то в критический момент наш народ может оказаться без самого необходимого, потому что старые запасы кончились, новых находок не случилось (или нашлось совершенно ненужное), а как изготовлять необходимые вещи самим, люди уже забыли. В первую очередь я имею в виду металл. Материалы на постройку маленькой домны мы запасли, но летом все они ушли на возведение новых домов и казарм для римлян и аквитанов. В настоящий момент мы полностью зависим от стального лома, который удалось вывезти с места времякрушения и снять с разбираемой подводной лодки. Но этот ресурс конечен, и закончится он, к моему прискорбию, тогда, когда в живых уже не будет никого, кто сможет запустить свое производство. Этот вопрос надо ставить перед Советом и добиваться непременной постройки домны в будущем году. А иначе можно ненароком воспитать в местных самый неблаговидный карго-культ, который разрушит построенное нами общество через или одно-два поколения…

Долго размышлять на стратегические темы мне не дали. Отвлек старший унтер Пирогов.

– Сергей Петрович, – сказал он, – дозвольте с вами переговорить?

– Говорите, Гавриил Никодимович, – сказал я.

– Мы, это… – замялся старший унтер, – братцы интересуются, когда будут давать табачное довольствие. Табачок-то на том фрегате привезли, и опчество об этом знает. Все тут у вас по справедливости, и табачное довольствие по четыре золотника в день тоже должно быть.

Огорошил меня, Гавриил Никодимович, огорошил… Мы-то убирал табачок на склад с целью при необходимости делать из него настойку и использовать ее в качестве инсектицида хоть против блох и вшей, хоть против садовых вредителей. От никотина, знаете ли, дохнут не только кони. А тут – заявка на табачное довольствие… С другой стороны, с момента своего попадания к нам русское пополнение вело себя почти идеально, стойко переносило все тяготы и лишения, и ничем не опозорило высокого звания наших земляков. С одной стороны, отказ в табачном довольствии сочтут безосновательным, и это изрядно подорвет доверие к нашей справедливости. С другой стороны, хотелось полностью изжить такое явление, как табакокурение. Колумба этой дурной привычке научили американские индейцы – так здесь у нас индейцев нет, и не предвидится. И если посмотреть на эту проблему сверху, то становится понятно, что запасы табачного листа конечны, на новую оказию рассчитывать бессмысленно, а ближайшее место, где произрастают дикие формы – это окрестности Южноамериканского озера Титикака. Экспедиция туда в наших условиях – дело немыслимое.

Правда, в ведомости, которую составили по результатам разгрузки «Медузы», наряду со шкурами оленей-карибу, бобров и ондатр, головами коричневого сахара и связками сушеного табачного листа фигурировали двадцать полотняных мешочков, каждый весом по полтора килограмма, наполненных очень мелкими семенами неизвестного происхождения. Как оказалось, эти мешочки с семенами находились в самой середине стопок с табачным листом, поэтому мы их и не обнаружили при первичном поверхностном осмотре. Я тогда, грешным делом, подумал, что это амарант, но сейчас в этом усомнился. В те времена, когда шли англо-французские войны, значительно более сильный британский флот с легкостью прерывал связи Франции с ее заморскими колониями, из-за чего в Париже начинали испытывать недостаток в обычных для того времени колониальных товарах. Тростниковый сахар тогда начали заменять свекловичным, и не исключено, что с целью импортозамещения в южную Францию стали завозить из Америки семена табака. В таком случае понятно, почему семена находились вместе с табачным листом, ибо в Байонне их должен был забрать один и тот же грузополучатель. Когда цены из-за блокады бьют рекорды, то выгодным становится производить товар у себя, а не везти из колоний. С другой стороны, быть может, и в самом деле это семена не табака, а чего-то другого, или они уже потеряли всхожесть из-за того, что в прошлую зиму весь груз оказался проморожен местными арктическими морозами.

– Да, Гавриил Никодимович, – после всех этих размышлений сказал я, – на брошенном фрегате действительно нашлись сушеные табачные листья. Но разве ты видел, чтобы кто-то из нас бросился их курить?

– Нет, Сергей Петрович, не видел, – ответил тот. – Но опчество все равно в смущении. Мы тут без табаку и чаю совсем измаялись, и если травяной сбор, который выдает нам для заваривания Марина Витальевна, дай Бог ей здоровья, нас вполне устраивает, то замены табачку-с так и не нашлось. Братцы чего только ни пробовали курить, но все без толку – дым горло дерет, но удовольствия никакого. А курить хочется – хоть на стену лезь. Вы уж поспособствуйте, а за ними не пропадет – отслужим-с.

И тут у меня пропало всяческое желание читать этому человеку лекцию о вреде курения, потому что он ее просто не поймет. Уши пухнут – и все тут. Не выдать им табак на паек – это сильно поколебать веру в нашу справедливость. Да и ведь с какой-то целью нам этот табак подбросили вместе с сахаром и всем остальным… О культивировании сахарной свеклы мы позаботились заранее: урожай этого года, выращенный из привезенных с собой семян, собран и убран на хранение, чтобы в следующем году эти корнеплоды снова можно было высадить в землю на семена[17]. А вот культивировать табак у нас желания не было, поэтому о семенах никто не позаботился. Мы думали, что раз аборигены этого времени не страдают привычкой к табакокурению, то и не стоит их ею заражать. Но некто свыше решил тактично нас поправить. Неверно, мол, мыслите, товарищи, шире надо смотреть на вещи. Курение табака – это тоже часть человеческой культуры, поэтому вот вам табак, вот семена, и не брыкайтесь. М-да, дилемма… Как там Гамлет говорил: курить иль не курить – вот в чем вопрос… Витальевна меня убьет, но будет при этом не права. Отказ обойдется нам гораздо дороже.

– Значит, так, Гавриил Никодимович, – сказал я, – табачное довольствие вам будет, не переживайте. Но вы же знаете наше отношение к предметам, не являющимся необходимыми для выживания и служащим удовлетворению, с позволения сказать, дополнительных потребностей?

– Да, знаю, – кивнул подуспокоившийся старший унтер, – и всемерно вас одобряю. Баловать народишко – это так же плохо, как и держать его впроголодь, в черном теле. Особого шика у вас тут нет, но в холоде и голоде никто спать не ложится.

– Вот именно, Гавриил Никодимович, – сказал я. – Курение – это тоже дополнительная потребность, со всеми вытекающими из этого последствиями. К тому же запасы табака у нас не так уж и велики, надолго их не хватит. Фрегат – это только разовый случай, и рассчитывать на его повторение мы не можем, потому что Господь никогда не совершает свои чудеса по требованию. И как только имеющиеся запасы закончатся, все начнется сначала. Поэтому табачный паек будут получать только те соискатели довольствия, которые не имеют малейших взысканий по работе или соблюдению правил нашей жизни. Со своей стороны могу обещать, что никаких дополнительных придирок не будет. Мы как вели свои дела честно, так и продолжим. И не дай Великий Дух, мы узнаем, что ваши люди делятся с оштрафованным своим куревом. Тогда нам придется перейти к принципу коллективной ответственности. И еще мы очень не хотели бы, чтобы ваши курящие парни совратили на эту привычку кого-нибудь еще. Ведь мы не сможем выдавать табачный паек вам и не выдавать другим желающим, если они будут соблюдать те же условия… Если всей своей компанией задымят римляне, то это будет страшно…

– Я вас понимаю, Сергей Петрович, – с солидным видом кивнул старший унтер, – и постараюсь донести ваши слова до «опчества». Но скажите, неужели нельзя каким-либо образом раздобыть семена и сажать табачок-с для собственного употребления?

– Собираясь сюда, мы не взяли с собой семена табака, потому что вовсе хотели избавить мир от этой привычки, – сухо сказал я. – И это было наше общее решение. Но тот, кто задумал это эксперимент там – в горних высях – решил нас немного подправить и подкинул нам этот фрегат вместе с его грузом. Если исходить из теории отца Бонифация о Высшем замысле, то получается, что табак в нем тоже играет какую-то роль, ибо никаких случайных обстоятельств в таком случае быть не может. И в то же время плыть за этим растением на его естественную родину для нас немыслимо и невозможно. Место, где табак произрастает в диком виде, находится практически на противоположной от нас стороне планеты, да еще достаточно высоко в горах Южной Америки. Когда в аналогичное предприятие отправлялся Фернан Магеллан, то из пяти кораблей через три года обратно вернулся один, а из двухсот восьмидесяти человек – всего восемнадцать. Идти на такой риск ради табака мы не имеем права, потому что у нас только один корабль, и ни одного лишнего человека. Впрочем… – я немного помедлил, и спросил: – Гавриил Никодимович, а кто-нибудь из ваших парней, там у себя дома, сажал табак на своем огороде?

– Да, почитай, все и сажали, – махнул тот рукой, – покупать курево в лавочке никаких деньжищ не напасешься, а папиросы – это вообче барское баловство. Зато как скрутишь цигарку, как задымишь… Но, Сергей Петрович, почему вы об этом спрашиваете?

– А потому, что под сушеным табачным листом на фрегате нашлись полотняные мешки с неизвестными семенами, – сказал я. – Вы, если увидите, сможете их узнать?

– Разумеется, Сергей Петрович, – уверенно кивнул старший унтер, – меленькие такие…

– Вот именно что меленькие, – сказал я. – Но только учтите, что прошлой зимой весь груз фрегата промерз насквозь. Морозы тут такие, что птицы, бывает, на лету падают. Так что, быть может, семена эти еще и не взойдут.

Тот покачал головой и убежденно сказал:

– Ежели, как говорит отец Бонифаций, енти семена попали сюда Божьей Волей, как и все тут, то они непременно взойдут. Не могут не взойти. Верьте, Сергей Петрович, и тогда свершится задуманное.

– Непременно свершится, – ответил я. – А вы завтра с утра зайдите в Большой Дом, там я покажу семена и выдам вам довольствие на всех ваших архаровцев на первую неделю. И вот что еще. Бумаги на самокрутки у нас тут нет, следовательно, курить вам придется трубки. Я скажу мастеру Валере – он вам посодействует.

– Благодарствуем, Сергей Петрович, за доброту, – степенно сказал старший унтер, – клянусь, вы об этом не пожалеете. Ну я пойду…

– Идите, Гавриил Никодимович, – кивнул я, – и не забывайте, что даже в лучшем случае табак собственного урожая у нас будет только через год.

Когда мой недавний собеседник отошел, я подумал, что теперь мне следует сообщить о начале выдачи табачного довольствия лейтенанту Гвидо Белло, старшему сержанту Седову и доктору Блохину, и кто там еще у нас может оказаться в числе курильщиков. А еще мне предстоит протолкнуть это решение на Совете, ибо Витальевна, несмотря на все мои обещания, упрется как триста спартанцев. Но худшее заключается в том, что курильщикам придется ужасно извращаться, чтобы не дымить в помещении – спичек-то с зажигалками у нас откровенный дефицит. Вытащил щипцами уголек из очага, сунул в трубочку – и выскакивай курить на улицу. А на носу зима с морозами и метелями… Как бы еще пожара не устроили… А уж то, как итальянцы будут дымить среди некурящих римлян – это вообще ужас, покрытый мраком… Не через русских, так через них, весь римский батальон к весне у нас скурится поголовно, и к гадалке не ходи. Ох, выпускаю я на свободу дракона; видит Бог, нелегко дается мне это решение… При этом других вариантов нет, никаких исключений из общих правил у нас быть не должно. Но первым делом надо найти подпоручика Котова и выяснить у него, скольким граммам равны четыре золотника.

29 ноября 2-го года Миссии. Четверг. Утро. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Утро первого дня после праздника завершения осенних дел началось в Большом Доме с Совета Вождей. Сначала требовалось утвердить решение начать выдачу табачного довольствия, и потом уже – составить перечень дел, которые предстоит проделать зимой. Присутствовал на этом Совете и старший унтер Пирогов. Вот так – шел за табачком, а попал на заседание. Но предварительно он посмотрел на предъявленные семена и подтвердил, что они действительно очень похожи на семена табака, так что на глаз не отличишь. Осталось только их посеять и посмотреть, что вырастет, и вырастет ли вообще.

К удивлению Петровича, большого сопротивления со стороны Марины Витальевны его предложение не вызвало. Выслушав аргументы «за» и «против», она только сухо кивнула и сказала:

– Я поняла, что этим все закончится, еще тогда, когда вы привезли этот табак сюда, а не сожгли его там вместе с телами тех несчастных, которые привели фрегат в этот мир. И не говорите, что у вас на это совсем не было времени: перед отплытием вы пробыли там трое суток, и вполне могли бы провести эту операцию. Возможно, и в самом деле эта дурная привычка является частью нашей цивилизации, и без нее передаваемый культурный код будет не полон. Но только я хотела бы, чтобы курение осталось исключительно прерогативой мужской части нашего общества, и не затрагивала женщин. И особо строгое табу следует наложить на курение беременных – вот это, прости меня, Петрович, уже без вариантов.

– Будьте уверены, сударыня, – сказал старший унтер Пирогов, – среди наших мужичков ни одного беременного нет. Проверено.

Это заявление вызвало тихие смешки собравшихся, как с женской, так и с мужской стороны; не понял сказанного разве что Раймондо Дамиано. И лишь Марина Витальевна бросила на шутника яростный взгляд.

– Не петросяньте, Гавриил Никодимович, – строго сказала она, – вы прекрасно поняли, что я имела в виду. Вы сами как хотите, но не стоит травить никотином женские организмы.

– Не боитесь, уважаемая Марина Витальевна, – сказал тот, посерьезнев, – мы своим бабам, то есть женщинам, курить не позволим ни в жисть. Барская это забава – когда дамочка смолит папироской. Не было у нас никогда такого, и не будет.

– А я говорила совсем не про вас, – сказал Марина Витальевна, – в этом смысле за ваш домострой я спокойна. Лишь бы дело не доходило до рукоприкладства – наши правила на этот случай вы знаете. Я имела в виду более продвинутую и утонченную часть нашего общества, которая не преминет угостить супругу затяжкой из трубочки. Не так ли, синьор Гвидо Белло?

– Я знать правила, синьора Марина, – вспыхнул итальянец, – и если синьор Сергий говорить «табу», я это исполнять, и другой мой парень тоже. Мы, подводный моряк, понимать, что такой дисциплина и порядок, а еще не может быть, чтобы сильно хотеть курить. Там, под вода, это нельзя.

– Тот из нас, кто втихаря курить в школа, – сказал Ролан Базен, – за год успеть забыть, что это такой. Если кто-то из моих придет и скажет, что ему надо давать табак, то вы гоните его прочь, ибо, как говорит мадам Ляля: «нефиг». Пусть табак будет только для тех, кто у нас совсем недавно, и сильно страдать, потому что у него пухнуть уши.

– Тоже верно, Ролан, – сказал Сергей Петрович, – кто еще хочет высказаться по этому вопросу?

– Я еще не закончить, месье Петрович, – произнес тот, – из наших под подозрений могут быть только Флоренс Дюбуа и Сесиль Кампо. Это очень легкомысленные мадмуазель, которым бесполезно что-то говорить. В одно ухо слова влетели, в другое вылетели, и не поймаешь. Они найти себе мужей, из которых теперь будут вить веревка. Все другие бежать от них как от огня. Если кто и сказать своему мужчине: «дай затянуться», то это только они. А потом от них эта зараза идти по другой девушка.

– Мы на Женсовете будем иметь это в виду, – сказала Марина Витальевна, – спасибо тебе, Ролан за предупреждение. Одним словом, Петрович, накладывай табу на женское курение, а непослушные девочки пусть будут уже нашей заботой. Не думаю, что к этой забаве сразу пристрастятся аборигенки, начаться все должно с наших современниц.

– Индианки – что в Северной, что в Южной Америке – смолили трубки в большом количестве еще до прихода Колумба, – сказал Сергей Петрович, – а на американок европейского происхождения это поветрие перешло только с началом эмансипации. Так что первое «дай затянуться» может последовать и от кого-то из Волчиц, Ланей и полуафриканок. Особенно уязвимы в этом смысле Волчицы, ведь они считают себя ничуть не хуже мужчин, и спорить с этим утверждением крайне сложно.

– Ты, Петрович, наложи табу, – сказала Марина Витальевна, – и лучше будет, если вы сделаете это вдвоем с отцом Бонифацием. А если его кто-нибудь нарушит, то мы будем принимать соответствующие меры. Но лучше бы вы вовсе не тащили табак сюда к нам, а выбросили его в воду прямо там, где нашли этот фрегат… – Она вздохнула.

– Отец Бонифаций, – сказал Сергей Петрович, – а вы что скажете по этому поводу?

– Я не знать, что сказать, потому что в мое время еще не был такой привычка, – ответил священник. – Вы объяснить мне, а потом я говорить.

– Курение табака делает людей более благодушными и склонными к компромиссам, – сказал Сергей Петрович, – и при этом, в отличие от вина и иных веществ такого толка, оно не лишает их разума, а, напротив, стимулирует умственную деятельность. Но есть в этом занятии и оборотная сторона. Во-первых – это действительно привычка, и чем дольше человек курит, тем больше ему хочется. Во-вторых – тот, кто привык к курению, при отсутствии такой возможности становится нервным, злым и раздражительным, и в случае длительного воздержания такое состояние может продлиться от месяца до полугода. В-третьих – главное действующее вещество табачного дыма, никотин, помимо тех благотворных свойств, которые он оказывает на нервную систему, является очень сильным ядом, и курильщиков спасает только то, что он поступает к ним в кровь в микроскопических дозах. Но особенно этот яд вреден для женщин, которым предстоит вынашивать и кормить детей. Если мать курит, то усвоенный ей никотин с легкостью попадает к плоду во время беременности, а также проникает в грудное молоко после родов. Если для мужчин вред от этой привычки – умеренный, для взрослых женщин – сильный, то на детей от зачатия и до завершения процесса роста он оказывает просто разрушительное воздействие. Сначала Церковь и на Востоке и на Западе пыталась бороться с этой привычкой, но потом опустила руки, ибо перебороть тягу к табаку было так же невозможно, как и тягу к вину. Мы, когда собирались в свое путешествие, собирались и вовсе исключить табак из реалий этого мира, но недавно нас в этом вопросе мягко поправили, оставив фрегат с таким опасным грузом там, где мы непременно должны были бы его найти.

Выслушав Сергея Петровича, отец Бонифаций немного подумал и спросил:

– А какой еще есть применений у табак, кроме как курить?

– В основном из него делали настойки для уничтожения насекомых, – сказала Марина Витальевна, – как тех, что вредят в огороде, так и тех, что живут прямо на человеке. Еще такие настойки обладают обеззараживающими свойствами и помогают при некоторых кожных болезнях. Но применение их при этом должно быть наружным, а отнюдь не вовнутрь, ибо не стоит глотать то, от чего дохнут даже мухи.

– Тогда, если тут и в самом деле есть рука Великий Дух, – сказал священник, – я быть за ограниченный запрет курить, только для женщина и ребенок. Мужчина сам должен решить, делать ему это или нет, и не должен предлагать попробовать никто другой, даже если это быть тоже взрослый мужчина. На этом я сказать все.

– Согласен, отче Бонифаций, – сказал Сергей Петрович, – так и запишем. Курение для взрослых мужчин – процесс допустимый, но его активное распространение – под запретом. Детям обоих полов и женщинам продуктивного возраста курение запрещено категорически.

– Да, именно так, – подтвердил отец Бонифаций. – Я предлагаю закончить обсуждать табак и перейти к следующий вопрос.

– Следующий вопрос – это начало зимних работ, – сказал Сергей Петрович. – У кого есть какие предложения?

– Первым делом, – сказал Андрей Викторович, – в окрестностях Большого Дома следовало бы провести антисвинячью войсковую операцию, и под корень истребить хрюкающих, за лето вновь появившихся на наших территориях. В качестве отправной точки следует использовать нашу яму для отходов, возле которой ночью опять был кабаний банкет, а в качестве загонщиков и грубой рабочей силы на этот раз я предлагаю взять на это дело римлян. Надеюсь, что у добрейшего Гая Юния по этому поводу не будет возражений.

– Какой может быть возражений, амиго! – сказал Гай Юний, потирая свои большие руки. – охота – это хорошо, а свежий жареный свинина еще лучше. Когда мы идти?

– Сегодня подготовимся, – сказал Андрей Викторович, – а завтра, еще затемно, начнем. Главное – застать стадо еще на ночной лежке и сделать так, чтобы ни один свинтус не сумел удрать от нас в кусты. На этом у меня все.

– У кого еще будут какие предложения? – спросил Петрович.

– Вы все тут люди городские, не в обиду вам будет сказано, – разгладив пышные усы, произнес старший унтер Пирогов, – и не знаете, что зима на самом деле не отдых, а горячее времечко. По зиме лес рубят и по зимнику везут на станцию или куда положено. Я уже слышал, что на тот год вы хотите строить много новых домов. Если это так, то послушайте знающего человека и делайте, как вам скажу. Зимой сосна стоит почти сухая, без соков, и сушить ее будет быстрей. Ваша вжикалка в мороз может работать не будет, но мы с мужиками управимся. Топорики ваш кузнец кует хорошие, дай Бог ему здоровья, так что и мы не подведем.

– В первую очередь следует расчистить место под будущий римский квартал, русскую и аквитанскую улицы, – сказал Сергей Петрович. – Но прежде чем браться за топор, следует составить план. Не стоит вырубать все подряд. Жить внутри соснового бора, оставляя при этом значительные лесные промежутки между домами, гораздо приятней, чем на открытом месте. И ветер в метель не задует, и дышится приятней.

– А как же быть с огородами? – спросил старший унтер. – Неужто нельзя?

– Пока нельзя, – подтвердил Сергей Петрович, – чтобы не получилось так, что какие-то дураки с утра до ночи трудятся ради общего блага, а самые «умные» немного работают на «опчество», но большую часть времени только на себя. Таким макаром и до беды недалеко, так что обскажи своим парням все таким образом, что огороды мы их семьям будем нарезать только после того, как сможем перейти от военного коммунизма к многоукладной экономике с товарно-денежными отношениями, частной и казенной собственностью, жалованием и прочими привычными вещами. А пока в нашем маленьком обществе для этого просто нет места, и жить среди нас сможет только тот, кто, как и мы, будет изо всех сил тянуть общую лямку. А иначе – гибель всем, ибо стоит нам разделиться внутри себя, как наступит конец. Те, на фрегате, тоже делили «твое» и «мое», тогда как в их положении следовало говорить «наше». Оттого они и погибли. Понятно, Гавриил Никодимович?

– Конечно, понятно, – сказал старший унтер, – отчего ж не понять. Неужто мы дурни, в самом деле? Да не очень-то и хотелось этих огородов. Бабье это дело – а вот баб, то есть жен, у нас пока нет.

– Жены у вас будут, не переживайте, – сказал Сергей Петрович, – холостяками не оставим. Теперь, когда местные вожди прослышали про стальные ножи, их уже ничем не остановишь. Но только этих женщин еще долго придется учить, что такое огород и как с ним обращаться, при том, что других здесь нет. Так что по этой причине с огородами тоже лучше обождать. Два-три года ваши будущие благоверные поработают на общество, а потом можно будет заводить и свои огороды.

– Так это что же, Сергей Петрович, получается вечная барщина? – прищурившись, спросил старший унтер.

– Ептить твою карусель! – выругался Андрей Викторович. – Ему тут про Фому, а он нам про Ерему. Во-первых – тебе же чистым русским языком сказали, что этот колхоз у нас не навечно, а ровно до тех пор, пока он необходим нам в целях выживания. Во-вторых – общественный труд у нас – это не барщина, а совсем наоборот. Пока вы строили казарму, то работали только на себя, но и при этом вам немало помогали. Теперь вы будете трудиться на общих работах, причем часть своего труда вы употребите сами, а часть пойдет на удовлетворение потребностей других людей, которые, в свою очередь, потребляют уже ваш труд. Эта система устойчива, пока в пределах нее все честны, и начинает разрушаться, как только у кого-то проявляется свой частный интерес. Если мы допустим подобное, то погибнем.

– Я думаю, – сказал Ролан Базен, – что такая структура может работать только пока все плоды труда собираются в один центр, и оттуда же идти распределение. Месье Петрович и месье Андре – честный человек, и не брать оттуда себе больше, чем другие. Когда мы станем такими большими, что это будет невозможно, тогда и придет время менять эту систему на что-то более обычное для цивилизованный мир.

– Да, Ролан, – сказал Сергей Петрович, – ты прав. На этом я предлагаю закрыть политическую дискуссию, закончить наше сегодняшнее заседание и приступить к подготовке к завтрашней охоте.

30 ноября 2-го года Миссии. Пятница. Раннее утро. Окрестности Большого Дома.

Диспозиция на загонную охоту была следующей: загонный отряд левого крыла возглавлял лейтенант Гуг, загонный отряд правого крыла – декан Луций Сабин; помимо римских легионеров, в обоих отрядах имелись и местные женщины – в этом деле им вменялось, услышав команду, производить как можно больше шума. Часть легионеров, вооруженная длинными охотничьими копьями, должна были принять на себя кабанов, что попытаются прорвать оцепление. У других в руках и заспинных перевязях – более привычные дротики-пилумы. Эти охотники будут поражать мечущихся в поисках спасения животных издалека. Вместе с загонщиками левого отряда в качестве группы поддержки на охоту отправилась и мадам Люси д`Аркур. За два прошедших месяца она совершенно оправилась от родов, а маленьких Жан-Люка и Клариссу в заспинных рюкзачка-слингах за ней несут чрезвычайно гордые оказанным доверием «волчицы» Тофа и Лида. Две других новых жены Гуга – Илим и Окель – в отряде стрелков, возглавляемом лично главным охотником и военным вождем.

Основу этой команды составляют русские солдаты из семнадцатого года под командой старшего унтера Пирогова. Еще в ее состав входят Сергей Петрович, старший сержант Седов, молодой Александр Шмидт, подпоручик Котов (оказавшийся страстным охотником), лейтенант Гвидо Белло, капитан Раймондо Дамиано и несколько волчиц, показавших наибольшие успехи в стрельбе, а в качестве походного врача – доктор Блохин. Подпрапорщик Михеев, получив приглашение, предпочел торопливо отказаться, так как его интеллигентнейшая натура не переносит кровавых забав. Своего решения он не поменял даже после указания на тот факт, что предстоящая охота – это в первую очередь добыча пропитания, во вторую – уничтожение сельскохозяйственных вредителей, и только в третью, и самую последнюю очередь, охоту можно рассматривать как мужскую забаву. Да на вас, юноша, после такого отказа будут смотреть как на бабу в штанах, местную реинкарнацию Саши Керенского, тем более что местные женщины в своем большинстве штаны носят, а на охоту и войну идут совершенно добровольно.

Для прикрытия стрелков в случае массового прорыва кабанов в их направлении из легионеров набрали отряд копейщиков, и возглавил его старший центурион Гай Юний Брут. Он вовсе не умеет стрелять, зато у него имеется возможность при случае взять на копье живого, исходящего яростью кабана и собственноручно зарезать его новеньким стилетом, в который Онгхус-кузнец перековал его кинжан-пугио, предварительно целые сутки протомив металл в угольном порошке без доступа воздуха. Для перековки римского колюще-режущего хабара во что-то более приличное, годное для битвы против противников из высокого средневековья, возле кузни была построена специальная печь, где римское сыродутное железо превращалось в качественную томленую сталь.

В качестве оружия для своего отряда Андрей Викторович, скрепя сердце, разрешил использовать американские винтовки. Этот контингент, тщательно отобранный, не потратит зря ни одного патрона, и не будет палить направо и налево, подвергая ненужному риску загонщиков. На стрельбище бойцы из недавно созданного русского клана показали приемлемую меткость, а также умение обращаться с оружием (из чего проистекал вывод, что Российская Империя проиграла ту войну не по причине плохого качества призывников, а потому что те перестал разделять ее цели и задачи; а когда никто никому не верит, тогда рушится все). Также хорошие стрелковые качества показали старший сержант Седов и молодой Александр Шмидт; при этом итальянские офицеры, скорее, были почетными гостями, которых нельзя не пригласить на благородную забаву. Стрельба из винтовки не является важным умением для флотского офицера, поэтому оба итальянца оказались весьма посредственными стрелками. Их поставили во второй эшелон с приказом стрелять только в том случае, если кабаны пойдут на прорыв. А то кто его знает – может, к тому моменту стрелки основной группы будут переснаряжать свои обоймы, и надеяться придется только на второй эшелон и легионеров-копейщиков.

Еще до рассвета охотники собрались, плотно позавтракали в столовых Большого Дома и вышли в поход. Еще два вооруженных подразделения – Сергея-младшего и Виктора де Леграна – остались в Большом Доме для охраны и обороны, а то мало ли что удумает шаловливый Посредник в тот момент, когда значительная часть сил племени Огня отвлеклась для охоты… На наблюдательной артиллерийской вышке сидят тепло одетые девушки-волчицы и смотрят в морской бинокль на постепенно замерзающую реку, не плывут ли по ней еще какие-нибудь неприятности. В случае обнаружения чего-либо подозрительного они немедленно будут звонить в Большой Дом, а уже оттуда Сергей-младший по рации выйдет на связь с Андреем Викторовичем и сообщит, что требуется срочно прерывать охоту и мчаться до дома отражать нападение нехороших людей.

Но пока все шло без подобных эксцессов. У ямы для отходов собаки взяли след и потащили своих проводников вперед, туда, где на ночной лежке мирно дремали успешно отжировавшие свое кабаны, свиньи и их многочисленное потомство. Даже сбившиеся с зимнюю стаю волки обойдут такое стадо стороной. Взрослые секачи – парни серьезные, шуток не понимают, шкура у них как броня, не сразу и прокусишь, а под ней еще на ладонь плотного сала, и в то же время клыки у них ничуть не меньше волчьих, а привычка к всеядности с легкостью способна превратить серых охотников в подножный корм. Избегают конфликта с кабанами и местные двуногие охотники, вооруженные ударными копьями даже без каменных и костяных наконечников. Профиту с такой охоты может быть немного, а вот потери могут оказаться значительными. И только пришельцы из иных времен, вооруженные отточенной сталью и огнестрельным оружием, видят в хрюкающих не опасных противников, а ходячие груды мяса и сала, необходимые для пропитания их самок и детенышей.

Следом за охотниками тянутся запряженные ослами тележки аквитанов – их сопровождают мужчины и женщины, закутанные в теплые темные одежды. Они до сих пор чувствуют себя в новом обществе отрезанным ломтем, тоскуют по своему утраченному миру, не понимая, что останься они там, их ждала бы печальная участь. Переросшая себя Римская республика нуждалась в большом количестве рабов для тяжелых работ. И только владеющие латынью, грамотные и пригожие юноши и девушки могли рассчитывать на более-менее сносную участь, остальных же при жизни ждало скотское существование, а после смерти – отношение как к издохшим животным, ибо варвар для римлянина даже не человек.

Но вот собаки повели охотников по кабаньим следам, спустили в ложбину на другой стороне главного холма (на вершине которого стоит Большой Дом), потом провели по распадку меж двух холмов, на дне которого тек исток ручья Дальний, ныне покрытый ледяной коркой. Андрей Викторович узнал знакомую дорогу к французскому автобусу, до остова которого пока так и не дошли руки. И, свернув в другую сторону, а потом еще немного попетляв по редколесью, охотники вышли к большой поляне, на которой плотно друг к другу улеглось кабанье стадо. Еще после того, как плотная колонна охотников миновала распадок и вышла на относительно ровное место, главный охотник приказал притормозить собак и распустить боковые крылья загона. Сейчас эти люди идут тихо, не оглашая лес воинственными криками, женским визгом и шумом трещоток. Собаки заволновались и натянули поводки, давая знать, что кабаний запах стал нестерпимо силен – и тогда главный охотник дал знак, чтобы загонщики обходили поляну с двух сторон, забирая лежку в живое кольцо.

Кабаны дремали чутко – и они почуяли движение в лесу, шелест шагов, хруст веточек под ногами, а ветерок донес до них запах этих противных двуногих. Секачи вскочили на ноги и, ощетинив шерсть на загривках, стали поворачиваться всем корпусом, пытаясь понять, откуда грозит опасность, а за ними стали подниматься свиньи и их потомство. Здесь, в зимнем лесу, стадо мнило себя вершиной пищевой цепочки. Новички в этих краях, они считали, что одинокая свинья или кабан – это добыча для крупного хищника, а все вместе они сила, которой не равен никто. Стадо, перебитое в здешних окрестностях в прошлом году, не могло предостеречь своих преемников, и поэтому разъяренные секачи были уверены, что стоит угрожающе хрюкнуть – и докучливые пришельцы обратятся в бегство.

Минута, друга, третья… И вдруг лес со всех сторон взорвался криками, визгами, звоном и треском. Если наконечниками двух пилумов постучать друг об друга, то получится тот еще ксилофон. И одновременно со всей этой какофонией копейщики вперемешку со стрелками вышли на край поляны и в какофонию, создаваемую загонщиками, стали вплетаться резкие щелчки винтовочных выстрелов. Пролилась первая кровь, пронзительно завизжали раненые свиньи, и этот визг смешался с предсмертным хрипом секача, которому винтовочная пуля прилетела в висок. Вот еще один секач бессильно опустился на простреленный крестец, а рядом с ним в агонии бьется крупная свинья. Вот боковые крылья загона приблизились к поляне настолько, что через редколесье в сбившееся в кучу свиное стадо навесом один за другим полетели римские пилумы. Секач и несколько свиней рванулись на прорыв через правый фланг, где старшим был декан Луций Сабин, но их взяли на длинные копья и добили ударами пилумов.

Провалилась и попытка прорыва с другой стороны загона, где секача, как и в прошлый раз, под одобрительные крики легионеров взял на копье Гуг. Следом за кабаном на ненавистного двуногого, истратившего свое оружие, кинулась старая матерая свинья, но резко щелкнул выстрел из винтовки в руках Тофы. Как только началось горячее дело, она отдала рюкзачок с Жан-Люком матери и встала с оружием наизготовку чуть правее и позади обожаемого мужа. Пуля попала животному под ключицу, пробила толстый слой сала, разорвала легкое, сердце и застряла где-то в окрестностях крестца. Свинья с разгона пала на передние ноги, задние бессильно заскребли по земле, пасть окрасилась красным, и очень скоро мир для нее безвозвратно померк.

Была и попытка прорыва и в направлении стрелков – ведь там никто не гремел не шумел, а лишь доносились странные щелкающие звуки. Три секача из уцелевших и десяток свиней, рванулись через слабое, как им казалось, место к свободе и жизни, но все полегли под пулями, даже не добежав до линии копейщиков. В этом месте никому из римлян, даже старшему центуриону Гаю Юнию, не довелось показать свои умения и силу. Слишком много там было стрелков, слишком часто и метко они стреляли, слишком быстро летели их пули, пробивающие даже крепкие кабаньи черепа и патентованную броню из толстого сала.

И вот на поляне остались только мертвые и умирающие животные. Тогда туда вошли легионеры и принялись добивать еще живых колющими ударами пилумов и гладиев, потому что тратить на эту работу невосполнимые патроны Андрей Викторович отказывался категорически. А следом за легионерами на поляне смерти появились аквитаны со своими тележками, запряженными ослами. Женщинам предстояло выпотрошить еще теплые туши, пока они не заледенели, а мужчинам – погрузить добычу в тележки, чтобы вывезти к Большому Дому. Впрочем, участвовавшие в охоте волчицы закинули свои «американки» за спину и пришли на помощь женщинам аквитанов, и вскоре к ним присоединились и загонщицы.

На левом фланге Гуг, убедившись, что охота сделана, с видом победителя поставил ногу на голову убитого им кабана и, обернувшись, посмотрел на свою старшую жену. «Помнишь?» – спрашивал его взгляд. «Помню!» – таким же взглядом ответила Люси д`Аркур.

– Гай, – окликнул Андрей Викторович старшего центуриона, – скажи своим парням, которые лично взяли кабана на копье, чтобы они вырезали у своих зверей клыки, чтобы повесить их на шею, вот так. – Главный охотник расстегнул ворот куртки и вытащил из него шнурок со своими охотничьими регалиями. – Так тут принято. Потом, когда их будут выбирать невесты, такой знак увеличит в глазах местных дам их мужскую привлекательность.

– Да, амиго, – ответил тот, – я им сказать. Только я сам ничего не поймать, и как мне теперь искать жена?

– Не прибедняйся, – ответил Андрей Викторович, – у тебя же уже есть самая лучшая старшая жена из всех возможных, поэтому теперь поиск новых жен – не твоя забота. Леди Сагари сама найдет их для тебя – таких, которые лучшим образом подойдут для твоей семьи – и приведет под венец. Следует только немного потерпеть.

– О да, – вздохнул Гай Юний, – мой Сагари самый лучший. Она маленький варвар, но зато большой ум. Я ее любить и благодарить Великий Дух, что он соединить нас. Я идти парни и сказать – это быть хороший охота.

15 декабря 2-го года Миссии. Суббота. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Снег выпал в ночь с первого на второе декабря. Сразу потеплело, и на промерзшую за три дня бесснежного мороза землю густо повалили большие белые хлопья. Когда племя Огня утром проснулось в своих теплых домах, то увидело, что все окрест устилает толстое белое одеяло. За ночь выпало не меньше чем по колено, и снег продолжал валить, как бы извиняясь за неоправданную задержку. Обычно, когда первый снег падает на еще теплую землю, он ложится, тает, снова ложится и снова тает, и так до тех пор, пока не установится устойчивый снеговой покров – а тут зима пришла сразу, окончательно и бесповоротно. Покрыл снег и первый лед, установившийся вдоль берегов Гаронны, и только на середине реки виднелась серая полоса текущей воды. Снежная шапка скрыла прикрытый парусиной и едва выступающий над поверхностью воды корпус подлодки, и такие же сугробы легли на палубу «Медузы». Раймондо Дамиано рвался посмотреть, что там и как, но Сергей Петрович его не пустил. Лед на Ближней был еще недостаточно прочен, чтобы выдержать вес человека, и потрескивал даже у берега, где образовался еще в самые первые дни.

Местный Гидрометцентр, жена Петровича Фэра, понюхав воздух и лизнув упавшие на ладонь снежинки, сказала, что снег будет идти самое малое руку дней, самое большее – две руки, после чего количество его на земле как минимум утроится. Выполнив эту обязанность главного специалиста по погоде, она собрала своих воспитательниц и организовала детей, которых в племени Огня теперь было далеко за две сотни человек, на постройку снежного городка. Для большинства малышей, попавших в племя Огня из местных кланов этим летом и осенью, это был первый жизненный опыт активного преобразования природы – своего рода посвящение в новую жизнь, а ребятишки думнониев и аквитанов вообще снег видели первый раз в жизни.

А у взрослых в это время были совсем другие заботы. Пришло время убирать подальше колесные тележки, доставать лыжи и заготовленные Валерой с осени сани, полозья для которых, как и в прошлом году, пришлось отпаривать в каменном чане бани на промзоне, ибо до постройки специального сооружения для тепловой обработки дерева руки так и не дошли. В прошлом году у племени Огня имелось только одно такое транспортное средство, благо и лошадь тоже была одна, а вот теперь таких саней – четыре штуки. Привели в порядок и большие сани-волокуши, которые в прошлом году Прогрессоры цепляли к УАЗу во время поездки в тундростепи. Автомобиль, снова поднятый на большие колеса типа Бигфут, рассекал сугробы, будто крейсер морские волны.

И сразу же выяснилось, что аквитанские ослы в таких условиях уже не могут исполнять транспортные функции, ибо даже сами они вязнут в глубоком снегу своими короткими ногами, а их тележки застревают по самые оси. Легионеры, выскочившие из своей теплой казармы посмотреть на невиданное явление, были вынуждены вернуться за деревянными лопатами, благо Андрей Викторович заранее обсказал Гаю Юнию, что и как следует делать солдату в зимнее время – и вскоре от римской казармы во все стороны веером полетел снег. И среди меховых зимних комплектов легионеров нет-нет были видны темные рабочие робы итальянских военных моряков. При этом ни один, даже самый яростный римский патриот, ничего не вякнул по поводу «варварских» меховых штанов и курток, в которые легионеры обрядились с наступлением холодов. Легионеров набирали в основном среди разоряющихся италийских крестьян, а это люди глубо практичные, смотрящие на мир трезвыми глазами. Поэтому желающих влезть голыми ногами в сугроб по самые фаберже среди них не наблюдалось.

Зато русские солдаты из семнадцатого года почувствовали себя как дома. Им-то ничего объяснять не требовалось. Даже наоборот, они сами могли тактично поправить «городских», по их мнению, Прогрессоров, что и как мужик должен делать зимой. Впрочем, тот же старший унтер Пирогов признавал, что раз местный народ пережил прошлую зиму, то переживет и эту. Жарко горящий в печи огонь согревает казарму, с потолка не каплет, а жирная и сытная еда, которую в столовой в глиняную чашку от пуза накладывает юная Лань-раздатчица, навевают благодушные мысли о том, что и тут можно жить, и жить неплохо. Конечно, братцам хотелось бы завести хозяйство и зажить собственным умом, но дураков среди них нет. Все понимают, что только так, большой артелью, без жиреющих мироедов и односошников, перебивающихся с хлеба на квас, можно преодолеть трудности и выжить в этом диком краю, ведь по-другому не получается.

На второй день снегопада Сергей Петрович, старший унтер Пирогов и еще двое солдат – Степан Астафьев и Егор Владимиров – встали на лыжи и совершили визит в дальний бор. Уже на месте к ним присоединился старший центурион Гай Юний, младший центурион Луций Фостус (не путать с деканом Луцием Сабином), а также целый котуберний легионеров. Петрович показывал, где и как требуется проложить просеки, чтобы в поселении нового народа появились: Русская, первая, вторая и третья Латинские, Итальянская, а также Аквитанская улицы. При этом старший унтер делал на древесных стволах стесы своим топором и ставил на них химическим карандашом (хозяйственный человек) одному ему понятные пометки.

При этом Гай Юний для экономии места и времени предложил вместо коттеджей на одну семью возводить четырехэтажные многоквартирные дома, как это делалось в Риме. Там земля в пределах городской черты стоила чрезвычайно дорого, и одноэтажными были только виллы сенаторов, купающихся в сестерциях, а дома простонародья с целью удешевления одного квадрата жилой площади, лезли ввысь на четыре, пять и даже шесть этажей. Правда, на современные многоэтажки эти трущобные халупы без воды и канализации походили мало. К тому же лестницы у них располагались совершенно открыто, с внешней стороны зданий, а доступ в квартиры осуществлялся через такие же открытые галереи. Узкие улицы под такими домами благоухали самыми отборными помоями, потому что хозяйки выплескивали содержимое ночных ваз и прочие нечистоты прямо на головы прохожих, и только потом дожди смывали все это в реку Тибр.

Все это Сергей Петрович детально изложил краснеющему (на морозце) Гаю Юнию, добавив, что такой «цивилизации» Прогрессорам не надо. Все будет сделано по стандартам северо-европейского градостроения двадцатого, ну, в крайнем случае, девятнадцатого века христианской эры. К тому же четырехэтажный дом (именно дом, а не халупу-улей) по имеющимся технологиям им тут не построить. Если делать каркасы из стальных балок, то в доме может быть хоть двадцать пять, хоть пятьдесят этажей, а если единственным доступным материалом является дерево, то этажей может быть только два. И к тому же не стоит забывать про местные зимы. Ударь в Риме хотя бы двадцатиградусные морозы, которые стояли тут совсем недавно – и город бы просто вымерз. Ну или сначала выгорел в результате пожара, который непременно случился бы в результате попыток самостоятельно отопить каждую каморку. Услышав про пятидесятиэтажные дома, построенные из стали, римляне (и не только они) посмотрели на Сергея Петровича совершенно обалделыми глазами: подобное выходило за рамки их обыденных представлений.

В результате договорились, что римлянам и итальянцам построят двухэтажные многоквартирные дома, образцом которым станет Большой Дом Прогрессоров, но до этого еще предстояло решить множество проблем, в том числе с освещением. На электричество в новых кварталах рассчитывать уже не приходилось, ибо запасы кабеля, ламп и фурнитуры, даже взятые с собой с избытком, подошли к концу, при этом жировые лампы-коптилки или, не дай Бог, факелы – это вещи чрезвычайно пожароопасные, а следовательно, грозящие большой бедой. Также предстояло решить проблему канализации. Петрович считал, что керамические или чугунные (после запуска своей домны) канализационные трубы-тюбинги изготовить для этой цели вполне возможно. Но если выводить стоки по естественному уклону в ручей Дальний, то он быстро превратится в зловонную клоаку, что буквально отравит жизнь людям, живущим на Французской и Кельтской улицах. Тогда придется брать «в трубу», то есть под кирпичный свод, сам ручей, а это уже задача, решаемая только в том случае, если мощность кирпичного завода, с учетом всех прочих задач, увеличится в несколько раз.

Еще раз к этой проблеме решили вернуться весной, а пока римские и русские лесорубы приступили к лесоповалу под квалифицированным руководством старшего унтера Пирогова. Лесной склад при этом решили сделать прямо на опушке бора, где запланировали поставить временные навесы для бревен, крытые горбылем и сосновым лапником, а вывоз бревен осуществлять специальными санями-волокушами, запряженными аквитанскими осликами. Только дорогу для них лопатами придется чистить ежедневно – и это тоже факт, который невозможно подвергнуть сомнению. Этого занятия людям, пожалуй, хватит до весны, а потом у них начнутся совсем другие дела.

К пятнадцатому декабря все эти вопросы совершенно утряслись, к тому же произошло еще два события: закончился почти непрерывный снегопад, установивший уровень снежного покрова в пределах полутора метров, и окончательно встала Гаронна. Раймондо Дамиано наконец-то слазил к себе на «Медузу» и возвратился в чрезвычайном пессимизме. Весь шкафут (средняя часть судна) оказался засыпан снегом по самые кормовую и носовую надстройки. Чтобы спуститься на уровень палубы, в этот снег требовалось нырять буквально с головой. А убирать его надо, ибо навалит еще, а когда весной он начнет таять, все помещения фрегата окажутся затоплены ледяной водой, потому что шпигаты (отверстия для слива воды с палубы) по закону подлости оттают в самую последнюю очередь.

Тогда Сергей Петрович спросил, каким же образом этот фрегат пережил прошлую зиму, причем каких-либо особых повреждений от воды в его внутренних помещениях не наблюдалось. И груз весь сохранился в целости, нимало не подмокнув. Наверное, не иначе, как Божьей Волей. Одним словом, решили при наступлении ясной погоды один раз расчистить палубу от снега, а потом возвести над ней до весны временный остроконечный навес из жердей и горбыля. Так и фрегату будет надежней, и его капитану спокойней.

Еще одним вопросом была организация Большой охоты. С одной стороны, шкур в племени Огня имелось достаточно, а с другой – запас карман не тянет. В результате договорились, что Большая охота будет – почти в том же составе, что и в прошлом году, но цель у нее будет несколько иная. Нужны не столько шкуры и мясо убитых животных, сколько отлов для дальнейшего разведения молодняка бизонов, овцебыков и лошадей. Того, что удалось взять в прошлом году, совершенно недостаточно, и теперь необходимо повторить. Причем можно арканить и взрослых лошадей – но исключительно кобыл, которые довольно легко приживаются в человеческом табуне, а об остальном позаботится жеребец Роберт, не пропускающий ни одной дамы своего вида. Возглавит охотничью команду Андрей Викторович, его помощниками будут Гуг и Сергей-младший, и сопровождать их будет команда из девушек-волчиц. При этом Сергей Петрович и все прочие останутся на хозяйстве – ударным зимним трудом крепить благополучие нового народа.

Теперь, когда решение принято, осталось только дождаться, пока лед на Гаронне наберет полную прочность, а перед этим еще следует отпраздновать день зимнего солнцестояния, и только потом можно отправляться в дальний путь.

Часть 24. Крылатая ладья Харона

25 января 3-го года Миссии. Пятница. Вечер. Большой Дом.

Жизнь в племени Огня шла своим чередом. Лед на Гаронне набирал прочность, и уже к концу декабря можно было без всякого риска на лыжах пересечь реку и вернуться обратно. Потом наступил праздник зимнего солнцестояния, и на нем, как бы случайно, между делом, лейтенант Гвидо Белло, сказал, что с началом настоящей снежной зимы римские легионеры все чаще стали называть эту суровую землю Аквилонией[18], а себя – аквилонцами. Услышав об этом, Петрович только удовлетворенно хмыкнул: сие означало, что процесс переидентификации римского контингента, самого проблемного из всех прочих в силу своей многочисленности, внутренней сплоченности и специфики происхождения, подходит к концу. Теперь эти парни даже в мыслях отделяют себя от «обычных» римлян и гордятся тем, что выжили там, где не смог бы выжить больше никто. То, что для римлянина зазорно (например, носить штаны или жениться на варварке), то для аквилонца в порядке вещей, и даже предписывается.

Сразу после праздника Сергей Петрович вынес на Совет Вождей предложение официально утвердить это название. А что, Сенат (Совет Вождей) и народ Аквилонии – это звучит гордо.

– Аквилония? – переспросил Андрей Викторович. – Где-то я это название уже слышал…

– Это выдуманная северная страна из историй о Конане-варваре, – сказал Сергей-младший, большой поклонник полусказочной приключенческой литературы.

– Да, – подтвердил Ролан Базен, – я тоже такое читать.

– Если по смыслу перевести название «Аквилония» с латыни на греческий, то получится «Гиперборея», – сказал Сергей Петрович. – А это уже про нас, русских.

– В таком случае возражения снимаются, – согласился главный охотник. – Будем аквилонцами. Звучит, по крайней мере, красиво, и смысл соответствует.

– Дело в том, что до сих пор мы никак не пытались идентифицировать наш народ в целом, – сказал Петрович. – «Племя Огня» – это, по сути, мы, Прогрессоры, Лани, полуфриканки и женщины бывшего клана Волка. Бывшие французские школьники к этой общности примыкают только боком, а римляне, думнонии, аквитаны и даже наши соотечественники из эпохи смут и революций стоят как бы наособицу. Определение «Народ Великого Духа», напротив, слишком широкое. В Творца Всего Сущего тут веруют все местные кланы – так называемый «первобытный анимализм» еще не одержал над ним окончательную победу. Хотим мы того или нет, но мы строим государство. Единственный неместный компонент нашего общества, не дошедший до уровня государственного строительства – это группа аквитанов-васатов. Там, у них дома, Цезарь им уже на пальцах, насколько они неправы, а тут мы должны просто переварить эту группу, не заморачиваясь сохранением ее культурных традиций. Все остальные, даже думнонии, не мыслят своего существование без государства, поэтому игры с племенным существованием надо заканчивать. Мы уже переросли этот уровень, ибо собираем вокруг себя людей не по кровному родству, а согласны принять к себе любого, кто готов разделить наши цели и идеалы. Насколько я помню историю, именно таким путем начинались Древний Рим и Киевская Русь – потом из них выросли державы мирового уровня. И в то же время закосневшая в племенной обособленности Древняя Греция так и осталась конгломератом городов-государств, и в целом, скорее, существовала как культурное явление.

– Я думать, как Сергий ап Петр, – сказал отец Бонифаций. – Аквилония – красивый названий и не связанный ни с чем плохим. Пусть быть так. Никто не быть обижен. Все равны: русский, местный, француз, думноний, римлянин и аквитан.

– Так мы и думать, – сказал Гай Юний. – Аквилония – это Новый Рим на этот холм.

– И я тоже согласный, – сказал Ролан Базен. – Но, месье и медам, какой у нас тогда быть флаг, герб, гимн и государственный устройство? Без это государство никак.

– Государственное устройство – Народная Республика Аквилония, – сказал Сергей Петрович. – Флаг – красный, в знак нашей преемственности от племени Огня. А герб и гимн… я думаю, что не стоит так далеко забегать вперед, потому что у нас пока нет оркестра, который мог бы исполнять наш гимн, да и с символикой герба тоже не все так просто. Не стоит натужно выдумывать то, что должно прийти к нам само.

– Хорошо, месье Петрович, – согласился молодой француз, – не будем торопиться. А то я думать, что вы проталкивать нам красный пятиконечный звезда и серп да молот…

– Нам не нужны символы, которые разделят наше общество, вместо того, чтобы объединить, – пояснил тот. – По этой же причине нам не подойдет римский орел, ведь его своим прикосновением испоганил величайший злодей всех времен и народов.

– А как же тогда Красный Знамя? – хитро прищурившись, спросил глава французского клана. – Разве он не будет нас разделять?

– Я ведь уже говорил – красный цвет это символ огня, то есть знаний, которые мы принесли местному народу, – вздохнул Петрович. – К тому же римские легионы ходили в бой под красными штандартами, и первое знамя Франции, орифламма, тоже было красным. Под красными знаменами с ликом Христа русские князья бились на Куликовом поле и стояли на Угре. Надеюсь, ты не будешь спорить с этими фактами?

– Туше, месье Петрович, – сказал Ролан Базен, – действительно, красный знамя без символов не будет нас разделять. Вы прав, а я ошибаться. Даже наш друг Виктор Легран начинает беситься, когда видит трехцветный флаг Франция, который он считать флаг монтаньяр, и совершенно равнодушен к красный цвет.

– Ты бы тоже бесился, если бы тебе за просто так собирались отрубить голову люди, выступающие под этим флагом, – сказал Андрей Викторович. – Впрочем, мне кажется, что наша дискуссия зашла куда-то не туда. Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы назвать государство, которое мы строим, Народной Республикой Аквилония? Кто против? Воздержался? Принято единогласно…

Так, решением Совета Вождей, племя Огня стало Аквилонией, и вожди приступили к обсуждению подготовки к главному предприятию зимы. Выступить на Большую охоту планировалось в первой декаде января, но еще третьего числа ударили сорокаградусные морозы, так что задуманный и почти подготовленный поход пришлось отложить до лучших времен. В такую погоду хороший хозяин не только собаку – мышку из дома не выгонит, ибо зверушке сразу наступит лютая смерть. Единственным разрешенным занятием под открытым небом была заготовка и доставка в дома дров, в первую очередь отходов лесоповала и пилорамы. При этом Петрович, на случай дальнейшего ухудшения погоды, распорядился сделать в каждом доме максимально большие запасы топлива, и теперь возле каждого очага громоздились огромные поленницы. Арктический антициклон висел над поселением племени Огня почти три недели, а потом разыгрался свирепый буран, продолжавшийся больше суток. Как сказал потом Гай Юний, это в небесах повздорили между собой братья Аквилон и Фавоний, в будущем больше известные под греческими именами Борей и Зефир[19], выясняя, кому из них властвовать над этой землей.

Пока небесные братцы ссорились, выдирая друг другу пышные власы, носа на улицу высунуть было невозможно. Вот тогда-то и пригодились накопленные топливные резервы. И когда драка ветров наконец закончилась, и побежденный Аквилон гордо удалился в свои северные владения, потеплело до более приемлемых минус пятнадцати днем, но местность вокруг стало не узнать. Если гладь Гаронны вымело до блеска, не оставив и снежинки, а Большой Дом, стоявший посреди бора, выглядел еще ничего: сугробы под дверью были не больше, чем по пояс, – то здания на Промзоне замело под самые окошки. Пришлось обитателям русской казармы снова браться за лопаты, чтобы откопать сначала себя, а потом и все прочие здания. Примерно в то же время на УАЗе туда прорвались Сергей Петрович с Валерой. Когда открыли дверь электростанции, то оказалось, что расходный бункер газогенератора почти опустел. Дров осталось совсем чуть-чуть. Еще бы немного – и все. Сначала бы в поселении погас свет, а потом замерзшая вода разорвала радиатор и блок цилиндров, после чего на электричестве можно было бы ставить крест. Такое лечится только заменой мотора, но в местных условиях сие невозможно.

При этом старший унтер, которого теперь по-свойски по большей части называли Никодимычем, указал на «городскую» недоработку планировки жилых домов. По его словам, дверь из сеней должна была открываться не прямо на улицу, а в крытый двор, часть которого следует отводить для хранения запаса дров. Также каждое такое помещение должно быть оборудовано деревянным коробом для доступа воздуха, метра на два возвышающимся над коньком крыши – на тот случай, если буран заметет дом целиком. И тогда в зимнюю непогоду вообще отпадет необходимость выходить под открытое небо, и люди внутри не задохнутся, и огонь в очаге не погаснет, если даже все здание превратится в один большой сугроб. Внимательно выслушав знающего человека, Петрович сказал, что будущим летом этот недостаток будет исправлен, а пока придется выходить из сложившейся ситуации с тем, что уже построено.

– Любит вас Господь, Сергей Петрович, – вздохнул старший унтер, – и бережет для каких-то целей, а иначе хлебнули бы вы горя. Но и нам, раз уж мы тут с вами, от этого тоже хорошо.

Одним словом, короткий, меньше девяти часов, световой день двадцать пятого января был употреблен на самые необходимые хлопоты по расчистке дорог и придомовых территорий от снежных заносов. И вот двадцать минут пятого солнце, просвечивающее через редкие облака, коснулось линии горизонта, и на Промзоне и у Большого Дома включили обычное уличное освещение, ведь к пяти часам уже наступит темнота. Отправляться на Большую охоту предстояло на следующее утро.

Один из миров Главной Последовательности. 1 июля 2002-го года. Понедельник. 21:34 UTC. На высоте 11.000 метров над Боденским озером.

Солнце в этих краях село еще два часа назад, и только на высоте одиннадцать километров над северо-западной частью горизонта алела узкая полоска зари. И, как во всех мирах основной последовательности, не испытавших благотворных боковых толчков, в темном небе наперерез друг другу на одной и той же высоте сближаются два самолета, а на земле, в Цюрихском центре управления полетами компании «Skyguide», суетится между дисплеями маленький человек, авиадиспетчер Петер Нильсен. Непосредственный виновник того, что должно произойти меньше чем через минуту, он, даже умирая под ножом мстителя за свою семью, ничего не поймет и ни в чем не раскается. Впрочем, до основных виновников трагедии так просто с ножом не добраться. А это – руководители швейцарской диспетчерской компании, поставившие мелочную экономию на оплате персонала и поддержании оборудования в работоспособном состоянии[20] превыше безопасности полетов, а также высшие функционеры ИКАО, сохранявшие архаический приоритет указаний диспетчера над рекомендациями автоматической системы предотвращения столкновения в воздухе (TCAS). Эти люди как раз таки все поняли, но ни в чем не признались, постаравшись свалить всю вину на экипаж разбившегося русского самолета.

Итак, Ту-154М авиакомпании «Башкирские авиалинии», чартерный рейс ВТС 2937, выполнял полет из Москвы в Барселону, имея на борту шестьдесят девять человек[21]: девять членов экипажа, флайт-менеджера авиакомпании, двух технических специалистов, семь случайных пассажиров и пятьдесят два члена организованной детской группы (лучшие ученики специализированной школы ЮНЕСКО в Башкортостане, а также победители олимпиад). Дети были и среди случайных пассажиров. Всего на борту было сорок девять детей и двадцать взрослых, а это только треть от максимальной загрузки. Самому старшему (командиру корабля) пятьдесят два года, самой молодой пассажирке – всего четыре.

Полет продолжался уже два часа сорок пять минут. Позади остались западные регионы России, Белоруссия, Польша, Чехия и почти вся южная Германия. Двенадцать минут назад борт миновал Мюнхен. Сейчас самолет летел вдоль границы Германии и Швейцарии. Если посмотреть направо, на север, то там Германия – с такой высоты она просматривается до самого Кельна. Земля там покрыта сплошным ковром сияющих огоньков, местами сливающихся в сплошное зарево. Это светятся окна в домах и фонари на улицах крупных городов и бесчисленных маленьких деревень. Если посмотреть налево, на юг, то там – не менее густонаселенная Швейцария, за которой скорее угадывается, чем видна невооруженным глазом вздымающаяся к небесам темная громада Альп. Луны на небе нет, поэтому сияние звезд соперничает с россыпью огней на земле.

Второй самолет, почтовый Боинг-757 компании DHL, рейс DHX 611 полчаса назад вылетел из Бергамо и направлялся в Брюссель. В нем летят лишь два человека: командир экипажа и второй пилот, а также почта и разные срочные грузы, которые слишком долго отправлять по железной дороге или по морю.

Меньше чем за минуту до возможного столкновения диспетчер, наконец, заметил опасное сближение, но в результате великого аврала (по второму терминалу ему требовалось заводить на посадку в аэропорту Фридрихсхафена запоздавший А-320) он перепутал «право» и «лево», или, скорее всего, перепутал сближающиеся борта. По правилам аэронавигации, если встречный самолет находится справа, то экипажу следует снижаться, а если слева, то набирать высоту. Эта же логика была заложена в аппаратуру TCAS. Диспетчер сообщил экипажу Ту-154 о том, что Боинг-757 находится справа от них «на два часа» и поэтому указание снижаться выглядело для экипажа логичным, в то время как он находился слева. Это Ту-154 находился «на два часа» относительно Боинга. Поэтому в кабине Ту-154 аппаратура автоматического предупреждения о столкновении непрерывно благим матом орала пилотам «Клайм, клайм, клайм!» (вверх, вверх, вверх), в то время как диспетчер Нильсен приказывал им снижаться. В то же время сообщение с Боинга о том, что тот тоже снижается согласно указаниям TCAS, маленький человечек так и не услышал, потому что работал в это время за вторым терминалом.

Глазами пилоты сближающихся самолетов увидели друг друга только тогда, когда до столкновения им оставалось пролететь около пятисот метров (десять длин собственного корпуса), и лишь тогда командир экипажа Ту-154, отчаянно матерясь (зафиксировано на пленке речевого самописца), потянул штурвал на себя. И в то же время командир Боинга, тоже с руганью, но уже английской, отдал штурвал еще сильнее, ускоряя снижение. Но шансов на спасение естественным путем у самолетов уже не было: даже гораздо более маневренным истребителям, чтобы безопасно разойтись в подобной ситуации, надо начать предпринимать активные действия за четыре секунды до возможного столкновения. Но у этих обоих экипажей таких секунд было только две, и управляли они отнюдь не истребителями.

Но ровно за две десятых секунды, или за пятьдесят метров до точки пересечения курсов, прямо перед носом Ту-154 полыхнула ослепительная вспышка мгновенно открывшегося межвременного перехода – и он мгновенно проглотил русский самолет. Продержавшись три десятых секунды, переход захлопнулся, но только для того, чтобы тут же, с такой же вспышкой, открыться вновь перед носом Боинга, уже миновавшего опасное место. В результате от двух самолетов в ночном европейском небе не осталось ничего, кроме полусекунды яростного света – такого яркого, что в ночной тьме его видели даже в Кельне и по ту сторону Альп в Италии. Основной версией катастрофы стала следующая: самолеты претерпели прямое столкновение, взорвались и разлетелись на мелкие обломки, которые упали в воды Боденского озера. Тем более что появились свидетели, которые, честно округляя глаза, врали напропалую, что видели столкновение и взрыв, а также горящие обломки, падающие в воду. Были организованы поиски (довольно небрежные), и по их окончании комиссия сделала вывод, что самолеты разрушились на мелкие фрагменты, которые глубоко ушли в илистые отложения – и поэтому от погибших самолетов не осталось ничего, что можно было бы обнаружить. В руках у следствия остались только переговоры бортов с диспетчером, списки пассажиров и членов экипажей обоих рейсов, а также грузовой манифест Боинга, из которого следовало, что он не вез ничего, что могло бы взорваться в воздухе.

Согласно отчёту следственной комиссии, как и в других мирах Главной Последовательности, где обломки исправно падали в окрестностях германского города Юберлинген, непосредственными причинами столкновения стали:

1. Авиадиспетчер не смог обеспечить безопасное эшелонирование между самолётами, инструкция снижаться экипажу самолёта Ту-154 была передана слишком поздно.

2. Экипаж Ту-154, согласно указанию центра управления воздушным движением, выполнял снижение и продолжил его, несмотря на возникшее указание TCAS набрать высоту; был выполнен манёвр, противоположный требованию TCAS-RA.

Следственная комиссия также отметила:

1. Интеграция ACAS/TCAS в авиационную среду была неполной и не по всем критериям соответствовала философии производителя. Инструкции ИКАО, регламентирующие работу ACAS/TCAS, инструкции по эксплуатации производителя TCAS, документы, которыми руководствовались национальные авиаперевозчики, не были стандартизированы, были неполными и частично противоречили друг другу.

2. Руководство службы управления воздушным движением не обеспечило достаточное количество персонала и мирилось с его нехваткой во время работы в ночную смену.

3. Руководство службы управления воздушным движением в течение нескольких лет не принимало меры и мирилось с тем, что в ночную смену только один диспетчер управлял воздушным движением, когда его напарник отдыхал.

Кроме этого, в отчёте отмечались и другие ошибки руководства «Skyguide» и ИКАО, но ни о каком наказании истинных виновников трагедии речи не шло. В результате, как это обычно и бывает в подобных случаях, пострадал «стрелочник», а те, кто поставил его в условия, сделавшие ошибку неизбежной, отделались только легким беспокойством. Более того, европейские власти и страховые фирмы сделали все возможное, чтобы представить виновниками катастрофы экипаж разбившегося Ту-154 и авиакомпанию «Башкирские авиалинии».

25 января 3-го года Миссии. Пятница. Вечер. Воздушное пространство над северной оконечностью альпийского ледника, располагающегося на месте современного Боденского озера, высота 10.500 метров над уровнем моря, борт Ту-154М «Башкирских авиалиний», рейс ВТС 2937.

Пилотов ослепила ярчайшая вспышка, непроизвольно заставив зажмуриться, и как раз в этот момент самолет тряхнуло так, словно грузовик наехал на ухаб. В салоне с верхней полки попадала ручная кладь, закричали внезапно разбуженные люди. Впрочем, пережив эту пертурбацию, Ту-154 тут же выровнялся и продолжил полет по прямой. И только альтиметр показывал, что самолет продолжает набирать высоту.

Но показаний приборов никто не видел, потому что командир воздушного судна, второй пилот, штурман и проверяющий пилот перед самым катаклизмом напряженно вглядывались в безлунную тьму за лобовым остеклением, стремясь углядеть пересекающий их курс чужой самолет. Это обстоятельство дополнительно усугубило ослепляющее воздействие на их глаза вспышки открывающегося межвременного перехода. Меньше всего пострадал бортинженер, и то только потому, что его рабочее место располагалось вдоль правого борта, и в момент вспышки он смотрел на свою приборную панель, а не вперед. Но даже в периферийном зрении вспышка оказалась настолько сильна, что секунд тридцать тот ничего не видел перед собой, кроме плавающих световых пятен.

Вспышка хлестнула по иллюминаторам вскользь, так что никто из пассажиров от нее не ослеп, к тому же почти все они в момент толчка спали. И теперь, когда неведомая сила внезапно встряхнула людей, будто оловянных солдатиков в картонной коробке, в пассажирском салоне[22] творилось что-то невообразимое. Напуганные до смерти, все они повскакали с мест. Кто-то завизжал, думая, что в самолете взорвалась бомба. У одной из женщин-пассажирок, не входившей в организованную группу, закатился в плаче маленький ребенок.

Однако самолет не развалился на куски, не начал падать, а продолжал полет, уверенно гудя всеми тремя двигателями. Пассажиры стали успокаиваться. И только тут все заметили невообразимую странность – там, снаружи воздушного корабля, за иллюминаторами, было светло… Это был мягкий свет заката, заливающий внутренности пассажирского салона розоватыми отсветами. Люди кинулись к иллюминаторам, и тут же раздались изумленные восклицания. «Что это? Что случилось?!» – слышались возгласы. Никто уже не сидел на месте. Отталкивая друг друга, люди льнули к иллюминаторам, пытаясь понять, откуда посреди ночи взялось это раскинувшееся на полнеба закатное зарево. Самого источника света невозможно было увидеть – очевидно, он находился прямо по курсу. Но крылья самолета ярко заливал все тот же розовый свет – так может быть только на закате или на рассвете. Но ведь этого не может быть! Сейчас же глухая ночь, и часы показывают 23:35 по европейскому времени!

– Смотрите! Внизу! – звонко закричал кто-то.

А внизу простиралась бескрайняя, совершенно дикая тундра: ни огонька, ни проблеска – ни малейших признаков каких-либо населенных пунктов…. Ее хорошо могли видеть пассажиры, сидевшие с правой стороны. Те же, кто сидел слева, наблюдали величественную громаду ледника, накрывшего Альпы – только кое-где сквозь него торчали пики самых высоких гор. Апокалиптичность картины усугублялась светом багрового заката, заливающим ледник – великолепное и вместе с тем зловещее зрелище….

Сначала в салоне стояла изумленная тишина, перемежаемая лишь детскими всхлипываниями. А потом как-то резко стал нарастать гул встревоженных голосов. Пассажиры были совершенно растерянны, и их все более и более поглощало одно чувство – ужас. Ужас перед тем необъяснимым, что с ними произошло. Нет, это еще не была та всепожирающая паника, когда потерявшие разумение люди начинают беспорядочно метаться, губя тем самым себя и окружающих, но что-то очень близкое.

Но тут на спасение ситуации бросились бортпроводники. Им тоже было страшно, они тоже не понимали, что происходит, но эти суровые профессионалы знали, что если самолет продолжает лететь ровно, пол под ногами не кренится и не уходит из-под ног, не слышно звуков разгерметизации салона, а отрицательная перегрузка не прижимает людей к потолку – значит, жизни пассажиров ничего не угрожает. Люди, выбирающие себе такую профессию, подсознательно готовы к тому, что в любом полете может случиться нештатная ситуация, и, более того, их к этому направленно готовят: что нужно делать при разгерметизации салона, при аварийной посадке, а также в том случае, если, как сейчас, среди пассажиров готова вспыхнуть паника. Древние греки делили людей на три категории: на тех, кто жив, тех, кто мертв и тех, кто в море. К профессионально летающим по воздуху даже в двадцать первом веке последнее определение относится чуть более, чем полностью.

– Уважаемые пассажиры, прошу всех успокоиться и соблюдать тишину, – бодрым и уверенным голосом, словно и не было никакого потрясения, сказала в микрофон старшая бортпроводница. – Ничего страшного не произошло, мы не падаем, самолет летит нормально, и в том, что на самом деле случилось, мы сейчас разберемся. Оставайтесь на своих местах и сохраняйте спокойствие.

Увидев, что ее подчиненные – две бортпроводницы и один бортпроводник – начали обходить ряды, успокаивая и утешая пассажиров, она повесила на место микрофон и взяла в руки телефонную трубку самолетного переговорного устройства.

– Алексей Михайлович, – сказала она, теперь уже не скрывая своей тревоги, – у нас проблемы…

А между тем в кабине пилотов происходило вот что. Зрение окончательно восстановилось только у бортинженера, в то время как у всех остальных в глазах еще плясали световые чертики. Андрей Ильгизович Васимов, тридцати семи лет от роду (опыт работы бортинженером на Ту-154 двенадцать лет и шесть месяцев) наконец, протерев глаза, увидел, что пилотскую кабину заливает багрово-алый свет, как будто самолет летит прямо на исполинский пожар. Посмотрев вперед, мужчина испытал желание ущипнуть себя за руку: за лобовым остеклением закатывалось за горизонт огромное рдеющее солнце, а полнеба впереди полыхало заревом исполинского заката. А ведь только что за бортом была безлунная ночь.

Он глянул на приборную панель: ни одного тревожного транспаранта или красной лампочки. Что бы ни произошло, было ясно, что самолет перенес это без всяких последствий, и сможет держаться в воздухе до тех пор, пока в баках есть горючее. Бортинженер с облегчением выдохнул. Отстегнув ремни и привстав, он заглянул вперед и вниз через плечо второго пилота – и обомлел от открывшейся картины: по сравнению с ней невесть откуда взявшийся багровый закат оказался сущей ерундой. Самолет летел прямо над границей спускающегося с гор исполинского ледника, справа переходящего в заснеженную тундру, а впереди и чуть правее, почти на границе видимости, подсвеченные розовым, курились несколько вулканов[23]… И ни следа Европы двадцать первого века, над которой они летели еще минуту назад.

Бортинженер обвел взглядом кабину, убедившись, что с товарищами ничего страшного не произошло. Проверяющий пилот скорчился в своем кресле, прижав ладони к лицу. Командир, держа штурвал, смотрит прямо вперед и повторяет «Только без паники, только без паники, только без паники», и ему вторит второй пилот «я ничего не вижу, я ничего не вижу, я ничего не вижу». Штурман тоже смотрит вперед.

– Алексей Михайлович, у вас все в порядке? – спросил бортинженер, обращаясь к командиру.

– Я почти полностью ослеп, но постепенно это проходит, – ответил тот глухим голосом, а потом, издав нечто, похожее на легкое хмыканье, спросил: – во что это мы вляпались – в ядерный взрыв?

– Если бы это был ядерный взрыв, то мы бы сейчас с вами беседовали не друг с другом, а непосредственно с Всевышним. – В голосе бортинженера явственно слышалось облегчение. – Я не смотрел вперед, так что ничего не видел; была яркая вспышка, и после этого я тоже ослеп секунд на двадцать, а потом постепенно все прошло…

– Это действительно было похоже на вспышку ядерного взрыва, – сказал штурман. – Ты, Андрей, схватил ее периферийным зрением, а нам она ударила прямо в глаза. Этот чертов встречный… когда я почувствовал удар, то подумал, что это мы с ним столкнулись…

– Если бы мы с ним столкнулись, даже по касательной, то сейчас бы уже летели кувырком вниз с одиннадцатикилометровой высоты, – усмехнулся командир. – Андрей, как машина?

– Аппарат в порядке, что ему сделается, – ответил тот, – ни одного тревожного сигнала, что радует. А вот о том, что не радует, я даже не представляю, как вам и сказать…

– Да уж говори, не томи… – Командир вздохнул. – Если техника в порядке, то я и не знаю, что и подумать. Наверное, что-то связанное с той вспышкой?

– Наверное, связанное… – Фраза бортинженера, сказанная медленно и тихо, прозвучала интригующе. – Точнее, наверняка… Впрочем, если я вам скажу, то вы мне точно не поверите. Скажете, что я издеваюсь над временно ослепшими товарищами.

– А ведь ты точно издеваешься! – сказал командир. – Не так ли, Степан?

– Издевается, и еще как! – нарочито весело подтвердил штурман. – Андрей у нас шутник…

В этот момент проверяющий пилот отнял ладони от лица и сказал:

– Товарищи, а ведь я уже что-то вижу…

– И я тоже вижу, – сказал усиленно моргающий второй пилот, прекратив бормотать, – но, шайтан его побери, откуда тут взялось это солнце? – И через секунду добавил изумленно: – Ой, мля…

– Что там, Максут? – В голосе командира звучала тревога.

– Сейчас, Алексей Михайлович, прозреешь, и сам все увидишь, – вместо второго пилота ответил проверяющий. – Летим мы и в самом деле как ни в чем не бывало, но вот где и куда – это большой вопрос…

– Только без паники… – сказал командир, – сейчас разберемся…

И в этот момент последовал вызов от старшей бортпроводницы.

– Мы тут, Ирина Алексеевна, все немножечко ослепли… – Командир говорил спокойно и даже немного весело, стараясь подбодрить своих подчиненных, – но, кажется, это уже проходит. Сейчас разберемся, что к чему, и сразу поставим вас в известность. Единственное, что понятно – самолет не имеет никаких повреждений и может продолжать полет. Вы слышите? Нам ничего не угрожает. Главное, чтобы не было паники. Успокойте пассажиров…

– ДжиПиЭс сдох, радиомаяки тоже, – сказал штурман, также прозревший. – Мдаа… – Он глубокомысленно кашлянул, выражая свое недоумение. – Если бы нас даже занесло в Антарктиду или Канаду, спутниковая навигация продолжала бы работу…

– Максут, – обратился командир ко второму пилоту, по совместительству выполняющему обязанности радиста, – попытайся связаться хоть с кем-нибудь, кто нас услышит, хоть на земле, хоть в воздухе, а ты, Степан попробуй визуально привязаться к наземным ориентирам. Ну где у нас на земле имел место горный массив с ледниками на юге и тундра на севере?

Второй пилот, поплотнее надвинув на голову наушники, по-аглицки бормоча позывные, защелкал переключателями радиоканалов, а штурман вздохнул и сказал:

– А вот на этот вопрос, Алексей Михайлович, я тебе сразу скажу – нигде. – Он помолчал и добавил: – В наше время нигде.

– В смысле – «в наше время»? – не понял командир. Остальные превратились во внимание. Беспокоившая их смутная догадка вместе со словами коллеги стала обретать отчетливые очертания.

– Все просто, Алексей Михайлович, – ответил штурман с каким-то нарочитым спокойствием, – высоких горных цепей широтной ориентации, то есть протянувшихся с востока на запад, на Земле совсем немного: Гималаи, Тянь-Шань и Альпы. Все остальные горные массивы ориентированы с севера на юг. Гималаи не подходят сразу. Во-первых – их западная конечность сворачивает к северу, а не к югу, как мы наблюдаем, во-вторых – масштаб «наших» гор на Гималаи все же не тянет. Тянь-шань тоже не подходит, потому что степи к северу от него были затоплены пресноводным морем-озером, остатками которого являются Арал и Каспий. Остаются только Альпы… – Он помолчал несколько секунд и добавил: – Я бы поставил на то, что мы остались там же, где и находились, но переместились во времени тысяч на двадцать лет назад… По крайней мере, наблюдаемая конфигурация местности, над которой мы летим, полностью соответствует этому предположению. Занесло нас, ребята, в Каменный век… – И он издал смешок, призванный завуалировать его смятение и тревогу.

– Ну ты фантазер, Степан… – покачал головой командир, но тоскливое предчувствие уже кольнуло его в самое сердце.

И тут заговорил второй пилот:

– Алексей Михайлович, на аварийной волне мне удалось связаться только с одним бортом в воздухе, и больше никого в эфире нет, даже шумов. Это почтовый рейс ДеЭйчЭл, летел из Бергамо в Брюссель, и тоже залетел вместе с нами. Кажется, именно с ними мы чуть не столкнулись. Говорят, что они тоже никого не слышат, кроме нас…

Тогда же и почти там же (примерно в окрестностях современного Штутгарта), на той же высоте, борт грузового Боинга-757-200PF компании DHL, рейс DHX611.

Когда в ночи справа от самолета неожиданно полыхнула яркая вспышка, оба пилота Боинга непроизвольно зажмурились, так что последующее открытие «своего» перехода пережили вполне приемлемо. Период ослепления продолжался не дольше двадцати секунд. А когда они оба прозрели и увидели раскинувшуюся под крылом картину, попутно обнаружив исчезновение сигналов спутниковой навигации и приводных радиомаяков, начался период тихого ошеломления. Это они еще горный ледник не видели, ведь тот остался у них точно позади и не просматривался из пилотской кабины. Да и заходящее солнце не заливало кабину своим багровым светом – оно осталось за левым крылом и немного позади: даже с командирского места нужно было постараться, чтобы его увидеть.

Второй пилот Джино Молинари (итальянец из Канады) сначала проверил все доступные связные частоты и, не обнаружив ничего, продолжал взывать на аварийной волне 121.5 мегагерц, поначалу, впрочем, тоже без ответа. И вот, наконец, отклик.

– Это русский чартер на Барселону, с которым мы только что разминулись таким оригинальным способом, – сказал командиру Джино Молинари. – А все из-за того, что дуболом диспетчер отдал им указание снижаться, в то время как именно им следовало набирать высоту. Этот болван сказал им, что мы находимся справа от них, когда мы были слева.

– Наверное, он просто перепутал борта, потому что в это время дрочил на фотографии красоток из мужского журнала, – пожал плечами командир Джек Харрисон. – Впрочем, для нас это уже не актуально. Мы живем только до тех пор, пока держимся в воздухе. Местность под нами в смысле вынужденной посадки не внушает оптимизма. Даже если мы не угробимся вместе с машиной, то без помощи извне продержимся не более суток. Кстати, какие планы по этому поводу имеются у русских?

– Они тоже ничего не понимают, – ответил второй пилот, – но если мы с тобой отвечаем только за себя, то у них за спиной полный самолет детей, которые летели на отдых в Испанию.

– Да, – ответил Джек Харрисон, – детей жалко, даже если это русские дети. В любом случае следует вынести за скобки вопрос о том, как мы могли тут оказаться, и искать подходящее место для посадки, желательно поблизости от какого-нибудь поселения, чтобы люди смогли оказать нам помощь. Два самолета – это лучше, чем один, таким образом, мы, пока у нас есть горючее, сможем осмотреть вдвое более широкую полосу. Спроси у них, что они думают насчет предложения скооперироваться с целью выживания.

– Они согласны, – после некоторой паузы ответил второй пилот, – но у их штурмана есть теория, по которой нас в момент катаклизма отбросило в прошлое, во времена, когда полпланеты было покрыто льдом и напоминало Антарктиду. На нашей планете не так много горных цепей, тянущихся с востока на запад, и ни одну из них в цивилизованные времена ледники не покрывали полностью.

– Горных цепей? – переспросил Джек Харрисон. – Но перед нами нет никаких гор…

– Горы позади нас, – ответил Джино Молинари, – мы их не видим, поскольку они у нас прямо за хвостом. Зато русские, чей борт летит с востока на запад, видят их прекрасно. Похожую конфигурацию на Земле имеют только Альпы и Тянь-Шань, остальное можно отбрасывать сразу. А еще они говорят, что сейчас все эти горы покрыты ледниками, которые должны были растаять еще за десять тысяч лет до нашего с тобой рождения. Русский штурман ставит на Альпы: в ледниковые времена степи Центральной Азии были затоплены пресноводным морем-озером, образовавшимся из-за того, что сибирские реки из-за ледников не могли больше стекать в Ледовитый океан. Зато Европа, по крайней мере, северная ее часть, представляла собой голую тундростепь, где бродили стада мамонтов и первобытных охотников. Что мы сейчас с тобой и наблюдаем. Так что делай выводы, кэп – Каменный век на дворе…

– О, нет, Всемогущий Боже, только не это! – воскликнул командир и возвел очи к небу. – Хотелось бы надеяться, что этот русский ошибается, потому что никакой помощи от одетых в шкуры дикарей с дубинами мы не дождемся. Каменный век – это же ужас какой-то! – Он замолчал и глянул на коллегу с надеждой. – Послушай, но ведь этого же не может быть!

– Как говорила моя дорогая бабушка, ярая атеистка (мир ее праху): «жизнь бывает покруче вымысла» – что означает «пути Господни неисповедимы»… – глубокомысленно заметил Джино Молинари, глядя вдаль. Затем его взгляд обратился к командиру, и он добавил: – Ужас, не ужас, но нам здесь теперь жить, ибо, как сказали умные люди, «ладья Харона обратно не перевозит, а Господь не совершает своих чудес по требованию».

– Ладно, философ… согласен, – после некоторых размышлений произнес командир. Он глубоко вздохнул; лицо его посуровело. – Будем надеяться на лучшее, а рассчитывать на худшее. По крайней мере, курс, которым мы идем, не приведет нас ни к чему хорошему. Если тут и вправду ныне время ледников, то дальше к северу условия будут только ухудшаться. Значит, так… – Он осмотрел суровый пейзаж под крыльями, и затем перевел взгляд на приборы. – Сейчас ложимся на курс вэст (на запад), летим так с полчаса, потом сворачиваем на саус (на юг) и летим так до самых Пиреней, внимательно осматривая местность перед собой. Если не находим ничего подходящего, то перелетаем горы и ищем место для посадки на той стороне – там должно быть теплей. Передай русским, что они должны следовать своим прежним курсом на Барселону, но, ради всех святых, пусть постараются сбросить скорость, ведь их дилижанс не только быстрее нашего, но и гораздо прожорливее. Если мы вдруг найдем подходящее место, то может получиться так, что они просто не туда не дотянут, если сожгут все горючее раньше. И передай им, что, возможно, придется сажать аппарат на брюхо, поскольку на идеально гладкую площадку рассчитывать неразумно. Ну, начали…

Джек Харрисон отключил автопилот и повернул штурвал влево, закладывая широкий пологий вираж. Или они найдут подходящее место для посадки максимум в течение ближайших полутора часов, или все умрут.

Тогда же и почти там же (примерно в окрестностях современного Базеля), на той же высоте, борт Ту-154М «Башкирских авиалиний», рейс ВТС 2937.

– Командир, – сказал второй пилот, выслушав сообщение с Боинга, – они предлагают нам широкий поиск подходящей площадки к западу от горного массива. Мы должны пойти своим первоначальным курсом на Барселону, осматривая местность вдоль долины Роны, а они зайдут на четыреста километров к западу, после чего свернут на юг. Только при этом нам стоило бы по возможности сбросить скорость: ведь если они найдут подходящее место, а мы уйдем слишком далеко на юг, потом нам может не хватить горючего, чтобы дотянуть до места посадки.

– Логично, – согласился командир. – Степан, закрылки на пятнадцать и постепенно прибирай обороты.

– Но как же мы будем садиться в темноте, ведь солнце уже почти село? – спросил удивленный бортинженер.

– Зато на востоке восходит луна, – ответил штурман, привстав со своего места и кивая в наползающую ночь. – Тени на западной стороне гор видны совершенно отчетливо. Если посадка произойдет через час или около того, то этого света, пожалуй, окажется достаточно.

Через сорок пять минут (примерно в окрестностях современного Тура), на той же высоте, борт грузового Боинга-757-200PF компании DHL, рейс DHX611.

Солнце уже закатилось за горизонт, и только в западной части неба еще тлел угасающий отсвет былого великолепия. И с этим заревом соперничало другое: это на востоке величаво всходила луна, превращая плотный мрак над землей в темно-серую полумглу, в которой скорее угадывались, чем были видны очертания местности.

Но пилоты Боинга прежде всего искали глазами внизу какой-нибудь огонек, означающий, что в этом месте живут люди и имеется какая-никакая цивилизация. Им до последнего хотелось надеяться, что русский штурман ошибся, и они очутились не в Каменном веке, а просто в дикой и необжитой местности, где люди живут друг от друга в одном дне пути на собачьих упряжках.

И вот Джино Молинари привстал со своего места и, как матрос Колумба, узревшего обетованные острова, вытянул вперед руку и закричал:

– Огонь, Джек, я вижу огонь! Мы спасены.

И в самом деле, чуть правее курса, через разрывы в редких кучевых облаках сияла маленькая, но достаточно яркая точка бело-голубого света. Так не горят костры или, предположим, керосиновые лампы; таким светом сияют только мощные газоразрядные лампы уличного освещения или зенитные прожектора. Судя по тому, под каким углом этот свет был виден из кабины самолета, летящего на одиннадцатикилометровой высоте… (упав в свое кресло, второй пилот быстро защелкал на калькуляторе) расстояние до его источника получалось не меньше двухсот пятидесяти километров. И чем дальше Боинг летел на юг, тем ярче сиял этот путеводный фонарь.

Джек Харрисон с воодушевлением сказал:

– И в самом деле, такой яркий источник света свидетельствует, что там живут цивилизованные люди, имеющие электростанцию и мощные источники освещения. Но это только один огонь, а вокруг – полная тьма… – Он задумался на мгновение, а потом произнес: – А что если мы попали не в прошлое, а в будущее, когда наступил новый ледниковый период, и цивилизация отступила на юг, а это только передовой форпост или что-то вроде полярной станции?

– А дьявол его разберет… – пожал плечами Джино Молинари. – И такое тоже вероятно. И что, мы полетим дальше на юг?

– Нет, – ответил Джек Харрисон, – мы попробуем сесть возле этой станции – должна же у них иметься посадочная площадка. Так что начинаем понемногу снижаться. И передай этим русским, что мы нашли для них обетованную землю…

25 января 3-го года Миссии. Пятница. 18:05. Большой Дом.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Сидим мы, понимаешь, теплой мужской компанией после ужина, никого не трогаем, попиваем чайный сбор из керамических кружек и ведем разговор за жизнь с малышом Джонни. Участвуют в беседе Андрей, Александр Шмидт, доктор Блохин и старший сержант Седов, который у нас тут перерос свое звание, как змея старую шкуру. Британский бортстрелок за четыре месяца пребывания в нашей компании обжился, обтерся и научился довольно сносно болтать по-русски, и только иногда во время разговора Александр Шмидт вынужден подсказывать ему нужное слово. Интересный человек, представитель простого трудового британского народа. Как оказалось, ровно с того момента, когда оторвы Гуга влет перестреляли германскую ягд-команду, а потом мы приняли его как своего, он тоже считает нас своими со всеми вытекающими из этого последствиями.

Когда старшего сержанта Седова перевели командовать артиллерийской батареей, именно его, Джонни, Андрей прочит в командиры пулеметного взвода, но тот пока от этой чести уворачивается как может. Не хочет он и жениться (как и старший сержант, у которого, между прочим, в Большом Доме имеется своя комната, положенная ему по должности). После того как мы расселили французские семьи по своим домам, да и Дед (Антон Игоревич), съехал в свой маленький домик у кирпичного завода, наш Ноев Ковчег обрел более или менее нормальную плотность населения. Не так, как задумывалось вначале, но и не так, как прошлой зимой.

Вот мы и обрабатываем этих двоих, чтобы они, как все ответственные члены нашего общества, ответили взаимностью на предложения жаждущих брака волчиц и повели их к отцу Бонифацию вязать брачные шнуры. И тут выясняется, что товарища Седова чрезвычайно беспокоит то, что брак у нас может быть только церковным. Отца Бонифация он недолюбливает и считает лишним компонентом нашей системы. А у нас ничего лишнего нет, все по уму, из соображений минимальной достаточности. И церковь «Шестого дня Творения» играет в наших замыслах весомую, если не ведущую роль. А вот малыш Джонни говорит нам «я еще быть слишком молод». Но это совершенная ерунда. Вот Александр Шмидт, моложе его года на три, уже женился двойным браком, и премного этим доволен.

И вот в самый разгар разговора к нам врывается Ролан Базен с совершенно круглыми глазами и кричит:

– Месье Петрович, месье Андре, идите скорее смотреть, там авион лететь!

Накидываем с Андреем куртки, выскакиваем. А там! Там, примерно на двухкилометровой высоте широкими кругами летает реактивный лайнер, похожий на наш многострадальный Ту-204… но точно не он. А я-то думал, что к нам прилетело нечто из времен Второй Мировой Войны… Говорю Андрею, что было бы неплохо на всякий случай раскочегарить газогенератор и завести УАЗ, а то вдруг пригодится, хватаю Джонни и бегу с ним на второй этаж, по дороге объясняя диспозицию.

– Джонни, – говорю я, – сейчас ты мне нужен как переводчик. Сейчас я включу тебе радиостанцию, а ты попытаешься выйти на связь с этим самолетом.

– А почему я, мистер Петрович? – спрашивает он. – Почему вы сам не мочь делать этот разговор?

– Его экипаж, скорее всего, будет говорить с нами по-английски, – поясняю я, – ведь это международный язык для авиационных переговоров. И лучше, чтобы с ними говорил ты, а не я. Во-первых – этот язык тебе родной, во-вторых – ты единственный человек среди нас, хоть как-то связанный с авиацией. Ну, ты меня понимаешь?

– Да, мистер Петрович, – отвечает он, – я вас понимать, и сделать все как надо.

И вот мы пришли. Тут у меня за занавесочкой стоит туристическая автомобильная УКВ-радиостанция, которую я использовал как базовую на «Отважном» во время нашего эпического похода вокруг Европы, а также пять ручных раций на полке и зарядное устройство с аккумуляторами. Рацию для «Отважного» я покупал продвинутую: повышенной мощности, во влагозащищенном исполнении, с функцией автоматического сканирования каналов, и обошлась она мне вдвое дороже такой же, но без наворотов. Первое мне сейчас не важно – абонент летает над головой, второе – тоже, а вот третье – прямо необходимо. Было бы очень неприятно вручную перебирать сто девяносто девять каналов… Кстати, Джонни я сюда еще не водил, и заветную занавеску перед ним не отдергивал, а для местных она вообще табу.

– И это раций? – недоверчиво спрашивает Джонни, глядя как я включаю аппаратуру и запускаю сканирование доступного диапазона. – Такой маленький?

– Да, – говорю я, – это рация. И вон те маленькие штучки – тоже рации, только карманные.

– Дилайтфэли! – восклицает Джонни и тут же поправляется: – восхитительный. Куда говорить, туда?

– Да, сюда, – отвечаю я, подавая ему тангенту, после того, как активный канал был найден. – Все готово, можешь говорить.

Тогда же и почти там же (воздушное пространство в окрестностях Большого Дома), высота 2000 метров, борт грузового Боинга-757-200PF компании DHL, рейс DHX611.

Боинг заходил на второй круг, накручивая виражи вокруг неизвестного поселения, к которому их вывел путеводный огонь. В чем-то увиденное радовало пилотов, а в чем-то огорчало. Ярких источников электрического света оказалось целых четыре, просто два из них освещали площадку вокруг довольно большого дома прямо посреди леса, а еще один горел за обратным скатом небольшой возвышенности. В свете высоко поднявшейся луны виднелись засыпанные снегом дома под островерхими крышами, с освещенными электрическим светом окнами, дымки, поднимающиеся из печных труб, расчищенные от снега дороги, меленькие фигурки людей и, что самое удивительное, трехмачтовый парусный корабль. А еще с высоты можно было разглядеть позиции двух береговых артиллерийских орудий, тонкие стволы которых угрожающе смотрели в сторону реки.

Зато посадочной площадки, к величайшему разочарованию обоих летчиков, поблизости от этого поселения не обнаружилось. Совсем рядом протекала широкая река, по зимнему времени скованная льдом, но кто знает, какой толщины на ней лед, и выдержит ли он садящийся самолет. И к тому же неизвестно, как отреагируют на их приземление местные власти: не прикажут ли сначала расстрелять незваного пришельца из пушек, чтобы только потом поинтересоваться, что им тут надо. Нет, если топлива останется совсем в обрез, тогда Джек Харрисон будет сажать свой Боинг на речной лед, на свой страх и риск, но ему хотелось сначала договориться с властями этого поселения, и только потом совершать посадку.

Еще на подлете Джино Молинари начал вызывать живущих в этом месте людей на авиационной аварийной частоте, но ответа все не было. И даже после того как самолет совершил над поселением почти полный круг, привлекая к себе внимание, и стало видно как люди внизу повысыпали из домов, на связь никто так и не вышел.

– Если тут нет аэродрома, то нет и радиостанций, работающих в авиационном диапазоне, – сказал Джек Харрисон. – Попробуй вызвать их на частоте аэродромных служб. Насколько я помню, она совпадает с диапазоном гражданских радиостанций, работающих на метровых волнах.

Второй пилот, достал из специального кармашка портативную радиостанцию[24], через которую он еще пару часов назад общался с работниками аэропорта Бергамо, и, даже не переключая канала (а зачем), продолжил взывать к земле, уже не веря в успех этого предприятия.

Но уже минуты через три Джино Молинари с обалделым видом посмотрел на командира и сказал:

– Джек, они меня слышат! У нас есть связь! Парень, с которым я говорю, разговаривает на чистом английском языке.

– Это большая удача, – с серьезным видом произнес командир, – в гражданском диапазоне можно нарваться даже на китайца. А теперь спроси их, можем ли мы сесть к ним на реку, и достаточно ли прочен на ней лед?

– Лед прочен, – после некоторой паузы ответил второй пилот, – посадка разрешается. Они нам рады. Заходить на посадку рекомендуется с северо-западного направления, чтобы после пробега остановиться прямо напротив поселения. Там есть прямой участок длиной в десять километров и шириной в два. Ветер юго-западный, слабый. Держаться рекомендуется правой стороны реки, но ни в коем случае не садиться на берег. Он только выглядит ровным, но под слоем снега – пашня, на которой мы угробимся с гарантией. Их главный сейчас пошлет на реку своего помощника с машиной, который фарами укажет нам направление посадки.

– Ага, вижу, понял, – сказал командир. – Но я все же сомневаюсь, достаточно ли прочен лед на реке для того чтобы мы могли приземлить на него свой тяжелый тарантас?

– Этот парень говорит, – ответил второй пилот, – что последние три недели стояли морозы в сорок градусов по Цельсию, и поэтому лед на реке сейчас особенно крепок. Сейчас температура за бортом двадцать пять градусов мороза…

– Морозы в сорок градусов? – переспросил командир. – Какой ужас! Как они только тут живут?

– У нас в Канаде такое тоже случается, – с затаенной гордостью произнес Джино Молинари. – И ничего, Джек – живем, как видите. То, что нас не убивает, то делает сильнее. И местные, наверное, такие же люди фронтира.

– Ладно, Джино, – сказал Джек Харрисон, закладывая пологий вираж – на пустые разговоры уже нет времени. Заходим на первый круг. Дай-то Бог, чтобы все прошло нормально. И сообщи русским, что мы нашли цивилизованное поселение, возле которого можно сесть, а также частоту для связи, а местным, чтобы ждали еще гостей. И следи за высотой[25]. Мы начинаем. Понеслась старушка!

Тогда же. Большой Дом.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Известие о том, что на самом деле к нам прилетел не один самолет, а целых два, привело меня в несколько растрепанное состояние чувств. У нас что здесь – международный аэропорт Пулково-3[26]? Целых два самолета конца двадцатого – начала двадцать первого века – это же от трехсот до пятисот нежных европейских курочек и гордых петушков, которых еще придется обламывать по полной программе и строить на подоконниках, отделяя агнцев от козлищ… А у нас тут зима на дворе, семейное общежитие и казарма для холостяков опять треснут под напором прибывших. Снова придется раздавать приблудных котят по французским домам.

И в этот момент на том же канале на связь вышел второй рейс.

Джонни выслушал сообщение с нового самолета и неожиданно протянул тангенту мне.

– Мистер Петрович, – огорошил он меня, – это русский аэроплан, и его пилот не особенно хорошо говорить по-английски. Лучше, если вы сами вести этот разговор.

– Хорошо, Джонни, – говорю я, забирая тангенту. – На связи Сергей Петрович Грубин, руководитель гражданской власти этого поселения. Добро пожаловать, мы очень рады вам помочь. Прием.

Тогда же и почти там же (воздушное пространство в пятнадцати километрах к северо-западу от Большого Дома), высота 500 метров, борт грузового Боинга-757-200PF компании DHL, рейс DHX611.

– Командир, – сказал Джино Молинари, – русский борт вышел на связь с землей на русском языке.

– Плевать, – ответил Джек Харрисон, – наверное, среди местных имеется один или два русских. У нас они сейчас тоже повсюду. Следи лучше за высотой, я вижу свет фар в конце полосы и выхожу на посадочную прямую. Это будет непростая посадка. До этого на ручном управлении я сажал Боинг только на тренажере, так что сейчас не до разговоров. Было бы чрезвычайно обидно убиться буквально в двух шагах от спасения.

Тогда же и почти там же (воздушное пространство в двадцати пяти километрах к северо-востоку от Большого Дома), высота 1500 метров, борт Ту-154М «Башкирских авиалиний», рейс.

Когда с борта Боинга пришло сообщение, что его экипаж обнаружил цивилизованное поселение, Ту-154 успел долететь примерно до широты Гренобля, и из его кабины в неверном свете восходящей луны впереди уже совершенно отчетливо просматривалось Средиземное море. Пассажиры, пережившие первый шок, вели себя тихо; бортпроводники контролировали ситуацию. Только кое-где раздавались всхлипы самых маленьких, до полусмерти испуганных случившимся. Но члены экипажа демонстрировали уверенность, что все кончится благополучно, и этот настрой волей-неволей передавался пассажирам.

– Разворачиваемся, – без долгих раздумий сказал командир, – курс на запад. Смотрим внимательно. Было бы очень неприятно пролететь мимо цели.

Впрочем, беспокойство было напрасным: через четверть часа впереди сначала проблесками, а потом все увереннее, замаячил яркий бело-голубой путеводный огонь.

– Мы его нашли, – облегченно вздохнул штурман, – еще немного, и можно начинать снижаться.

– Пожалуй, ты прав, Степан, – ответил командир и озабоченно добавил: – Только наличие поселения совсем не означает, что там есть подходящий для нас аэродром или вообще ровное мест для посадки.

– Согласно моим вычислениям, – сказал штурман, – это поселение расположено чуть дальше Бордо, примерно у слияния Гаронны и Дордони. В крайнем случае, можно будет попробовать сесть на реку.

– Будем надеяться, что обойдется без такого экстрима, – хмыкнул командир и, обернувшись в сторону штурмана, спросил: – ну что, снижаемся, Степан?

– Да, Алексей Михайлович, – сказал тот, – пора.

В салоне старшая бортпроводница объявила, что самолет идет на снижение, и попросила пристегнуть ремни – и все это с таким видом, будто происходит совершенно заурядное дело и через полчаса рейс ВТС 2937 совершит посадку в аэропорту Барселоны.

Все шло своим чередом. Ту-154 постепенно снижался, а с Боинга приходили все новые и новые известия: поселение обнаружено, небольшое, но с виду вполне процветающее; аэродрома нет, но рядом имеется широкая и прямая замерзшая река, с виду пригодная для посадки, связь с «землей» установить удалось через портативную рацию, предназначенную для связи с аэродромными службами; и, наконец: «садимся на реку, направление захода – с северо-запада на юго-восток, ветер слабый юго-западный, температура воздуха минус двадцать пять, молитесь за наш успех».

Выслушав эти сообщения, второй пилот достал портативную рацию и настроил ее на нужную частоту.

– Алексей Михайлович, – сказал он, получив ответ на свое сообщение, – после стандартного отзыва на английском «земля» вышла со мной на связь на чистом русском языке. Человек на том конце канала говорит, что он Сергей Петрович Грубин, представляет в этом поселении гражданскую власть. Они готовы принять наш самолет и оказать нам всю возможную помощь.

– То, что там есть русские, это хорошо, – ответил командир, – но как бы нам не нарваться на маленького Абрамовича – хозяина всего, что тут есть. Вот вам и гражданская власть. Но куда прилетели, туда прилетели. Вот сядем, и тогда будем об этом беспокоиться. Лучше спроси у Боинга, где они сейчас находятся. Аэронавигационного обслуживания здесь никакого, так что два борта в воздухе – это уже столпотворение.

– Они заходят на посадку и просят их не отвлекать, – ответил второй пилот, – на высоте двести метров им уже не до разговоров.

– Понятно, – сказал командир, – значит, и нам пора. Андрей, как у нас с остатком топлива?

– Керосина на пятнадцать минут полета, – отозвался бортинженер, – а дальше придется идти пешком.

– Шутник, – проворчал командир, – но будем надеяться, что до этого не дойдет, и помнить, что права на второй заход у нас нет. Максут, закрылки на полный угол[27], идем на посадку, и сообщи на «землю», что мы скоро будем у них, пусть держат за нас кулаки.

Ту-154 находился уже на траверзе поселения, отчетливо просматривающегося в иллюминаторы левого борта, когда по глади реки, поднимая за собой облака снежной пыли, освещенная неверным лунным светом, пронеслась стремительно замедляющаяся темная тень, перед которой бежала волна света от посадочных фар. Вот Боинг уже не мчится, а только быстро катится по речному льду; повинуясь команде с «земли», он сворачивает к берегу и останавливается у самого его края.

– С Боинга передают, что, ориентируясь на свет автомобильных фар, сели нормально, как на бетон, – сказал второй пилот. – Только советуют до самого конца не использовать колесные тормоза. А то будет нам, как в фигурном катании, «тройной тулуп».

– Странные люди эти европейцы, – хмыкнул командир, – учат русских, как правильно садиться на лед.

На высоте примерно пятисот метров Ту-154 завершил последний разворот – и вот впереди, прямо по курсу, как два булавочных укола, светят автомобильные фары. Второй пилот поднимает вверх руку и тянет вниз рычаг выпуска шасси, после этого открываются створки гондол. Шум воздуха, обтекающего машину, становится басовитым, и самолет будто спотыкается в воздухе. А второй пилот уже сосредоточен на посадочном радиовысотомере, диктуя командиру его текущие показания. Сесть до полосы тут невозможно, главное – не ударить машину с размаху об лед. Двести метров, сто девяносто пять, сто восемьдесят… сто пятьдесят, сто сорок пять, сто тридцать… Свет посадочных фар выхватывает из темноты несколько десятков метров ровного льда прямо перед самолетом… Сорок пять метров, сорок, тридцать пять, тридцать… Темные деревья по правому борту проносятся уже почти на уровне кабины… пять, четыре, три два, один… Касание!

До автомашины, которая светит фарами, изображая путеводный маяк, примерно три километра. Лед только кажется абсолютно ровным, но это далеко не бетонная полоса, поэтому самолет тут же затрясло мелкой противной вибрацией на незаметных глазу ухабах. Реверс – и тут же полный газ. Двигатели взвыли на максимальных оборотах, тормозя мчащийся по речному льду самолет. Двести семьдесят километров час, двести шестьдесят, двести сорок, двести двадцать… сто пятьдесят, сто тридцать, сто десять… семьдесят, шестьдесят пять, шестьдесят… пятьдесят, сорок пять, тридцать… теперь уже самолет не мчится, а катится по льду. Малый газ… Но, проработав еще секунд десять, двигатели один за другим глохнут.

– Все, керосин йок, – говорит бортинженер, – приехали.

Дальше тяжелая машина скользит как санки, скатившиеся с горы, командир изо всех сил вдавливает колесные тормоза, самолет ожидаемо заносит юзом сначала вперед левым бортом, потом хвостом, потом уже правым бортом. Но скорость уже невелика, поэтому, проскользив еще метров сто пятьдесят и развернувшись почти в исходное положение, Ту-154 останавливается, немного не доехав до того места, где «на обочину» свернул Боинг.

– Уважаемые пассажиры, – говорит в салоне старшая бортпроводница, – наш самолет совершил мягкую посадку. Экипаж благодарит вас за терпение и просит оставаться на своих местах до завершения всех формальностей с местными властями.

В ответ на это заявление публика, на протяжении последних полутора часов уже не раз простившаяся с жизнью, сначала разражается бурными аплодисментами, а потом, дружно игнорируя распоряжение «оставаться на местах», кидается к иллюминаторам правого борта – смотреть, куда же их занесло.

25 января 3-го года Миссии. Пятница. 19:15. окрестности Большого Дома.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Как только с борта заходящего на посадку Ту-154 сообщили, что они заходят на посадку, я схватил одну из портативных раций, вставил в нее аккумулятор и настроил на канал, обнаруженный сканером, а потом мы с Джонни оделись и выскочили на улицу. На УАЗе встречать гостей уехал Андрей, поэтому мы прыгнули в уже ожидавшие нас сани, девушка-волчица выступавшая в роли возницы, дернула вожжами и сказала с непередаваемым акцентом: «Но, залетная!», после чего мы поехали к месту основных событий. Джонни мне был нужен не столько как переводчик, сколько как свидетель. Все дело в том, что при Андрее роль адъютанта с самого начала исполнял Александр Шмидт. Владеет он языком островитян не хуже, чем Джонни, причем разговаривает не на портово-заводской его версии, а на аристократически-интеллигентской. Но на рацию я поставил все же Джонни, а не Александра, потому что последний ничего не понимает в авиации, а вот авиационный сленг сбитого британского бортстрелка экипаж Боинга понял сразу. И теперь, когда самолеты оказались на земле, роли должны поменяться, но я чувствовал, что будет проще, если Джонни при встрече европейских гостей все равно будет стоять рядом.

К тому времени посмотреть на невиданное событие на берег сбежалось почти все наше взрослое население (как мне кажется, дома остались только женщины, которым выпал жребий сидеть с детьми). Были там и Лани с полуафриканками, и волчицы, и бывшие французские школьники, и римские легионеры с итальянскими моряками, и русские солдаты из семнадцатого года. Не было только аквитанов, которые оказались до предела нелюбопытными, за всех за них отдувалась одна госпожа Сагари, пришедшая вместе со своим мужем. Получилась прямо какая-то торжественная встреча.

Прибыли мы как раз вовремя: экипаж Боинга еще не покинул свою машину, хотя надувной трап уже выпустили, а Ту-154 еще не коснулся колесами речного льда. С ним еще ничего не было ясно, и мы действительно держали кулаки и как за «своих», и как за людей, что находились в смертельной опасности. И когда уже почти приземлившийся самолет вдруг заглох (внезапно наступила тишина), а потом, вздымая из-под колес вихри ледяной крошки, стал исполнять па «коровьего балета на льду», я уже было подумал, что все старания были напрасны: сейчас стойки шасси подломятся, и Ту-154 громыхнется брюхом на лед. Но скорость самолета к тому моменту была уже не так велика, так что все обошлось, а когда аппарат остановился, окрестности огласил дружный радостный крик.

Еще когда я увидел, что Боинг – это почтовая машина DHL, и у него на борту всего два члена экипажа, то мне в голову впервые закрались смутные подозрения об истинной сущности этого заброса, только укрепившиеся, когда я увидел скользящий по льду самолет в раскраске «Башкирских авиалиний». Пока борта находились в воздухе, то мы как-то не интересовались их принадлежностью к каким-либо авиакомпаниям – и вот картина начала проясняться. На моей памяти была только одна разбившаяся пара самолетов Боинг DHL и Ту-154 «Башкирских авиалиний» – вот ее неведомый благодетель и мог сбросить нам сюда в прикупе.

Итак. Первый раз за этот день я был шокирован самим фактом прибытия самолета из почти современных нам времен (хотя должен был уже привыкнуть к внезапности таких явлений). Второй раз – тем, что первый самолет оказался не единственным, и за ним следует второй. Третий раз – тем, что второй самолет оказался не откуда-нибудь, а из России. На пополнение соотечественниками я уже как-то не рассчитывал. Четвертый раз – тем, что Ту-154 оказался «тем самым» самолетом.

Если в предыдущем аналогичном случае, больше года назад, французских школьников нам зачерпнули из нижнего слоя среднего класса, ибо ниже них по происхождению были только бездомные клошары, то теперь вперемешку с умненькими отличниками и случайными людьми к нам прибыли детки самых отборных сливок башкирской республиканской элиты. Но я решил, что буду действовать безо всяких прежних политических предубеждений, но и не стану делать скидок на общественное положение. Скидки могут быть только на возраст, и только для тех пассажиров, которые проходят у нас по категории «дети». А потом выяснилось, что из той «элиты» в том самолете были не одни дети, но это случилось уже позже.

И Андрей, подъехавший к нам после того, как Ту-154 остановился, придерживался того же мнения.

– Посредник у нас, однако, с выдумкой, – сказал он, – сдается мне, что целью этого заброса, помимо прямого пополнения, было проверить, сумеем ли мы сделать полезных сограждан из избалованных сынков политических нуворишей.

– С Петровских у нас, например, ничего не получилось, – сказал я.

– Николя был избалованным засранцем, не понявшим, что шутки кончились и начались суровые будни, – парировал Андрей. – Точно так же у нас не получилось с Мариной Жебровской, и Катюхой, а ведь более разных людей по происхождению и воспитанию, чем эти трое, сложно себе представить. Зато у нас все получилось с Люсей д`Аркур, которая из отмороженной феминистки и мизантропки превратилась в ответственного члена нашего общества и идеальную старшую жену. Так что, коллега Грубин, поменьше предвзятости и побольше оптимизма.

Но прежде чем воспитывать первым делом следовало довести до конца спасательную операцию. Самолет стоял неподвижно, лед под ним был крепок, но в баках закончилось горючее, отчего заглохла даже вспомогательная установка. Последние остатки керосина сожрало торможение на реверсе. Аккумуляторов хватит ненадолго, и тогда в салоне наступит арктический холод, а там дети, одетые в соответствии с летними условиями: платьица, рубашечки, туфельки, сандалии и, быть может, только у некоторых пиджаки и кофты для защиты от ночной прохлады – в Барселону, чай, летели, а не на Северный полюс.

Командир Ту-154 Алексей Михайлович Гернгросс сообщил, что у них на борту имеется некоторое количество одеял, но при морозце, который от минус двадцати пяти уверенно ползет к минус тридцати, это все равно что ничто.

Лиза, которая тоже оказалась тут как тут, сказала, что у них в мастерской имеются двенадцать запасных комплектов «штаны-сапоги плюс парка с капюшоном». Правда, размеры рассчитаны на взрослых мужиков, но это, может, и к лучшему. В такой костюм прямо в своей одежде влезет даже самый откормленный городской жирдяй. А самых маленьких можно и в самом деле заворачивать в одеяла и спускать вниз на руках у взрослых. Доставка предполагалась челночным способом на санях. Мелкий скатывается к нам по надувному трапу, мы его суем в штаны, грузим в сани и отправляем в Большой Дом. Взрослые идут в последнюю очередь, за исключением тех случаев, если они сопровождают совсем маленьких детей, и самыми последними идут члены экипажа. А потом всех накормить, напоить чайным сбором и уложить спать. Кухонный наряд уже получил внеурочное задание и трудится над поздним ужином на семьдесят человек. И в то же время от идеи размещать детей в казарме для холостяков и общежитии (хотя очаги там уже топят) я отказался сразу, как только узнал, что это за рейс. На первую ночь матрацы с сеном и одеяла из шкур мы им организуем в так называемых «классах», на втором этаже Большого Дома, а с утра начнем разбираться, кого куда.

Выслушав этот план, Андрей на УАЗе вместе с Лизой умчался в мастерскую за теплой одеждой, а я, попросив людей на Ту-154 немного подождать, оборотился к Боингу, где в наши объятия собирались спуститься командир корабля Джек Харрисон и второй пилот Джино Молинари. Как оказалось, это время они потратили на то, чтобы распотрошить спасательные комплекты на случай вынужденной посадки и одеться по погоде, а также собрать все документы, необходимые при улаживании формальностей. А ведь они – герои сегодняшнего дня, первыми обнаружившие наш путеводный фонарь, а потом обеспечившие наведение на наш поселок пассажирского рейса, который дотянул к нам буквально на последних каплях керосина. Честь им и хвала, как говорится, а также рукопожатие перед всем честным народом.

Раскрывается люк – и оттуда, держа в руках чемоданчики с документами и личными вещами, скатываются двое, одетые как полярники на зимовке. Джек Харрисон оказался похож на более высушенную и закаленную версию одного знаменитого американского актера, в то время как Джино Молинари на итальянца (насмотрелись мы на них) походил весьма приблизительно. Но это только первое внешнее впечатление.

Съехавший по трапу первым встал на ноги, осмотрелся, затем подошел ко мне (видимо, потому, что я был одет не как все прочие, в одежды местного производства, а в свое, взятое из двадцать первого века) и сказал:

– Я командир этой ломовой телеги Джек Харрисон, подданный Великобритании, а это мой второй пилот Джино Молинари, гражданин Канады. Какие формальности мы должны пройти при прибытии на вашу территорию?

Вот это я понимаю – деловой англосаксонский подход, сухо и все слова по делу. Выслушав перевод от Александра Шмидта, я ответил:

– Я Сергей Петрович Грубин, глава местной гражданской власти. Никаких формальностей проходить не требуется. У нас еще слишком небольшое общество, чтобы мы могли позволить себе разводить ненужную бюрократию. Но сразу должен предупредить, что въезд в этот мир есть, а вот выезда нет. Все, кто сюда попал, остаются тут навсегда. А еще у нас очень строгие законы, и необязательностью их исполнения даже не пахнет. Этот мир такой большой и суровый, а нас так мало, что мы не можем позволить себе даже малейшей слабины.

После этих моих слов британец и канадец переглянулись.

– Скажите, мистер Грубин, – спросил Джек Харрисон, – вы с кем-то воюете? Облетая местность перед посадкой, мы видели пушки на позициях, что плохо соответствует образу мирного поселения.

– Мы воюем со всеми, кто приходит к нам с оружием в руках, но вас же это не касается, не правда ли? Поэтому если у вас при себе есть огнестрельное оружие, то лучше вам его сдать во избежание конфликта с законом. Я знаю, что в аварийном комплекте вашего самолета имелись пистолеты. Вооруженными у нас могут ходить только полноправные сограждане, приписанные к народному ополчению.

– Ну вот, я этого и боялся… – сказал Джек Харрисон и полез под полу своей куртки.

Но тут же он замер как вкопанный, потому что как по мановению волшебной палочки у меня за спиной материализовались Алохэ-Анна и Вауле-Валя с дробовиками наизготовку, а сбоку, в классической стойке для стрельбы с двух рук в пилотов Боинга из пистолета целилась Лис.

– Все делать медленно и печально, – сказала Алохэ-Анна, – пистолет не бросать на снег, а давать ручкой вперед мой муж.

Конечно, наши англосаксонские гости ничего не поняли, но Александр Шмидт им исправно перевел, после чего сначала один, потом другой медленно вытащили пистолеты и по очереди протянули их мне. Проверив, что оружие стоит на предохранителе, я сунул стволы в карманы своей куртки.

– И что, мы можем считать себя арестованными? – мрачно спросил Джек Харрисон, проделав эти манипуляции.

– Ни о каком аресте речь пока не идет, – ответил я. – Ведь вы же сдали свое оружие почти добровольно, пусть и под угрозой применения к вам вооруженного насилия. Если у нас дальше не будет никакого недопонимания, то мы воздержимся от того, чтобы считать вас врагами. А то о представителях вашей нации идет слава как о людях, соблюдающих только свои интересы.

– Я не понимаю, откуда такая подозрительность? – недоумевающе произнес британец. – Ведь вы же цивилизованный человек, и должны доверять таким же цивилизованным людям…

Когда Александр Шмидт перевел мне эти слова, то я рассмеялся чистым, ничем не замутненным смехом.

– Я не понимаю, что я сказал такого смешного? – смутившись, спросил Джек Харрисон. – Один цивилизованный человек всегда должен понять другого цивилизованного человека.

– И это вы мне говорите после всего того, что случилось в Европе в двадцатом веке? – спросил я. – Джек, да это же несерьезно – доверять людям, которые, договариваясь с тобой, уже ищут способ половчее воткнуть нож в спину. Мы с вами сможем договориться только в том случае, если вы поймете, что у вас тут нет никакого своего отдельного интереса, а есть только один коллективный интерес. Иначе в данных условиях, когда вокруг нас доисторический Каменный век, никакое цивилизованное общество существовать не сможет.

– Так, значит, про доисторическое прошлое – это и в самом деле правда? – спросил британец. – А я надеялся, что мы в далеком будущем, когда снова наступил ледниковый период и цивилизованное человечество, переселившись в Африку, оставило в Европе только отдельные форпосты.

– Нет, сейчас действительно Каменный век, сорок тысяч лет до нашего времени, – ответил я, – и мы тут пытаемся из того, что под рукой, построить цивилизацию до начала начал, а тот, кто затеял этот эксперимент, – я указал глазами на небо, – время от времени подкидывает нам разных бедолаг вроде вас, обреченных в своем времени на верную смерть. Иногда это дружественные гости – таких мы принимаем как потерпевших крушение, даем им стол и кров, а также обеспечиваем работой. А иногда это враги, которые приходят к нам с оружием в руках, и с ними мы воюем, а выживших и сдавшихся в плен пытаемся переделать в своих сограждан, ибо нет здесь другого цивилизованного народа, кроме нас. Это я и имел в виду, когда говорил, что у нас есть только один коллективный интерес на всех: выжить, оставить потомство, и не дать этому потомству в итоге впасть в дикость. И заодно мы тянем вверх местных, но не всех, а только тех, кто решил жить вместе с нами, разделяя наши цели и задачи. Таких мы считаем своими и делаем из них цивилизованных людей, ведь цивилизация и культура – это совсем не то, что передается по наследству.

– Сказать честно, мистер Грубин, – после некоторых размышлений сказал Джек Харрисон, – сказанное вами меня пугает. Меньше всего в жизни я мечтал провести остаток жизни в Каменном веке без возможности выбраться обратно.

– Там, в мире, из которого мы пришли, – сказал я, – два ваших самолета столкнулись над Боденским озером. И если экипаж и пассажиры русского самолета умерли почти сразу, то вы с напарником жили еще полторы минуты, пока ваш неуправляемый Боинг рушился с одиннадцатикилометровой высоты. По трезвому размышлению, какой остаток жизни вы бы предпочли: тот или этот?

После этих моих слов пилоты Боинга снова переглянулись.

– Вот как, значит… – после некоторой паузы произнес британец. – Получается, мы с Джино живем вторую жизнь. Ну что же, мистер Грубин, вы можете нами располагать. – Он обернулся к своему напарнику и спросил: – Не так ли, приятель?

– О да, кэп, – расплылся в улыбке тот, – лучше жить здесь, чем лежать в могиле там. Мы, канадцы – люди, привычные и к морозам, и к трудностям.

– Вот и договорились, – сказал я и указал на скромно стоящего в стороне Джонни, – вот это – ваш соотечественник Джонни Гудвин, бортовой стрелок на бомбардировщике «Веллингтон» из сорок третьего года, был сбит, попал в плен к немцам, бежал и прибежал прямо к нам. Он отведет вас в нашу штаб-квартиру, все расскажет и объяснит, что тут можно, а что нельзя, а потом мы с вами все решим. А у меня сейчас начнется самое важное – эвакуация людей из русского самолета.

25 января 3-го года Миссии. Пятница. 23:55. Большой Дом, первый этаж, правая столовая.

Подошел к концу этот ужасно суматошный день. С утра у аквилонцев был аврал по очистке территории от последствий снежного бурана, а вечером – прием нежданных гостей. Спасательная операция прошла в целом гладко, но с некоторыми накладками. Не все дети хотели добровольно скатываться вниз по заледеневшему надувному трапу, и тогда их выталкивали вниз проводники. Там, внизу, на приеме стояли парни из русского клана. Они ловили соскальзывающих вниз барчуков и барышень, помогая им облачиться в тяжелые, но теплые меховые наряды от местного кутюр. Поскольку многие в таком виде и ходить-то не могли, то их под руки грузили в стоящие тут же сани, и те отвозили потерпевших крушение к Большому Дому, где все проделывалось в обратном порядке.

Взрослые пассажиры скатывались сами, при этом родители держали на руках своих маленьких детей, завернутых в одеяла. Таких оказалось только двое: четырехлетнюю девочку спустили на руках у матери, а восьмилетнего мальчика – на руках отца. Большие дяди и тети, в отличие от детей, одевались уже самостоятельно, лишь с небольшой посторонней помощью, а потом отправлялись по тому же маршруту в Большой Дом. А там тепло и светло, жарко горят в очаге сосновые поленья, распространяя вокруг волны жара и запах разогретой смолы, а кухонный наряд из легкомысленно одетых темных и светлых девочек-подростков тяпает по разделочным доскам ножами, готовя быстрый поздний ужин.

Последними скатились члены экипажа, а также флайт-менеджер и двое сотрудников авиакомпании, летевшие пассажирами. И последним из последних, держа в руках чемоданчик с документами, борт покинул командир корабля. Народ к тому времени уже разошелся, кто по домам, а кто и по экстренным поручениям вождей. Поэтому, когда последние люди уехали, Ту-154, как и Боинг-757, остался стоять на речном льду пустой и холодный, дожидаясь, когда у людей дойдут руки выгрузить из него багаж и снять все, что можно использовать в хозяйстве, ведь летать этой алюминиевой птице едва ли уже придется. Впрочем, все, и в первую очередь вожди нового народа, понимали, что эта история еще далеко не закончилась, а только начинается…

После ужина новоприбывших детей, потрясенных событиями этого дня, отправили спать на второй этаж – там прямо на полу для них постелили набитые соломой матрасы и одеяла из шкур. А около полуночи в правой столовой Большого Дома состоялось заседание расширенного Совета – а это немалое количество народа, включающее не только старших и младших вождей, но и всех глав кланов, капитана Дамиано, доктора Блохина, а также отца Бонифация. Туда же пригласили всех взрослых с обоих самолетов: двух пилотов Боинга, девятерых человек экипажа Ту-154 (трех пилотов, штурмана, бортинженера, трех бортпроводниц и одного бортпроводника), шестерых человек, сопровождавших детскую группу (менеджера турфирмы, куратора от правительства Башкирии, трех учительниц и юношу-практиканта из студентов), трех человек, прикомандированных к рейсу авиакомпанией (флайт-менеджера[28], авиаинженера и авиатехника-электронщика) и трех независимых пассажиров (семейную пару из Белоруссии и женщину, которая с двумя детьми летела к мужу). Итого – двадцать три человека. Там же сел Александр Шмидт, собирающийся поработать переводчиком для пилотов Боинга, не владеющих русским языком.

Чтобы все поместились, столы в помещении составили в форме буквы Г; на ее внешней стороне на табуретах рассадили нежданных гостей, а на внутренней расселись хозяева. Приглашенные на заседание новички от событий нескольких последних часов пребывали в состоянии, близком к шоку, и еще не осознавали необратимости перемен, произошедших в их судьбе. Именно для того, чтобы сразу расставить во всех положенных местах все точки и запятые, отделить агнцев от козлищ и не давать никому ненужных надежд, Сергей Петрович и собрал это заседание в полуночный час.

– Итак, приступим, – сказал он, – для начала представлюсь тем, кто меня еще не знает, и представлю всех своих соратников. Я Сергей Петрович Грубин, работаю тут председателем Совета Вождей, который римские товарищи называют Сенатом, главой исполнительной власти и капитаном коча «Отважный», на котором в летнее время мы совершаем речные экспедиции. По левую руку от меня сидит Андрей Викторович Орлов, наш главный охотник, военный вождь и Верховный Главнокомандующий; если к нам приходят враги, то вся полнота власти переходит к нему. Подле него сидят наши лейтенанты, командующие отдельными подразделениями: Гуг, Виктор де Легран и Сергей Петров, а также командир артиллерийской батареи Иван Седов. За товарищем Седовым сидят глава клана «римляне» – старший центурион Гай Юний и его супруга леди Сагари, возглавляющая клан «аквитанцы». У этой милой женщины есть одна замечательная особенность. Она сразу видит, говорит человек правду или нет, а еще она способна определить, способен ли он на предательство. Они оба прибыли к нам из первого века до нашей эры, но поженились уже здесь. Не думайте, сюда попадают не только на самолетах, скорее, наоборот – вы первые, кто прилетел по воздуху. Дальше за госпожой Сагари сидят два итальянских военных моряка: глава клана «итальянцы» лейтенант Гвидо Белло и командир фрегата Раймондо Дамиано. Они из команды подводной лодки, провалившейся к нам из тысяча девятьсот сорок первого года. Наше ополчение атаковало их быстрее, чем они смогли сориентироваться, застало врасплох, половину команды мы убили, а другую вынудили капитулировать…

– Сергей Петрович, – не удержавшись, сказал командир Ту-154 Алексей Михайлович Гернгросс, – вы как будто бравируете кровожадностью своих бойцов. Внезапно напали на не ожидавших этого людей, половину перестреляли, а половину взяли в плен, и гордитесь этим…

– Тут по-другому нельзя, – глухим голосом сказал Андрей Викторович. – Тут, если незнакомец пришел к вам с оружием, в него сначала метко стреляют, и только потом начинают разбираться, что ему было надо. Построенный нами очаг цивилизации – единственная ценная недвижимость во всем этом мире, и любой авантюрист, обладающий вооруженной силой, сделает все возможное, чтобы захватить это место, а нас самих убить или превратить в рабов. Еще когда все начиналось, я дал себе клятву, что у нас будут или только добрые соседи, или не будет вовсе никого рядом, и по мере возможности следую этому принципу. Местным для осознания ситуации хватило одной показательной порки, когда мы перебили мужчин напавшего на нас клана, а женщин и детей взяли к себе на перевоспитание. Теперь они – неотъемлемая часть нашего народа, так же, как его неотъемлемой частью стали побежденные нами римляне и итальянцы.

– Да, это так, – сказал старший центурион Гай Юний, – военный трибун Секст Лукреций Карр вести сюда наш отряд, чтобы грабить и убить, но мы сами быть побежденный и попасть в плен. Я не мастер красиво говорить, но сказать, что теперь тут нет русский, француз или римлянин, есть аквилонец, и все мы стоять как один против этот суровый мир и новый завоеватель. Дороги назад в Рим нет. Теперь наш Рим – это Аквилон, а все, кто тут жить – наш согражданин.

Люди на другой стороне стола ошарашенно посмотрели на честнейшего центуриона, словно перед ними был говорящий медведь. Гладко выбритое лицо, лысеющая голова, подстриженная в кружок, туника навыпуск поверх штанов, сшитых из чего-то напоминающего мягкую замшу. Сейчас этих штанов не видно, как не видно висящего на поясе кинжала в ножнах, но эти люди помнили, как этот человек входил и как садился на свое место. Он выглядел совершенно иначе, чем все остальные присутствующие, но еще сильнее от всего привычного отличались его манеры.

– Прошу меня простить, что я вас прервал… – после некоторой паузы сказал командир Ту-154. – Могу обещать, что такое больше не повторится. Просто там у нас народ устал от разных военных авантюр и бряцающих оружием бравых генералов – вот я и подумал, что вы тоже такие завоеватели-конквистадоры и собираетесь завоевать весь этот мир.

– О завоеваниях речи не идет, – ответил Андрей Викторович, – мы только защищаемся, когда на нас нападают. Но в каждом таком случае враг оказывается уничтоженным, а военнопленные, если они есть, становятся нашими новыми согражданами.

– Тех новшеств, которые мы принесли в этот мир, вполне достаточно для введения института рабства, – сказал Петрович. – Но это, как говорится, «не наш метод», зато любой европейский авантюрист из двадцатого или предшествующих ему веков с радостью пойдет по этому пути. Но я продолжу представлять присутствующих. По правую руку от меня сидит Антон Игоревич Юрчевский, наш геолог и министр всей промышленности, кроме обработки дерева. Рядом с ним – его супруга, фельдшер Марина Витальевна Хромова, наш министр здравоохранения и председатель Женсовета. И не стоит улыбаться, ибо именно эта организация решает в нашем обществе вопросы семьи и брака. Рядом с Мариной Витальевной сидит военврач третьего ранга Сергей Александрович Блохин, среди нас его называют просто Доктор.

– Простите, Сергей Петрович… а почему у вас министром здравоохранения работает фельдшер, а не более квалифицированный врач? – скромно спросил флайт-менеджер Антон Гусев.

– А потому, что товарищ Блохин с нами недавно, а Марина Витальевна начинала вместе с нами эту эпопею, – ответил тот. – И, кроме того, у нее имеется многолетний опыт работы в полевом госпитале МЧС, что полностью соответствует нашим условиям, а доктор Блохин, закончивший мединститут весной сорок второго года, имел всего лишь месяц практики в полевом медсанбате, после чего попал в плен, откуда бежал уже прямо к нам. Надеюсь дальнейшее вам понятно – что на этом посту нам лучше иметь фельдшера с большим опытом, чем неопытного врача.

– Когда-нибудь я отойду от медицинских дел, сосредоточившись в работе в Женсовете, – сказала Марина Витальевна, – и тогда мое место во главе всей местной медицины займет именно Сергей Александрович. Он хороший человек и способный врач, только ему пока не хватает практического опыта, что мы и исправляем по мере возможности.

– Надеюсь, всем понятно? – задал Сергей Петрович риторический вопрос и продолжил: – Рядом с доктором Блохиным сидит отец Бонифаций, происходящий из седьмого века нашей эры. О роде его занятий вы можете догадаться сами. Если все остальные удовлетворяют насущные потребности нашего общества и защищают его от врагов, то честный отче занимается такой невесомой, но очень важной субстанцией, как людские души. Без веры внутри себя сытый человек превращается в хрюкающее животное, голодный – в воющего зверя, а потом и тот, и другой становятся бесами. Присутствующих это тоже касается.

В этот момент один из новоприбывших, куратор поездки от правительства Башкирии Амир Мергенов, хотел что-то сказать, но осекся под тяжелым взглядом Андрея Викторовича. С этим человеком у кухонного наряда еще до этой встречи произошел конфликт по поводу условий размещения и качества ужина: имело место растопыривание пальцев и качание прав, и только появление на горизонте выглянувших на шум Андрея Викторовича вкупе со всеми тремя лейтенантами привело конфликт к мгновенному исчерпанию. Достаточно было главному охотнику сказать с оттенком угрозы: «Ты здесь никто» – как источник скандала из небожителя сразу сдулся до среднечеловеческого размера. Для решения этой задачи хватило бы и одного Сергея-младшего, но ему пришлось бы бить бузотера правой в бубен, а Андрея Викторовича этот тип послушался без рукоприкладства. Но сцена была гадкая: девочки из наряда были в шоке и слезах, поэтому вожди сделали себе в памяти зарубку. Некоторых людей власть над людьми портит безвозвратно, и этого не исправить никаким воспитанием.

Петрович даже подумал: не этот ли человек с менталитетом восточного начальника, самая важная шишка среди взрослых, сопровождавших детскую группу, виновен в том, что вместо Шереметьева все они приехали в Домодедово, в результате чего пропустили свой рейс на Барселону? Ведь именно с этого и началась эпопея со злосчастным чартером, которая и привела к ужасному концу. В принятой среди «восточных людей» системе координат невозможно себе представить, чтобы женщина-менеджер от турфирмы или сопровождавшие детей учительницы командовали мужчиной, приставленным к ним куратором от правительства, а вот обратная картина не просто вероятна, а прямо неизбежна.

Тем временем Петрович сделал небольшую паузу и, убедившись, что очередных реплик с мест не последует, продолжил говорить:

– Рядом с отцом Бонифацием сидит леди Гвендаллион, глава клана Рохан из народа думнониев – эта умная и решительная женщина заведует у нас мастерской по переработке шерсти овцебыков. Помимо всего прочего, она одна из моих жен. Дальше сидит глава клана «французы» Ролан Базен. Это первая интегрированная нами группа пропаданцев, в настоящее время полностью влившаяся в наш народ.

– Пропаданцев? – переспросил бортинженер Ту-154 Андрей Васимов.

– Так мы называем людей, которые пропали в своем мире, чтобы объявиться в нашем, – пояснил глава Основателей. – Автобус с французскими школьниками влетел в межвременную дыру тут поблизости, на большой скорости следуя по местной дороге. Время было ночное, так что никто ничего не успел понять, когда они оттуда попали уже сюда, вместо асфальтированной дороги очутившись на редколесье. Водитель погиб при ударе о дерево, а отважный юноша вместе с тремя спутницами отправился искать помощь и, конечно же, нашел ее. Кстати, ему помог тот же яркий фонарь на столбе, который привел сюда и ваши самолеты.

– Уи, то есть да, – сказал Ролан Базен, – мы искать помощь и найти ее. Нас подобрать, обогреть и накормить. Сначала быть тяжело, но потом мы понять, что это тут настоящий жизнь, где мы нужный и важный человек, а там, в будущий, быть один морок и суета сует.

После этих слов присутствующие невольно улыбнулись, вспоминая бессмертные слова Ипполита из комедии «С легким паром»: «подобрали, обогрели».

– Между вашими случаями достаточно много общего, – продолжил Петрович. – И наверняка это неспроста. Но закончим с представлениями присутствующих. За месье Базеном сидит старший унтер-офицер русской армии Гавриил Никодимович Пирогов, глава клана «русские». Он и его бойцы, во время Первой Мировой Войны находившиеся в составе русского экспедиционного корпуса во Франции, в октябре семнадцатого года пошли по своим делам и случайно пришли к нам. Это простые крестьянские парни, которые знают, что следует делать по обе стороны от мушки, кроме того, они владеют всеми прочими сельскими премудростями. Еще дальше сидит мастер Валера, мой ученик и продолжатель, заведующий нашей деревообрабатывающей мастерской. Раньше это была моя епархия, но как только мой ученик оперился, я передал ему эти обязанности. На этом с представлением все.

Наступила тишина, и только штурман Ту-154 Степан Карпов со вздохом произнес:

– Я тоже раньше любил поплотничать на даче во время отпуска… Очевидно, теперь у меня снова появится такая возможность.

– Интересная мысль, – сказал Петрович, – но актуальна она будет на будущее лето, когда у нас снова намечается большая стройка. А сейчас, когда вы нас всех знаете, я вам скажу самое главное. Как и все прочие, вы попали сюда навсегда, обратного билета нет, и возможности вести какую-то самостоятельную, отдельную от нас жизнь – тоже.

Он обвел новоприбывших суровым взглядом, от которого те с новой остротой ощутили леденящую тоску по утерянному привычному миру. Все их мысли еще были там, в двадцать первом веке… Их разум сопротивлялся этой неожиданно обрушившейся на них реальности. Кое-кто даже уговаривал себя, что все это – нелепый сон. Так уж устроен человек: ему чрезвычайно трудно поверить в удивительное, пока это удивительное ощутимо не стукнет его по голове. Эти люди чувствовали себя несчастными и обреченными, но уж, по крайней мере, при этом не могли не осознавать, что спаслись от неминуемой гибели.

А Петрович тем временем продолжал:

– За пределами нашего поселения одиночку или плохо оснащенную группу людей ждет только смерть: зимой – быстрая, от холода, а летом – медленная, от голода. Можно, конечно, попытаться примкнуть к одному из местных кланов, но примут они чужака только в том случае, если тот владеет какими-то полезными для них навыками и способен оправдать свой прокорм. Да и жизнь на стойбище у местных далеко не сахар.

– О да, – сказал Виктор де Легран, – мне повезло жить с дикари, и я никогда не хотеть туда вернуться. Единственный, что хорошо, я выжить, чтобы смочь найти цивилизованный человек. С тех пор я служить этот народ и стать его часть.

– Но скорее всего они вас прогонят, – размеренно продолжал Сергей Петрович, – а как же иначе, ведь даже своих, которых они считают обузой, в трудные времена вожди изгоняют на верную смерть. А трудные времена тут никогда не кончаются. Это я вам говорю для того, чтобы ни у кого не было никаких иллюзий. Или вы живете вместе с нами, соблюдая наши законы и правила, или попросту перестаете существовать. Третьего не дано… Теперь о правилах. Дети – это наше будущее и золотой фонд, поэтому они продолжат учиться и будут получать от нас все необходимое для жизни, разумеется, наравне со своими местными сверстниками.

– А что, Сергей Петрович, у вас и школа тоже есть? – спросила одна из учительниц, полноватая «пергидрольная» блондинка лет сорока.

– Разумеется, – ответил тот, – ведь школа и цивилизация – это синонимы. Одного без другого не бывает.

– Я рада, что у вас такой трезвый взгляд на жизнь, – с достоинством сказала женщина, – позвольте представиться: Середа Инна Аркадьевна – учитель русского языка и литературы с пятнадцатилетним стажем.

– Очень приятно, Инна Аркадьевна, – ответил Петрович, делая пометку в блокноте, – можете считать, что ваше будущее обеспечено. Учителя нам нужны. А теперь, если тут есть еще ваши коллеги, я попрошу их встать и представиться.

В ответ на это заявление встала молодая миниатюрная брюнетка чуть восточного вида.

– Баязитова Елизавета Идрисовна, – сказала она, – учитель математики, алгебры и геометрии.

– Очень хорошо, Елизавета Идрисовна, – сказал Сергей Петрович, – вы тоже приняты.

– Перепелова Евгения Викторовна, – встала еще одна девушка, – учитель физики.

– Замечательно, и вы тоже приняты. – Сказав это, Петрович и посмотрел на худощавого молодого человека лет двадцати – тот ерзал на табурете и нервно потирал запястья.

– Дамиров Ринат Ахметович, – сказал тот, – студент Башкирского государственного педагогического университета, обучался на учителя родного, то есть башкирского языка. В настоящий момент нахожусь на практике и выполняю обязанности помощника педагога.

– К сожалению для вас, эта педагогическая специализация здесь не актуальна, – вздохнул Сергей Петрович. – Наша задача – сцементировать разнородное общество единым языковым полем, а не дробить его на отдельные фрагменты. Говорить на родных языках никому не запрещается, но вот вводить в школьную программу их незачем. К тому же вы мужчина, а это значит, что прежде чем вас начнут слушаться как педагога, вам следует сначала прославить свое имя на охоте и войне, или же владеть нужным и уникальным мастерством, которому можете обучить только вы. А вот с этим, как я понимаю, у вас не очень. В армии служили?

– Н-нет, – сказал Дамиров, – у меня отсрочка как у студента.

– Плохо, очень плохо, – покачал головой Сергей Петрович, – армия – это школа жизни для мужчины, а вы, получается, ее не закончили. Прописываю вам двухмесячный курс молодого бойца под руководством старшего унтер-офицера Пирогова. Гавриил Никодимович, к весне этот молодой человек должен окрепнуть телом и духом, а также уметь в любой ситуации прочно стоять на своих ногах, а то в таком виде, как сейчас, его запинают даже местные кузнечики. Нагрузки при этом следует повышать постепенно, наряды на тяжелые и грязные работы распределять равномерно, а не только на молодого, а рукоприкладство применять прямо запрещено. Раз в неделю это юноша должен являться на осмотр к доктору Блохину на предмет контроля физического состояния и. не дай Бог, тот заметит на пациенте хоть один синячок – тогда я на вас серьезно обижусь. Нам нужно подготовить этого молодого человека к дальнейшим испытаниям, а не унасекомить до полного развоплощения. Задача понятна?

– Так точно, – утвердительно кивнул старший унтер, – сделаем в лучшем виде. Такое нам не впервой – взять барчука и сделать из него человека.

– Да как вы смеете так издеваться над свободными людьми?! – вдруг вскричал Амир Мергенов, снова забывший, что он больше не начальство. Все время, пока он слушал речь вождя, его ноги нетерпеливо топтались под столом, а лицо подрагивало от желания высказать свое возмущение. – Какое вы имеете право решать, кто из нас и где будет работать?! Мы не часть вашего народа, и никогда ей не станем!

– Говорите только за себя, любезнейший, – ледяным тоном произнес Сергей Петрович, вприщур оглядывая говорившего – так, словно навскидку определял, сколько килограмм наглости и злости в том содержится. – Вам уже один раз сказали, что вы здесь никто, но этого внушения хватило ненадолго. Что ж, любой из вас, кто не пожелает становиться частью нашего народа, должен проваливать из нашего поселения в том, в чем он к нам пришел. Такова суровая правда жизни. Мы не имеем возможности содержать избалованных воинствующих засранцев, не вносящих свой вклад в борьбу за выживание нашего народа, и к тому же сеющего среди него раздоры и скандалы. Мы отнеслись к вам как к своему соотечественнику, но вы не оправдали этого доверия… Инна Аркадьевна… вы хотите что-то сказать?

– Да, хочу, – ответила та. – Дело в том, что у него (кивок в сторону возмутителя спокойствия) среди наших детей находится восьмилетний сын. Он не переживет, если вы убьете его отца или выгоните его раздетым на мороз, что одно и то же. Вы уже говорили, что ваши законы суровы и неотвратимы, но пожалейте же хотя бы ребенка…

– А этот ребенок знает, что его папа избалованный засранец? – В голосе Петровича зазвучали нотки стали. – Пожалуй, да, ведь свой первый скандал тут он, ничего не стесняясь, затеял в его присутствии. Наверняка сынок гордился тем, что его отец большой начальник и может кричать на кого угодно. Но даже если мы проявим милосердие, то эту проблему придется как-то решать.

– А вы, Сергей Петрович, ентого барина тоже отдайте нам, – сказал Пирогов. – Мы из него человека сделаем, не чета некоторым.

– Гавриил Никодимович, а вы точно уверены, что в этом будет толк? – спросил Сергей Петрович. – Ведь кончится эта затея все тем же, только вы и сами замучаетесь, и замучаете насмерть этого типа, пытаясь превратить его в человека. Это же не вьюнош лопоухий, который сам не знает, кто такой, а матерый чиновный волк, который за людей считает только таких, как он сам, да начальство, а остальные – не более чем прах под его ногами.

– Да, – поддержал эти слова Сергей-младший. – Мы ж не звери. Отрубить голову гораздо гуманнее. Чик – и уже там.

– Погодите, – сказал отец Бонифаций, поднимая руку, – не говорите ничего дальше. Дайте этот человек последний шанс одуматься и принять жизнь так, как она есть. Даже самый большой грешник имеет шанс раскаяться и принять Бог в своя душа.

– Вы же знаете условия, – мягко сказал Петрович, – чтобы мы списали грешника в монахи, он должен сначала раскаяться в своих поступках и образе мыслей, и сам попросить о прощении. Ну…

Пока шел весь этот разговор, Мергенов буквально трясся от сдерживаемой ярости. Его пальцы подрагивали, выпученные глаза метали молнии, которыми он привык устрашать своих подчиненных. Эти люди вздумали пугать его, давить на него? Ну уж нет, подчиняться каким-то там дикарям он не привык… Он им покажет! Он им не безответная баба, чтобы покорно кивать и соглашаться! Да еще и прощения просить? Да они просто не представляют себе, кто стоит перед ними!

– Никогда и не за что! – закричал он, когда на него устремились все взгляды. – Я мусульманин и не верю в вашего Христа! Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк Его!

– Мы находимся в тех временах, когда не родился еще Христос и тем более Магомет, – очень мягко сказал Сергей Петрович, но от этой нарочитой мягкости голос его прозвучал особенно зловеще для Мергенова. – Вы можете молиться в сторону Мекки, но там нет еще ничего, только ветер гоняет песок по пустыне. Нет среди нас ни христиан, ни мусульман, все мы веруем в единого Бога-Творца, которого местные называют Великим Духом. Впрочем, при отсутствии раскаяния с вашей стороны все это не имеет никакого значения. Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы изгнать из нашего поселения новоприбывшего Амира Мергенова, высказавшего прискорбное нежелание становиться частью нашего народа и соблюдать наши законы? – Голос его зазвучал громко и веско. – Кто против? Кто воздержался? Против ни одного, воздержался один, все остальные за. Андрей, возьми Гуга и Серегу, и приведите приговор в исполнение…

И вот тут «начальничек» растерялся. Он стал нервно озираться, при этом непроизвольно сжавшись. Он часто заморгал, и принялся облизывать губы, при этом его смуглое лицо отчетливо побледнело, став землисто-серым.

– Вы… вы… что же… вы и в самом деле хотите выбросить меня голым на мороз или отрубить голову? – внезапно осипшим голосом принялся бормотать Мергенов, непроизвольно отступая назад и затравленно озираясь. – Вы не имеете права… Это незаконно… Я… я буду жаловаться… – В последней фразе явственно прозвучало что-то похожее на всхлип. Сам Мергенов хотел казаться грозным, но ему в лицо уже смотрела Неотвратимость, откровенно глумясь над его жалкой бравадой.

– Вполне законно, – равнодушно пожал плечами Сергей Петрович, – только что был суд, который приговорил вас к изгнанию. Мы, знаете ли, не сажаем людей в тюрьму. Для легких поступков у нас есть общественное порицание, для тяжких преступлений – изгнание в лес или смертная казнь. Испытательный срок – это только для пленных врагов, к которым вы не относитесь. А жаловаться на нас вы можете сколько угодно. Дам вам совет: обращайтесь непосредственно к Всевышнему, когда очутитесь перед его престолом. Не переживайте, это произойдет очень скоро.

Отодвинув в сторону табурет, главный охотник поднялся со своего места и вместе с ним синхронно поднялись его лейтенанты. Особенно угрожающе выглядел Гуг, его гимнастерка буквально трещала на широких плечах. Такой одной рукой возьмет ослушника за шкирку, как кутенка, и вытащит на мороз…

И только тут осужденный к изгнанию окончательно понял, что с ним не шутят. Его зашатало. Он весь поник, и теперь в его широко раскрытых глазах, исчерпавших запас молний, плескалась смертная тоска.

– Нет, только не это! – взмолился он и воздел руки к лицу в умоляющем жесте; голос его зазвучал неожиданным фальцетом. – Простите меня, я больше так не буду, умоляю, пощадите, не выгоняйте!

– Я слышал, – как бы невпопад сказал Андрей Викторович, – что в НКВД арестованных больших начальников первым делом били в морду лица, чтобы показать, что все более чем серьезно. Может, и нам стоило?

– Не стоило, Андрей, – ответил Сергей Петрович. – От удара в морду истинного раскаяния не получится, а только хитрость и озлобление. Леди Сагари, а вы что скажете по поводу этого человека?

– Он бояться, – ответила аквитанская княгиня, – очень сильно бояться, я ничего не видеть через этот страх.

– Ну хорошо, – немного подумав, сказал Петрович, – исполнение только что вынесенного приговора я откладываю на неопределенный срок, вместе с тем передавая осужденного на перевоспитание отцу Бонифацию с возможностью возвращения в мир. Но в то же время первый, кто увидит, что этот тип нарушает наши законы, сможет пристрелить его на месте без всякой процедуры. Это и в самом деле несколько гуманнее, чем изгнание в зимнее время в лес. А сейчас, Сергей, возьми УАЗ, отвези помилованного на подворье к отцу Бонифацию и сдай его Петру с рук на руки. И прими меры предосторожности, а то мало ли что ему придет в голову.

Мерами предосторожности заключались в том, что, позволив подконвойному надеть меховые штаны, парку Сергей-младший натянул на него, не продевая руки в рукава. Ну чем не смирительная рубашка?

И вот, когда Сергей-младший вывел за дверь осужденного и частично помилованного, старший унтер вздохнул и сказал:

– А все-таки зря вы, Сергей Петрович, не отдали его нам. Было бы все в лучшем виде.

– Да нет, Гавриил Никодимович, – покачал тот головой, – не справились бы вы с тем грешником ни в коем разе. Тут специалист по излечению закосневших в гордыне душ нужен, а не просто дрессировщик тигров на арене цирка. Отцу Бонифацию эта задача по силам, а вот вам нет.

– Жестокие вы люди! – вдруг звонко проговорила Инна Аркадьевна, вздернув подбородок и прищурившись – ну чисто гордая революционерка, изобличающая кровавое самодержавие. – Чуть что – и сразу изгнание или голову рубить! Мне и за себя уже страшно стало…

– Неправы вы, – устало парировал Сергей Петрович, глянув на нее как на неразумное дитя, – у нас слишком маленькое общество, чтобы мы позволили существовать в нем источнику смут. Это большое государство разрушить относительно сложно, а вот у нас пока что только его эмбрион, которому страшно любое неустройство. У нас каждый должен знать, что с ним поступят по справедливости – и в хорошую, и в плохую сторону. А за себя не беспокойтесь. Я же вижу, что вы человек совсем другого склада, и поэтому наша справедливость будет повернута к вам своей доброй стороной.

– Жестокость к одному есть милосердие к многим, – назидательно поднял старший унтер вверх указующий перст. – Так-то, сударыня!

– И все равно, леди Сагари, – сказал Сергей Петрович, – завтра с утра зайдите на подворье к отцу Бонифацию и еще раз посмотрите на грешника. На самом деле он раскаялся или это был всего лишь страх, который ничего не способен изменить. А теперь вернемся к нашим делам – поздно уже… – он указал на полноватую кудрявую шатенку лет тридцати. – А вот вы, девушка?

– А я не учитель, – растерянно ответила та, – я менеджер турфирмы, Литвиненко Ольга Владимировна.

– К сожалению, в менеджерах, рекламных агентах, адвокатах и экономистах наш народ пока не нуждается, – ответил Сергей Петрович. – Придется вам переучиваться, хотя бы на воспитателя детского сада. Хватит у вас терпения предводительствовать толпой малышей, многие из которых еще не владеют русским языком, потому что совсем недавно пришли из своих кланов?

– Не знаю, – растерянно сказала та, нервно тряхнув своими кудряшками, – но я попробую.

– Попробуйте, – ободряюще сказал Сергей Петрович; он видел, что та сильно подавлена. – А если не получится, переведем вас в швейный цех, там тоже всегда нужны люди. А теперь вот вы, молодой человек. Кого собой представляете? – Он указал на мужчину с ежиком коротких волос, сидевшего между Алексеем Михайловичем Гернгроссом и Ольгой Литвиненко.

– Я флайт-менеджер Антон Уткин, – немного уныло ответил тот, привставая, – но вы уже сказали, что вам менеджеры не нужны…

– Верно, – подтвердил Петрович, – нам нужны учителя, врачи, фармакологи, инженеры, зоотехники, ветеринары и прочие люди практического дела. Но скажите, в чем заключалась ваша работа?

– Я занимался организацией чартерных перевозок, – ответил тот, оживляясь, – и имел полномочия выписывать чеки на оплату аэродромного обслуживания и заправку топлива. Принять груз в Москве и выгрузить его в Брюсселе, ну или наоборот. И то же самое с пассажирами… только их грузить не надо, они сами ходят. – Казалось, этой шуткой он пытался сам себя подбодрить.

Петрович кивнул.

– Ну хорошо, – сказал он, – на ту же должность, только на фрегат, пойдете? Задача: принять некий груз, потом пройти по указанному маршруту, время от времени останавливаясь у берега и производя обменные операции, а потом вернуться обратно. Капитан Раймондо Дамиано будет отвечать за навигацию и корабль, а вы, Антон, за груз и обмен.

Молодой мужчина явно воодушевился столь неожиданной перспективой.

– Да, – с оттенком радости ответил он, – это вполне подходящий вариант!

– Но навигация у нас начнется только весной, – сказал Сергей Петрович, – а до весны чем предпочтете заняться: будете учетчиком на лесоповале или пойдете в очень дальний лыжный охотничий поход с нашим главным охотником?

– Пойду в поход, – без раздумья ответил бывший менеджер и взъерошил свои и без того торчащие волосы. Его серые глаза загорелись азартным блеском.

«Наш человек», – подумалось Петровичу. Но надо было определяться с остальными.

– Итак, теперь, за исключением пилотов, у нас осталось трое… – сказал он. – Вот вы двое, как я понимаю, супружеская пара? – Его взгляд устремился на коренастого лысоватого мужчину средних лет, за спиной которого испуганно терлась такая же коренастая женщина с красными волосами, собранными в хвост.

– Да, – с достоинством ответил тот, – мы супруги Шидловские из Белоруссии, владели фирмой по пошиву меховых изделий. Я был в ней директором, а моя жена бухгалтером…

– Меховые изделия – это хорошо, – Петрович удовлетворенно кивнул. – Но остальное несколько хуже. Во-первых – на это производство у нас уже есть руководитель, во-вторых – пока не закончится период первоначального роста, предпринимать тут у нас ничего не надо, поскольку это чревато распадом нашей социальной структуры. Сейчас у нас все работают на общество, и общество отдает плоды труда всем. Но как только где-то появится хоть маленький частный интерес, все сразу рухнет, и предприниматель тоже… – Он вздохнул. – Сложно мне с вами… И в лыжный поход вас не пошлешь, и учетчиком вашу жену на лесоповал не поставишь. – Несколько секунд он задумчиво смотрел на супругов, а потом махнул рукой. – Ну ладно, давайте отложим это на завтра. Только решим с вон той женщиной…

– Гагиева Софья Владленовна, – отрекомендовалась «вон та женщина», – мать двоих детей, четырех и одиннадцати лет, замужем… но муж остался на той стороне. Имею бесполезную, с вашей точки зрения, профессию экономиста.

В течение секунды Петрович смотрел на нее – высокую, с горделивой осанкой, спокойным лицом – и безошибочное чутье подсказало ему, что она, так или иначе, однажды станет весьма важным членом племени Огня. А пока он ответил ей:

– В детский сад, Софья Владленовна, однозначно в детский сад… И своего будете нянчить, и за чужими приглядывать. – Он тепло улыбнулся ей, и в ответ она махнула ресницами – в знак того, что будет делать то, что надо, и это не станет для нее обременительным.

Петрович же, сбросив наконец со своих плеч необходимые формальности, возвестил, обращаясь ко всем присутствующим:

– На этом, пожалуй, все. Прочие подробности завтра…

– А как же мы? – недоумевающе спросил Алексей Михайлович Гернгросс. Он казался разочарованным и несколько обеспокоенным.

– А с вами и прочими авиаспециалистами завтра будет отдельный разговор, – ответил Петрович, – хотели сегодня распустить всех и поговорить без свидетелей, но вы сами видели, сколько времени отняла возня с господином Мергеновым… Так что давайте отложим все на завтра, только будьте покойны – ни на какие тяжелые работы ни одного ценного технического специалиста мы назначать не будем, ибо гвозди не забивают микроскопом.

26 января 3-го года Миссии. Суббота. 10:05. Большой Дом.

Пассажирка рейса ВТС 2937 Голубкина Лидия Евдокимовна (15 лет).

Когда это случилось, мы все спали. Самолет встряхнуло так, что я чуть не прикусила язык. А потом было страшно – нет, было очень страшно… Но страх – это еще не повод вскакивать и делать глупости. Страх пройдет, а стыд за сделанную глупость останется. Поэтому я боялась молча. Я думала, что даже если мы разобьемся, то мне нечего будет стыдиться. И даже когда нам сказали, что в этом странном пустом мире, где среди ночи до самого горизонта не видно ни огонька, нашлось место для безопасного приземления – даже тогда страх не отпустил меня. Скорее бы только это закончилось…

Когда мы пролетали мимо того места, где экипаж собирался приземлить наш самолет, то я его не видела, потому что сидела у иллюминатора с правого борта, а оно находилось от нас противоположной стороны. Там ахали-охали, показывали куда-то пальцами, а я делала над собой усилие, чтобы не начать проталкиваться к иллюминатору, чтобы увидеть то, что вызвало такие эмоции.

А потом самолет пошел на посадку. Нам сказали, что садиться мы будем на лед широкой реки, поэтому надо приготовиться: пригнуться и прикрыть голову руками. Но я не стала этого делать. Если самолет разобьется, прикрывать голову руками бесполезно, а если нет – то я не увижу самого интересного.

И вот уже темные тени деревьев проносятся прямо на уровне иллюминаторов, и я понимаю, что сейчас это случится. Или – или. Тряска при посадке была такая, что у меня стучали зубы. Двигатели ревели так, что закладывали уши и от пронизывающей все дрожи казалось, что сейчас самолет развалится на куски. Но шли секунды, а ничего страшного не происходило; вот мы уже не мчимся, а быстро едем по льду широкой реки, постепенно уменьшая скорость. Вот мимо иллюминатора промелькнул силуэт засыпанного снегом старинного парусника – и вдруг, когда все страшное, казалось, осталось позади, в самолете наступила тишина. Потом раздался противный скрежет, будто провели железом по стеклу – от этого у меня в теле заныла каждая косточка, и затем самолет стал кружиться на льду как балерина. К горлу подступила тошнота, и тут все закончилось. Совершив один оборот, наш самолет встал на льду неподвижно, и мы в нем все были живы и здоровы. Страх закончился, бояться было больше нечего.

Раздался дружный крик – но уже не страха, а радости. За последний час мы несколько раз простились с жизнью – и вдруг все закончилось благополучно. И я закричала вместе с другими, а потом прильнула носом к иллюминатору. А там – заснеженный зимний пейзаж, и где-то вдалеке на высоком столбе горит яркий фонарь, освещая несколько приземистых строений. У самого берега, хвостом к нам, стоит еще один двухмоторный самолет, и там же, около, подпрыгивает и размахивает руками целая толпа людей, одетых подобно эскимосам: в куртки с капюшонами, отороченные мехом, и такого же вида штаны. И еще там два десятка людей, одетых как солдаты русской армии во время Первой Мировой Войны: на них серые шапки-папахи, которые я много раз видела в кино. На фоне всех прочих ярко выделяется человек в теплой одежде вполне современного европейского вида. Ясно, что это начальник: он распоряжается, а остальные его внимательно слушают.

Откуда-то сбоку к этим людям подъехал военный легковой автомобиль на больших и широких колесах, позволявших с легкостью передвигаться по сугробам, и из его кабины вылез еще один, также одетый в современную одежду, человек – он коротко переговорил с первым начальником, снова сел в машину и куда-то уехал.

И тут в салон зашел пожилой усталый дядечка в пилотской форме и сказал, что он, командир воздушного корабля Алексей Михайлович Гернгросс, доставил нас сюда в целости и сохранности, а дальше нашим спасением займутся уже местные власти. За бортом минус двадцать пять – так что это непростая задача, ведь ни у кого из нас нет с собой теплой одежды.

Он немного помолчал и сказал, что есть сведения, что наш самолет неведомым образом забросило во времена Ледникового периода за сорок тысяч лет до нашей эры, во времена каменных топоров и лохматых мамонтов. Он пока не знает, откуда здесь взялось поселение цивилизованных людей, которое нам только чудом удалось найти, но оно единственное на всей планете, и другого такого нет. Шанс был один на миллион, и мы его выиграли. А сейчас он просит нас не нервничать, соблюдать спокойствие и во всем подчиняться указаниям и распоряжениям местных властей.

Когда он ушел, мы, конечно, тут же принялись обсуждать эту фантастическую новость. До нас еще не конца дошло, что старая жизнь утрачена для нас навсегда. Мы пребывали в эйфории от того, что остались живы, и все происходящее воспринимали как увлекательное приключение.

Все мы были одеты довольно легко: у большинства девочек имелись при себе в ручной клади кофты и свитера для защиты от ночной прохлады, а у мальчиков пиджаки. Скоро в салоне стало ощутимо прохладней, и все стали торопливо надевать на себя все, что у них было.

А потом началась эвакуация. Старших девочек, в том числе и меня, отправляли в первой партии. Когда я шагнула из еще теплого самолета на мороз и, сев на попу, с визгом покатилась вниз по надувному трапу, холод обжег все мое тело. Внизу меня «поймали» люди в одежде русских солдат и сунули в большие, на несколько размеров больше, чем мне надо, штаны из шкуры мехом внутрь, затянули ремешок, а потом надели через голову такую же большую парку с капюшоном. Эта одежда была такой тяжелой, будто была сделана из железа, и очень неудобной, так что я в ней я двигалась с трудом. И эти же солдаты помогли мне сесть, а точнее, лечь, в сани, запряженные маленькой лохматой лошадкой, от дыхания которой в воздух поднимался белый пар.

Возница, одетый в обычный для местного народа «эскимосский» костюм, со странным акцентом сказал: «Но, залетная!» – и мы куда-то поехали. Лошадка бодро бежала вперед, а я, согревшись, лежала на устилающем дно саней сене и смотрела в небо, на маячащие в разрывах облаков звезды и проплывающие мимо верхушки сосен. При этом я думала о том, каковы должны быть люди, живущие в этом суровом краю, не будут ли они с нами грубы или даже жестоки. Ехали мы, наверное, минут десять, и приехали к ярко освещенному электрическим светом двухэтажному дому, из-за узких окон-бойниц чем-то похожему на средневековый замок. Там к саням подошли два очень широкоплечих и коренастых человека, на которых, впрочем, была обычная для местного народа одежда.

– Ты – лежать, мы – нести, – на ломаном русском сказал один из них, после чего, легко как пятилетнего ребенка, вскинул меня на руки.

Вот так, на руках, меня и внесли в дом, где обитали таинственные хозяева этой земли. Там внутри все было ярко освещено электрическим светом, пылал в очаге огонь, пахло разогретой сосновой смолой и чем-то вкусным из шкворчащих котлов. А еще там было много народа, причем все исключительно девчонки – примерно моего возраста или моложе. Одни из них были белокожими, другие напоминали мулаток. И все они были одеты одинаково и крайне легкомысленно: в короткие, до середины бедра, кожаные юбочки и такие же маечки-топики, оставляющие открытыми подтянутые животики – и это неудивительно, ведь внутри было не просто тепло, а даже очень жарко. Одни из этих девочек резали что-то на разделочных досках устрашающего размера ножами, а другие помешивали в котлах варево большими поварешками. Они переговаривались между собой на вполне понятном русском языке с тем же странным акцентом, который я уже слышала от возницы.

Мне и трем моим одноклассницам, приехавшим вместе со мной, помогли освободиться от тяжелых и неудобных одежд, которые тут же вынесли обратно за дверь. Мы стояли и растерянно оглядывались по сторонам, не зная, что делать дальше. Но тут к нам подошла девушка, одетая иначе, чем все остальные. На ней были мягкие светло-коричневые замшевые брюки, серая рубашка из тонкого неизвестно мне материала(замша из кожи лосося), а на ногах – мягкие кожаные тапочки, в то время как другие девицы шлепали по деревянному полу босиком.

– Привет вам, дорогие гости, – с мягким французским акцентом сказала нам эта особа, – меня зовут мадам Мадлен Петрова, сегодня я старшая кухонного наряда. Месье Петрович попросил нас позаботиться о ваших удобствах, поэтому вы проходите и садитесь вон за тот стол. Пока приедут все ваши и будет готов ужин, надо будет немного подождать.

Мы с девочками переглянулись, а потом тихонечко прошли за указанный нам стол, как раз на четырех человек. Едва мы сели, как одна из смуглых девиц принесла нам четыре грубых керамических кружки, наполненных каким-то напитком.

– Это пить, – сказала она, облизнув губы, – вкусно.

Я первая отхлебнула немного из своей кружки, остальные девочки смотрели на меня с напряженным ожиданием.

– Ну как? – выражая общий интерес, спросила меня Жаклин[29] Гаврилова.

– Похоже на компот из сухофруктов с медом, и никакой синтетики, – ответила я.

– Откуда здесь синтетика, – сказала Маша Мельничукова, отхлебывая из своей кружки. – Ой, и в самом деле вкусно…

– Да, девочки, мы попали так попали, – оглядываясь по сторонам, тихо произнесла Аделина Галиева, – тут у них что, как в армии – наряд, караул, равняйсь, смирно? И нас тоже заставят чистить картошку и убирать нужники? А эта мадам Мадлен Петрова – она что, такая молодая, и уже замужем?

– И причем она француженка, а замужем за русским, – заметила Жаклин, – обычно бывает наоборот.

– Тут все говорят по-русски, значит, выйти замуж за русского престижно, – мечтательно сказала Маша.

– У нас тоже все говорят по-русски, – немного презрительно ответила Аделина, – и что с того?

– У нас русские добрые и немного растяпы, – парировала Маша. – А тут они злые и при оружии. Другие в диких условиях не выживут. Так что, дорогая Аделя, держи свое мнение о русских при себе, а то будешь до конца жизни… нужники чистить.

– Ах вот ты как заговорила! – взвилась Аделина.

– Тихо, девочки, – сказала я, – не ссорьтесь. Не стоит оно того. Мы сегодня чудом от смерти спаслись, и совсем не стоит устраивать после этого скандал.

– Вот за что я тебя люблю, Лида, – сказала Жаклин, – так это за твою рассудительность. Ты всегда найдешь что сказать, чтобы ссора прекратилась. Не так ли, девочки? Аделя, ведь признайся, тебе нравился Серега Шевцов из параллельного класса?

– Да, нравился, – с некоторым вызовом ответила Аделина, – красивый и приятный мальчик. Да только папа не разрешает мне с ним дружить. А с чего это ты вдруг?

– Вот! – Жаклин подняла вверх указательный палец. – В этом предложении главное слово – ПАПА. Но теперь мы здесь, а он там, и ты можешь дружить с кем угодно. Выбирай любого…

– Кроме наших пап, тут есть наш куратор, так называемый «господин Мергенов», – тихо сказала я, – а это тот еще цербер. И, кроме того, Жаклин, неужели ты такая бессердечная? Ведь наши родители сейчас думают, что мы все умерли, и от этого им сейчас очень больно.

– Но мы же ничего не можем с этим поделать, – пожала плечами Жаклин, – а значит, надо жить и брать от этой жизни все, что возможно. И никакой Мергенов, будь он хоть тысячу раз «господин», мне не указ. Это там, у нас, он был большой шишкой, а здесь он просто ноль без палочки.

– Я тоже так думаю, – согласилась Маша. – Тут он дырка от бублика, а не господин. Начнет тут свои понты колотить и сопли пузырями распускать – сразу рога обломают и опустят ниже плинтуса. Не думаю, что тут позволят командовать какому-то залетному говнюку – иначе все выглядело бы совсем по-другому, примерно так же, как у нас в России.

– Да вы, девочки, просто русские националистки, – уже беззлобно произнесла Аделя. – И как я только могу находиться в одной с вами кампании?

– Русские, но не националистки, – сказала Маша. – Я патриотка, а Жаклин у нас сама за себя.

– И в чем разница? – вяло отмахнулась Аделина, – что совой об пень, что пнем об сову, а от перемены мест слагаемых сумма не меняется.

– Патриотизм, моя дорогая Аделя, – сказала Маша, – это любовь к своей нации, а национализм – это ненависть ко всем остальным.

– Хватит, девочки, – сказала я, – не нужно лишних споров, а то опять поссоритесь. Давайте сидеть тихо и смотреть, что будет дальше. Ну как в кино. От нас сейчас все равно ничего не зависит.

– Да, действительно, – поддержала меня Жаклин, – Лида права. Пьем компот и смотрим бесплатное представление.

Так мы и сделали. Пока мы разговаривали, приехали еще несколько саней, в основном со старшими девочками, потом привезли малышню (мадам Мадлен попросила нас за ней присмотреть), и лишь после этого эвакуировали старших мальчишек. Пару раз те самые силачи, которые заносили нас в дом, притаскивали к очагу охапки заиндевевших дров, а девица из кухонного наряда подбрасывали их в огонь. К тому времени, когда начали привозить взрослых, ужин был уже готов, и прибывшие первыми уже уплетали за обе щеки из керамических мисок. В жизни не ела такой вкусной тушеной свинины с картошкой! К моему удивлению, Аделина не отставала от остальных, как и другие девочки-башкирки.

– Аделя, как ты, мусульманка, можешь есть свинину? – удивленно спросила Маша.

– Чтобы ты знала, – ответила та, – в походе мусульманину разрешено есть любую пищу, лишь бы не умереть с голоду. А мы сейчас с вами как раз в походе…

И как раз в этот момент появился наш куратор Мергенов вместе со своим сыночком. Едва освободившись от меховой оболочки, он тут же сел за стол, но, отведав первую ложку, выплюнул еду прямо на стол. Он принялся кричать на мадам Мадлен и девочек из наряда, что ему поставили поганую еду, что он этого есть не будет, и станет жаловаться на них начальству, чтобы их примерно наказали.

И тут все произошло точно так, как и предсказывала Маша. Открылась боковая дверь, и на шум появилось начальство… Первым вышел гладковыбритый, подтянутый мужчина средних лет, а за ним – трое молодых парней: рыжий, накачанный как Шварценеггер; коренастый и мускулистый блондин; а также высокий худощавый брюнет, слегка смахивающий на юного д`Артаньяна в исполнении молодого Боярского. Все четверо были в гимнастерках защитного цвета, покрытых черными камуфляжными пятнами и перетянутых кожаными ремня, при ножах и кобурах с пистолетами, а у брюнета еще из-за левого плеча по-восточному выглядывала рукоять шпаги. Ну чисто группа «Виагра» – только, наоборот, мужская…

– Месье Андре! – воскликнула мадам Мадлен. – Серж…

По выражениям лиц этих четверых стало понятно, что наш мелочный мучитель (изводивший нас придирками до того самого момента, пока мы не сели в самолет) наконец нарвался. Блондин даже хотел достать пистолет, чтобы пристрелить Мергенова на месте, но старший его остановил.

– Погоди, Сергей, – сказал он, – не стоит тут дополнительно мусорить[30].

И тут девицы кухонного наряда наперебой заголосили:

– Андрея Викторович, он тут плеваться и ругаться как дикий, а так нельзя! Да!

Тот подошел к Мергенову почти вплотную, посмотрел на него очень внимательно и угрожающим тоном сказал:

– Я тут начальство, а ты никто. Будешь есть то, что дали, и спать там, где положат, даже если это будет свинарник. Это тебе первое и последнее предупреждение. Если еще раз позволишь себе что-то подобное, то вылетишь впереди собственного визга, в чем к нам пришел, прямо в темный лес. Волки сейчас голодные, сожрут любую падаль. Понял меня, скунс?

Тот нервно кивнул. Было забавно видеть, как он сникает под суровыми взглядами настоящих мужчин.

– А если понял, – продолжил Андрей Викторович, – то убери за собой немедленно. Тут тебе не отель в Барселоне, а наш кухонный наряд – не слуги. Ну?!

И бывший господин Мергенов, вмиг ставший шелковым, сначала вытер поданной ему тряпкой стол, а потом торопливо, давясь, стал поедать то, что дали ему на ужин. И это видели все наши, включая учителей, но никто не сказал ни слова. Только Маша многозначительно хмыкнула и показала нам большой палец.

Тем временем блондин, которого зовут Сергеем, обнял мадам Мадлен, в качестве утешения поглаживая ее по спине и что-то шепча на ушко.

– Оу, девочки… – тихо сказала Маша, – кажется, мы наблюдаем месье Петрова… Хорош, ничего не скажешь.

– А по моему мнению, – ответила Жаклин, – брюнет гораздо интересней. Жаль только, что мы не знаем, как его зовут.

– Куда ты торопишься? – неожиданно рассудительно сказала Аделина. – Если мы здесь навсегда, то у тебя еще не раз представится случай свести знакомство со всеми здешними мальчиками.

– Да, – сказала та, – в кои-то веки Адель оказалась права. Кто напрасно торопится, тот все портит. Не надо, чтобы меня принимали за совсем испорченную девушку. Фи, знала я таких… низкий класс, нечистая работа. Мне интересен процесс ласкового охмуряжа, а совсем не то, на что надеются мальчики.

После ужина нам всем предложили подняться на второй этаж, где над столовой, расположенной в торце дома, находился так называемый класс. Как оказалось, с другого торца этот дом имел такую же конструкцию: столовую на первом этаже и класс на втором. Девушкам предназначалось помещение с одной стороны дома, а мальчикам – с другой. Когда мы поднялись по лестнице, то увидели, что никаких парт в нашем классе нет, а вместо того прямо на полу лежат набитые сеном полотняные матрасы с расстеленными на них прямоугольными кусками шкур, изображающие одеяла… Светленькая девочка, которая нас сопровождала, показала на эти матрасы и сказала: «Ты ложиться. Бай-бай. Сейчас быстро-быстро. Завтра быть лучше». Сначала я думала, что вся эта подстилка должна кишеть самыми мерзкими насекомыми: моя мама-врач научила меня брезгливости в подобных вопросах. Поэтому сказала девочкам, чтобы они подождали на краю лестницы.

Пол оказался чисто вымытым, так что я разулась у входа и сказала девочкам, чтобы делали то же самое. Не стоит топтать там, где ты потом будешь складывать одежду. Закончив с эти делом, я осмотрела постели. Чехлы на матрасах были выстираны (так и хранились на складе), а сено внутри оказалось свежим и пахло скошенной травой, а не трухой. В шкурах тоже не обнаружилось ничего подозрительного. Поэтому я махнула рукой, чтобы они заходили, а сама быстро разделась и легла прямо поверх шкуры. Натоплено было так, что вполне можно было спать в одних трусиках. Я думала, что мы перед сном немного будем рассказывать друг другу разные страшные истории, но по сравнению с тем, что мы пережили за этот день, любые детские страшилки казались преснятиной, поэтому, немного поворочавшись, девочки засыпали одна за другой. Уснула и я. Мне снилось, что я дома, рассказываю папе и маме про свое приключение, а они мне не верят. Счастливый, светлый сон.

Утром нас разбудила высокая стройная девушка-блондинка, одетая вполне европейским образом. При этом некоторую оторопь у нас вызывали висящие у нее на поясе большой кривой нож в ножнах и кобура с пистолетом.

– Вставайте, дорогие гостьи, – на чистом русском языке сказала она нам, – я леди Ляля, главная жена нашего верховного вождя и великого шамана Сергея Петровича, сейчас отведу вас на завтрак, а потом у нас будет сортировка.

Мы вскочили и стали одеваться, а в наших головах в это время крутились вопросы. Ну нельзя же сообщать людям столько новостей сразу, да еще и спросонья…

– Госпожа Ляля, – спросила торопливо застегивающая платье Виталина, дочка Инны Аркадьевны, – а что значит «главная жена»? У вашего мужа есть еще жены?

– Во-первых, – ответила та, – не госпожа Ляля, а просто леди Ляля, господ у нас тут нет. Есть товарищи, но называть меня «товарищ Ляля» вы сможете только тогда, когда получите полноправное гражданство. Во-вторых – в нашей семье девять женщин, и, помимо главной жены, еще имеется три старших: старшая жена из бывшего клана Лани леди Фэра, старшая жена из бывшего племени Тюленя леди Алохэ-Анна и старшая жена из клана Рохан леди Гвендаллион. И все мы, сколько бы нас ни было, являемся друг другу добрыми подругами и надежными товарищами.

– И так у всех ваших мужчин? – с вызовам спросила малознакомая мне девочка из другой школы, которую, как я знаю, звали Гульнисой Хусейновой.

– Почти у всех, – ответила леди Ляля. – Женщин в нашем народе много, а мужчин мало, поэтому мы были вынуждены ввести такой порядок. Все женщины, признанные взрослыми и имеющие гражданство, должны быть замужем, и все рожденные у нас дети должны знать своих отцов. Беспорядочные связи запрещены. Но вам об этом пока думать не надо. Ведь для того, чтобы вступить в семью, как я уже говорила, требуется полноправное гражданство. Кроме того, вы все еще не взрослые женщины, и для брака слишком маленькие. Вот подрастете, и тогда сможете выбирать себе мужа.

– Выбирать мужа? – ошарашенно спросила моя подруга Аделина. – А разве не наоборот?

– Забудьте про наоборот, – сказала леди Ляля, – у мужчины есть только право отказа, а еще отказать кандидатке могут уже входящие в семью жены. В последнем случае, если причиной отказа стала женская ревность, а не неисправимые недостатки претендентки, вопрос может рассмотреть Совете Матрон. В случае положительного решения брак заключается не по всеобщему согласию, а по праву свободного выбора, при этом ревнивице делают моральное внушение. Это чувство – ревность – у нас под запретом. Наши мужья не собственность, а наши друзья и любимые. Впрочем, как я уже говорила, вам еще слишком рано об этом думать. А теперь, если вы все уже оделись, то идемте, завтрак стынет.

Легко сказать – не думать о желтой обезьяне, если ты знаешь, что она есть. Я-то ничего, брачным вопросом не озабочена, но очень многих моих знакомых девочек (из сами знаете каких семей) преследовал страх, что однажды, после того, как им стукнет семнадцать, папа приведет домой незнакомого парня и скажет: «Знакомься, дочка, это твой будущий муж. И точка. Мы с мамой уже договорились с его родителями». Как раз такие, услышав о возможном будущем замужестве, напряглись, но, когда поняли, что тут их ни к чему не будут принуждать, тут же расслабились. С их точки зрения, это просто райские условия. Но оставался еще один нерешенный вопрос.

– Леди Ляля, а что такое сортировка? – спросила я.

– Те из вас, – сказала та, обернувшись, – кому уже исполнилось четырнадцать лет, считаются почти взрослыми и обязанными не только посещать школу, но и учиться какому-нибудь практическому мастерству. Мальчиков в этом возрасте записывают в ополчение и начинают учить, что и как нужно делать, если находишься по ту или другую сторону от мушки, а также обучать столярному, гончарному или кузнечному мастерству, а девочки у нас чешут шерсть, ткут, шьют, работают воспитателями в детском саду или учатся на медсестер… Здесь нет институтов и университетов, и научиться профессии можно только у того, кто ею уже владеет.

– А девочкам можно записывать в ополчение? – спросила почти незнакомая мне девочка-башкирка по имени Диана. Правильно, если уж рвать шаблоны, то в клочья.

– Можно, – кивнула леди Ляля, – но после того, как получишь гражданство. Сведи знакомство с девушками из бывшего клана Волка, и они тебе расскажут, как это можно сделать. Узнать наших славных воительниц ты сможешь по висящему на поясе ножу. – Она похлопала рукой по своим ножнам. – Все, кто записан в ополчение, имеют право открыто иметь при себе оружие.

Я представила себе, как в нашу школу приходят дикие штучки с ножами и пистолетами – и тихо выпала в осадок. А в каком шоке при этом будут педагоги… Впрочем, здесь – это не там, и, возможно, так и надо, хотя для себя я уже сделала необходимый выбор. В прошлой жизни я собиралась стать врачом, как мама, и постараюсь стать им здесь. А в ополчение пусть записываются те девочки, что сорвались с цепи, и теперь собираются пометить все заборы.

Потом вслед за леди Лялей мы спустились вниз, а там уже была куча народа, в том числе и наши педагоги, которые ночевали в каком-то другом месте. Виталина немного пошушукалась с Инной Аркадьевной и, вернувшись, ошарашила нас новостью, что, пока мы спали, наш бывший куратор нарвался окончательно и по полной программе. Когда мы все ушли наверх, местное начальство собрало совещание с участием всех взрослых с обоих самолетов, и там этот недоумок сказал, что не будет становиться частью живущего тут народа и не признает его законов, порядков и обычаев. И тогда с ним случилось то, что и предрекала вчера Маша.

Муж леди Ляли – вон тот улыбающийся чуть лысоватый круглолицый дядька в очках – ответил ему, что в таком случае местное общество ему ничего не должно и ничем ему не обязано. Вожди проголосовали и почти единогласно, при одном воздержавшемся, приговорили изгнать этого типа в лес прямо в его костюме от Бриони и туфлях от Гуччи. Мол, если человек дурак, то туда ему и дорога. И это без вариантов. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Совет Вождей здесь высшая инстанция, и жаловаться на него можно только Всевышнему, причем лично представ перед его престолом. Потом, когда осужденный расплакался и стал просить его пощадить, муж леди Ляли отложил исполнение приговора на неопределенный срок, а самого Мергенова определил на перевоспитание к местному священнику. Мол, грехи гордыни, фарисейства и неумеренного властолюбия можно излечить только тяжелым трудом, перемежающимся душеспасительными беседами.

Не увидим мы в ближайшее время и Рината Дамирова, потому что его отказались считать педагогом и послали для прохождения начальной подготовки к тем самым русским солдатам, что вчера принимали нас у трапа. Мол, тот, кто не служил в армии и не ходил на охоту, в местном обществе не может считаться мужчиной. И теперь бывший студент вместо того, чтобы командовать и поучать, учится подчиняться и выслушивать наставления от русского унтер-офицера старой закалки. Такие вот тут суровые порядки: с добрыми – по-доброму, а с плохими – по-плохому.

После завтрака, когда нас построили на сортировку и первым делом объявили, что вчера мы, можно сказать, родились заново. Наш прошлый мир, где мы родились и выросли, теперь нам недоступен и остается только в нашей памяти. Но кое-что надо забыть так хорошо, будто этого никогда не было. Нет среди нас теперь детей больших начальников и простых смертных, богатых и бедных, русских и башкир. Все мы теперь равны – и перед местным законом, и между собой, а тот, кто не поймет этой истины, впоследствии об этом жестоко пожалеет. Потом от нас отделили тех, кому не исполнилось четырнадцать, после чего стали вызывать добровольцев. Я сразу вызвалась обучаться на медсестру под руководством очень милой русской женщины. Чем-то мне она напоминает мою маму, только мама у меня мягкая, а внутри Марины Витальевны сидит железный стержень.

Теперь я и еще пять девочек, выбравших своей профессией медицину, живем в маленькой комнате с трехэтажными деревянными кроватями у стен. Впрочем, так тут живет даже самое большое начальство, а прошлой зимой, говорят, было время, когда на одну кровать клали спать по два человека, благо ширина позволяет. Потом летом построили еще дома, но едва местное начальство вздохнуло, что жилищная проблема наконец решена, как прямо на их голову, в буквальном смысле этих слов, упало новое пополнение, которое теперь тоже где-то надо размещать.

А еще с нас сняли мерки, чтобы сшить нам теплую одежду по размеру, и пообещали еще сегодня выгрузить из самолета багаж и раздать его нам. Все наши личные вещи – только наши, и больше ничьи. Кстати, Диана, которая спрашивала про ополчение, тоже записалась вместе с нами учиться на медсестру. Такие в ополчении тоже нужны, и когда мы к весне закончим первоначальный период адаптации, то медицинская квалификация поможет скорейшему одобрению ее просьбы. Все у меня вроде бы хорошо, да только я все равно буду скучать по папе и маме…

26 января 3-го года Миссии. Суббота. Около полудня. Окрестности Большого Дома, у самолетов.

Андрею Викторовичу пришлось отложить выступление в поход охотничьей партии: нужно было помочь Петровичу до конца разобраться с последствиями очередного заброса. Кроме того, в поход вызвались идти и пятеро новичков, которых еще предстояло подготовить: из экипажа Ту-154 – бортинженер, проверяющий пилот и бортпроводник, из пассажиров – флайт-менеджер Антон Гусев, и, кроме них, второй пилот из экипажа Боинга Джино Молинари. Этот канадец итальянского происхождения оказался легким на подъем парнем, готовым смотреть на мир не только из кабины транспортного Боинга. А еще он считал, что как уроженец Канады не хуже русских приспособлен к трудностям этого сурового мира. Ну что ж, блажен кто верует. Лыжную подготовку новичков Андрей Викторович поручил Сергею-младшему (тот в прошлой жизни один раз даже стал чемпионом интерната по лыжным гонкам), после чего выкинул этот вопрос из головы. Это трудиться на поле или в цеху Серега будет через пень-колоду, а подобные поручения он исполняет с шиком и блеском.

И была еще одна проблема. Если у пилотов Боинга имелась вполне качественная и адекватная местным условиям зимняя экипировка, то о подходящей теплой одежде для мужской части экипажа Ту-154 еще предстояло позаботиться. На это и ушло субботнее утро: шесть запасных комплектов из двенадцати девочки из швейной мастерской быстро подогнали по размеру. С непривычки новички чувствовали себя в этой экипировке как коровы в балете, но в ней было тепло, и имелась возможности выходить из дома без риска тяжело простудиться. Сейчас честная мужская компания, включая Сергея Петровича, Андрея Викторовича, Гая Юния и Александра Шмидта, стояла возле грубого самодельного деревянного трапа, на скорую руку сколоченного мастером Валерой, и наблюдала, как римские легионеры выгружают из чрева Ту-154 багаж пассажиров, чтобы как можно скорее отдать владельцам. Чемоданы и баулы не швыряли с высоты, как это иногда делают аэропортовские грузчики, а аккуратно, почти нежно, передавали по цепочке из рук в руки, после чего укладывали в сани-волокуши. Но разговор при этом шел совсем о другом.

– Сергей Петрович, – сказал Алексей Михайлович Гернгросс, – вы все-таки расскажите нам, несчастным, каким образом тут возникло ваше удивительное поселение. Для такого катастрофического случая как наш вы оказались слишком хорошо оснащены…

– О да, – перевел Александр Шмидт слова Джека Харрисона, – нам с Джино это тоже будет очень интересно. Если бы не вы, то мы бы, наверное, полетали немного в местном небе и упали бы вниз, когда закончилось горючее.

– Для начала должен сказать, – с мрачным видом произнес Сергей Петрович, – что если бы не мы, то два ваших самолета просто столкнулись бы в небе над Боденским озером. В нашем мире это был очень известная и печально знаменитая двойная авиакатастрофа. На вас поставили ловушку и закинули сюда только потому, что ваше исчезновение никак не могло изменить судьбы того мира. Не исключено, что это общее правило для всех, кроме нас. Автобус с французскими школьниками мог разбиться в автокатастрофе. Виктора де Леграна вместе с его матерью догнали бы монтаньяры и отправили на гильотину. Пароход с американским оружием в любом случае торпедировала бы германская субмарина. Фрегат «Медуза» сгинул бы в штормовом Бискайском заливе на подходе к Байонне. Спасающихся думнониев догнали бы и вырезали саксы. Три римских когорты сгинули бы в засаде на лесной тропе. А итальянская подводная лодка была бы потоплена британскими эсминцами и никогда не вернулась на базу. Спасать всех этих людей, в том числе и вас, от неминуемой смерти и отправлять сюда не было бы никакого смысла, если бы тут не имелось очага цивилизации, который им предстояло усилить. Что касается нас с Андреем, то нас не ловили, а показали дверь в иной мир и стали заманивать туда возможностью бросить все в нашем родном Петербурге 2010 года и начать жизнь сначала на новом месте в новом времени. И только когда мы укрепились и создали свое племя, к нам на порог стали подбрасывать брошенных двуногих котят. В том, что дело неладно, мы догадались, когда у самого устья Гаронны нашли обломки американского парохода времен Первой Мировой Войны, битком набитые новеньким оружием и боеприпасами…

– Погодите, Сергей Петрович, – спросил Алексей Михайлович Гернгросс, – а как вы на суше могли найти обломки парохода? Ведь, в отличие от самолетов, морские суда еще не научились летать.

– В настоящий момент уровень моря на восемьдесят метров ниже, чем в исторические времена, – ответил главный Прогрессор, – и та точка, в которой германская субмарина пустила на дно американский пароход, сейчас расположена на суше в паре километров от береговой линии. Это, кстати, гарантирует нас от появления крупных надводных кораблей вроде авианосцев. Ни один такой монстр не перенесет падения с восьмидесятиметровой высоты.

– А если такое времякрушение случится где-то поблизости от береговой линии в наше время? – спросил штурман Ту-154 Степан Карпов. – Ведь тогда перепад высот не будет столь катастрофическим?

– Здесь, на берегу Бискайского залива, современная нам береговая линия отстоит от нынешней, где на тридцать, а где и на сто двадцать километров, – сказал Петрович. – Обшарить эту огромную территорию пешими партиями у нас просто не хватит людей, а если что-то интересное и найдется, то встанет проблема, как это вывезти. Поэтому подобной задачей мы пока не заморачиваемся.

– Мистер Харрисон просит рассказать, каким образом вы со всем необходимым смогли пересечь всю Европу в нынешние дикие времена, – сказал Александр Шмидт. – Подобное деяние кажется ему невероятно сложным и попросту невозможным.

– Мы Европу не пересекали, мы ее обогнули. – ответил Петрович. – Моим личным хобби, на которое я тратил деньги и время, было малое деревянное судостроение, и как раз перед тем, как нам показали возможность уйти в прошлое, я заканчивал строительство малой копии поморского коча. Восемнадцать тонн водоизмещения, одиннадцать тонн под груз, продовольствие и экипаж. Мы волоком перетащили корпус через межвременную дыру, после чего достроили прямо на месте, оснастили и отправились в плавание.

– И что же, – изумленно сказал Степан Карпов, – вы обошли вокруг Европы на своем коче через Балтику, Датские проливы, Северное море, Ла-Манш, и Бискайский залив?

– Хуже, – хмыкнул Андрей Викторович, – в эти времена из-за давления на сушу Скандинавского ледника Балтийское море является пресноводным озером и не имеет прямой связи с Мировым океаном. Но, как любой пресноводный северный водоем, Балтийское озеро не может быть бессточным. Испарение в высоких широтах – величина ничтожная, и рано или поздно вода где-нибудь польется через край. Даже в наши времена Каспий тратит на испарение сто процентов своего притока, а Ладожское озеро – только два процента.

– И вы нашли место стока, а потом пошли по нему до самого океана? – спросил Алексей Михайлович Гернгросс.

– А что его было искать, – пожал плечами Петрович, – остатки нынешней водной системы в нашем далеком будущем существовали в виде озер Меларен, Ельмарен и Венерн, а озеро Меларен в нынешние ледниковые времена вообще является частью Балтики. Вообще, честно сказать, была там пара трудных мест, но нас спасло только то, что мы прорывались вместе с пиком весеннего половодья, когда огромные массы талой воды, собравшиеся в бассейнах Одера, Вислы, Даугавы, Невы, а также натекшие с подтаявшего ледника, искали себе выход в Мировой океан. Думаю, что даже для такого маленького кораблика, как наш, истоки Великой реки, как называют этот поток местные, проходимы не более чем в течение двух недель в году. Но мы прошли эти узкие места, а остальное было уже делом техники.

– Мистер Харрисон говорит, что вы совершили подвиг, равный подвигам Одиссея, Колумба и Магеллана, – перевел Александр Шмидт. – На подобное могли решиться только предприимчивые, деятельные и абсолютно бесстрашные люди. Он удивляется, что при всех своих достоинствах вы все-таки являетесь русскими, а не англичанами или немцами, ведь в Европе считается, что основные качества русского национального характера – лень, безынициативность и неумение планировать свои действия – прямо противоречат всему, что требовалось для достижения этой цели.

Вожди переглянулись.

– Скажите мистеру Харрису, – сдерживая ярость, произнес главный охотник и военный вождь, – что русская нация построила огромную империю, простирающуюся на одну шестую часть суши, и при этом обломала рога шведскому королю Карлу Двенадцатому, императору Наполеону Бонапарту и Гитлеру. И если с первым из этих деятелей Британия союзничала, то два других держали ее в страхе.

– К сожалению, вся наша мощь и великолепие в прошлом, – сказал командир Ту-154, - а вы с Сергеем Петровичем – последние из могикан, люди, не нашедшие себя на родине, а потому замахнувшиеся на эпическую задачу основать новую цивилизацию.

– Не совсем так, – возразил Андрей Викторович, – я, знаете ли, Алексей Михайлович, воевал на Кавказе и в первую Чеченскую, и во вторую, и в две тысячи восьмом во время пятидневной войны – так что, знаете ли, очень четко ощущаю разницу между ними. В первую войну нас предавали все подряд: от высокопоставленных политиков до продажных офицеров, а снабжение и планирование операций были из рук вон плохими. Во вторую войну предательств уже почти не было, но все равно, как пишут в отчетах, «имелось множество недостатков». В восьмом году управление было почти нормальным, только наше оснащение значительно уступало тому, что было у противника, которого снабжал «весь цивилизованный мир».

– Простите, а где была война в восьмом году? – спросил штурман Ту-154.

– В Южной Осетии грузинская армия напала на наших миротворцев, – сказал Петрович, – и Андрей вместе с пятьдесят восьмой армией заставлял гордых кавказских деятелей пожалеть об этой подлости. Но к нашим сегодняшним делам это отношения не имеет.

– Действительно, не имеет, – сказал Алексей Михайлович Гернгросс, – теперь мы хотели бы знать, какие у вас дальнейшие планы. С детьми уже все понятно. Вы сделаете из них свое продолжение, и они, молодые и сильные, сумеют освоить под себя этот мир. Но мы, старики, в пехоту уже не годимся. Поэтому хотелось бы знать, что вы собираетесь делать с нами, членами экипажей двух злосчастных самолетов, которые привезли вам столь необходимое пополнение?

– На ваш экипаж мы рассчитываем как на своих помощников и соратников, – сказал Сергей Петрович, – ведь вы же наши соотечественники и почти современники. Дед Антон у нас разрывается между кирпично-керамическим, стекольным, химическим, кузнечным и планируемым металлургическим производством. А ведь по специальности он геолог. И еще есть должность директора школы, и вообще работы для стариков – воспитывать юношество в правильном ключе – хоть отбавляй. С экипажем Боинга вопрос сложнее, но и эти двое могут приносить пользу. Так что не бойтесь, обузой вы не будете.

– А еще у нас есть такая примета, – сказал Андрей Викторович, – что если тебе под руку кладут топор, то придется рубить, а если пулемет, то стрелять. Если к нам присылают сразу пятерых пилотов, штурмана, бортинженера, авиационного инженера и специалиста по электронике, то это значит, что в среднесрочной перспективе эти люди нам понадобятся. Не знаю, каким образом, и что именно выпадет на нашу голову в следующий раз, но я считал бы полезным сохранить оба ваших самолета для возможного дальнейшего использования. Завтра мы начнем разгрузку Боинга и сортировку содержимого грузового трюма на полезное и не очень, а потом на «раз-два-взяли» силами подчиненных Гая Юния втянем оба ваших лайнера как можно выше на берег, чтобы уберечь их от последствий ледохода и весеннего половодья. Если не сработает метод «бурлаки на Волге», то будем строить кабестаны и тянуть самолеты уже ими.

– Самолет под открытым небом очень быстро приходит в негодность, – сказал бортинженер Ту-154 Андрей Васимов. – К тому же у вас нет возможности его обслуживать. Поэтому, даже если вы убережете обе машины от ледохода и половодья, это уже будут не готовые к полету лайнеры, а только видимость, пригодная исключительно для сдачи в цветмет.

– А может быть, важны как раз не самолеты, а летчики, – задумчиво произнес Сергей Петрович. – В любом случае, судьба господа Мергенова вам не грозит. Мы прекрасно знаем, что такое чувство благодарности, и понимаем, что должны вам по гроб жизни за то, что вы благополучно закончили свой крайний полет. Так что живите, радуйтесь жизни и не удивляйтесь, если на празднике весны, согласно нашим обычаям, к вам подойдут женщины и предложат создать семьи. Тут это просто. Да и самолеты мы сохраним, а если не пригодятся, то, согласно вашему совету, разберем на металл и прочие запчасти. Но не сразу, а только после наступления летной негодности.

– Вот это будет наилучший вариант, – кивнул Гернгросс. – Мы согласны стать частью вашего народа и соблюдать все ваши законы и обычаи. А поднимемся мы еще раз в небо или нет… – он печально вздохнул, – это уже неважно, раз уж мы сможем приносить пользу на земле. Надеюсь, мои товарищи с этим согласны?

– Я согласен, – сказал второй пилот Максут Идрисов, – и не обращайте внимания на Мергенова: такие, как он – позор нашего народа, а не образец для подражания.

– А мы и не обращаем, – сказал Андрей Викторович, – каждого мы судим только по его поступкам, иначе тут у нас ничего не получится.

Остальные только утвердительно кивнули, соглашаясь с мнением своего командира и второго пилота.

– Значит, быть посему, – резюмировал Петрович, – добро пожаловать на борт, работы хватит на всех, и еще останется.

– Мистер Харрисон говорит, что они с Джино тоже согласны стать аквилонцами, – перевел Александр Шмидт. – Вы суровы с тем, кто ведет себя неправильно, и милосердны ко всем остальным, а это им нравится.

Сергей Петрович внимательно посмотрел на британца и канадца, после чего кивнул.

– Передайте мистеру Харрисону, – сказал он, – что мы внимательно будем смотреть за его поведением и поведением его канадского товарища, и если все будет безукоризненно, то и они тоже будут приняты в наши ряды на общих основаниях. До них этим путем прошли римляне и итальянские моряки, и потом тоже будет кто-нибудь еще. Да будет так!

Сноски

1

Таким тройственным комплотом за Валеру замуж выходили Ольга Слепцова и «волчицы» Айнур и Зыля.

2

Во французском Бордо во время Второй мировой войны была создана основная база подводных лодок Королевских ВМС Италии на Атлантическом побережье Европы (Немцы действовали с базы в Лорьяне неподалеку от Бреста). С этой базы итальянские подводные лодки приняли участие в битве за Атлантику с 1940 по 1943 на стороне стран Оси, развернув кампанию по противостоянию торговому судоходству союзников.

3

Эстуа́рий (от лат. aestuarium «затопляемое устье реки») – однорукавное воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря.

Образование эстуария происходит, если приносимые рекой наносы удаляются морскими течениями или приливом, и прилегающая к устью часть моря имеет значительные глубины. В таких условиях наносы не отлагаются даже при большом их выносе на устьевом участке. Один из крупнейших эстуариев в Европе – Жиронда – имеет длину 72 км.

4

Как правило, механизм реверсирования мощных судовых дизелей с прямым приводом на гребной винт выполняется вместе с пусковым механизмом и называется реверсивно-пусковым устройством. Сущность реверсирования у всех дизелей сводится к изменению порядка работы распределительных органов дизеля: системы воздухораспределения при пуске двигателя, топливоподачи и газораспределения во время работы. На двигателях старой конструкции все операции по реверсированию осуществлялись вручную, и поэтому требовали некоторого времени.

5

Стой! Руки вверх! Быстрее! Быстрее! (нем.)

6

Итальянские посланцы на берег просто находились в определенном когнитивном диссонансе. По их счислению на календаре было 25–26 февраля, конец зимы. И хоть температурные режимы почти соответствуют, не до конца облетевшая желтая листва на деревьях и кустах приводила бедных макаронников в состояние глубокого недоумения.

7

Назвать ножами сорокасантиметровые клинки не поворачивается язык.

8

Не все итальянские моряки родились и выросли в прибрежных районах своей страны, есть среди них и горцы.

9

Это по указанию Сергея Петровича Сергей-младший включил гимн СССР-России – только музыка Александрова, без слов.

10

Ручки вертикальной и горизонтальной наводки у «итальянки» расположены по разные стороны от станины – соответственно, за вертикальную и горизонтальную наводку отвечают разные наводчики. Как, впрочем, и на аналогичной советской пушке Б-24ПЛ.

11

Российская империя, в силу высокой рождаемости в последней четверти девятнадцатого века, имела потенциальных призывников в несколько раз больше, чем требовалось в армии мирного времени, поэтому на призывных пунктах среди молодых людей, достигших возраста в двадцать один год, проводилась жеребьевка. Примерно каждый четвертый отправлялся в войска, а остальные зачислялись в ополченческие дружины по месту жительства, и именно из этих дружин по мобилизации формировались новые полки.

12

Безуспешное наступление союзников на Западном фронте в районе Арраса, провалившееся, несмотря на почти двукратное превосходство англо-французских войск над немцами. Французы потеряли сто восемьдесят тысяч человек убитыми и ранеными, англичане – сто шестьдесят, русский экспедиционный корпус из двадцати тысяч личного состава потерял пять тысяч, и среди них семьдесят офицеров. А потери немцев составили сто тридцать четыре тысячи убитыми и ранеными, и еще двадцать девять тысяч пленными. А причина такого эпического провала заключалась в том, что план наступления обсуждался в парламентских комитетах, ибо господа депутаты решали, давать на него разрешение или нет. И об этом обсуждении писали все французские газеты. Германской разведке и разнюхивать ничего не понадобилось, ей принесли все готовенькое на блюдце с голубой каемочкой.

13

Шаман Шамэл – персонаж из второй книги «Племя Огня», человек, совративший племя детей Тюленя в людоедство.

14

Марсели – второй ярус прямых парусов на грот и фок-мачтах, брамсели – третий ярус, трюмсели – четвертый ярус, лиселя – дополнительные боковые паруса, которые ставили при попутном ветре по сторонам основных парусов на особых рангоутных деревьях – лисель-спиртах, выдвигаемых с реев. Таким образом, Раймондо Дамиано приказал поставить примерно шестьдесят процентов полной парусности.

15

Четыре через четыре – четыре часа вахта, четыре часа отдых.

16

Старица – участок прежнего русла реки, со временем превратившийся в отдельный бессточный водоём.

17

Любая свекла, а не только сахарная, является двулетним растением. В первый год у нее растет корнеплод, а на второй происходит цветение и образование семян.

18

Аквилон, он же Борей – бог северного ветра. Аквилония – страна северного ветра.

19

Фавоний, он же Зефир – бог западного ветра, одновременно считавший предвестником весны.

20

Петер Нильсен в ночную смену один работал за двумя терминалами, бегая от одного к другому; при этом телефонная линия для аварийной связи в диспетчерском центре была отключена для профилактики, а дублирующая оказалась неисправна. Из-за этого Нильсен в критический момент не смог связаться с аэропортом Фридрихсхафена, чтобы они занялись прибывающим с задержкой самолётом Airbus A320 авиакомпании Aero Lloyd (рейс AEF 1135), за которым он следил по второму терминалу. Также по причине отключенной телефонной связи диспетчер из Центра управления воздушным движением в Карлсруэ (Германия), видевший опасное сближение самолетов, не смог предупредить об этом Нильсена, хотя одиннадцать раз предпринимал попытку связаться с центром «Skyguide».

21

Фамилии и имена всех действующих лиц изменены.

22

Шестьдесят пассажиров обеспечивают стопроцентное заполнение первого салона эконом-класса. В 2002 году тучные нулевые еще не вошли в свою силу, состоятельных людей было немного, да и гражданская авиация до конца не избавилась от «родимых пятен» социализма, поэтому мы предположили, что данный Ту-154 имел стандартную советскую компоновку из трех салонов эконом-класса, при этом первый считался салоном повышенной комфортности, потому что там не столь сильно ощущались вибрация и шум двигателей.

23

Вулканы Оверни прекратили активную деятельность только десять тысяч лет назад с завершением последнего ледникового периода, от былого великолепия остались только термальные источники.

24

Диапазон гражданских УКВ-радиостанций метрового диапазона – 136–174 МГц с фазовой модуляцией. Диапазон авиационных УКВ раций – 118,000–136,975 МГц с амплитудной модуляцией. То есть с бортовой станции ближней связи гражданскую УКВ-радиостанцию услышать невозможно. Но, помимо стационарных, на борту каждого самолета имеются портативные рации. Самые простые из них работают в чисто авиационном диапазоне и предназначены для связи члена экипажа, находящегося на земле, с кабиной. Другие имеют несколько диапазонов, в том числе и тот, на котором общаются между собой аэродромные службы, а это 161,650–163,275 МГц (в СССР и России 163,200 – 164,175 МГц) с фазовой модуляцией, что совпадает с диапазоном гражданских радиостанций. И находится такая рация под рукой второго пилота, ибо вести переговоры на земле и в воздухе – это как раз его обязанность.

25

Возле места второго пилота имеется указатель посадочного радиовысотометра, показывающего текущую высоту с точностью до метра. В то время как командир заводит самолет на посадку в ручном режиме, второй пилот непрерывно диктует ему показания этого прибора.

26

Аэропорт для деловой авиации Пулково-3 был введен в эксплуатацию в 2013 году, через три года после отбытия Прогрессоров на ПМЖ в каменный век, поэтому Сергей Петрович о нем ничего не знает.

27

Предкрылки автоматически выпускаются при полном выпуске закрылков и только в случае отказа автоматики, о чем сигнализирует специальная лампа, предусмотрен их ручной выпуск.

28

Флайт-менеджер – специалист, который планирует и обеспечивает организацию грузовых и пассажирских перевозок чартером.

29

В этой девочке нет ничего французского. Каких только иностранных имен на закате СССР не давали своим детям оригинальничающие интеллигенты.

30

Фраза из первого фильма «Звездных войн». Когда Хан Соло пристрелил в баре наемного убийцу, он бросил бармену деньги и сказал: «Я тут немного намусорил».

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Мир до начала времен

Часть 21. Пришествие незванных

Часть 22. Обращение заблудших

Часть 23. Конец второго года

Часть 24. Крылатая ладья Харона

Сноски