Клэр Уитфилд

Падшие люди

Clare Whitfield

People of Abandoned Character

© Clare Whitfield, 2020

© Новоселецкая И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Моим родным и близким

«Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе».

Библия короля Якова. Послание Иакова, гл. 2, стих 17

И эта тоже в Лондон подалась

Рединг, 1885 г.

В день похорон погода установилась не самая приятная: сильный ветер, тусклое солнце, вот-вот пойдет дождь. Не знаешь, как и одеться. Не угадаешь. Солнце вышло, и ты преешь в своем многослойном наряде – пальто, строгий жилет, цилиндр, – а потом поднялся ветер, и пальцы посинели. В общем, как ни оденься, все плохо.

Мистер Радклифф отметил, что народу пришло немного. Как поверенный почившей, сам он обязан был присутствовать на погребении, но жена приходского священника, по ее словам, была вынуждена чуть ли не силком сгонять прихожан на похороны, чтобы те отдали умершей последний долг. Церковь Св. Варфоломея занимала старое разрушающееся здание, пережиток минувших эпох, где скамеек было мало, и потому они не казались пустующими. Миссис Альма Чапмэн завещала, чтобы ее похоронили именно здесь, в «настоящей церкви», рядом с мужем. Действующая церковь – больше и лучше этой, для более совершенной и многолюдной Англии – ныне находилась в центральном городке.

Каждую горку земли, что могильщик пытался лопатой бросить на гроб усопшей миссис Чапмэн, шквальный ветер швырял в лица стоявших вокруг могилы людей, с нетерпением ожидавших завершения мучительных похорон. Словно старая женщина решила напоследок посмеяться надо всеми, выражая свое отношение к тем, кто пришел проводить ее в последний путь. Место для собственного погребения она выбрала не самое благородное и изысканное – неподалеку находилась ферма, слышался рев осла, – и потому, как только ветер в очередной раз стал сметать с лопаты землю, собравшиеся наконец-то не выдержали и начали расходиться. Даже священник ретировался.

Остались только мистер Радклифф и внучка Чапмэнов – высокий столб в черном облачении. Лицо ее скрывала траурная вуаль, которую ветер прижимал к ее щекам. Руки, как и подобает, были сложены в скорбной набожности. На вид она казалась довольно юной особой, хотя, согласно документам, что у него хранились, она уже была далеко не девочка. С другой стороны, сам мистер Радклифф находился в таких летах, когда всех окружающих он воспринимал как молодежь. К тому же возраст женщин он никогда не умел определять. Они вечно молодились. Все эти их прически, перья, шляпки лишь сбивали с толку.

Сюзанну Чапмэн мистер Радклифф знал, как и большинство людей, по документам: по записям о жизни и смерти, по сведениям, содержавшимся в исписанных чернилами бумагах. Бедняжка, думал он. Как жить дальше этой девочке-женщине, если у нее нет родственников мужеского пола, которые могли бы взять ее под свою опеку, нет значительного капитала за душой? Очевидно, придется ей отдаться на милость тех, кто соизволит предложить ей свою защиту, рассудил мистер Радклифф. Мысленно он уже подготовил речь, которой собирался напутствовать ее после похорон. Несколько слов утешения, даже ободрения. Их было непросто подобрать: что человек его возраста мог бы сказать молодой женщине? В кои-то веки мистер Радклифф жалел, что не привел с собой жену.

Начнет он так: «Смерть для тех, кто остался, знаменует не конец, а новый старт. Мы должны проложить новую колею поверх топких глинистых троп и каменистого бездорожья…» Выражение «топкие глинистые тропы» ему особенно нравилось, но только он шагнул в сторону девушки, собираясь озвучить ей свой монолог, она подхватила юбки, подметавшие грязную землю, повернулась и зашагала прочь. Мистер Радклифф был вынужден почти бегом догонять ее, сознавая, что это он сейчас месит глину на топкой тропе.

– Мисс Чапмэн, постойте. Уделите мне минуту вашего внимания. – Он замахал шляпой и, тяжело отдуваясь, наконец-то поравнялся с ней. – Простите ради бога. Мне, право, неловко беспокоить вас так скоро после кончины вашей бабушки. Я только хочу донести до вас одну мысль, и суть ее в том, что для вас это новый старт…

– Да, мистер Радклифф, спасибо. Я понимаю. Простите, я спешу. У меня много дел. – И она отвернулась от него, будто огромный черный обелиск. Вуаль мешала разглядеть ее черты.

– Мисс Чапмэн, позвольте проводить вас. У меня есть новости, которые, возможно, подбодрят вас, даже внушат уверенность, – сказал он, отчаянно стараясь подстроиться под шаг молодой женщины, не отстать от нее.

Мистер Радклифф объяснил, что к нему обратилась супруга приходского священника. Она готова обеспечить мисс Чапмэн жильем и платить ей небольшое жалованье, если та согласится помогать по хозяйству и заниматься воспитанием ее шести дочерей. Теперь, когда дедушка и бабушка мисс Чапмэн умерли, самое лучшее для нее – сдать в аренду жильцам их дом и найти себе мужа, да поскорее.

– Будьте так любезны, поблагодарите от моего имени священника и его супругу, – отвечала молодая женщина. – К сожалению, я вынуждена отклонить столь щедрое предложение. Завтра первым же поездом я отправляюсь в Лондон.

Н-да, крайне неожиданно.

– Зачем? – поинтересовался мистер Радклифф, страшась услышать в ответ банальнейшее из объяснений.

Вот чем, скажите, Лондон манит глупых женщин? Что может знать о Лондоне и его неутолимых аппетитах незамужняя девица двадцати семи лет из маленького городка? Сколько девушек на облаках своих грез уплыли в столицу, где они связались с дурными людьми и приобрели дурные привычки? Там вечно висит желтая хмарь, вонь от реки такая, что не продохнуть, нищие, словно вшивые коты, спят на грудах мусора прямо под открытым небом. Не раз бывало, идя по улице, он слова не слышал на английском языке. И это в родной-то стране!

Нет, Лондон – не место для незамужней женщины. Эти юные девицы только и грезят что о шляпках и нарядных платьях. Думают, что они каждый день будут посещать скачки и рвать цветы в парке, что к ним выстроится очередь из влюбленных герцогов, мечтающих пасть перед ними на колени. Если б они знали, сколько там сломленных духом, голодных и бездомных людей, ни за что на свете не сели бы они в поезд, едущий в столицу.

– Мистер Радклифф, я стану сестрой милосердия, буду работать в Лондонской больнице, в Уайтчепеле. Я очень благодарна за столь великодушное предложение, но остаться не могу ни на минуту. Вы должны понимать, что с уходом их обоих здесь меня уже ничто не держит.

– Что ж, моя дорогая, будем надеяться, что ваши старания не пропадут даром. Позвольте пожелать вам удачи. Я действовал из добрых побуждений, но, вижу, вы и сама стратег, даже первопроходец!

Она попрощалась и ушла, оставив его барахтаться в грязи. Он сомневался, что она покорит столицу. Большой город немилостив. В маленьком городке человек мог бы упорным трудом заработать немного денег и, оставаясь честным, почитая Бога, подняться на пару ступенек в обществе. И счел бы, что он преуспел в жизни. Лондон – не место для восхождения в верхи, невзирая на все его посулы. О, золото там, конечно, есть, кто бы спорил: за один день можно выиграть и потерять или украсть состояние. Но в Лондоне процветают только богатые, злодеи или маньяки.

1

1888 г.

Мы сочетались браком в уайтчепелской церкви Св. Иуды. Маленькая, дряхлая, она, словно грибовидный нарост, торчала между двумя флегматичными зданиями на Коммершл-стрит. Приходской священник сетовал, что люди заглядывали в церквушку только по воскресеньям, если дождь лил, да и то при условии, что им удастся поживиться здесь деньгами. В противном случае народ просто разбегался по Петтикоут-лейн. Я на церемонию пришла в синем дорожном костюме и соломенном капоре, который, по настоянию сестры Парк, был украшен вуалью и бумажными оранжевыми цветами. Она сама их пришивала при тусклом сиянии свечи в комнате над помещениями больницы, где мы жили вместе. Я сказала ей, чтобы она поберегла глаза, но Парк была из тех женщин, которые получают удовольствие от подобных бессмысленных ритуалов, и потому слышать ничего не желала.

В роли шафера Томаса выступил его коллега доктор Ричард Ловетт. В больнице я его видела, но наши пути обычно не пересекались. По-настоящему я с ним познакомилась только в день бракосочетания. Вместе они держались как самые закадычные друзья: хохотали, пихали друг друга локтями, хитро перемигивались. Они даже внешне были похожи: оба темноволосые, высокие, стройные, холеные. Прямо родные братья.

Сразу, как мы поженились, я уведомила о том матрону Лакс, и она, как и ожидалось, тотчас же меня уволила. У замужней женщины одно-единственное предназначение – быть достойной женой. Уход за больными – взыскательная профессия, требует полнейшей самоотдачи. На том и закончилась моя карьера, ради достижения которой я поставила на карту самое свое существование, отвергнув все то, о чем мечтала для меня бабушка. Я с готовностью переехала в худший, наверно, район Лондона и на протяжении двух лет старательно постигала сестринское дело, чуть не ослепла за книгами, чтобы получить желанное место сестры милосердия в больнице. Теперь же собственноручно я перечеркнула все свои достижения в приступе бесшабашной эйфории. Я не верила своему счастью: чтобы невзрачная старая дева вроде меня сделала блестящую партию, выйдя замуж за молодого красавца, который бы ее обожал… Так просто не бывает. Неужели на свете и впрямь случаются чудеса?

Пьянея от радости, я с восторгом представляла наше совместное будущее. Меня не покидало ощущение, что я удостоена штампа «одобрено». Что я перенеслась в другую реальность. Еще несколько недель назад я понятия не имела, как буду жить, что делать, а теперь я окунулась в совершенно иное существование, у меня появился человек, с которым я стану строить свое будущее. Был только один момент, когда я плохо сыграла свою роль. В предсвадебной суете Томас предложил провести медовый месяц в Брайтоне, а я немного замялась. Он поинтересовался, бывала ли я там раньше. Я солгала, сказала, что не бывала. Моя ложь не таила в себе никаких ужасов. Просто с Брайтоном у меня были связаны некие воспоминания, которым не так-то легко было дать надлежащее объяснение.

Мой новоиспеченный супруг снял для нас номер в гостинице «Королевский Альбион», расположенной прямо напротив Брайтонского пирса[1]. Постоянно лил дождь, но я на непогоду почти не обращала внимания. В тот 1888 год лету никак не удавалось вступить в свои права: оно кашляло и плевалось, пытаясь вычистить из легких остатки суровой зимы. Лишь от случая к случаю поток света прорывался сквозь пепельные облака. Мы практически не покидали свой номер с огромными окнами до самого потолка. Убийства еще не начались. И я, очередная июньская невеста[2], наслаждалась медовым месяцем, с упоением познавала свой новый неизведанный мир, не задумываясь о том, что яркий блеск замужества первых дней со временем потускнеет.

По ночам ветер застревал в нашем гостиничном номере, завывая под потолком. А мы лежали в постели и слушали его свист, оплетая друг друга руками и ногами. Кожа у обоих была гладкая и теплая, как бумага.

– Чапмэн, смотри, как мы здорово дополняем друг друга, – заметил Томас. – Прямо один в один, да? Словно высечены из одного куска камня. Созданы друг для друга.

И мы действительно идеально дополняли друг друга. Я была счастлива. Но это свое состояние я распознала не сразу. Огромное облегчение, что я испытала, внезапно избавившись от невзгод, в которых едва не утонула, затмило все остальные чувства. В том числе радостное волнение от того, что в моей жизни появился человек, с которым я могу строить будущее, и это после того, как я оставила всякую надежду снова почувствовать себя счастливой. Первые дни мы проводили в постели утро, день и ночь. Томас создавал свою частную практику, пациентов у него пока было мало, так что для отпуска это была самая подходящая пора. В скором времени он будет слишком занят, какой уж там отпуск! Мой замечательный муж вынашивал грандиозные честолюбивые планы. Если б мы не отправились на отдых сейчас, даже не знаю, когда бы нам в следующий раз представился такой шанс. Впрочем, все возможно. Все в наших руках. Именно этого ощущения мне не хватало, ощущения, что нас ждет прекрасное будущее. Мы создадим его вместе.

Свою «нору» мы покидали только для того, чтобы поесть, а потом, словно дети, на четвереньках наперегонки поднимались по лестнице и ныряли под одеяло. Томас научил меня сдабривать бренди несколькими каплями настойки опия, отчего в груди поднимался жар, голова, казалось, вот-вот взорвется, и вообще возникало ощущение, будто я проваливаюсь в бездонную черную дыру. Но, когда он начинал целовать меня, на меня накатывали приступы безудержного смеха. Мы жили как в раю.

Томасу было свойственно чувственное восприятие мира, и он обожал все, что предлагала жизнь: еду и музыку, искусство и красивые вещи, архитектуру и приключения, алкоголь и опий. Мы были не ангелы, но за таковых никогда себя и не выдавали. Томас был человек импульсивный, не имел привычки противиться тому, что в тот или иной момент могло доставить ему удовольствие, а в ту пору ему хотелось ублажать меня. И я купалась в его нежности и сладострастии, порождавшем вожделение. Тогда еще я не знала, что те же самые желания могут быстро стать обузой. Я была очарована им. Последние месяцы были отмечены мрачными событиями, и теперь мне казалось, что меня толкают в другом направлении и что это самый верный путь – яркая жизнь, о которой я мечтала. Этот человек и я в роли его супруги – для меня новое поприще, на котором я способна освоиться и утвердиться. И я справлюсь на «отлично».

Томас зачастую вел себя как перевозбудившийся ребенок. Носился туда-сюда и при этом не сводил с меня глаз, затянутых влажной поволокой, словно был заворожен. Старался вообще не выпускать моей руки. Выждав какое-то время, я осторожно ее высвобождала, но его пальцы тут же находили мои. Его внимание было столь настойчивым и глубоким, что меня это смущало. Мы привлекали взгляды окружающих, но Томас вряд ли это замечал. Создавалось впечатление, что ему плевать на всех и на всё, кроме нас. Такое его поведение диктовалось не грубостью натуры или сознательным желанием оскорбить – просто он был так воспитан. Он не был научен принимать в расчет других или ставить чужие интересы выше собственных. Он очень высоко ценил себя, а значит, по его мнению, и я, как его жена, в глазах окружающих была важная персона.

Больше всего на свете мне хотелось стать такой, как он. Теперь, выйдя замуж за врача, принадлежавшего к верхушке среднего класса, в своем воображении я рисовала себе жизнь, не омраченную изнуряющим страхом надвигающейся нищеты. Я буду избавлена от тяжелого физического труда, за который платят крохи: сколько ни работай, денег с того жалованья, что тебе дают, не отложить. Теперь наконец-то у меня появилась возможность множить свое благосостояние, а не просто существовать. Мне выпал уникальный шанс, и моя единственная задача – не упустить его.

2

После медового месяца мы прямиком поехали в дом мужа в Челси. У меня не было времени подумать, какой он, и потому, когда кеб остановился возле особняка, у меня колени затряслись от страха: обвинение в мошенничестве – не самая приятная перспектива. Мне пришлось сцепить вместе ладони, чтобы скрыть дрожь в руках. Я никогда не жила в доме, где есть слуги или экономка. Я выросла в доме дедушки и бабушки, а там по хозяйству помогала всего одна поденщица да после смерти дедушки иногда приходил садовник, но вместе с хозяевами они не жили. Я понятия не имела, как обращаться со слугами, а они – народ ушлый, мгновенно признают во мне простолюдинку. Сочтут, что я не пара доктору, и будут совершенно правы. Я не воспитана для роли супруги знатного господина. Чтобы успокоить нервы, я стала расспрашивать мужа о домашнем укладе, но в голове свербела одна мысль: я совершенно не подготовлена к подобному образу жизни. Какая из меня хозяйка, если я трепещу перед прислугой?

– Во всем полагайся на мою экономку, миссис Уиггс, – сказал Томас. – Она здесь все знает лучше всех, даже лучше меня. Надежная, верная помощница. Другой такой не сыскать. Ей бы родиться герцогиней, но, к счастью, она досталась нам. В нашей семье она служит с тех самых пор, когда мы с сестрой были еще младенцами. Миссис Уиггс – неотъемлемая часть дома Ланкастеров. Нам с ней очень повезло.

И вот теперь мне предстояло познакомиться с миссис Уиггс. После яркого описания в исполнении Томаса я представляла ее невысокой коренастой женщиной с пышной грудью: к такой прижмешь малыша – задохнется. Думала, что у нее теплая улыбка и коровьи глаза, всегда на мокром месте оттого, что ее переполняют добрые чувства.

Миссис Уиггс, когда мы вошли в дом, ждала нас в холле. Она не производила впечатления женщины, которую переполняют добрые чувства. От нее веяло чопорностью и холодом. При взгляде на экономку у любого могло перехватить дыхание. И у меня перехватило.

– Миссис Ланкастер, мы искренне рады приветствовать вас в нашем доме, – произнесла она.

Томас закрыл входную дверь, и нас окутал сумрак. Наши глаза, привыкшие к яркому дневному свету, с трудом ориентировались в новой обстановке. Единственным источником освещения была свеча на комоде, над которым висело зеркало. Пламя трепетало, рассеивая мое внимание. Миссис Уиггс шагнула в ее сияние, и я усилием воли заставила себя не стискивать руку мужа.

Во всей ее внешности двигались только глаза. Скользили по мне вверх-вниз, впитывая каждую черточку. Томас представил нас. Она изобразила улыбку, что была мне хорошо знакома. Я сама так улыбалась, уверяя пациента, что в анатомическом театре ему не отрежут ногу. Подобная улыбка в лучшем случае была неубедительна.

– Миссис Ланкастер, я сказала, что мы искренне рады приветствовать вас в нашем доме. Хорошо доехали? Устали, должно быть?

Я осознала, что не ответила на приветствие экономки, а лишь таращилась на нее, как рыба с выпученными глазами.

– О да. Благодарю вас, миссис Уиггс. Доехали… терпимо, спасибо. Я не очень устала, но спасибо, что спросили. Томас заверил меня, что мы с вами подружимся. Очень на это надеюсь. По его словам, вы незаменимы.

А что еще сказать? Я запаниковала. Не умея быть властной, прибегла к лести. Так и хотелось поморщиться от собственного лепета.

– Конечно, мадам, если таково ваше желание.

– Есть еще слуги, с которыми я должна познакомиться? – Я была уверена, что таковые в доме непременно должны быть. Разве им не полагалось сбежаться и, выстроившись в ряд, приветствовать новую госпожу?

Томас чуть скривил губы в незнакомой мне сдержанной улыбке и посмотрел на миссис Уиггс.

– У нас есть кухарка и судомойка, Сара, – отвечала та. – А также садовник. Ну и, бывает, поденщица приходит, когда это необходимо. Но, миссис Ланкастер, прошу вас, если вам что-то нужно, обращайтесь ко мне, а я уж обо всем позабочусь.

– Видишь, Чапмэн, тебе вообще не о чем волноваться, – заметил Томас.

К этому времени он уже отцепил мои пальцы от своей руки и встал рядом с экономкой. Улыбаясь, как портрет, обводил взглядом дом, словно вспоминал, что где находится. Будто и не было нашего разговора в кебе и он не догадывается, что мне очень нужна его поддержка. Миссис Уиггс не отрывала от меня глаз.

Мне предстояло узнать, что она, подобно монахине, всю жизнь провела в услужении у Ланкастеров и была фанатично им предана. Ее янтарные глаза отливали оранжевым блеском; свои потускневшие со временем светлые волосы она всегда собирала на затылке в тугой узел. Возраст ее я затруднялась определить – седины на висках я не заметила, кожа была гладкая, – но, должно быть, ей было лет сорок пять. Спросить я, конечно, не осмеливалась. Она внушала мне ужас. Я была уверена, что миссис Уиггс способна заглянуть в самую глубь моей души и раскрыть все мои секреты. У нее, как у совы, были большие круглые глаза с тяжелыми веками, и я чувствовала себя мышкой под пронизывающим взглядом этой птицы, которая не набрасывалась на меня лишь из уважения к хозяину. Миссис Уиггс неотрывно за мной наблюдала, все примечала и уже составляла обо мне нелестное мнение.

* * *

Те первые дни мы были обходительны друг с другом, но пылки. Миссис Уиггс с деликатного расстояния наблюдала, как мы вытанцовываем друг подле друга. В своем доме мы играли в маму и папу, хихикая над нелепостью собственного поведения – ведь мы не имели ни малейшего представления, как ведут себя муж с женой. Потом, словно наш брак был выстроен из стекла, которому рано или поздно суждено было треснуть, между нами случилась первая размолвка, так сказать. Думаю, с этого все и закрутилось. Одно недопонимание – нечаянное столкновение в потемках, иначе и не назовешь, – и мы в корне отравили свой брак. А уж после зверь был выпущен на свободу. По крайней мере, мне так казалось. Не исключено, что наш брак был отравлен раньше, но это недоразумение послужило толчком.

Еще недели не миновало со дня окончания медового месяца. Я ждала возвращения мужа с работы, смотрела на часы. Когда он пришел, кинулась к двери встречать его. Миссис Уиггс не отставала от меня ни на шаг. По уже заведенному обыкновению мы поужинали вместе и затем поднялись наверх. Мы и дома продолжали баловать себя бренди, сдобренным несколькими каплями настойки опия, – за закрытыми дверями, через которые не проникал любопытный взгляд миссис Уиггс. Томас любил расслабиться после работы, и я составляла ему компанию. В спальне мы проводили время за занятиями, свойственными новобрачным, но затем он попытался придать некую странную направленность нашим утехам, и я выразила протест. Просто от растерянности. Мне не совсем было ясно, чего он добивается, но я вовсе и не думала унижать его. Потом, когда поняла, чего он от меня требует, была шокирована и наотрез отказалась. Объяснила, что, на мой взгляд, это противоестественно. Томас оскорбился. Спросил, что значат мои слова. Я извинилась, ответив, что ничего обидного не имела в виду, но он толкнул меня на кровать, а сам встал, оделся и заявил, что я капризная, эгоистичная, избалованная особа.

Томас бросился вон из спальни, а я в смущении, замешательстве и тревоге стала кружить по комнате. Ожидая его возвращения. Была уверена, что, как только его смятение уляжется, он вернется. Потом я услышала, как хлопнула входная дверь, едва не слетев с петель. Дом аж задрожал от грохота.

Томас воротился на рассвете. Я это знаю наверняка, потому что ждала его и где-то в час ночи прилегла. Наша спальня находилась прямо над входом, а передняя часть дома начинала скрипеть, как старческие колени, когда дверь на улицу открывалась. Было, наверно, часа четыре утра: небо все еще имело чернильный цвет, тишину улиц изредка нарушали возчик или цветочница, спешившие на работу. Я лежала в постели, ждала, что он вот-вот войдет. Ждала напрасно. Его шаги протопали мимо спальни, хотя, скорей всего, он заметил, что щель под дверью светится и, значит, я не сплю. Однако Томас прямиком прошел к маленькой лестнице, ведущей на чердак. Для человека, который клялся, что неутолимо жаждет меня, он проявил редкую выдержку, не уступив своему пристрастию. А ведь я с ним в нашем доме не прожила еще и недели.

3

На следующее утро за завтраком мы притворялись, что не замечаем друг друга. Я все ждала, что Томас поинтересуется, в чем дело. Он, разумеется, не спрашивал, и меня это сводило с ума.

Я только и слышала, как скрежещут его зубы, с жадностью перемалывая пищу. Сама я, в отличие от мужа, клевала как птичка. Монотонную размеренность завтраку придавали ритмичное звяканье столовых приборов по фарфоровым тарелкам да беготня миссис Уиггс, которая носилась как ураган, доставляя в столовую новые блюда. Я давила в себе порыв завести беседу, считая, что это он отверг меня, хлопнув дверью, а значит, не я виновата в создавшейся ситуации. Сама-то я ведь сразу извинилась за свою реакцию. Томас даже не смотрел на меня, и во мне шевельнулась тревога: на него это было очень не похоже. Он обожал меня. Я бы с радостью отмахнулась от того ужасного инцидента, объяснила бы его недоразумением, но Томас по-прежнему гневался, судя по тому, как он вгрызался в свой тост. Если он и был расстроен, на его аппетит, в отличие от моего, это никак не влияло.

Миссис Уиггс, конечно, быстро прочувствовала атмосферу. Она посматривала то на меня, то на Томаса. Я ощущала на себе взгляд экономки, но глаз на нее не поднимала. Она толклась дольше, чем нужно, возле Томаса, наливая ему чай. Явно придумывала, что бы сказать.

– Доктор Ланкастер, в котором часу подавать сегодня ужин? – начала миссис Уиггс. – Миссис Ланкастер, у вас есть какие-то конкретные пожелания насчет вечерней трапезы? Вы только скажите, и я велю Саре. Наверняка вы знаете рецепты блюд, что готовили в вашей семье, и вы хотели бы видеть их здесь на столе? Благодаря знакомой кухне вы скорее обвыкнетесь в новой обстановке, ну а мы расширим свои горизонты. Бог свидетель, кухарка уже исчерпала весь свой запас идей.

– Ой, нет, миссис Уиггс, что-то ничего на ум нейдет. – С рецептами дело у меня обстояло туго. Готовить мне всегда было лень, и вообще к еде я была равнодушна. Я чувствовала себя никчемной: хорошая жена давно бы заучила наизусть тысячу рецептов. – Но я подумаю.

– Замечательно, – отозвалась миссис Уиггс. – Нам будет приятно, если вы внесете свой вклад.

– Я пока не знаю, во сколько сегодня буду дома, – заявил Томас.

– Идешь куда-то? – осведомилась я.

– Не могу сказать, во сколько освобожусь, – ответил он, все так же глядя в свою проклятую тарелку.

– Доктор Ланкастер, мы вас непременно дождемся, – заверила его миссис Уиггс. – Не дадим умереть с голоду после трудового дня.

– Нет-нет, придерживайтесь своего распорядка. Ждать меня не надо.

Сделав глубокий вдох, я собралась было поинтересоваться, где он планирует быть. Но миссис Уиггс меня опередила.

– Доктор Ланкастер, вчера вы вернулись домой далеко за полночь, – заметила она.

Томас метнул на нее недобрый взгляд, и она отпрянула. Даже я поморщилась. Но миссис Уиггс быстро поправилась:

– Простите, сэр. Ради бога, простите. Я просто переживаю, что вы можете переутомиться. – Она подхватила чайник и поспешила ко мне.

– Благодарю за заботу, миссис Уиггс, но, если вы не забыли, я – врач и вполне способен сам позаботиться о собственном здоровье. Меня не будет. А вы с миссис Ланкастер тем временем проштудировали бы поваренные книги. Может, найдете в них что-нибудь стоящее.

Миссис Уиггс удалилась.

Оставить это так я не могла. Не могла допустить, чтобы он ушел на работу, а потом еще куда-то, не объяснившись со мной.

– Это из-за вчерашнего вечера, да? – спросила я.

Впервые за утро Томас встретился со мной взглядом. Глаза у него были холодные, безжизненные, мертвые.

– Из-за вчерашнего вечера? А что было вчера вечером?

Я смешалась. Понятно же, о чем идет речь. У меня язык не поворачивался назвать причину размолвки, я в первый-то раз чуть со стыда не сгорела. Я не имела ни малейшего желания описывать словами вчерашний инцидент, тем более за завтраком.

– Я подумала, что ты, может, все еще сердишься на меня.

– Сержусь? Чапмэн, не ты одна занимаешь мои мысли, у меня много других дел. Я не всегда одержим тем, о чем ты, возможно, думаешь. Это я оставляю тебе.

Томас встал, бросил на стол салфетку, подошел ко мне и чмокнул меня в щеку. Я улыбнулась мужу, даже засмеялась, радуясь, что он заговорил со мной, но, если честно, я затруднялась определить – то ли он пытается ради нас обоих сгладить неловкость, то ли намекает, что я дура.

Через пару минут я услышала, как Томас о чем-то шепчется с миссис Уиггс у входной двери, но слов мне не удавалось разобрать. Потом дверь закрылась.

Миссис Уиггс вернулась в столовую и принялась убирать со стола. Я направилась из комнаты.

– Миссис Ланкастер, вы с доктором повздорили? – полюбопытствовала она.

От такой наглости я опешила. Полагала, что экономки не вправе расспрашивать хозяек про их личную жизнь. Однако сейчас я находилась не в самом выгодном положении, меня терзали сомнения, и на мгновение мне подумалось, что в ее лице я могла бы обрести союзника. Но я тотчас же отмела эту мысль. Нет, не стоит прежде времени с ней это обсуждать. Посмотрим, как Томас себя поведет.

– Нет, миссис Уиггс, все так, как должно быть, – ответила я.

– В самом деле? – Мне показалось, она чуть вскинула брови, елейно улыбаясь мне. – Что ж, это прекрасно. Только, по-моему, доктор сам не свой был сегодня утром. Вот я и подумала, что, наверно, что-то случилось.

– Нет, миссис Уиггс. Не… – Я хотела указать ей, чтобы она не совала свой нос в чужие дела, а занималась своими на кухне, где ей самое место. Моя подруга Айлинг живо бы сбила с нее спесь, но я пока еще не чувствовала в себе должной уверенности. – Ничего не случилось, все хорошо.

– Простите меня, миссис Ланкастер. Извините, если я смутила вас. Я ведь просто хотела помочь. Очевидно, я перешла границы дозволенного. Вопиющая бестактность с моей стороны. Прошу вас, примите мои извинения.

– Миссис Уиггс, вам, право, не за что извиняться. Спасибо. Пойду искать рецепты.

Когда я была почти у выхода, меня снова настиг ее голос:

– Я всегда считала, что мужчине, который только-только обзавелся женой, хочется возвращаться домой. Возможно, нам стоит подумать не только о новых блюдах на ужин, но и позаботиться о том, чтобы доктор каждый вечер летел домой с работы как на крыльях.

– Прошу прощения? – Я так резко обернулась, что у меня чуть голову не оторвало. Я правильно поняла ее намек?

– Цветы! – воскликнула миссис Уиггс. – Доктор всегда любил свежие цветы – яркие, с сильным ароматом. У него острое обоняние. Я договорюсь, чтобы нам каждый день доставляли свежие цветы, и мы будем по-разному расставлять их в доме. С цветами в комнатах станет веселее, да и для доктора это каждый раз будет новый сюрприз. В передней части дома мрачновато, правда? Нужно постараться, чтобы там стало уютнее.

Сияя, как майская роза, она понесла мимо меня поднос с грязной посудой. А мое смятение усилилось. Утренние беседы с мужем и экономкой привели меня в полнейшее замешательство. Мы вообще сейчас цветы обсуждали или что?

Да нет, это все нервы. Я слишком мнительна. Глупо искать скрытый смысл в каждом сказанном слове. Вот если бы с Айлинг посоветоваться… Она выдала бы тысячу рекомендаций о том, как разобраться со сложившейся ситуацией.

* * *

Не раскисай, велела я себе. Лучший способ избавиться от чувства неполноценности – найти приложение своим способностям. Этим и займусь, решила я. Спускаясь по лестнице, я увидела миссис Уиггс. Ее пучок исчезал в глубине узкого коридора, что вел в буфетную и на кухню.

– Миссис Уиггс! – окликнула я.

Экономка находилась от меня на удалении всего нескольких футов, но она не замедлила шаг. Не удосужилась ни остановиться, ни головы повернуть. Я подумала, что она меня не слышала, и поспешила за ней. Миссис Уиггс отворила дверь на кухню. Я уже стояла у нее за спиной. Она обернулась, встретила мой взгляд, не отнимая руки от двери. Я улыбнулась. Она смотрела мне в глаза.

– Миссис Уиггс, как хорошо, что я вас поймала. Хотела узнать…

Она захлопнула дверь перед моим носом.

Я растерялась, стояла как оплеванная, выясняя отношения с дверью. Постучала и стала ждать. Ответа не последовало. Я взялась за дверную ручку, помедлила, собираясь с духом, распахнула дверь и закрыла ее за собой.

Миссис Уиггс, что-то говорившая кухарке и Саре, при моем появлении умолкла на полуслове. Ни Сара, ни кухарка не поднимали глаз. Экономка, казалось, была ошеломлена.

– Миссис Ланкастер, я как раз отдавала распоряжения прислуге по поводу того, что нужно сделать сегодня.

– Прекрасно. Продолжайте, – отрывисто бросила я – ни дать ни взять сержант в юбке.

Обе служанки упорно смотрели в пол, а миссис Уиггс обвела взглядом помещение, словно искала глазами случайно залетевшую сюда птичку.

– Что продолжать, миссис Ланкастер? – спросила она.

– Я намерена принимать участие в ведении домашнего хозяйства и потому должна знать, какие распоряжения вы отдаете. Подумала, что мне пора освоить здешние порядки. В конце концов, я… на моем попечении была целая палата, я ассистировала во время хирургических операций. Уверена, что при надлежащем руководстве я сумею и здесь приносить пользу, – закончила я на пафосной ноте, вспоминая пламенные речи Матроны. Та словно выступала перед строем солдат, настраивая их на решительный бой.

Я почти слышала, как служанки глазами буравят дыру в полу, чтобы скрыться в ней и не быть свидетелями того, что грядет. Миссис Уиггс наградила меня ледяной улыбкой, посмотрела на служанок, на пол, словно оценивала запас своего терпения, и наконец остановила взгляд на мне.

– Миссис Ланкастер, идея замечательная, и, думаю, лучше начать с обсуждения того, как ее осуществить. Сделать это мы могли бы в столовой. Ее обогревает камин, там вам будет теплее. Я скоро подойду.

Я смиренно кивнула, чуть ли не присела в поклоне, и затворила за собой дверь, как послушный ребенок.

Миссис Уиггс я прождала более часа, но она так и не соизволила прийти. Кипя от негодования, я все-таки нашла ее. Она извинилась, объяснив, что сначала ей пришлось наставлять Сару – та не собрала горячую золу, а потом обнаружила, что картофель к ужину плохо почистили – не выковыряли глазки. В общем, к тому времени, когда она пришла в столовую, меня там уже не было. Уверена, весь этот фарс экономка находила уморительным.

Мне говорили, что я должна стать хозяйкой дома; но, судя по всему, хозяйка дома здесь уже была. Я чувствовала себя абсолютно никчемной, но решила не оставлять попыток упрочить свое положение. Поначалу ведь всегда трудно. До знакомства с Айлинг в больнице мне тоже было одиноко и непривычно, и свое место под солнцем я завоевала не для того, чтобы с легкостью от него отказаться. На этот раз мне предстояло утверждаться без посторонней помощи. Я не сомневалась, что сумею отстоять свой брак, жить в ладу и счастии с мужем, и не теряла надежды на то, что даже миссис Уиггс в конечном итоге по достоинству оценит мои старания.

4

Разговор о цветах не шел у меня из головы. Я невольно думала, что миссис Уиггс намекала на мою внешность. В моде я никогда особо не разбиралась, ухаживала за собой лишь в той мере, в какой это было необходимо, чтобы выглядеть опрятной и пристойной. Прихорашиваться я не любила, – пока не познакомилась в больнице с Айлинг. Она укладывала мои волосы, подсказывала, какой цвет мне к лицу, а какого лучше избегать. До встречи с Айлинг я не придавала значения расцветкам. Покупала те вещи, что мне нравились, даже если я не нравилась им, как она выражалась.

По убеждению Айлинг, если чувствуешь себя ничтожеством, нужно пойти и купить смелое платье, шляпку побольше – по примеру представителей царства животных отпугивать недоброжелателей экзотическим «оперением», пока не расхрабришься. Значит, мне просто необходимо приобрести «экзотическое оперение». Теперь, когда мы с Томасом, казалось, помирились, я хотела произвести на него впечатление и вернуть наши отношения на тот этап, когда мне приходилось постоянно шлепать его по рукам. Возможно, передняя часть дома и впрямь выглядела немного мрачновато. Что ж, я придам интерьеру более привлекательный вид.

Мне предстоял с Томасом еще один серьезный разговор, на который пока я не могла решиться. Сомневалась, что вообще стоит с ним это обсуждать. Однако мне было неспокойно в новом доме, неспокойно оттого, что он недоволен мной. Я чувствовала, что он охладевает ко мне, и подумала… Подумала, что это помогло бы вернуть его расположение.

Меня посетила мысль, что, обратившись за помощью к миссис Уиггс, я внушу ей чувство собственной значимости и, возможно, заслужу ее одобрение. Я понимала, что заискиваю перед экономкой, но готова была пойти на эту жертву и позволила ей заняться моими волосами. Она это предлагала с самого первого дня, но я все отнекивалась. Не видела в том необходимости, да и не хотела, чтобы она прикасалась ко мне. Меня от этого в дрожь бросало. Сразу вспоминалось, как бабушка меня причесывала: она так сильно вгрызалась гребнем в мои волосы, что голова чуть не отваливалась и глаза не вылезали из орбит.

В тот день, когда Томас соизволил подтвердить, что будет дома к ужину, вечером я попросила миссис Уиггс помочь мне уложить волосы. Она мгновенно встрепенулась. Такой оживленной я ее еще не видела.

– В самом деле, миссис Ланкастер? Вы уверены? Прежде, когда я предлагала свои услуги, вы не проявляли энтузиазма, – напомнила она.

– Это от смущения. Слишком много новых впечатлений: новый дом, новая обстановка, новые люди. Но это моя слабость, и я подумала…

– Я всегда помогала одеваться хозяйкам этого дома. У меня большой опыт. Я рада, что вы наконец-то прибегли к моим услугам.

Волосы у меня от природы вьющиеся и оттого непослушные, с ними трудно управляться. Я никогда не использовала чрезмерно много булавок, чтобы добиться эффекта гладкости, обычно закалывала волосы на затылке, а выбившиеся пряди не трогала, и они завитками обрамляли мое лицо. Миссис Уиггс, причесывая меня, то и дело корчила рожи, которые я прекрасно видела в зеркале. Меня это, естественно, раздражало, и я усилием воли заставляла себя не закатывать глаза к потолку, потому что мое лицо в зеркале тоже отражалось. Волосы мои она постоянно критиковала: жесткие они, с курчавыми прядями сладу нет. А то я сама не знала. Волосы-то ведь мои.

– Откуда, говорите, ваша семья родом? – спросила миссис Уиггс, так сильно гребнем натянув мои волосы, что у меня глаза на лоб полезли.

– Из Шотландии, – отвечала я. – Из Файфа.

– Из Шотландии! – фыркнула она. – В самом деле? Я и не знала, что вы шотландка.

– А я и не шотландка. Родилась я в Англии, мой отец… англичанин. – Мне не хотелось вдаваться в подробности своей биографии, и я перевела разговор на саму экономку. – А вы, миссис Уиггс? Откуда вы родом?

Не раздумывая, я повернула голову, глядя на нее снизу вверх. Она ладонями крепко обхватила ее за виски и повернула лицом к зеркалу.

– Да как вам сказать… – Миссис Уиггс снова натянула мои волосы так, что у меня на глазах выступили слезы.

– Но вы же где-то родились?

– В Бристоле, – ответила она, резким тоном пресекая дальнейшие расспросы. Я поняла, что не только мне есть что скрывать.

– Шотландцы! Никогда бы не подумала! – снова фыркнула миссис Уиггс. – Скорей уж мавры, судя по вашим волосам. – Экономка вздохнула. – Из таких волос, миссис Ланкастер, нелегко будет соорудить что-то элегантное.

К тому времени, когда она закончила делать мне прическу, мои волосы были туго стянуты со всех сторон и собраны на макушке в огромную копну кудряшек. Я стала похожа на овцу. Но это было еще не самое страшное: затем она взялась за мой гардероб. Набросилась на него, словно моль. Одно за другим вытаскивала каждое платье, морща лоб, вытягивала его на обеих руках, словно под ее пристальным взглядом оно могло стать красивее, вздохнув, убирала его на место и брала другое, бормоча себе под нос что-то невразумительное. Наконец она остановила свой выбор на платье, которое, по ее мнению, было наименее безобразным. Я невольно рассмеялась. Оно было бледно-зеленое – фисташкового цвета. А в наряде именно такого цвета я, по словам Айлинг, похожа на чахоточную, которая вот-вот испустит последний вздох. На дохлую девицу, что гремит костями и сипит так, будто потягивает в соломинку из пустой бутылки. От такой шарахаешься, как от черта, поскорей бы сдохла.

Я согласилась надеть это платье, чтобы положить конец испытанию и угодить миссис Уиггс. Надеялась, что Томас, как и многие мужчины, не заметит, что фисташковый цвет мне не идет.

К ужину у меня дико раскалывалась голова. Когда я села за стол, Томас уставился на меня с выражением ужаса на лице.

– Боже, что ты сотворила со своими волосами? – Он разинул рот от изумления и, не сводя с меня глаз, расстелил на коленях салфетку.

– Решила попробовать что-нибудь новенькое. Тебе нравится?

– Нет, Сюзанна, не нравится. Прическа слишком высокая. Рядом с тобой я буду похож на циркового уродца, меня будут принимать за карлика. С такой прической твое худое лицо кажется круглым, как пирог.

Я оказалась в нелепом положении. Неужели миссис Уиггс нарочно сделала из меня уродину? Или же она ничего не смыслит в прическах, а я по глупости обратилась к ней за помощью?

Ужин продолжался. Я была настроена решительно, всячески старалась, чтобы вечер удался, невзирая на неудачное начало.

Но потом Томас заметил:

– Какая-то ты зеленоватая. Тебе нездоровится?

– Чертово платье, – тихо буркнула я и откинулась на спинку стула, бросив салфетку на стол.

– Прости, что ты сказала?

– Ничего, Томас. Ничего.

Зеленоватый цвет кожи явился подходящим поводом, чтобы затронуть тему, которую я намеревалась поднять весь вечер.

– Последние дни мне немного нездоровится.

– Вот как? Что случилось? Тебе повезло, что ты вышла замуж за врача. Чем я могу помочь, Чапмэн?

Я не знала, как сообщить деликатную новость. Понадеялась на свой язык.

– Думаю, может быть… с некоторых пор я перестала испытывать недомогание, – с запинкой произнесла я, рассчитывая, что он поймет.

Отреагировал Томас совсем не так, как я ожидала. У него перехватило дыхание, лицо вытянулось, посерело, как могильный камень. Он заморгал, словно сломанная кукла.

– Томас? – окликнула его я.

Молчание затягивалось. Я попыталась взять мужа за руку, но он так стремительно отдернул ее, что я вздрогнула от неожиданности.

– Проклятье! – выругался Томас, хлопнув ладонью по столу.

На лбу у него пульсировала жилка. Он стиснул кулаки. Сейчас точно что-нибудь швырнет, мелькнуло у меня. Таким я его никогда еще не видела.

– Что случилось? – спросила я писклявым голоском.

– Ничего! – рявкнул он. – Ничего. Мне нужно подумать.

Томас встал и покинул столовую, а я сидела за столом и недоумевала, как же получилось, что вечер, который я планировала целый день, закончился столь печально. Я чувствовала себя здесь чужой. Думала: какая-то я неуклюжая. Словно на мне лежит проклятье. Совершаю одну ошибку за другой, что бы ни сказала и ни сделала.

* * *

Открыто Томас не выражал своего недовольства, но я видела, что он злится на меня, будто я колдовством заставила плодоносить свое чрево и тем самым все испортила. Потом, спустя несколько дней, когда все вернулось на круги своя, я поспешила сообщить мужу, что поторопилась с выводами, что сбой в организме был вызван треволнениями, связанными с переменами в моей судьбе. Я думала, Томас обрадуется, а он снова рассердился. Разве что теперь гнев свой выразил в менее взрывной форме. На этот раз его обеспокоило, что подумают окружающие.

– Но я уже сказал в больнице, что скоро стану отцом. Доктор Тривз, услышав новость, даже поздравил меня! Ах, как нехорошо получилось! Так… придется сказать, что произошел несчастный случай, что ты упала с лестницы.

– Я не думала, что ты кому-то скажешь. – Изначально у меня сложилось впечатление, что можно апеллировать к его благоразумию, но мне еще только предстояло усвоить урок, один из многих, что зачастую брак – это голый пустырь, где не действуют законы логики и здравомыслия. Как, видимо, и в нашем случае.

– Ты в своем репертуаре, Сюзанна! – заорал он. – Вечно все драматизируешь. Впредь, прежде чем сообщать мне нечто подобное, убедись, что ты не ошиблась. И вообще, какого черта ты дуришь мне голову своими женскими штучками? Знаешь, что люди подумают…

То, что затем последовало, явилось для меня полной неожиданностью.

– …что ты стара для меня. Над нами будут смеяться. Вот честное слово, Сюзанна, столько шума из-за пустяка. А все потому, что тебе непременно нужно быть в центре внимания. Я мог бы прекрасно обойтись без… выдумок твоего больного воображения.

Расстроенная, я расплакалась. Томас обозвал меня истеричкой. И в этом обвинил меня человек, который взбесился из-за того, что я, возможно, жду ребенка, а потом – из-за того, что это не так. Мы были женаты всего несколько недель, а его поведение уже приводило меня в замешательство. Но я была готова простить мужа. Была готова лебезить перед ним по-всякому, лишь бы восстановить мир между нами.

Доктор Томас Ланкастер при своем росте шесть футов два дюйма[3] был сложен превосходно, в отличие от большинства высоких мужчин, производивших впечатление долговязых скелетов – сплошь выпирающие коленки и локти. Расправив плечи, он скользящей походкой вплывал в комнату, словно собирался танцевать со всеми присутствовавшими там женщинами. Я же, имея рост пять футов девять дюймов[4], всю свою жизнь сутулилась, чтобы не казаться дылдой среди других девушек. Ему было двадцать пять лет, и я остро сознавала, что он на пять лет моложе меня. Еще до замужества я замечала в нем признаки того, что можно назвать незрелостью, однако изъяны характера – дорогостоящая привычка, а Томас Ланкастер мог себе это позволить.

Муж язвил по поводу моего возраста и воображаемых истерик, по поводу того, что я недостаточно ухоженна, необразованна, начисто лишена женской интуиции. Я мирилась с его жесткой критикой, потому что Томас, где бы он ни появился, становился центром притяжения; даже мебель сдвигалась к нему. Он умел внушить женщине, что она тонкая натура, прелестнейшее создание на земле, что это она, а не он зачаровывает сердца. Уходя, это ощущение он уносил с собой. Без его внимания я снова становилась невзрачной дурнушкой.

Во всех наших неурядицах была виновата я. Кто ж еще? Значит, я должна все исправить. Я ведь освоила профессию сестры милосердия; научусь быть и хорошей женой. Жизнь я воспринимала как лестницу, сплетенную из шелковой нити. Почти незримая, она парила в воздухе и, подобно паучьей паутине, лишь местами мерцала на свету. Я преодолевала ступеньку за ступенькой, но стоит разок оступиться, и я рухну вниз, на самое дно – в работный дом или еще куда похуже. До знакомства с Томасом я жила в мире, где не было надежды, а он вызволил меня из него. Уже за одно это я должна быть ему благодарна, разве нет? Я до сих пор горбатилась бы в больнице, если бы Томас не подобрал меня.

* * *

Моей маме было шестнадцать лет, когда она родила меня, вне брака. Первые годы моего детства, пока она не умерла, мы жили в Уайтчепеле. Снимали комнату на Дорсет-стрит, в лабиринте зловонных темных переулков и двориков, носившем название Никол. Этот факт своего прошлого, наряду с некоторыми другими, я предпочла утаить от Томаса. Насколько мне было известно, кроме меня самой, в живых уже не осталось никого, кто ведал бы о постыдном начальном этапе моей жизни.

Можно сказать, что Уайтчепел был подобен позорному гнойнику, вызревшему на заднице Лондона, который по обыкновению натягивал брюки и делал вид, будто чирья вовсе не существует. Столица Англии слыла самым богатым и могущественным городом в мире, но это никому и в голову не могло бы прийти, если судить о нем по таким районам, как Уайтчепел. Толпы людей в погоне за удачей устремлялись в Лондон со всех уголков страны и с дальних рубежей империи – постоянно прибывали ирландцы (их поток то увеличивался, то уменьшался), евреи, спасавшиеся от погромов, китайцы, индийцы, африканцы, торговцы. Самые презренные оседали на востоке, в Уайтчепеле, как сточные воды, направляемые в резервуар насосной станции в Кросснессе. К ним относилась и моя мама. Богатые заклеймили нас, нищих коренных британцев, безмозглыми лентяями, но независимо от того, правы они были в своей оценке или нет, нам, отверженным, все равно больше некуда было податься, и мы, припертые к стене, громоздились друг у друга на головах в Ист-Энде.

Если Уайтчепел слыл худшим районом Лондона, то тридцать улочек и дворов Никола считались самым гнусным кварталом Уайтчепела. В тамошних приходах не было мусорщиков, потому как местные обитатели не имели денег, чтобы их нанять. Освещение нам тоже было не по карману. Улицы увязали в вонючих отбросах, утопали в моче и крови из дубилен и скотобоен. А по ночам, когда их окутывал беспросветный мрак, квартал превращался в дикие джунгли, где царило беззаконие. Дома, стоявшие в ряд вдоль улиц, сухие и крошащиеся снаружи, внутри пучились от сырости. И они были набиты до отказа. В одном таком домике проживало по шестьдесят-семьдесят человек. Каждый взрослый платил грабительскую ренту – почти все те жалкие крохи, что он зарабатывал. Зачастую в одной комнате ютились по нескольку семей; каждая отделяла свой угол простыней. Взрослые и дети спали нагишом в ведрах и бадьях. В одной и той же комнате зачинали детей и справляли нужду. Прогнившие лестницы и потолки обрушались; обои расползались от кишащих под ними паразитов. Некоторые жили по щиколотку в грязной воде в затопляемых подвалах, где приходилось дышать болезнетворным смрадом. Везде стоял зловонный дух – смесь запахов пота, экскрементов и всяких прочих продуктов ремесла, коим занимались обитатели того или иного двора: фосфора, копченой рыбы, мяса. Окна либо были черны от угольной пыли, либо разбиты и завешены мешковиной или газетами. В любом случае, их никто не открывал, так как на улице смердело еще сильнее. Несколько лет жизни в таких условиях, и легкие уже не излечить. Неудивительно, что, если кому-то из обитателей квартала удавалось дожить до тридцати лет, это считалось достижением.

Как ни странно, но именно клоповники Никола и других уайтчепелских трущоб слыли самыми доходными в Лондоне. Квартирантов пруд пруди, и почти никаких попыток улучшить условия их проживания. Имущие классы обвиняли нас в развращенности и беспомощности, однако домами в трущобах владели те самые разглагольствующие политики, священники и законодатели, которые обязались служить тем, кого они презирали. Слава богу, что мне посчастливилось избежать столь унылого существования. Точно не могу сказать, что о той поре – реальные воспоминания, а что – плод моего воображения, но кое-что о том этапе своей жизни я знаю – от дедушки. Правда, о матери своей до поры до времени я никому не смела сказать ни слова. Мне повезло, что меня, незаконнорожденную, взяли на воспитание бабушка с дедушкой.

Отца я не помню и понятия не имею, что он был за человек. Бабушка, когда хотела пристыдить меня, говорила, что он либо цыган, либо уличный торговец, либо чернорабочий, – в общем, придумывала про него такую страшилку, которая, как ей казалось, в данный момент могла склонить меня к послушанию. В любом случае принадлежал он к отбросам общества. Если кто-то спрашивал, почему меня воспитывали дедушка с бабушкой, я, как была научена, отвечала, что мои родители умерли от скарлатины. Это я из раза в раз повторяла, как скворец, и всякий тактичный человек тотчас же прекращал дальнейшие расспросы.

После смерти бабушки я унаследовала ее скромный домик в Рединге, облюбованный крысами, и небольшую сумму денег. Ее поверенный, мистер Радклифф, обошелся со мной по справедливости, но на полученное наследство прожить было невозможно, мне требовался источник дохода, и я стала сестрой милосердия. Мне ведь нужно было зарабатывать на жизнь, к тому же я хотела обрести профессию. Так я и оказалась снова в Уайтчепеле, только теперь в Лондонской больнице. Мы, медсестры, сами не жили в трущобах Никола, но наши пациенты были оттуда. Уход за ними таил в себе разного рода опасности, как мне довелось убедиться. Во время эпидемий медсестры тоже умирали, ибо наша жизнь проходила в непосредственной близости от инфекций, от которых мы практически не были защищены, – помогало лишь знание правил гигиены. Случалось иметь дело и с буйными пациентами.

Когда-то я даже на секунду не могла представить, что меня увлечет то, что я найду в Лондонской больнице. Я познакомилась с Айлинг и на какое-то время окунулась в жизнь, о существовании которой не подозревала, и уж тем более не смела о ней мечтать. Я была счастлива. Но стоило мне по воле Господа вкусить такой жизни, Он тотчас же положил ей конец. Жестокая ирония судьбы. Выскакивать замуж я, конечно, не собиралась, хотя многие женщины шли в сестры милосердия именно с этой целью, – к огромному неудовольствию Матроны. Она пыталась отсеивать романтичных красоток, охотившихся за ранеными офицерами, но в мои планы замужество не входило.

В Англии, если ты не выходец из богатых слоев, самое большее, на что можешь рассчитывать, – это удерживаться на плаву, не погрязая в нищете. В этом мире полагаться можно только на себя, и я это принимаю. Деньги, конечно, здесь крутятся, и деньги немалые. Только они остаются в руках все той же родовитой знати. Весь фокус в том, чтобы заполучить какую-то их часть в свои руки, а для этого ты должен быть готов играть не по правилам. Я заметила, что жизнь обходится с тобой более справедливо, если ты из семьи среднего достатка.

Нужно отталкиваться от того, что имеешь, и не упускать возникающие возможности. Для меня такая возможность представилась в лице доктора Томаса Ланкастера. Кто я такая, чтобы отвергать божий промысл?

5

Своего будущего мужа я впервые увидела в Лондонской больнице, когда он проводил занятие с медсестрами-стажерами, платившими за свое обучение. В ту пору настроение у меня было никакое – настолько подавленное, что это заметила даже Матрона. Из жалости она на время освободила меня от ухода за больными и поручила инструктировать стажеров в выполнении рутинных задач. Мне не хватало Айлинг. Я осталась одна. В Лондон я рвалась за свободой, надеялась найти здесь средства к существованию, а обрела гораздо больше того, на что рассчитывала. Но теперь этого не стало. Лучше уж вовсе не знать радостей, чем потом страдать от их отсутствия. Я была счастливее, когда не понимала, что я одинока. Теперь же меня не покидало стойкое ощущение, что я обездолена.

Я воображала, что сестринское дело – волнующая стимулирующая профессия, но первопроходцем я себя не чувствовала: возиться с грыжами и подкладными суднами – не ахти какое приключение. Мне казалось, что я скована незримой смирительной рубашкой, задыхаюсь от густого черного тумана. Я не видела впереди просвета, но ведь где-то он должен был быть? Я вела свое жалкое существование, поступала так, как мне полагалось, а жизнь проходила мимо. Я всегда старалась быть добродетельной, ждала вознаграждения за свое благонравие, а теперь вдруг поняла, что жду напрасно.

С уходом Айлинг жизнь моя стала пуста и бесцельна, и я даже подумывала о том, чтобы покончить с собой. Мысли о самоубийстве приходили нежданно-негаданно, лезли в голову, вкрадчиво нашептывали в ухо, мягко внедряясь в сознание в отсутствие более конструктивных идей. Я представляла, как прыгаю с Тауэрского моста поздно ночью, когда меня никто не видит. Больно ли это? А вода будет очень холодная? Как скоро я умру? Как-то днем в одной из палат мой взгляд упал на открытое окно, из которого на улицу свешивалась занавеска. Поправляя ее, я подумала, что мне ничего не стоило бы выброситься из окна. В своем воображении я уже рисовала, как лежу на земле, переломанная и разбитая – кровавый мешок костей. Это положило бы конец моим вечным страхам за свое будущее.

Обучение группы девушек принципам наложения повязок, шинирования переломов и подготовки перевязочного материала не требовало особых физических и эмоциональных затрат, что для меня было идеально. Стажерки, круглолицые девицы, происходили из семей, принадлежавших к состоятельным слоям среднего класса, которые могли себе позволить платить за учебу. Как правило, это были неказистые рыхлые дурнушки, полноватые, с невыразительными чертами лицами. Когда они целой группой, раскрыв рты, тупо пялились на меня, я не могла отделаться от ощущения, что распинаюсь перед грудой вареного картофеля. Малахольные особы из зажиточных семей, они были лишены внешнего очарования: не умели ни петь, ни танцевать, зато любили поправлять друг друга, причем делали это весьма пылко. Одинокие девушки, они сбивались в кучки, как щетинки на щетке для волос. В другие времена им была бы прямая дорога в монастырь. Мне они напоминали меня саму. Именно поэтому мне было трудно относиться к ним с добротой. Однако для больницы они являлись хорошим источником дохода. Освоив азы нашей профессии, они устроятся частными сиделками в домах аристократов или других богатых пациентов. Обычные девушки, как Айлинг и я, по окончании курсов должны были отработать в больнице как минимум четыре года. Я пока отрабатывала первый, и мысль о том, что мне здесь торчать еще целых три года, повергала меня в глубокое уныние. Конечно, был и другой вариант: добиться того, чтобы меня уволили. Но эта идея мне не нравилась: если бы я зарекомендовала себя неудачницей, пусть даже по собственной воле, моя гордость не вынесла бы такого позора.

В то конкретное утро, собрав «картофелин» вокруг пустой койки, я рассказывала, как мыть прикованных к постели пациентов, и вдруг за спинами девушек заметила двух мужчин, о чем-то переговаривавшихся друг с другом, пока я пыталась вести занятие. Их тихие голоса рокотали одновременно с моим. Я рассердилась. До чего же они невоспитанные, эти врачи. Вечно срывают мероприятия, на которые они не приглашены. Я бросала на них суровые взгляды, но они как ни в чем не бывало продолжали свою беседу. В одном я узнала больничного администратора, но второго – он был моложе и выше – я видела впервые. Когда он засмеялся, все девушки как одна повернули к нему головы и захихикали, – просто потому, что рядом с ними находился молодой мужчина. Рассвирепев, я обратилась к ним:

– Господа, какое счастье, что вы почтили нас своим присутствием. Мы как раз обсуждали правила мытья лежачих больных, а койка наша, как вы сами видите, пуста. Может быть, кто-то из вас, добрые господа, согласится сыграть роль прикованного к постели пациента? – Я похлопала по туго заправленным простыням.

Охи, подергивания плечами. Мои щеки опалил жар. Я чувствовала себя храбрее, когда мысленно формулировала свою тираду. Администратор, мужчина постарше с выпирающим брюшком, обтянутым вычурным жилетом, побагровел и зашаркал прочь, но молодой врач, казалось, вовсе не смутился. Он смеялся вместе с девушками, видимо наслаждаясь их вниманием. Свои руки при этом он держал в карманах, что я сочла безмерно оскорбительным. На меня он произвел впечатление неприятного, заносчивого типа. К тому же он обнажал в улыбке слишком много зубов, чем-то напоминая доисторический экспонат в музее.

Второй раз я увидела его – тогда-то мы по-настоящему и познакомились, – когда читала, сидя на скамейке в саду крипты за зданием больницы. В поле моего зрения возникли два начищенных до блеска ботинка. Я подняла голову. Передо мной стоял тот самый молодой врач с чрезмерно большим количеством зубов, которыми он опять сверкал, улыбаясь мне. Ладно хоть руки в карманах не держал.

– Я должен перед вами извиниться, – произнес он, протягивая мне руку.

От неожиданности я встала и огляделась, испугавшись, что кто-то еще стоит у меня за спиной.

Его черные бакенбарды были пострижены с хирургической точностью, но поразили меня не они, а его голос. При его звуке во мне будто что-то со щелчком встало на свое место: пелена с глаз спала или, напротив, затуманила взор. В его низком ровном голосе резонировала властность, присущая более зрелому человеку. Скрипуче-медовый, так бы я охарактеризовала его.

– За что? – Я быстро пожала ему руку и свою тотчас же отдернула.

– За то, что обидел вас. Хотя у меня этого и в мыслях не было. Вы инструктировали группу стажерок так, будто настраивали их на решительное сражение. По словам доктора Давенпорта, у вас репутация…

– О! Репутация? Какая же? – Меня это встревожило. Теперь, анализируя ту нашу первую беседу, я понимаю, что слишком легко поддалась на его нехитрую провокацию.

– Вообще-то, он готов биться об заклад, что вы станете преемницей нынешней Матроны.

– Вот как?

Он словно удил рыбу в бочке, и я, неуклюжая глупая рыбина, никогда не державшая за руку парня, мгновенно попалась на его удочку. Аж вспотела от его лести. У меня не только щеки зарумянились – все лицо покрылось испариной. Он наверняка это заметил.

У него были длиннющие черные ресницы, длиннее я даже у женщин не видела. На что мужчине, подумала я, такие густые изогнутые ресницы, как у олененка? Сущее расточительство.

Томас Ланкастер родился в городке близ Бристоля. По окончании учебы он два года проработал в Эдинбурге, а теперь был хирургом в Лондонской больнице. Слушая его, я заметила, что за нами наблюдают два молодых врача, которые остановились у ворот. Они пересмеивались и перешептывались. По-видимому, я стала жертвой какой-то злой шутки, догадалась я. Лишь позже я осознала, что один из них был Ричард Ловетт, которому Томас предложил быть его шафером на нашей свадьбе.

– А, так вы на спор, да? – спросила я.

– Прощу прощения?

Я показала на джентльменов у ворот. Томас посмотрел на них, потом снова повернулся ко мне и закатил к небу глаза.

– Еще раз примите мои извинения. Боюсь, они сочли, что я повел себя дерзко, посмев подойти к вам. Если честно, мне кажется, они побаиваются женщин, особенно сестер милосердия. Я им сказал, что намерен спросить, как вас зовут.

– Чапмэн.

– Отлично. А я…

– Вы уже представились. И извинились тоже, если не забыли.

– Да, представился. Знаете, Чапмэн, почему-то в вашем присутствии я нервничаю. – Он приложил ладонь к груди. – Весьма рад знакомству. Позвольте узнать ваше имя?

Ну и наглец! Руки в карманах, и еще спрашивает, как меня зовут! Он пытался перехватить мой взгляд, а я свой отводила, так что глаза мои вращались, будто игрушечные шарики. Его смотрели пристально, словно буравили во мне дырочки, из которых должны вылететь бумажные листочки с моими сокровенными мыслями, а он их поймает и прочтет. У меня не было опыта светского общения с мужчинами. В разговоре с ними я либо робела, либо переходила на грубость.

– Сестра. Для вас я всегда буду «сестра Чапмэн». – Я выбрала грубость. – Задрала подбородок и прошествовала мимо него, прижимая к груди книгу. Даже не попрощалась. По-моему, после нашей встречи я еще целых пять минут не могла выдохнуть.

После он всюду попадался мне на глаза. Взял себе за правило находить меня и вызывать на разговор, словно мы с ним были близкими друзьями. Не пойму, почему у него сложилось такое впечатление. Но когда бы мы с ним ни столкнулись где-нибудь в больнице, он обязательно бросал какую-то фразу, пусть даже самую бессодержательную.

«Доброе утро, сестра Чапмэн». Или: «Добрый день, сестра Чапмэн». Или: «Погода сегодня мрачноватая, вы не находите?»

Мне было ужасно неловко, потому что другие медсестры таращились на нас с разинутыми ртами, недоумевая, откуда мы знаем друг друга. Всюду, куда бы я ни пошла, он внезапно вырастал передо мной, взмахивая своими нелепыми ресницами.

Я отметила несколько его недостатков, главным образом, для того, чтобы вразумлять себя, когда сознавала, что много думаю о зубатом молодом враче. Говорил он слишком громко; где бы ни находился, имел обыкновение концентрировать на себе внимание окружающих. Глаза у него были слишком светлые, хищные, как у кошки, и чрезмерно огромные; моргал он редко, и у меня не раз возникали опасения, как бы у него не развилась сухость глаза. Даже его походка раздражала меня: он вышагивал, как напыщенный павлин, – грудь колесом, голова закинута назад. Видя его в кругу медсестер, а это бывало часто, я всегда думала про себя: вот негодник. Он подходил к ним слишком близко, отчего они краснели и тушевались, что само по себе заставляло меня морщиться. Я считала его распутником, полагала, что он не пропускает ни одной молодой сестры милосердия. Была уверена, что у него непременно должны завязаться отношения с сестрой Мулленс. Она отличалась исключительной красотой и, казалось, в медсестры подалась с одной целью – найти себе подходящего мужа. Подслушав, как в комнате отдыха девушки обсуждают его, я не могла понять, почему у меня внутри все переворачивается, когда кто-то произносит его имя. Они им восхищались: ах, какой он обаятельный, элегантный, высокий, добрый, сладкоголосый. О содействии просит так вежливо, так учтиво! Одна из медсестер сказала, будто слышала, что он сын баронета.

Мне льстило, что он взмахивает ресницами в мою сторону, но ведь красивой меня никак не назовешь. Значит, решила я, он ведет себя подобным образом со всеми девушками. Только я была далеко не юна. Мне к тому времени исполнилось тридцать.

* * *

Как-то апрельским вечером в складском помещении, что находилось за больничной аптекой, произошло возгорание, начался пожар. Томас и его друг Ричард Ловетт все еще находились в здании, когда прибыла пожарная команда. Из приемного отделения пришлось всех эвакуировать, отчего на Уайтчепел-роуд возник затор, но огонь потушили довольно быстро. Доктор Ловетт был сбит с ног и потерял сознание – очевидно, на него упало что-то тяжелое. Томас перекинул друга через плечо и попытался выбраться вместе с ним на улицу. Но одна из штанин его брюк загорелась. Томаса поместили в одну из мужских палат. Говорили, что нога его опухла и покрылась волдырями, но должна зажить без особых последствий – только шрамы останутся. Томас прослыл героем, ведь он пытался вынести из огня друга. Доктор Ловетт отделался незначительными травмами. По его словам, он внезапно отключился во время беседы с Томасом и понятия не имеет, что на него могло свалиться.

Я не знала, как мне быть. Думала, что надо бы навестить Томаса: игнорировать человека, который старался всячески выражать тебе свое дружелюбие, бессердечно и жестоко. Но я стеснялась. Поэтому просто ходила мимо его палаты, притворяясь, будто иду по делам куда-то в другое место. Три дня так ходила, изобретая разные поводы, пока не собралась с духом. Потом дождалась окончания своей вечерней смены. В его палате было тихо и темно. Я кивнула дежурной медсестре. Она понимающе улыбнулась, кивком ответила на мое приветствие и продолжала что-то писать за столом.

Томас выглядел безмятежным, лежа на койке, и в кои-то веки не обнажал свои противные зубы. Он казался совсем юным. Мне стало неловко, и я тихонько пошла из палаты.

– В какие только тяжкие не приходится пускаться мужчине, чтобы узнать имя сестры милосердия, – раздался его голос.

Я обернулась. Глаза его были открыты, лицо озаряла широкая улыбка, подразумевавшая, что ему редко отвечают отказом.

– Шучу, конечно. – Томас приподнялся на локте. – Только безумец способен поджечь себя, чтобы привлечь внимание женщины. Может быть, вы и интригующая особа, но все же не Елена Троянская.

На первых порах его забавную привычку оскорблять меня я находила очаровательной. Его саркастические шуточки смешили меня и, естественно, привлекали мое внимание, но он и в последующие месяцы прибегал к ним, чем сбивал меня с толку, да при этом еще и отрицал, что он поступает жестоко.

– Больно? – спросила я.

– Сразу видно, что все ведьмы были женщины! Такой шум поднимали из-за того, что их сжигали на костре. Подумаешь, поджарили немного. Это вовсе не так страшно, как они сочиняли.

Было заметно, что он страдает: лоб его покрывала испарина, а ведь в палате было прохладно.

– Во всяком случае, с таким своеобразным чувством юмора вам не приходится скучать, – съязвила я.

– Мой отец был коллекционером. Собирал древности, сувениры, предметы искусства, любые вещицы, что он привозил из своих путешествий. Дома в большом зале стоит древнегреческая ваза, вся в трещинах, и на ней изображен женский кордебалет, так сказать. На заднем плане одна девушка – она выше своих подружек, с длинными черными волосами и темными глазами – несет на плече кувшин воды. Остальные улыбаются, легкой поступью передвигаются в тростнике, с радостью выполняя свою повседневную работу, но моя девушка серьезна, словно недовольна тем, что ее оттеснили назад, что ей приходится наталкиваться на тех, кто путается у нее под ногами. Готов поклясться, что это вы, сестра Чапмэн, – точная копия. Жаль, что не могу вам сейчас ее показать. Отец грозился меня выпороть, если я разобью эту вазу, но меня всегда к ней влекло, с самого детства, и теперь я понимаю почему.

Не зная, что сказать, как себя вести, смущенная, неуклюжая, я лишь глупо улыбалась ему, но я зря беспокоилась: Томас и не ждал от меня ответа.

– Сестра Чапмэн, посидите со мной, пожалуйста, – попросил он. – Я буду вам очень благодарен, а то вряд ли я в скором времени усну.

* * *

Мне было на все глубоко плевать, когда Томас вторгся в мою жизнь. В какой-то момент на короткой волне оптимизма я решила положиться на свое сердце, ну а там куда кривая выведет: я была почти сломлена. Мне с детства внушали, что упорный труд и надлежащее поведение будут вознаграждены, но со временем я поняла, что доброта, великодушие, добропорядочность, отказ от соблазнов и сдерживание собственных порывов, дабы не сбиться с пути истинного, не приносят наград, разве что мученикам, которые сами обрекали себя на страдания. Лишь умерев, я могла бы узнать, что слепым послушанием заслужила место в раю, но я не собиралась ждать смерти. Достаточно времени я потратила впустую, теперь буду делать, что хочу – в пределах разумного, конечно. Это новое правило распространялось и на Томаса, и очень скоро мы уже вовсю потакали своим непристойным желаниям. Я даже шокировала его своим вновь обретенным рвением.

Началось это в ту пору, когда он еще лежал в больнице. В очередной раз я пришла его навестить. Он привлек меня к себе и поцеловал, а я не выразила протеста. Этого могло бы не произойти, выбери он другое время или другой день. Я могла бы вскрикнуть, вырваться от него и убежать, но я не убежала. Я солгала бы, если б сказала, что во мне проснулась страсть, когда его влажный подвижный язык проник в мой рот, но я его не остановила. Вскоре я делала все, что он предлагал, разве что не ложилась под него – не имела ни малейшего намерения повторять ошибки матери. Хотя он, конечно, пытался склонить меня к тому – яростно умолял, подобно избалованному мальчишке, которому не терпелось открыть подарки в канун Рождества. Он украдкой проводил меня в свой дом в Челси и прятал в спальне, где мы пили бренди. Когда он впервые предложил мне опий, я отказалась, но в следующий раз я попробовала настойку и подружилась с ней. Это поможет мне расслабиться, объяснил Томас. Однако эффект был куда более сильный. Я забылась, перестала ясно мыслить – как будто вдыхала грезы.

Я спросила у него, сколько медсестер побывало в его спальне до меня.

– Нисколько, – ответил он.

– Я тебе не верю. За дурочку меня принимаешь?

– Ладно… В этот дом из нашей больницы я не приводил никого. Такой ответ тебя больше устраивает?

– Это больше похоже на правду, – сказала я. – В подробности меня посвящать не обязательно, но, прошу, не держи меня за идиотку. Я достаточно повидала в жизни и знаю, что мужчины поразительно предсказуемы в том, что касается их позывов.

– Чапмэн, не стоит делать выводы о мужчинах на основании того, с чем ты сталкиваешься в больнице. Те, кого ты там видишь, животные – животные в самом отчаянном состоянии: калеки или умирающие. Старайся воспринимать их не как людей – тех, что находятся в Лондонской больнице, людьми можно назвать с большой натяжкой, – а как быдло, средство для достижения цели. Я только так их и воспринимаю. В моем понимании они существуют исключительно для того, чтобы помочь мне стать блестящим хирургом. Если мыслить о них именно в таких категориях, тогда их существование в какой-то мере оправданно.

Но какой смысл мне становиться блестящей сестрой милосердия? Дополнительного дохода или славы мне это не принесет – только мученичество. Я могла бы трудиться не покладая рук в надежде на то, что в будущем на меня будет возложена более высокая миссия, я получу более приличное жилье, займу более высокий пост, но это все были бы нематериальные выгоды. Сестра милосердия может непосильным трудом свести себя в могилу, а так часто и бывает, поскольку мы работаем в непосредственном контакте с инфекциями и заразными заболеваниями, и при этом умереть в бедности. Я могла бы рассчитывать, что мне воздастся на том свете, но я не очень-то верила, что меня пустят в рай. Другое дело – хирурги. Они имели возможность разбогатеть, добиться всеобщего восхищения. Хирурги пользовались уважением, что само по себе было наградой. Некоторые женщины, как матрона Лакс и Флоренс Найтингейл[5], уже принадлежали к верхушке среднего класса, когда решили посвятить себя нашей профессии. Вот им-то не надо бояться, что они умрут от голода или холода, если потеряют работу. В этом случае они могли просто вернуться в свои родовые поместья. Но таких женщин среди сестер милосердия было очень мало.

Томас был забавен, дерзок, шаловлив и самоуверен – отличное противоядие от угнетенного состояния самонаказания, что тогда пожирало меня. Прежняя Сюзанна отвергла бы его нахальные заигрывания, с визгом убежала бы, навсегда осталась бы «синим чулком», и Томас переключился бы на другую медсестру. Но я хотела, чтобы он оставался со мной, вроде домашнего питомца. Он обожал меня. Даже когда я была его маленьким постыдным секретом и он все норовил залезть мне под платье своими озорными ручонками, умоляя, чтобы я позволила себя пощупать, я не уступала, хотя мне тоже этого хотелось. С миссис Уиггс я тогда еще не была знакома, хотя она докучала нам, стуча в дверь. Томас кричал ей, чтобы она уходила, а я морщилась от смеха.

– Что она может думать о тебе, зная, что ты прячешь медсестер в своей спальне? – спросила я его однажды.

– Ничего! Она меня боготворит: в ее глазах я не способен грешить. А вот ты будешь заклеймена совратительницей, – расхохотался он. – Да, коварная ты женщина! Соблазнила юношу, не привыкшего к нравам большого города. – Обычно он говорил нечто подобное, языком пытаясь проникнуть под мою одежду. Ощущение было такое, будто меня кусает угорь.

Потом он сажал меня в кеб, и я возвращалась в больницу, все еще ежась от сладостного возбуждения, в которое привели меня его ласки: казалось, кровь во мне загустела, стала как масло, вены вздулись, кожа горела. Я жалела, что не уступила ему. Это и есть то самое дурное, что, по утверждению бабушки, она во мне разглядела? Почему испытывать удовольствие – это грех? Почему я должна оставаться одинокой и несчастной?

Меня немало тревожило, что Томас потеряет терпение, однако он принадлежал к той категории мужчин, которые даже мысли не допускают, что они могут быть отвергнуты женщиной, и потому моя неуступчивость сводила его с ума. Даже в больнице он постоянно терся возле меня, как кобель, так и норовя залезть под юбку.

Сплетни о нас распространялись по больнице с молниеносной быстротой, как пожар, вот-вот достигнут ушей Матроны. Остальные сестры милосердия перешептывались за моей спиной, я ловила на себе лукавые взгляды, но мне было все равно. Я стала ужасной медсестрой: рассеянной, равнодушной, невнимательной. Выполняла только самый минимум того, что от меня требовалось. А какой смысл усердствовать?

Томас много говорил о себе, это была его излюбленная тема. Мне самой о себе сказать было особо нечего, и такой расклад нас обоих устраивал. Я считала его милым, себя – умной. Пусть говорит, думала я, значит, мне нечасто случится что-либо выболтать о себе. Он спросил про мою семью, я рассказала ему старую байку про скарлатину, – что меня вырастили бабушка с дедушкой, а теперь уже и их нет в живых. Я одна-одинешенька на всем белом свете. Бедная беззащитная девочка. Я никогда ему не лгала, и новых вопросов он не задавал.

Он рассказывал, как рос в доме под названием Аббингдейл-Холл – большом георгианском особняке в селении Рэксэм, что находится в нескольких милях от Бристоля. А мне этот особняк представлялся дворцом. При доме имелись маленькая ферма, оранжерея и птичник. Однажды он упомянул, что у них двадцать слуг, так у меня чуть голову не снесло. Двадцать! Я силилась представить, чем все эти люди занимаются целыми днями. В поместье были пахотные поля, на которых выращивали урожай, пастбища для крупного рогатого скота и арендаторы, ухаживавшие за живой изгородью. Им пришлось нанять фермера, который вместе со своей семьей заботился об угодьях. А еще, по словам Томаса, на территории поместья были разбиты пейзажные парки, террасы, розарии, декоративные клумбы, даже дендрарий. Я боялась, он заподозрит, что толчком к пробуждению во мне страстного влечения во многом послужило его богатство.

– Мой отец называл наши угодья райским садом, – сказал он. – Там под деревьями растет черемша. Красота неописуемая.

В моем представлении это и был рай. Детство Томаса прошло в мире, совсем непохожем на мой.

Однажды вечером, когда мы были в его спальне, он вдруг заявил:

– Когда мы поженимся и я завоюю славу величайшего хирурга Англии, мы с тобой уволимся с работы и поселимся там. После смерти матери я унаследую огромное состояние. У меня есть сестра-двойняшка, Хелен. И я, разумеется, о ней позабочусь. Я ведь человек прогрессивных взглядов. Дам ей достаточно, чтобы она чувствовала себя счастливой. Ее хлебом не корми, дай что-нибудь организовать и привести в порядок. Малышка Хелен! Она всегда любила распоряжаться, и у нее это хорошо получается. Но наследник я, и этого не изменить.

Томас говорил все то, что мне хотелось слышать, но я была уверена, что он меня дразнит. Вряд ли он всерьез намеревался жениться на мне. Зачем ему это надо?

– И мы будем приглашать на чай королеву Викторию, и у меня отрастут ангельские крылья. Можно подумать, люди твоего круга женятся на таких, как я! Глупости. Лесть твоя приятна, но издеваться над собой я не позволю.

Мои слова его покоробили, и меня кольнуло чувство вины.

– А у тебя, значит, другие планы?

– По-твоему, мне не терпится выскочить замуж? Ну, конечно, о чем еще может грезить тридцатилетняя старая дева! К твоему сведению, у меня есть собственные устремления. Вот отпашу в больнице четыре года, как положено, потом уволюсь и уеду в колонии, буду работать там. Не ты один ищешь приключений и мечтаешь добиться успеха. Переберусь в Африку или в Индию, может быть… Мне всегда хотелось жить в более теплых краях.

Конечно, никаких таких планов я и в помине не строила. Об этом всегда говорила Айлинг, и сейчас ее идеи слетали с моих уст.

– Чапмэн, в Индию я тебе ехать не советую. Как бы заманчиво это ни звучало, поверь, нет никакой романтики в приступе дизентерии. А можно и малярию подхватить.

– Это ты так делаешь предложение? Выходи за меня – это лучше, чем дизентерия?

Томас расхохотался, отчего я лишь разозлилась.

– Что смешного?

– Представляю тебя в деревне прокаженных. Сомневаюсь, что это твое призвание, Чапмэн, учитывая твое отношение к выхаживанию соотечественников в Лондонской больнице. Не мешай себе жить, не пытайся избежать того, что неминуемо произойдет, не имея на то более веской причины, чем гордость. Выходи за меня! Мы с тобой слишком похожи, хоть и люди разного круга. Сам бог нам велел быть вместе.

– Я рада, что мои идеи тебя позабавили. Может, на ваш взгляд, доктор Ланкастер, я и отчаявшаяся старая дева, но даже я заслуживаю того, чтобы мне сделали предложение в более благопристойной форме.

– Ты к себе несправедлива. Послушать тебя, так ты прямо старуха, как наша Матрона.

– Я старше тебя.

– Ненамного.

– На сколько?

– Мне двадцать пять.

– Ты выглядишь на двенадцать. И как отнесется к этому твоя семья? Они никогда не допустят нашего брака. Думаешь, мама твоя будет плясать от радости, что ее сын позвал в жены простолюдинку-медсестру, которая к тому же старше его на пять лет? Я воспитана в Армии спасения, доктор Ланкастер, привыкла стучать в тарелки и к тому, что пьяные закидывают меня овощами, так что, уж простите, но мне непонятно, зачем я понадобилась хирургу в качестве жены. Как-то это подозрительно.

Разгневанная, я встала с кровати и, подойдя к зеркалу, принялась приглаживать волосы и поправлять растрепанную Томасом одежду.

– Старовата я для тебя, во мне полно горечи, – сказала я ему. – Побереги свое красноречие для девицы помоложе. Тебе это не будет стоить таких трудов.

– Но мне нравится труд, Чапмэн.

Я напомнила ему, что у меня нет родных, нет богатых тетушек и дядюшек, от которых можно ожидать наследство. Он ответил, что мертвые родственники ему больше по нраву, некому будет докучать нам на Рождество. Я сказала, что у меня нет денег, нет приданого. Он ответил, что у него будет собственный доход, как только он организует свою практику, а когда-нибудь унаследует Аббингдейл-Холл со всем, что к нему прилагается. Но как же его мать? Разве она не должна одобрить его брак? Разве она уже не подобрала ему невесту?

– Чапмэн, в отношении меня ты должна четко усвоить кое-что. У меня есть любимая сестренка Хелен. Внешне малютка, она, как и все маленькие существа, склонна воображать себя более важной, чем это есть на самом деле. Представь себе разъяренного джек-рассела. Познакомишься с ней, сама поймешь, что я имею в виду. Хелен предпочитает, чтобы я жил в Лондоне и не мешал ей царствовать в замке, и пока я ей это позволяю. Со временем настанет и мой час, а пока пусть она правит домом и руководит слугами. Далее. У меня есть мать – тщедушная старушка. Она вся дрожит и трясется, но по-прежнему малюет лицо, подобно семнадцатилетней девице, которую должны представить ко двору, хотя оно у нее перекошено, а сама она слова не способна вымолвить, чтобы не пустить слюну. Я могу делать что хочу. Отца надо было бы опасаться, но его давно нет в живых. Умер, когда мне было четырнадцать лет. Сердце внезапно остановилось, как часы. Так что мы с тобой, Чапмэн, оба – вольные птички. Они не станут поднимать шума из-за моей женитьбы, даже если не одобрят мой выбор. Не рискнут устраивать сцену, опасаясь скандала.

Томас нерушимо верил, что жизнь его вознаградит. Только деньги внушают такую уверенность. Богатство в Англии существует под защитой заговора богатых слоев: без приглашения в их круг не попадешь. Такая, как я, возможно, настоящий вампир, но Томас уже находился в этом круге и настойчиво приглашал меня присоединиться к нему. Каково это – жить в особняке с двадцатью слугами и знать, что ты никогда не скатишься на социальное дно? Томас был человек импульсивный, избалованный, шумный, стремился быть в центре внимания. Подобно отцу, он увлекался коллекционированием, любил ходить по магазинам и тратить деньги. Мне он купил мумифицированную голову из Южной Америки, – просто чтобы посмотреть, как я вскрикну, открыв коробку. В глубине души я подозревала, что для него я – тоже просто вещица, которую он пытается присовокупить к своей коллекции. Но даже если это и так, какая разница? Зато я стану хозяйкой дома в Челси.

Второй раз делая мне предложение, Томас заявил, что я обязана стать его женой, потому что он дальтоник и запросто может появиться на людях в плохо подобранном наряде. Мой святой долг – спасти его от этой участи. Мы оба рассмеялись. Томас действительно путал зеленый цвет с красным и иногда с коричневым. А в следующую минуту смех застыл у меня на губах, ибо он опустился на одно колено и преподнес мне огромный бриллиант в платиновой оправе. Лишь неимоверным усилием воли мне удалось не утратить самообладание, а то глаза так и порывались вылезти из орбит. Я все ждала, что он отдернет руку, в которой держал кольцо, но он ее не отдергивал. И я ответила согласием. Я не ведала, во что ввязываюсь: происходящее больше напоминало мираж, призрачное видение, которое обычно исчезает, если долго на него смотреть; это была некая хрупкая идея. А в идеи легко влюбиться. Я лишь могла воображать, что моя жизнь значительно улучшится по сравнению с моим нынешним существованием, которое зачиналось в нищете и позоре.

6

Дедушке с бабушкой доставляло огромное удовольствие рассказывать, как они забрали меня из Никола и впервые привезли в свой дом. Как я от страха залилась слезами при виде дедушки, приняв его за великана: он мне показался таким же огромным, как Биг-Бен. Я зарылась в юбки бабушки, прячась от него, и как он меня ни выманивал – цветами, что купил на вокзале, сладостями, привезенными из родного городка, – я всю дорогу до Рединга боялась взглянуть на него. Словно щенок, я сидела, уткнувшись в бабушку, и, подобно щенку, думала, что, если я не вижу его, значит, и он не видит меня. Вдвоем они любили снова и снова переживать тот день, наперебой смакуя каждую подробность, заканчивая предложения друг за другом, хотя я слышала эту историю тысячу раз и сама могла бы изложить ее им в мельчайших деталях. Тот день, когда они нашли меня, воистину стал для них днем подлинной радости, ибо вместо утраченной дочери они обрели маленькую внучку.

На первых порах бабушкой я была заинтригована. Темными волосами и мелкими чертами лица она напоминала мне маму. Только мама по натуре была мягким человеком, а бабушку, казалось, отлили из стали. В маме подобной жесткости я не наблюдала. В моих воспоминаниях, сколь бы хрупкими и искаженными они ни стали за минувшие двадцать пять лет, она оставалась ласковой и спокойной. Я считала ее слабой, но, если учесть, что ради возлюбленного она в шестнадцать лет сбежала из отчего дома, а потом, когда тот ее бросил, пять лет одна растила ребенка в Уайтчепеле, в ней, вероятно, был тот же стальной стержень. Может, мама поступила и неразумно, но она была отважнее меня. Тем не менее многие годы я ее осуждала, высокомерно недоумевая, как можно быть настолько бестолковой, чтобы поставить на карту свою жизнь ради такой глупости, как любовь. Тогда я этого не понимала.

Каждый день, когда дедушка возвращался домой с работы, я пряталась за шторами и отказывалась выходить. Бабушка принимала это за непослушание, неуважение к дедушке и силком пыталась вытащить меня на свет.

– Не надо, Элма, – говорил дедушка, – оставь ее.

– Мы с ней должны быть строги, – звучало ему в ответ. – Она же дикарка. Обувь отказывается носить! Сбрасывает башмаки и босая бегает по земле. Домой приходит с ногами черными, как уголь. Что люди подумают!

– Оставь бедняжку в покое, – настаивал дедушка. – Сама выйдет, когда захочет.

Как же я ненавидела обувь, ненавидела, когда меня наряжали в платья с рюшечками и драли волосы, вплетая в них ленты. Но мне нравилось, что у меня есть своя кровать, что мне тепло. Нравился дом с множеством комнат, по которым можно было бродить. Нравилась еда. Правда, существовало множество правил, которых я не понимала, а мне их никто не объяснял. Я как будто участвовала в игре, не зная ни ее названия, ни правил, которые мне приходилось постигать самостоятельно, проигрывая раз за разом. Бабушка говорила, что я свожу ее с ума, ибо, что бы она ни велела мне сделать, я всегда спрашивала одно и то же: «Зачем?»

Так продолжалось какое-то время. Я сбрасывала обувь, выдергивала из волос ленты, гоняла по лужайке уток, своими дикими играми досаждала безукоризненно чистеньким девочкам из городка, потом, когда домой приходил великан, пряталась за шторами, так как он наводил на меня цепенящий ужас.

От его поступи содрогалась земля, – по крайней мере, половицы под моим задом уж точно. Когда он усаживался в свое кресло, я слышала, как оно стонет. Своим могучим телосложением он напоминал мне чудовище, а с чудовищами я уже встречалась. Пока я пряталась за шторами, он, сидя в кресле, начинал читать вслух книги. Находил в Библии интересные истории и читал мне зычным голосом. Когда доходил до наиболее драматичных моментов, его голос крепчал настолько, что стекла в старом шкафу дребезжали, а огонь в камине шипел и плевался. Я наблюдала за ним, выглядывая из-за шторы.

– Ты чего, как полоумный, читаешь вслух в пустой комнате? – говорила ему бабушка.

– Какая ж она пустая? Ты разве не в счет? – парировал дедушка, подмигивая мне. Я в это время уже припадала к полу с другой стороны шторы.

– Что люди подумают! – восклицала бабушка.

– Элма, никто ничего не подумает. Ты же сама сказала, что комната пустая.

Я взяла в привычку садиться у ног дедушки, слушая звучные переливы его голоса. А скоро уже бежала ему навстречу, когда он возвращался домой, потом забиралась к нему на колени, чтобы видеть слова на странице книги. Я по-прежнему говорила мало, а при чужих и вовсе немела и продолжала прятать лицо в юбках бабушки.

Однажды днем мы с ним сидели и вдруг услышали стук в окно, будто в него что-то бросили. Вздрогнув, мы посмотрели туда, но ничего не увидели. Дедушка велел мне оставаться дома, а сам вышел на улицу проверить, в чем дело. Вернулся он, неся в ладонях крохотную птичку.

– Сюзанна, это маленькая завирушка. Наверно, заблудилась или пустельги испугалась, вот и врезалась в стекло. Она просто оглушена. Мы найдем для нее коробку, согреем и посмотрим, придет ли она в себя.

Мне завирушка казалась мертвой, но дедушка выстлал старую коробку соломой, положил в нее птичку и закрыл крышку.

– Чтобы она очнулась, нужно на время оградить ее от ужасов внешнего мира. Зверю, когда он ранен или ему грозит опасность, необходимо где-то спрятаться. Так поступают все умные животные. Заползают в щель, ужимая свой мир до крошечного пространства. Это природный инстинкт. Любое живое существо, когда оно сильно напугано, старается забиться в угол. Главное, потом понять, что опасность миновала, и найти в себе мужество снова расширить границы своего мира. Иначе может статься, что мир для него и вовсе исчезнет.

На следующее утро, спустившись вниз, я увидела, что дедушка заглядывает в коробку. Он подозвал меня.

– Смотри, ожила, но она хочет есть. Сюзанна, беги во двор, накопай червей. Мы их порежем и накормим ее.

Сломя голову я выскочила на улицу и голыми руками принялась выкапывать земляных червей у розовых кустов. Я чувствовала себя героиней. Как же, мы спасли живое существо! Я нашла трех извивающихся червяков и, держа их в ладонях, кинулась обратно в дом.

– Зачем ты тащишь в дом эту гадость? – завопила бабушка при виде червяков.

– Не кричи, женщина! – урезонил ее дедушка. – Это для завирушки. Молодец, Сюзанна! Мы накормим ее королевским завтраком и выпустим на волю – в ее новый мир.

– Господи помилуй, Эндрю! Сюзанна, словно собачонка, ползала на четвереньках, копаясь в земле. Что люди подумают!

– Я сильно сомневаюсь, что они вообще что-нибудь подумают.

Бабушка на этот счет имела совсем другое мнение. Она была непреклонна в том, что мой мир должен оставаться маленьким. Что само по себе было странно, принимая во внимание ее твердую убежденность в том, что за нами все наблюдают. Кто вообще были эти люди? Моя первоначальная привязанность к бабушке продлилась недолго. Я чувствовала, что она разочаровалась во мне, и отвечала ей строптивостью и дерзостью. Причесывая меня, она неизменно бурчала, что волосы мои густые и жесткие – просто ужасные. Полагаю, у меня были его волосы. Готова поклясться, что она специально начинала меня расчесывать аж от бровей, корябая лоб щеткой. И чем больше я жаловалась, тем сильнее она драла меня щеткой. Дедушка обычно закрывал на это глаза – ради спокойствия в доме.

Когда я что-то делала не так, а это бывало часто (один раз меня уличили в том, что я запасаю хлеб под кроватью – по старой привычке, памятуя о том времени, когда я голодала; в другой раз я без спросу исчезла из дома на несколько часов, потому что нашла котят), бабушка винила в том мою инакость.

– В ней слишком много от него. Представляю, что таится в глубине ее черных глаз, – говорила она.

– Чепуха! Глаза как глаза. А какие они должны быть, по-твоему? Розовые, что ли? – ответствовал ей дедушка.

А еще бабушка постоянно брюзжала по поводу моей внешности.

– Посмотри, какая она уже дылда! Кто захочет с ней танцевать, если она растет как на дрожжах? Назови хотя бы одного мальчишку в городе, который мог бы угнаться за ней в росте. Ой, беда.

– Значит, я сам буду с ней танцевать, – усмехался дедушка. – Ростом она пошла в меня. Не волнуйся, Сюзанна, мы обыщем все уголки – Швецию, Норвегию, страну викингов – и обязательно найдем тебе мужа. И это будет человек знатного рода. Высокий и благородный.

– Прекрати, Эндрю. Зачем забивать голову девочки фантазиями?

– А что в том плохого?

– Девочка должна быть скромной и послушной.

– Эта девочка должна знать, что она представляет большую ценность – по крайней меня, для меня.

– По твоей милости она вырастет хвастуньей, и никто не захочет взять ее в жены.

– Тем лучше. Значит, она всегда будет жить со своим старым дедушкой. Правда, Сюзанна?

Однажды я совершила воистину тяжкий грех. Играя с мальчишками в жмурки, единственная девчонка в их компании, я пыталась поймать одного из них и повалилась на него. Мы просто играли, а бабушка отволокла меня домой и давай лупить своей деревянной лопаткой, пока рукоятка не треснула. Даже старая поденщица в слезах умоляла ее остановиться. Дедушка по возвращении домой велел, чтобы она больше пальцем не смела меня трогать. Она заявила ему, что с этого дня он дал мне добро открыто выказывать ей неповиновение.

К бабушке я не испытывала ненависти. Считала ее суетливой, придирчивой, рабом глупых бессмысленных правил и установлений. Она была одержима условностями, постоянно беспокоилась о том, что подумают люди, даже если поблизости никого не было. Мы с дедушкой по характеру были более схожи. Не думаю, что бабушка оправилась от второго жестокого разочарования: ребенок, которого она спасла и привезла в свой дом, не заменил ей первого. Я оказалась полной противоположностью ее несчастной маленькой Кристабель – моей матери. Я была рослой и неуклюжей, обо всем имела собственное мнение, половина во мне – естественно, ужасная – была от отца, хоть она и понятия не имела, что он был за человек. Порочность, твердила мне бабушка, растекается во мне, как деготь, который с годами лишь густеет.

Я думала, что мой дедушка бессмертен. Я никогда не видела, чтобы он страдал от недугов, жаловался на усталость или боль. Он был высок – 6 футов 4 дюйма[6], – да еще всегда носил цилиндр. За свои внушительные габариты он не извинялся, но и никого ими не устрашал. Он служил в Армии спасения и настаивал, чтобы я ходила с ним на работу и своими глазами видела, какая судьба постигает женщин, принимающих неверные решения. Являясь членом Армии спасения, он категорически не принимал идею работных домов и их методов каторжного труда, наказаний и публичного позора как формы контроля над беднейшими слоями населения. Он придерживался мнения, что люди, волею судеб оказавшиеся за гранью нищеты, заслуживают милосердия и сострадания. Несколько раз в месяц вместе с другими «бойцами» Армии спасения мы приходили к Редингскому работному дому, били в барабаны, в тарелки и пели. Дальше железных ворот нас не пускали, и, когда мимо тащились согбенные фигуры его обитателей с понурыми плечами, кто-нибудь из наших женщин, ударяя в барабан, кричал:

– Ты спасен, брат?

А в ответ звучало:

– Господь давно бы меня спас, да только ему до фонаря. – Или: – Будь я спасен, меня бы здесь не было, глупая корова.

У дедушки были свои непоколебимые убеждения, которые разделяли далеко не все. Многие, даже сами бедняки, презирали тех, кто был ниже их по положению, и считали, что благотворительность порождает дурное поведение. Тем не менее дедушка пользовался любовью и авторитетом. Его слово имело вес, когда он гасил ссоры, улаживал разногласия между конкурирующими лавочниками, убеждал гулящего мужа вернуться к жене или помогал брошенной женщине избежать работного дома и тем самым – разлуки с детьми.

– Сюзанна, ты ведь не выберешь себе в мужья такого идиота, да? Не разобьешь мне сердце, я надеюсь? Ты выйдешь замуж за ученого, мыслителя, образованного человека, правда?

Я смеялась. Сама мысль о замужестве казалась мне абсурдной и далекой. Из того, что я видела, жизнь в браке не приносила больших радостей.

Мне было восемнадцать, а дедушке шестьдесят четыре, когда он порезал ногу об осколок стекла и спустя две недели скончался от заражения крови. Как такое возможно? Значит, Всемогущий Бог – злобный глупец, раз забрал его. Дедушку забрал, оставив на земле множество ужасных людей. Негодяев, которые, не раздумывая, подожгут весь мир, даже находясь при смерти. Приходской священник сказал мне, что Господь в первую очередь забирает лучших. Думаю, он хотел утешить меня. Если бы Бог спросил моего мнения, я в мгновение ока предложила бы вместо дедушки бабушку. Ужасно, но это так.

Следующие девять лет я провела с бабушкой. Дух ее угасал быстрее, чем тело. У нее случались приступы помрачения сознания, подводила память. Часто, потерянная, она бесцельно бродила по дому. Не желая признавать, что теряет разум, она пыталась ужать наш мир до невозможности, так что мы сами уже в нем не умещались. Если я уходила из дома по какому-то делу, она усаживалась в дедушкино кресло и вела счет секундам до моего возвращения. Если я задерживалась, она обвиняла меня в том, что я развлекаюсь с парнями. Нередко она называла меня Кристабель. Бабушка прониклась уверенностью, что обитатели нашего городка сговорились против нее, и даже поругалась с одной женщиной из-за горшечного растения: якобы та его украла. А этот горшок сто лет стоял в саду той несчастной женщины: я, сколько себя помню, всегда ходила мимо него. Окружающие сочувствовали, но держались на почтительном расстоянии. Увядание разума – страшное проклятие, но еще страшнее это наблюдать.

Однажды, отлучившись из дома по одному делу, я отсутствовала дольше обычного, и, когда вернулась, бабушка со всего размаху тыльной стороной ладони хлестнула меня по лицу, так что до крови рассекла мне губу. А в следующую секунду спросила, что я такого натворила, за что она меня ударила. За несколько дней до кончины бабушки глубокой ночью я нашла ее в саду, где она, холодная как смерть, бродила в одной ночной рубашке. Дверь черного хода была открыта нараспашку. Когда я повела ее в дом, она спросила:

– Сюзанна, а что сталось с той маленькой птичкой, которую вы вдвоем нашли?

– Она улетела, бабушка. Улетела.

– А-а, ну слава богу. Это ведь хорошо, да?

Бабушка умерла в январе 1885 года, когда мне было двадцать семь лет. Сказать, что я испытала облегчение, – значит, ничего не сказать.

7

К концу июля отношения между мной и Томасом на какое-то время наладились. А потом, с первых же чисел августа, он опять стал пропадать – три ночи подряд где-то гулял. Я больше не силилась не засыпать, чтобы услышать, в котором часу он вернулся, посему как-то утром очень удивилась, когда он вышел к завтраку.

Всем своим видом я изображала праведное негодование, притворяясь, что читаю газету, а сама нет-нет да поглядывала на мужа, ожидая, что он посмотрит на меня. И вдруг заметила царапины у него на шее: две красные полосы, свежие, будто оставленные острыми женскими ногтями. У меня неприятно закрутило в животе. Томас сидел и завтракал как ни в чем не бывало. Я несколько раз моргнула в надежде, что ссадины исчезнут, но они продолжали багроветь на его шее, словно насмехаясь надо мной. Два месяца! Мы женаты всего два месяца, черт возьми!

Когда бы я ни спросила, куда он исчезает на вечер, Томас отвечал, что он занят на работе, навещает частных пациентов, обедает с приятелями, заводит важные знакомства… Список его вроде бы правдоподобных и резонных отговорок был бесконечен. Меня так и подмывало кинуться к мужу через стол и самой в кровь расцарапать ему лицо. Я сдерживала свой порыв. Укоряла себя: он заслуживает от меня большей благодарности. Я ведь не самая привлекательная медсестра в больнице, однако Томас выбрал именно меня. Посему я сидела и молчала, как обиженная идиотка, чувствуя, что меня бросает то в жар, то в холод, а уверенность в себе то крепнет, то ослабевает.

– Томас, – наконец произнесла я, – откуда у тебя на шее царапины?

Он замер. Казалось, все мышцы в его теле окаменели. Он перестал возить по тарелке фаршированные яйца и наградил меня сердитым взглядом. Я чуть не извинилась. Природа наделила Томаса длинными черными ресницами, но, когда он злился, его голубые глаза становились холодными, как у рыбы. Казалось, на тебя смотрит мертвец.

– Какие царапины? – спросил он, откусывая тост. И продолжал завтракать. Комнату снова наполнило звяканье металла, постукивающего по фарфору.

Моему изумлению не было предела. Я тут, понимаете ли, развожу перед ним политесы, а его даже не смущает, что жена заметила на нем отметины, оставленные другой женщиной. Хоть бы извинился. Мне бы, конечно, смолчать, но надлежащая покорность мне по-прежнему давалась с трудом. Как реагировать на столь вопиющее оскорбление? Я демонстративно шелестела газетой, ожидая, что он спросит, чем я недовольна. Не помогло. Я задумалась о женщине, оцарапавшей моего мужа. Надеялась, что она прекрасна, иначе я просто не вынесу, если окажется, что она еще зауряднее, чем я.

Миссис Уиггс, как обычно, вертелась рядом. Влетела в столовую, неся поднос с чайными принадлежностями и блюдом из фаршированных почек, которое ни Томас, ни я есть не собирались. От него поднималась несусветная вонища, обволакивавшая нас, как туман – Темзу.

– Миссис Уиггс, вы видите царапины на шее доктора Ланкастера? – осведомилась я.

Я знала, что она заквохчет. Верная себе, экономка со стуком опустила поднос на стол и поспешила к хозяину. Тот попытался отмахнуться от нее, как от назойливой мухи.

– Ох-ох, боже мой, доктор Ланкастер! – запричитала миссис Уиггс.

Томас бросил на меня мрачный взгляд. Я прикусила губу, чтобы скрыть улыбку.

– Как же вы так неосторожно? Заразу ведь можно подхватить. Это пациент вас так?

– Кошка. Совсем забыл – только теперь вспомнил, – ответил Томас.

Я с трудом сдержала смех. Томас ненавидел кошек. Он вообще животных на дух не переносил. Считал их грязными существами. Ни при каких обстоятельствах он не подпустил бы к себе кошку. Миссис Уиггс стояла и слушала его поразительную сказку, раскрыв рот, ловила каждое слово. Томас сочинил фантастическую историю про даму, потерявшую свою питомицу. С ней он столкнулся по пути домой. Томас не забыл упомянуть, что эта дама – очаровательная элегантная молодая особа, а сам при этом поглядывал в мою сторону. Кошка прекрасной молодой леди сбежала от своей хозяйки и увязла в грязи на берегу Челси-крик, вот ему и пришлось спускаться к речке, чтобы спасти бедняжку. Томаса воротило от одного вида грязи. Терпимо он относился разве что к крови и гною во время хирургических операций, и то лишь исключительно потому, что это был прямой путь к успеху. Когда Томас закончил свой рассказ, миссис Уиггс распирало от гордости за него, словно перед ней сидел сам Георгий Победоносец, сразивший дракона, хотя он всего лишь спас кошку. В чем я очень сильно сомневалась.

– О, доктор Ланкастер, кошки ужасно дрянные существа. Да хоть бы она десять раз была питомицей леди, а зря вы не дали ей утонуть.

– Каждый должен поступать по совести, миссис Уиггс, – ответил Томас.

Знай я, какой он на самом деле, ни за что не стала бы задирать его по поводу этих проклятых царапин. Я бы подхватила юбки и бежала прочь из его дома, как можно дальше. По правде говоря, я уже тогда понимала: что-то здесь не так. Но отказывалась признать, что совершила ошибку. Убеждала себя в обратном, любуясь бриллиантовым обручальным кольцом. Мне нравилось чувствовать его тяжесть; оно, словно якорная цепь, приковывало меня к дому в Челси, прогоняло страх голода и английской зимы. Я начинала постигать силу денег, позволявших пользоваться определенными благами. Деньги – это прежде всего простор, пространство, в котором можно двигаться, дышать, удобно вытянуть ноги, не опасаясь упасть. Бедные люди – ничтожества, их удел теснота. Бедность – это согбенное тело, сложенное в три погибели, зажатое со всех сторон. Задавленное, замурованное, лишенное возможности дышать. Здесь же я наслаждалась простором. В буквальном смысле. В особняке в Челси имелись комнаты, в которых можно было кружиться на площади в несколько футов, не задевая мебель. Я знаю наверняка, потому что как-то раз, страдая от безделья, пробовала это делать.

Томас встал, надел сюртук, посмотрелся в зеркало над камином, любуясь своим отражением, пригладил безупречно черные бакенбарды.

– Есть интересные новости, дорогая? – спросил мой муж, поворачивая голову и так, и эдак, чтобы убедиться в идеальной симметричности своего отражения.

Рассудив, что благоразумнее не гневить его, я опустила глаза в газету, которую листала все утро. Взгляд упал на одну маленькую заметку.

– Женщину какую-то убили в Уайтчепеле.

– Надо же, вот это новость, – прокомментировал он и, не глядя, швырнул мне на колени «Ивнинг ньюс». – Почитай лучше что-то более жизнеутверждающее. Например, что у принца нога заболела.

Наклонившись, Томас энергично чмокнул меня в щеку, попрощался, повернулся на каблуках, словно немецкий граф, и ушел.

Поведение мужа немало меня смущало. Почему он отрицал, что у него на шее царапины? И потом, эта нелепая история про кошку… То есть, какую бы сказку господин ни рассказал своим домочадцам, ее достоверность не подвергается сомнению, так, что ли? Несмотря на то что любой другой человек, имеющий глаза и уши, сочтет ее смехотворной? Я относила это на счет того, что у меня нет опыта супружеской жизни и мало что известно о нравах верхушки среднего класса. В принципе, в моем восприятии все это было по меньшей мере странно, как будто я жила с иностранцем. Мы говорили на одном языке, но временами казалось, что одни и те же слова, звучавшие из моих и его уст, означают совершенно разные вещи. Мое изначальное стремление занять авторитетное положение в доме уже улетучилось, и теперь моей энергии хватало лишь на то, чтобы пытаться приспособиться к предлагаемым обстоятельствам. Но, во всяком случае, мне не приходилось выносить судна и выхаживать больных, у которых грыжа размером с Уэльс. Я винила себя. Вечно ступала своими неуклюжими лапищами не туда, куда надо, и никак не могла приучить себя держать язык за зубами. Завизжала на него, как торговка, когда он упомянул мой возраст. И, естественно, ничего этим не добилась. И это был не последний раз, когда я не сумела понять, чего от меня ждут.

Пребывая в унылых раздумьях, я неожиданно для самой себя снова наткнулась взглядом на статью в газете, которую Томас так непочтительно отмел. Заметка была маленькая и по большому счету довольно стандартная, но скудные подробности сами бросились мне в глаза, как это всегда бывает, если в заголовке упомянут твой родной город.

КОШМАР И УЖАС В УАЙТЧЕПЕЛЕ

В мертвецкой Уайтчепела находится неопознанный труп женщины, которую зарезали насмерть сегодня в период между двумя часами ночи и четырьмя часами утра. Ее изуродованное тело было обнаружено на лестничной площадке в Джорджиз-билдингз (Уайтчепел). Джорджиз-билдингз – доходные дома, заселенные рабочим классом.

Женщине было нанесено двадцать четыре удара острым предметом. Орудие убийства не найдено, следов убийца не оставил. Жертва – женщина средних лет и среднего роста, черноволосая, с круглым лицом. Судя по всему, она принадлежала к низшему сословию.

То первое сообщение было не очень информативным: несколько строчек, примечательных лишь тем, что они в немногословных выражениях уведомляли о совершении жестокого преступления. По непонятной причине я подумала про Томаса и его царапины, однако он был не из тех, кто любит слоняться по Уайтчепелу. Двадцать четыре колотые раны…

Спустя несколько дней в газетах появились новые подробности убийства. В одной утверждалось, что женщине нанесли не двадцать четыре, а тридцать или сорок ударов. Один из бедняков, спускаясь по лестнице, споткнулся о ее тело. Он был не первым, кто прошел мимо убиенной: в половине четвертого утра еще один обитатель переступил, как он думал, через спящую бродяжку, по пути в свою каморку. Без четверти пять очередной жилец обратил внимание на женщину, лежащую в луже крови, и побежал искать полицейского.

Сообщалось, что были арестованы два солдата из Тауэра; потом – что солдат этих отпустили без предъявления обвинения.

В последующие дни история с убийством женщины не шла у меня из головы. Трупы на улицах Уайтчепела или на лестницах в трущобах Никола не были необычным явлением. Убивали из-за самых обыденных вещей – табака, мыла. Однако у этой женщины была исколота вся грудь и вообще все тело. В свою бытность медсестрой я обрабатывала множество подобных ран, нанесенных самыми разными острыми предметами, порой по нескольку раз, но убийство этой женщины меня шокировало: чтобы нанести тридцать ударов, нужно потратить немало сил и времени. К сожалению, мужчины в приступе ярости или страсти нередко забивали жен до смерти тем, что попадалось под руку, либо могли пырнуть их ножом или задушить, Но это жестокое убийство было совершено ради забавы. Тот, кто, рискуя быть пойманным, не жалел сил своих, не спеша расправляясь с жертвой, должно быть, заранее предвкушал удовольствие от собственного зверства.

Сама эта женщина ничем выдающимся не отличалась. Рост – средний, возраст – тридцать-сорок лет, одета в темное грязное рванье, никаких мало-мальски любопытных вещей при ней не обнаружили. Явно, что ее никто не стал бы искать. Эта несчастная могла бы похвастать лишь тем, что ее, всю в дырках, как решето, нашли на дне лестничного колодца, где она скончалась, не проронив ни звука, ибо никто из семнадцати обитателей дома шума борьбы не слышал.

У меня вошло в привычку собирать газетные сообщения, и я сохранила все заметки, посвященные этому убийству. Интересные публикации и статьи о памятных событиях я начала коллекционировать со дня нашей свадьбы – надеялась составить альбом из газетных вырезок, в котором были бы документально отражены вехи нашей совместной жизни. Затея дурацкая, жалкая дань романтизму. Романтиком я оказалась никудышным; меня больше привлекали мрачные истории. Томаса веселил мой нездоровый интерес к жути. Со смехом он трепал меня по голове, считая это признаком наивности. Если б он узнал, сколь много мне известно о преступлениях, вряд ли бы его это позабавило. Представляю, на какие «романтические» воспоминания воодушевила бы нас эта моя привычка через двадцать лет. Ой, дорогой, а ты помнишь то убийство? Какой это был ужас! В действительности, мой интерес отчасти возник от отчаянного желания найти себе какое-то занятие. Уйдя из больницы, я теперь жалела, что передо мной больше не стоят никакие задачи; меня заедала мучительная скука, нужно было чем-то занимать себя. А те истории, одновременно знакомые и, к счастью, далекие, разжигали мое любопытство.

Миссис Уиггс, увидев в столовой разбросанные на столе газетные вырезки, попыталась их выбросить.

– Эти мерзкие сообщения о порочности заляпаны отпечатками тысяч грязных людей, а кто знает, где побывали их руки, – заметила она, наблюдая, как я складываю вырезанные из газет статьи.

Я убрала их в буфет в дальней части столовой, которую обычно не использовали. В доме нас проживало всего несколько человек, мы вполне умещались в передней половине, которую от задней отделяли двустворчатые деревянные двери. То помещение оставалось холодным и темным; там не топили камин, не зажигали светильники, пока я не стала проводить в нем время.

– Миссис Ланкастер, прошу вас, подумайте, сколько скверны осело на тех грязных газетах, которая теперь распространяется по дому, – с завидной периодичностью твердила мне экономка.

– Миссис Уиггс, мне они нужны лишь для того, чтобы обсуждать с доктором Ланкастером текущие события. Должна же я как-то стараться удержать его внимание, он ведь очень умен, как вам хорошо известно.

* * *

Из прислуги только миссис Уиггс жила с нами в доме. Кухарка и судомойка Сара приходили на работу каждый день. Кухарка, возможно, иногда спала в кухне, хотя мне туда не было нужды наведываться, да и желание всякое пропало после того, как в последний раз меня оттуда выставили с позором. Как знать, может, она вообще там со всей своей семьей обитала. Сара была хилая девушка с тонкими губами, жиденькими волосами, резкими чертами лица и вечно неприязненным взглядом. Думаю, моя коллекция газетных вырезок вызывала у нее недоумение, и она, я уверена, не теряла надежды, что однажды ее господин женится на настоящей леди, а та будет давать торжественные ужины и наполнит дом лентами и шляпками – никчемными фривольными вещицами, как мне с детства внушали. Я ставила ее в тупик. Да и себя тоже.

Куда бы я ни удалилась в доме, миссис Уиггс старалась меня выследить, гоняясь за мной из комнаты в комнату, при этом она всегда таскала за собой Сару, разражаясь тирадами – для моих ушей.

– Сара, дом – это поле сражения. Мы, слабые женщины, не должны давать себе ни минуты отдыха, заявляя, что расправились со всеми врагами чистоты. – С важным видом она расхаживала по комнате, будто генерал, обозревающий поле боя по окончании кровавой битвы, и давала Саре сразу по семь поручений.

Миссис Уиггс убедила себя, что городской воздух ее убивает. Если не сам лондонский воздух, тогда его паразиты. Они плетут против нее заговор и мгновенно одолеют, стоит ей устроить себе минутную передышку. Бедная Сара приводила в исполнение план обороны экономки. Та заставила ее наделать бумажные мухоловки и развесить их по всему дому, особенно в коридорах и на кухне, потому что именно там во множестве роились мухи. Если миссис Уиггс не воевала с мухами, она стряпала отраву для тараканов из свинцового сурика, черной патоки и пищевой соды, которую раскладывала по углам в каждой комнате. Томас однажды наступил на эту смесь и рассвирепел, с воплями скача по всему дому и изрыгая проклятия. Я закашлялась, чтобы скрыть распиравший меня смех, и убежала в другую комнату.

– Меня постоянно мучает кашель, и от него никого спасения, – жаловалась миссис Уиггс. – Должно быть, из-за тумана. Он заползает под дверь, несет с собой копоть, гнусь и заразу, что плывут в нашу сторону из зловонной ямы, которую кличут Темзой. А вонища-то!.. Окно боишься открыть из страха надышаться ядом, а заднюю дверь нельзя отворить, потому что нас заедят мухи. Я не могу дышать в этом городе. Что, если из-за нездорового воздуха у меня развилась чахотка? Сколько мне осталось?

– Воздух тут ни при чем, миссис Уиггс. Это устаревшие взгляды. Нынче в моде микробная теория. Убивают инфекции, коими поражены люди. Если они кашлянут или чихнут, вам конец, так что в дом лучше никого не приглашать, – дразнила я ее, просматривая какую-нибудь газету в поисках новых сообщений об убийстве, да еще рожи при этом корчила – не могла устоять перед соблазном.

Миссис Уиггс тщательно следила, когда над Темзой поднималась малейшая дымка. Словно боялась, что из реки восстанет загробный мир.

– Туман хоть глаз выколи! Я на дюжину шагов перед собой не вижу. Неудивительно, что убийцы и воры стекаются в Лондон. Здесь просто идеальные условия для их злодеяний. Тлетворный запах липнет к занавесям, белью, коврам. У меня нос забит этим смрадом.

– Вы же говорили, что нос у вас воспален от чахотки, – заметила я.

– В отличие от вас, миссис Ланкастер, я не горожанка. И очень скучаю по чистому деревенскому воздуху и полевым цветам. Наверно, это река мстит нам за то, что мы сливаем в нее нечистоты. В один прекрасный день вся эта дрянь всколыхнется и затопит нас. Жаль, что нельзя вернуться к выгребным ямам. С ними жизнь была гораздо проще.

– Отходы лучше отправлять в канализацию. Это больше способствует здоровой обстановке.

– Я не уверена, что эти современные решения столь хороши, как нас в том убеждают, – ответила миссис Уиггс, прикрывая нос и рот надушенным носовым платком. – Каждый должен нести ответственность за свой мусор. Нельзя просто его смывать.

Помимо боязни смертоносных микробов у миссис Уиггс имелся еще один пунктик: она считала нас расточительными и посему, обходя помещения, гасила лампы, а то и вовсе их не зажигала, вместо светильников предлагая довольствоваться свечами, кои она выдавала поштучно, а остальные прятала в своей комнате. Я собирала огарки и затем просила у нее еще свечей, хотя готова поклясться, что она регулярно обыскивала мою комнату на предмет запрещенных вещей. Вскоре я научилась на ощупь передвигаться по дому, а вот на первых порах вечно натыкалась на мебель, сбивая кончики пальцев на ногах, ушибая колени, напрягая зрение и чертыхаясь в темноте. Портьеры на окнах у нас всегда были задвинуты, чтобы в дом не просачивалась скверна; светильники не горели, чтобы газ не расходовался; свечи выдавались в ограниченном количестве из экономии денег. Такое впечатление, будто мы прятались, ожидая окончания некоего ужасного события, чтобы потом начать жить в полную силу.

Как-то раз я высказала миссис Уиггс свое мнение по поводу нормирования свечей и почти сразу же горько пожалела об этом. Она целых полчаса наставляла меня в науке бережливого ведения домашнего хозяйства. Можно подумать, мне позволялось что-то здесь делать!

– Умение экономно вести хозяйство, миссис Ланкастер, это само по себе добродетель. Если женщина бережлива, независимо от того, какой у нее доход, значит, она может смело считать себя праведным человеком. Мы сжигаем шесть фунтов[7] свечей в неделю! Мы что, их едим? Где это слыхано, чтобы сжигать за неделю шесть фунтов свечей в таком маленьком доме… как… как этот? – миссис Уиггс огляделась, словно она находилась в дешевой ночлежке, где за ночь с постояльцев брали четыре пенса. – В Аббингдейл-Холле мы тратили двадцать фунтов[8] свечей, и не мне вам говорить – впрочем, вы же там никогда не были, – что он гораздо больше, чем этот дом, небо и земля.

Меня в больнице-то сроду так не распекали, а там я подчинялась Матроне. В этом доме хозяйкой я была только номинально. Я чувствовала себя самозванкой. В Аббингдейл-Холл я не ездила, чтобы познакомиться с родными мужа. Я не знала никого из его родственников. Что же это за муж, который даже не удосужился представить супругу своей семье? Миссис Уиггс любила периодически напоминать мне об этом. Однажды она заметила, что меня это терзает, и продолжала наступать на больную мозоль.

8

Челси – район весьма неоднородный. Местами запущенный, местами безупречно чистый. Вдоль берега, где пришвартованы лодки, стояли в ряд несколько магазинов и большие тенистые деревья. В ветреную погоду я порой улавливала запахи смолы и масла с верфи. Наша улица представляла собой беспорядочное скопление высоких домов с плоскими фасадами за железными оградами, мощеных дорожек и тротуара, вдоль которого высились липы.

Сам дом был старый, просторный, крепкий. Наверняка он надолго меня переживет. Каждый этаж простирался в длину как минимум на сорок футов[9] – необъятные просторы в сравнении с тем, к чему я привыкла. Мне даже как-то странно было, что я не теснюсь на чердаке, как в больнице, где по стенам струилась вода. Дом был заново покрашен и отремонтирован перед тем, как Томас въехал в него. Деревянные полы сверкали; обшивку из сосны в холле, которой было сто лет, и лестницу оклеили обоями. Не очень удачное решение, на мой взгляд. Впрочем, что я понимаю в стиле? В глубине дома находилась узкая лестница, по которой спускались в буфетную и на кухню, где стояла новая плита и еще одна дверь вела в сад. В подвале тоже имелась дверца, через которую в сад выбрасывали горячую золу. На верхнем этаже располагались три спальни и – мой любимый предмет роскоши – ванная со смывным ватерклозетом! Эта комната больше остальных волновала мое воображение. Слуги пользовались уличным туалетом – все, кроме миссис Уиггс, конечно. Это ужасное правило, которое она сама же придумала, на нее почему-то не распространялось.

Под самой крышей находился чердак, где Томас обустроил свой кабинет. Он часами уединялся там по вечерам, когда бывал дома. Мне это было непонятно: в доме имелось много других просторных пустующих комнат с окнами и естественным освещением, которые он мог бы использовать в качестве кабинета. Когда я поднимала этот вопрос, он неизменно жаловался, что ему мешает шум с улицы или что от гвалта соседских птиц у него начинает болеть голова. Работать он может только в полнейшей тишине, объяснил мой муж. Прислуге было запрещено подниматься на чердак, равно как и мне. Ключ от своего «кабинета» Томас всегда носил с собой.

Хотя я пыталась туда проникнуть. Спустя некоторое время после неловкого инцидента, когда он впервые вспылил и хлопнул дверью, я подумала, что надо бы его подбодрить. Глубокой ночью я на цыпочках поднялась к мужу на чердак в неуклюжей попытке соблазнить его. Роль обольстительницы я практиковала перед зеркалом: халат расстегнут, распущенные волосы падают на плечи, ночная сорочка напоказ. Два месяца назад Томас провозгласил, что мы созданы друг для друга, но, постучавшись к нему, я услышала, как в замке поворачивается ключ. Люди, созданные друг для друга, от своей второй половинки не запираются.

– В чем дело, Сюзанна? Тебе нездоровится? – С тех пор, как мы поженились, Томас часто задавал этот вопрос. Не заболела ли я? Как будто женщина, ищущая внимания мужа, должна страдать неизлечимым недугом.

– Ты идешь спать? – спросила я, а сама кокетливо таращила глаза, подражая сестре Мулленс, хотя, вероятнее всего, я была похожа на рыбу.

У Томаса, напротив, глаза были стеклянные, лицо влажное. Должно быть, поняв, что я это заметила, он рукавом отер верхнюю губу. Подобная неряшливость моему мужу была совсем не свойственна. Передо мной стоял совершенно не тот человек, которого я знала. Он смотрел на меня пустым, отсутствующим, безжизненным взглядом, и я, в своем расстегнутом халате, вдруг почувствовала себя идиоткой. Я поспешила запахнуться. Щеки щипать не было нужды, они и без того уже раскраснелись. Неумелой я оказалась соблазнительницей, Томас на меня не прельстился.

– Я просто подумала, что, может, тебе нужна компания, – произнесла я. – Или, если ты работаешь, я могла бы помочь? Иногда полезно поделиться с кем-то своими мыслями.

– А-а, так ты у нас теперь доктор, что ли? – рассмеялся мой муж. – Шла бы лучше спать. – Он по-братски чмокнул меня в щеку.

За его спиной я не разглядела ничего, кроме покрытого пылью хлама, что, собственно, и ожидаешь увидеть на старом чердаке. От Томаса разило спиртным, но мой нос также уловил слабый горьковато-цветочный запах. Мой муж курил опиум. Несколько капель настойки опия – это одно, опий в чистом виде – совершенно другое. Когда-то, гуляя с дедушкой, я видела пожирателей опия. Он специально мне их показал, хотел, чтобы я своими глазами увидела, во что превращает людей эта пагубная привычка. Костлявые мужчины и женщины с осунувшимися лицами, витающие в своем собственном туманном мире, они готовы были ускорить свою смерть и даже продать родных детей ради того, чтобы несколько часов поблаженствовать в непроницаемом облаке небытия. Пока я пыталась осознать, что мой муж тоже подвержен этой зависимости, Томас закрыл перед моим носом дверь.

Он планировал декорировать чердак, повесить там светильники, провести туда воду, оборудовать нечто вроде лаборатории. Ничего из этого сделано не было. Томас просто прятался на чердаке – отчасти, как я опасалась, из желания забыть, что он женат. Я не жаловалась, ибо в доме было полно пустующих комнат, которые я могла использовать для своих целей. Я особо не задумывалась о том, зачем ему нужно помещение исключительно для личного пользования. Я приняла на веру бытующее мнение, что мужчине, когда он возвращается с работы, необходимо расслабиться, не обременяя себя требованиями и болтовней женщин из числа его домочадцев, побыть в тишине и покое, пока он не будет готов к общению. Однако Томас никогда не бывал готов к общению со мной. Если уж запирался на чердаке, ждать его было бесполезно. Либо он вовсе уходил из дома.

Миссис Уиггс, в отличие от меня, имела свободный доступ в его святая святых. У нее был свой ключ от чердака, куда она наведывалась, когда ей заблагорассудится, – либо для выполнения его поручений, либо по своим собственным делам. Бывало, Томас запирался в той комнате, а потом распахивал дверь и зычным криком призывал миссис Уиггс. Та спешила на его зов, и я, если на цыпочках подкрадывалась к ним поближе, слышала игривый дуэт их приглушенных голосов. Они то возносились, то затихали и зачастую сливались в громком смехе. Мне было очевидно, что экономка и мой муж получают удовольствие от взаимного общения. Однако если я пыталась вытянуть из Томаса хотя бы одну фразу, слово за слово, он отвечал мне неохотно и с недовольством. И в перипетиях наших голосов не звучало музыки, и уж тем более они не составляли слаженного дуэта. Именно их смех раздражал меня больше всего. Над чем, черт возьми, они так весело хохочут? Что их так забавляет? Я начала подозревать, что они смеются надо мной.

Я догадывалась, что заметно утратила привлекательность в глазах Томаса, как только он меня заполучил. Я была желанна, пока оставалась для него недосягаемой. Теперь, когда меня больше не надо было добиваться, я превратилась в очередную надоевшую игрушку. И хотя мною владела безысходность, казалось, что меня несет течением в открытое море, я не теряла надежды на то, что мне все еще удастся развернуться и доплыть до берега. Я всего лишь хотела расположить их обоих к себе.

Однажды, поддавшись порыву, на улице я купила у цветочницы яркий букет желтых и красных тюльпанов. Одно время миссис Уиггс ежедневно украшала комнаты свежими цветами, но ее кампания продлилась недолго, ибо цветами завлечь Томаса домой не удавалось, ну а то, что они радовали всех остальных домочадцев, в расчет не принималось. Тем не менее, увидев тюльпаны, я их купила и оттого почувствовала себя более смелой и счастливой. Я подрезала стебли, подсластила воду и поставила вазу с цветами на видном месте, чтобы у каждого, чей взгляд упадет на букет, невольно поднялось настроение. Тюльпаны простояли не более двух часов. Спустя некоторое время, проходя мимо, я увидела, что вместо тюльпанов в вазе стоят фиалки.

Фиалки любила Айлинг. Миссис Уиггс знать этого не могла, но, сама того не ведая, напомнила мне о ней, когда я того не хотела. Я не была к этому готова. Спросила у миссис Уиггс, зачем она поменяла цветы. А та в ответ рассмеялась.

– Боюсь, миссис Ланкастер, красные и желтые тюльпаны несут в себе неверный посыл, – презрительно-снисходительным тоном заявила она. – Такие цветы не ставят в прихожей. Для холла они слишком броские и немного… Как бы так сказать, чтобы не обидеть вас?.. Вульгарные. Мы не французы; у нас не принято афишировать свои страсти всем, кому случится войти в наш дом. Я подумала, что вам, возможно, неведомы нюансы языка цветов, вот и заменила их на фиалки. Фиалки символизируют благоразумие, преданность и благочестие. Это более надлежащий посыл.

Меня будто дубинкой треснули по лицу, когда я увидела в холле фиалки – фиалки Айлинг. Как же я расстроилась! Я ведь пыталась ее забыть, а образ подруги нет-нет да всплывал в сознании, напоминая мне, что я одинока. В этом я тоже была безнадежна. Стать хорошей женой мне не удавалось. Я остро нуждалась в Айлинг. Хотела, чтобы она пришла, велела мне не распускать нюни и поставить на место миссис Уиггс, а Томаса назвала идиотом. Я убежала в свою комнату и зарылась лицом в подушку, чтобы своими слезами не доставлять удовольствия миссис Уиггс. На людях я ни за что не стала бы плакать. Ни за что, если это в моих силах. Лучше умереть.

* * *

Жить с миссис Уиггс под одной крышей все равно что постоянно подвергаться нападению: она кромсает тебя крошечными невидимыми кинжальчиками, при этом ты не сознаешь, что вся изрезана, пока не лишишься сил от большой потери крови. Конечно, это жутко изматывало. Любое поручение Томаса она бросалась исполнять с радостью, но если я, набравшись смелости, обращалась к ней с какой-то просьбой, она реагировала так, будто я попросила ее повернуть реку вспять. Где-нибудь в доме, наткнувшись на меня, она на мгновение замирала, словно была поражена тем, что я все еще здесь, разочарована, что меня не выбросили вместе с золой.

Я пыталась узнать о ней больше, но она, подобно мне, не горела желанием рассказывать о себе. Мне лишь удалось выяснить, что служить у Ланкастеров она начинала в качестве няни Томаса и его сестренки-близняшки Хелен. Когда Томаса отправили в школу, она стала гувернанткой Хелен, потом – камеристкой и в конце концов заняла место экономки Аббингдейл-Холла. Теперь, когда там хозяйничала Хелен, которая вполне могла управляться с помощью менее опытной экономки, миссис Уиггс уполномочили заботиться о Томасе в дебрях Лондона.

Наверно, служа в Аббингдейл-Холле, к своим хозяевам она относилась с бо́льшим почтением, хотя это лишь мои догадки. Однажды миссис Уиггс заявила, что у меня недостаточно щеток для волос.

– Что вы будете делать, если вас навестит приятельница, которой потребуется очистить волосы от городской пыли? – осведомилась она, округлив глаза, словно это был вопрос жизни и смерти.

– У меня нет ни подруг, ни приятельниц, так что такой проблемы возникнуть не должно, – ответила я. И это была не отговорка: подруг у меня действительно не было, ни одной. Теперь уже не было.

Затем миссис Уиггс стала выражать озабоченность по поводу того, что я пользуюсь ватерклозетом. К нему она относилась с опаской. Это было новое бытовое удобство, да к тому же сложное техническое устройство, и она переживала, что оно может сломаться. Думаю, ватерклозет экономка воспринимала как атрибут черной магии. Громкий шум, что издавал унитаз при сливе воды, повергал ее в ступор; она каменела. Миссис Уиггс говорила, что слышала много историй о том, как горничные в других домах сгорали заживо, зажигая свечу и тем самым воспламеняя газы, что просачивались в ванную из труб.

– Неприлично и безнравственно возвещать о том, что ты справила нужду, – заявляла она. А после потребовала, чтобы я пользовалась ватерклозетом только в определенные часы утром и в течение одного часа днем.

Я мирилась с придирками, с тем, что со мной не считаются, внушают мне, что я дура и отщепенка, но я никому не позволю контролировать естественные потребности своего организма. Бог свидетель, даже я не могла бы с уверенностью сказать, когда мне захочется облегчиться.

– Нет уж, миссис Уиггс, ватерклозетом я буду пользоваться по своему усмотрению или по зову природы, и ни совета, ни разрешения ни у кого спрашивать не стану.

Сердце в груди трепыхалось, как воробышек, но я, не дожидаясь ответа, пошла прочь.

Не знаю, как уж это у миссис Уиггс получалось, но она видела меня насквозь, разглядела во мне деревенщину, как я ни убеждала себя, что с той оборванкой распрощалась навсегда. Однако мне так и не удалось глубоко схоронить в себе девочку, что прятала хлеб под матрасом, бегала босая по земле и голыми руками выкапывала червей. Миссис Уиггс унюхала ее и всячески старалась выставить на свет.

Относительно ватерклозета мы вроде бы объявили перемирие. Однако прямо на той же неделе, как-то зайдя в ванную, которая предназначалась для нашего личного пользования, я увидела экономку. Она стояла, склонившись над ванной, над которой клубился пар, и стирала сорочки Томаса.

– Миссис Уиггс, вы что делаете?

– По-моему, это очевидно. Полагаю, вы хотели бы воспользоваться ватерклозетом? Мне известно ваше мнение на сей счет, но в этот раз я попросила бы вас прибегнуть к уборной во дворе.

Лицо ее лоснилось от пара, рукава были засучены до локтей, и даже волосы намокли. Жесткие завитки, выбившись из тугого узла, беспорядочными кудряшками топорщились у висков. Такой растрепанной я ее еще никогда не видела.

– Миссис Ланкастер, вас что-то смущает? – не унималась она.

В обжигающе горячей розовой воде плавали белые сорочки, рядом с ванной стояла бутылка керосина.

– Почему вы не отдали белье в прачечную или хотя бы не поручили стирку Саре? – поинтересовалась я. – Неужели бедняжке Саре пришлось тащить все это наверх? Почему нельзя было постирать белье в судомойне? И что это за запах?

Миссис Уиггс выпрямилась, обеими руками схватилась за поясницу, затем вытерла лоб.

– Это сорочки доктора Ланкастера. Он попросил, чтобы я быстро отстирала на них пятна. У меня не было времени отдавать их в прачечную.

– Все равно не понимаю. Почему Сара не постирала их внизу? И зачем вам керосин? Это кровь?

– Керосин хорошо выводит пятна.

Она выпроводила меня из ванной, и больше я к ней с вопросами не лезла. Жить под одной крышей с миссис Уиггс было в тысячу раз хуже, чем в больнице. Лучше уж пользоваться одной ванной с тридцатью другими медсестрами, чем с экономкой.

* * *

Я ретировалась вниз и, чтобы заглушить досаду, снова принялась просматривать газеты и коллекцию газетных вырезок, потакая своему нездоровому интересу к уайтчепелскому убийству.

Шумиха вокруг зарезанной женщины не прекращалась, хотя сама она умерла тихо. В газетах появлялись все новые и новые статьи, посвященные раскрытию тайны ее личности. Нашлось несколько семей, которые утверждали, что погибшая является их родственницей, но лишь через неделю после убийства она была официально опознана. Звали ее Марта Табрэм. Ей было тридцать пять лет, и жила она с одним лоточником на Коммершл-роуд.

Следствие продвигалось медленно, давая пищу для спекуляций относительно личности маньяка, который совершил это варварское убийство. Врачи считали, что при расправе над несчастной Мартой использовались три орудия убийства: перочинный нож, нож с длинным лезвием и штык. Имела хождение версия, что виновниками является компания пьяных моряков, хотя вообще-то старые ржавые штыки можно было приобрести в нескольких лавках на Уайтчепел-роуд.

А что же другие пропавшие без вести женщины, чьи близкие пытались доказать, что Марта Табрэм им родня? Их тела были найдены?

– Этого я не могу утверждать, – сказал следователь. – Уайтчепел не такой, как другие районы Лондона.

Эта азбучная истина, мне самой ой как хорошо известная, широко обсуждалась на страницах более солидных газет, из которых Томас предпочитал черпать свои убеждения. Я и без «Таймс» знала, что паршивые доходные дома Уайтчепела переполнены, что его население в разы превышает количество людей, обитающих в других, более приличных районах, например в Челси, где мне удалось застолбить себе местечко: сто девяносто человек против сорока пяти на один квадратный акр. Не удивила меня и информация о том, что, по оценкам полиции, в Уайтчепеле промышляют тысяча двести проституток. Этим женщинам ведь нужно что-то есть и платить за жилье, а чем еще им торговать?

Я зачарованно следила за тем, как по страницам газет шествует дом моего раннего детства, и смеялась над своей странной реакцией. Временами я недоумевала, почему у меня это вызывает столь жадный интерес, словно по-настоящему я не верила, что мне удалось спастись оттуда, и готовилась к тому, что неизбежно снова окажусь там и мне придется изо всех сил пытаться свести концы с концами, чтобы выжить.

Так или иначе, но тщательный просмотр газет в поисках новых сведений и версий в отношении убийства стал для меня важнейшим событием дня. И вот утреннее сообщение в «Эхе»[10] не разочаровало. Читая его, я чувствовала, как у меня кровь стынет в жилах.

ЗАГАДКА УАЙТЧЕПЕЛА: УБИЙЦА НЕ ОСТАВИЛ СЛЕДОВ

Отмечается, что зверское убийство Марты Табрэм по характеру схоже с убийством еще одной женщины, подвергшейся варварскому надругательству в апреле.

Эта женщина, вдова 45 лет, тоже принадлежала к низшему классу. На нее было совершено жестокое нападение на Уайтчепел-роуд в праздничный вечер. Пострадавшую доставили в Лондонскую больницу (Уайтчепел), где она позже скончалась от полученных травм.

По словам коронера, женщина стала жертвой бесчеловечного насилия. С такой безжалостной жестокостью он столкнулся впервые. Присяжные вынесли вердикт о том, что неустановленным лицом было совершено умышленное убийство.

Полиция теперь придерживается версии, что убийца или убийцы Марты Табрэм – те же люди, которые напали на жертву в апреле.

Эту заметку, напечатанную внизу страницы, я чуть не пропустила. Та другая женщина была жестоко изнасилована и убита. Убийца запихнул в свою жертву палку, фактически разорвав ее пополам, и она умерла от полученных повреждений. В газетах не сообщались ни имя женщины, ни эти подробности, но мне они были известны. Несчастную звали Эмма Смит. Я дежурила в больнице, когда ее доставили.

9

Покидая Рединг, чтобы начать новую жизнь в качестве сестры милосердия в Лондонской больнице, я сознавала, что это парадоксальное решение. Я возвращалась туда, откуда меня вызволили двадцать лет назад. По меньшей мере странный выбор. Неизбежный поворот судьбы или непреднамеренная попытка помочь страждущим с высоты своего более привилегированного положения? Право, не знаю.

Снова увидев Уайтчепел, уже будучи двадцатисемилетней наивной девицей, я поверить не могла, что в столь мерзком районе находится престижная больница, где работают квалифицированные медсестры и талантливые хирурги. По улицам бродили щербатые мужчины и женщины с подбитыми глазами, тащившиеся за очередной порцией джина или в ночлежку. Вокруг унылая, бесцветная действительность. И посреди этой серой мглы, словно спущенное с небес на лебедке, сияло белое здание Лондонской больницы – яркий маяк на пустоши.

Я прибыла в больницу за день до назначенного собеседования, и меня отослали в меблированные комнаты, велев идти прямо туда, никуда не сворачивая.

– Здесь нечего смотреть, – предупредили меня. – Снимите комнату, поешьте что-нибудь и сидите на месте. А завтра возвращайтесь сюда.

Всю ночь я прислушивалась к доносившимся с улицы причудливым завываниям, похожим на крики зверей, и смотрела в просевший потолок над головой, уверенная, что он обрушится, стоит мне закрыть глаза. Утром хозяйка голосом, прокуренным, как у моряка, заявила мне, что овсянки на завтрак не будет, потому что в каше утонула мышь.

На следующий день, увидев в больнице медсестер, которые, словно накрахмаленные айсберги, плавной поступью скользили по коридорам, я засомневалась, что когда-нибудь стану одной из них: такое трудно было представить. У кабинета Матроны на стене висел ее портрет, будто это была сама королева Виктория. Заполучить место сестры милосердия было непросто. Кандидаткам предстояло подать заявления, пройти собеседования; тщательно изучались их биографии. Ибо подопечные Матроны представляли собой новое поколение женщин. Она стремилась поставить сестринское дело на профессиональную основу, поэтому принимала на работу образованных женщин для прохождения интенсивного курса профессиональной подготовки, как в армии. Им предстояло работать рядом с врачами, а значит, они должны были демонстрировать надлежащее поведение, быть дисциплинированными, неукоснительно исполнять указания. Заслужить такую возможность было нелегко; поддержки врачей и администраторов приходилось добиваться годами. Неподходящая кандидатка могла бы опорочить весь этот смелый эксперимент, у которого и без того было много противников, чувствовавших угрозу со стороны армии женщин-профессионалов – бессмысленное сочетание, на их взгляд; все они очень надеялись на провал эксперимента. Невзирая на эти препятствия, я была принята в стажеры.

Лондонская больница предлагала лечение и уход представителям рабочего класса Ист-Энда. Финансировалась она за счет пожертвований, которых никогда не было достаточно. Хирургам больница жалованье не выплачивала: они трудились здесь ради приобретения опыта и репутации, а деньги зарабатывали частной практикой. Поскольку неподалеку находились доки, а вокруг – скотобойни, колокольная мастерская и фабрики, где работники часто получали травмы и переломы, к нам доставляли всех пострадавших от несчастных случаев. Большинство пациентов были физически истощены, потому что их заработка хватало только на джин, которым, заплатив четыре пенса, они могли упиться до потери пульса, но никак не на еду. Уайтчепел – район мюзик-холлов, бродячих чернорабочих, трубочистов и матросов. Голод, опий и алкоголь порождали отчаяние и психоз. Периодически эта взрывоопасная смесь неизбежно вспыхивала, и хирурги получали возможность попрактиковаться. Затем они все и шли работать в Лондонскую больницу, в том числе Томас. Словно стервятники, они терзали покалеченные тела в погоне за славой.

Очень скоро я поняла, что лучше не думать о масштабах людского отчаяния и сущей бессмысленности лечения. Нищих отсылали в работные дома, состоятельных отрывали от родных и отправляли с глаз долой, но они все всё равно являлись сюда и пытались исцелиться. Приходили зараженные сифилисом женщины с отшелушивающимися носами и раздутыми животами, пораженными той же болезнью. В больших количествах приносили уже мертвых младенцев, которых полоумные мамаши отравили опиумом или джином. Эти женщины плакали и молили о помощи, причитали, что ненавидят своих детей, так как не в состоянии прокормить и одеть их, но, если я осмеливалась дать совет, чтобы они постарались не беременеть, на меня сию же минуту обрушивался шквал ругательств и оскорблений. Беспрерывное деторождение было неминуемым проклятьем этих женщин, и они мирились со своей участью. Когда вся твоя жизнь подчинена лишь тому, чтобы не умереть от голода и холода, обычно не остается ни сил, ни желания как-то выбиться в люди. Я научилась держать язык за зубами, ибо кому охота выслушивать нотации о воздержанности от какой-то резонерствующей медсестры. Но если я все же пыталась взывать к их благоразумию, моя назойливость, я уверена, ничего, кроме отторжения, не вызывала.

Старые докеры с бегающими глазками приносили безусых пареньков. Эти хитрые лисы ставили юнцов на самые опасные работы. Никогда не забуду двух братьев-поляков четырнадцати и девяти-десяти лет. Старший на руках принес в больницу младшего. Им поручили крепить заклепки, и старший нечаянно уронил на лицо младшего кусочек раскаленного металла; тому суждено было остаться без глаза. На следующий день старший брат снова пришел в больницу: он попытался выжечь себе глаз раскаленным железом. Когда я спросила, зачем он это сделал, мальчишка ответил: так велела мать, чтобы оправдаться перед Господом.

* * *

Эмму Смит доставили в приемный покой в апреле 1888 года. Я к тому времени уже три года наблюдала безнадежное существование жителей Уайтчепела в Лондонской больнице. По горло была сыта этим зрелищем. Айлинг ушла; у меня пропал аппетит, я все больше молчала. Была ужасно несчастна. Матрона дала мне суровую отповедь: для сестер милосердия, работающих под ее началом, стойкость – наиважнейшее качество; профессионализм необходимо сохранять любой ценой. Мы – не отдельные личности, а единое сообщество, трудимся на благо общей цели. На личную жизнь у нас нет времени. Ее медсестры – первопроходцы, а не обычные женщины, они не должны давать волю чувствам. Опасаясь потерять работу, особенно теперь, когда я осталась одна, я заверила Матрону, что могу трудиться с полнейшей самоотдачей.

Ко мне в комнату подселили сестру Парк. Она довольно приятная девушка, но все же не Айлинг, за что я ее не жаловала. В комнате, прежде принадлежавшей нам двоим, теперь хозяйничал совершенно чуждый мне человек. Сестра Парк пела, навязывала мне свою веселость – сущая пытка. Меня так и подмывало завернуть ее в ковер и выбросить в слуховое окно. Она вечно трещала, болтая всякий вздор, а я сидела, молчала и смотрела в потолок. В комнате я до сих пор находила волосы Айлинг, которые наматывала на рукоятку ее расчески, пока они не начинали сиять, словно медный обруч. Сестра Парк однажды заметила это и наградила меня странным взглядом. Но в моем понимании это было абсолютно логично: я ведь любила Айлинг. Если б могла, сберегла бы каждую частичку, что от нее осталась.

Ко всему прочему сестра Парк храпела. Я лежала, слушала ее шумный сап, похожий на свинячье хрюканье, и со страхом думала о том, какие еще ужасы уготовил новый день. Когда наступало утро, мне хотелось одного – спать. Я не знала, как смогу пережить очередной день, не говоря уже о том, чтобы дотянуть до окончания контракта в Лондонской больнице, где мне предстояло работать еще многие годы.

А потом доставили Эмму Смит.

Ее принесли в больницу две неопрятные женщины, от которых разило перегаром и традиционными запахами немытых тел, грязного белья и опрелости. Дознаватель подумал, что они пьяны, и хотел их прогнать, но, увидев тропинку крови, что тянулась за Эммой, отступил в сторону.

Женщины в двух словах, без особых подробностей, сообщили о том, что случилось с их товаркой. Та, что постарше, с обрюзгшим лицом пропойцы, заведовала ночлежкой, где жила Эмма; та, что помоложе, блондинка, с Эммой была знакома всего несколько недель, но делила с ней постель – для удобства. По их мнению, Эмме было за сорок, хотя возраст подобных ей женщин определить трудно. Кожа задубелая, нижняя часть лица по причине отсутствия зубов ввалилась и сузилась, жидкие рыжеватые волосы секлись и ломались. Она была до того тощей, что, когда мы перекладывали ее на койку, она аж взлетела в воздух, будто мы подняли мешок с овсяной сечкой.

Она была избита: опухшее лицо все в синяках, ухо кровоточило. Обе женщины, что принесли ее, забились в угол, будто перепуганные мыши.

– На нее набросились на углу Осборн-стрит и Брик-лейн, – сообщила блондинка. – Она сказала, их было трое, может, четверо. Они украли у нее сумку, надругались на ней, а потом запихнули в нее черенок метлы, как она полагает.

– Черенок метлы?

Едва смысл этих слов дошел до меня, щеки мои покрыл густой румянец. Я отвернулась, пряча лицо, и заметила, что конопатая сестра Мулленс ухмыляется, насмехаясь над моим невежеством: видимо, в смотровой я была единственной девственницей. Я велела Мулленс – она была ниже меня по положению – увести женщин из приемного отделения. Самодовольство мгновенно слетело с ее лица. Ей не нравилось получать указания от меня, но выбора у нее было.

Оставшись наедине с истекающей кровью женщиной, я попыталась снять с нее кишащую вшами, прогнившую одежду. Отвернув на ней юбки, я увидела, что ее бедра и промежность перехвачены шалью, которая набухла от крови. Вернулась Мулленс, встала возле меня с чистыми перевязочными материалами, и я принялась кончиками пальцев разворачивать шаль. Мы редко работали вместе и потому постоянно сталкивались, пытаясь делать одно и то же. Вот с Айлинг мы действовали слаженно, предугадывая шаги друг друга; подобно лебедушкам, двигались каждая по своей траектории. Мы с ней идеально дополняли друг друга.

Мулленс была миловидна, как разрисованная фарфоровая кукла: яркая, жизнерадостная, очаровательная, с мелкими, но выразительными чертами лица, привлекающими внимание мужчин. А у Айлинг лицо было цветущее, открытое, куда более пленительное, чем у Мулленс, на мой взгляд, и розовые губы, постоянно изогнутые в улыбке. В сравнении с ней Мулленс, со всеми ее выпуклостями и изгибами, с подпрыгивающими огненными кудряшками, была как кислый пирог в сахарной глазури. Я никогда не знала, что значит быть красивой; черты лица у меня вполне правильные, но незапоминающиеся. Мулленс, будучи красоткой, умом не блистала. Она легко теряла внимание и всегда находила время пофлиртовать с любым мужчиной, который хотя бы смотрел в сторону скальпеля. Я почему-то думала, что ей уготована более счастливая жизнь, но здесь, как оказалось, я глубоко заблуждалась.

Когда мы почти сняли с несчастной шаль, коей была обернута нижняя часть ее туловища, кровь хлынула сильнее. Лотки по обе стороны койки быстро заполнились, кровь из них заструилась на пол.

Эмма Смит села, охнула и в последнем всплеске сознания схватила меня за руку, оставляя кровавые отпечатки на рукаве моего форменного платья.

– Не надо, пожалуйста. Если ее вытащить, я развалюсь надвое, – произнесла она, тараща на меня глаза. Потом ее пальцы разжались, зрачки закатились, и она рухнула на койку.

Я лишь тупо смотрела на кровавые пятна на своем рукаве, но Мулленс запаниковала.

– Где этот чертов доктор? – в отчаянии вскричала она, как и я, желая, чтобы тот скорей пришел. – Сестра Чапмэн, что нам делать?

А сделать мы ничего не могли. Эмма Смит была вчистую разорвана от переднего прохода до заднего. Ее худые, как палки, ноги, сплошь в синяках, желтушного цвета, лежали на койке под ужасающе неестественным углом.

Наконец, к нашему огромному облегчению, явился доктор Шивершев. Врач он был хороший, разве что неприветливый, бездушный, бесстрастный. Нас, обычных медсестер, вообще за людей не считал: даже не поздоровался. У него за спиной стояли по стойке «смирно», словно натасканные псы, три ассистента. За ними – его ученики, все как один гладко выбритые и прилизанные. Моргая, они выглядывали из-за тех, кто находился перед ними.

На осмотр Эммы Смит доктор Шивершев потратил не более двух минут, после чего распорядился, чтобы мы положили ее поудобнее и постарались остановить кровотечение.

– Разве мы не идем в операционную? – осведомилась я.

Мулленс выпучила на меня испуганные глаза. Медсестре полагалось ждать указаний от хирурга, а не указывать ему.

Доктор Шивершев посмотрел на меня, вскинув брови, и снова перевел взгляд на Эмму Смит.

– Думаете, если я ее прооперирую, завтра она вскочит с постели и побежит домой? Я буду очень удивлен, если она не умрет в ближайшие день-два. – С этими словами он покинул смотровую. Его ассистенты и ученики ринулись за ним, словно свита избранных крыс.

Эмма Смит казалась полупрозрачной, будто из нее выпотрошили все внутренности, и теперь от нее осталась одна лишь пустая серая оболочка. Я ощутила странное покалывание в щеках и подумала, что, возможно, заболела. Непонятно почему, вдруг рассмеялась. Полный абсурд. Мулленс обратила на меня полный ужаса взор, видимо, решив, что я смеюсь над умирающей. На самом деле я просто осознала, насколько это все нелепо, насколько тщетны наши усилия. Наша работа не имела смысла. Эмма Смит умрет, и мы, если уж говорить честно, знали, что таких, как она, будет множество. Наши жалкие попытки помочь ей, если это вообще можно назвать помощью, заключались в том, чтобы подставлять чашу под вытекающую из нее кровь.

Мы находились в прачечной, переодевались в чистую униформу, и Мулленс, будто разговаривая сама с собой, внезапно спросила:

– Кто же мог такое сотворить? Кто додумался запихнуть палку в женщину? Звери, а не люди.

Я промолчала. Все мое существо было охвачено дурным предчувствием: должно произойти что-то ужасное. Мне бы тогда сразу сообразить, что я нездорова, но, памятуя о своем последнем разговоре с Матроной, я дождалась, когда Мулленс уйдет, и затем трижды сильно похлопала себя по щекам. Ну, умрет еще одна женщина, что с того? На покойников я здесь насмотрелась. Одним больше, одним меньше.

Эмма Смит доставила нам еще немало неудобств, растеряв свои внутренности по всей смотровой, поэтому, когда Мулленс вернулась, мы с ней пошли за Дайкс, работавшей в больнице санитаркой. Санитарок мы называли «скребками», правда, не в присутствии Матроны. Дайкс была в больнице одной из старых неквалифицированных медсестер – тех самых, от которых стремилась избавиться Матрона, воплощавшая в жизнь свои передовые идеи по радикальному переустройству службы сестринского дела. Большинство медсестер старой школы со временем покинули больницу, поступив на работу в лазареты при тюрьмах или работных домах, но некоторые, как Дайкс, остались в качестве санитарок. К Дайкс также обращались те, кому случилось забеременеть.

Когда мы попросили Дайкс пойти с нами, она скривилась, но, пусть и нехотя, согласилась. И потащила за собой свое старое шумное ведро, которое скрипело так пронзительно, что у меня лопались барабанные перепонки. Его визг был невыносим. Я раз за разом требовала, чтобы Дайкс не волокла ведро по полу, но она приподнимала его всего на несколько секунд, а затем снова опускала, и истошный скрежет возобновлялся.

У меня перед глазами замельтешили вспышки: бесформенные пятна и круги – призрачные сгустки крови, оставленной Эммой Смит. Завитки и крапинки появлялись и исчезали. Краем глаза заметив что-то, я резко поворачивалась в ту сторону и ничего не видела, но, стоило на мгновение зажмуриться, перед глазами опять начинали плясать блики. Голова кружилась. Я потрогала сзади шею, она была мокрой. Я перепугалась до смерти, подумав, что каким-то образом поранилась и теперь истекаю кровью. Оказалось, это просто испарина. Хотя в вестибюле жарко не было. Со мной происходило что-то неладное. Сердце бешено колотилось, руки дрожали. Закрыв глаза, я увидела на веках только кровь. Снова отхлестала себя по щекам.

Мулленс посмотрела на меня. На этот раз с тем же выражением, что и сестра Парк, когда она застала меня за наматыванием на расческу волос Айлинг.

– Сестра Чапмэн, вам нездоровится? – подозрительно поинтересовалась Мулленс.

– Просто устала.

В вестибюле стояли ряды скамеек, как в церкви, только здесь они никогда не пустовали. Гомон людских голосов напоминал крики миллионной стаи чаек. Лязг железного ведра Дайкс был похож на визг свиньи, которую тащили на заклание. Я прислонилась к стене и прижала руку к груди, чувствуя, будто ее пытается проломить крохотная ножка.

Ко мне подошла девочка лет четырнадцати, не старше.

– Сестра, пожалуйста, посмотрите моего ребенка? С ним что-то не то. – Она сунула мне под нос новорожденного младенца. – Скажите, что с ним?

Кожа ребенка, все еще покрытая белой слизью, имела синюшный цвет; тельце застыло в изогнутой позе. Безобразно уродливый, он был мертв. Я оттолкнула от себя девочку с ее мертвым младенцем. Железное ведро Дайкс все визжало. Я думала лишь о том, как бы заставить его замолчать.

– Прекрати! Перестань, Дайкс!

Гвалт в вестибюле стих, все лица – море фарфоровых тарелок – обратились ко мне. Даже Дайкс открыла рот от изумления.

Мужчина, сидевший на ближайшей ко мне скамейке – сифилитик с накладным серебряным носом и кустистыми бакенбардами, – поднялся со своего места, снял картуз и предложил:

– Сестра, присядьте, пожалуйста.

Я протолкнулась мимо него, стрелой промчалась через вестибюль и выскочила на улицу.

Я неслась как угорелая. Мимо меня мелькали расплывающиеся, словно разлитое масло, удивленные лица. Остановилась я только тогда, когда добежала до сада за криптой, где укрылась и сидела, пока не выровнялось дыхание.

Нет, я здесь не останусь. В тот момент я ясно осознала, что обязана найти другой путь. Это будет сопряжено с трудностями, но другой путь я должна найти. Иначе, если пойду на поводу своих инстинктов, из трусости вернусь на знакомую стезю. И окажусь в трех шагах от того, с чего начинала. Если буду жить среди таких людей, как Эмма Смит, рано или поздно стану одной из них. Надо выбираться любой ценой.

10

Я продолжала играть роль покорной жены и каждый день ждала возвращения мужа. В самом буквальном смысле ждала возвращения человека, за которого вышла замуж. Но вместо него домой приходил другой Томас, человек чуждой мне природы, с холодным взглядом, да и то иногда, – наверно, просто чтобы не забыть, что у него есть дом. Томас, обожавший меня, умолявший, чтобы я позволила прикоснуться к себе, изнывавший от страсти ко мне, подобно безумно влюбленному, исчез – возможно, в ту же минуту, как только мы сели на поезд в Брайтоне, где провели медовый месяц. Этот новый человек был мне незнаком.

Со мной он, когда все же бывал дома, почти не разговаривал, именно со мной. Зато охотно общался с миссис Уиггс, а та, словно верный пес, стук его шагов по тротуару чуяла задолго до того, как он подходил к дому. Я отказывалась соперничать с ней за его внимание. Если мы вдруг оказывались с ним в одной комнате, я, делая над собой усилие, пыталась завязать беседу, старалась быть веселой и жизнерадостной, но он всегда был рассеян и часто меня просто игнорировал. Я уяснила, что взмахи черных ресниц и очаровательный юмор Томас приберегал для тех, с кем он был менее хорошо знаком. А я превратилась в очередной предмет домашней обстановки, который стоит без дела до поры до времени, ожидая, когда им воспользуются. И он мною пользовался.

В первые дни супружества кровать прямо-таки манила нас: мы валились на постель и с исступлением утоляли свою ненасытную страсть. От которой теперь остались только разочарование и гнев. Затрудняюсь сказать, что меня смущало – то ли его габариты, то ли шершавая кожа, – но я объясняла это так: у меня мало опыта общения с мужчинами, ничего другого я не знаю. Томас стремился контролировать все происходящее в спальне, причем потребность эта выражалась в столь вероломной форме, что переворачивала все мои представления о доминирующих самцах. Я могу это описать только как необузданное желание, которое невозможно удовлетворить. Если на первых порах мы еще старались доставить наслаждение друг другу, то очень скоро наши постельные отношения свелись к тому, что удовольствие получал он один. Для меня это стало обязанностью – по большому счету, единственной, – которую я должна была свято исполнять. Теперь, если с лестницы, ведущей с чердака, доносились шаги, меня охватывала тревога, потому что моего общества муж искал только с одной целью. В животе каждый раз неприятно екало. Я страшно волновалась перед тем, как лечь с ним в постель.

Из-за того, что я нервничала, тело мое не реагировало должным образом. Мне приходилось воображать, что рядом со мной кто-то другой. Томас не тратил на меня много времени – лишь толкал и пихал в разных направлениях, не обращая внимания, если я жаловалось, что мне это не нравится. Меня тошнило от давления его руки на мой затылок, от его смеха, когда он затыкал мне рот. Он отдавал приказы, как в операционной. Я пила вместе с ним бренди, сдобренный настойкой опия, а вскоре стала это средство принимать и в одиночку, ожидая его прихода. При затуманенном сознании легче убедить себя, что вместо Томаса со мной другой мужчина. Ему нравилось, когда я вскрикивала или морщилась от боли, давая ему повод поднять меня на смех. Он обвинял меня в том, что я ленива, веду себя как чванливая жеманница, что быть со мной все равно что гвозди в доску забивать – удовольствия столько же. Он говорил мне, что, когда и как делать. Давай повзвизгивай, стони… да не так… Что ты как умирающая?! Хотя бы притворись, что тебе хорошо.

Он сжимал мое горло, пока я не начинала задыхаться. Думаю, ему нравилось, что я сопротивляюсь. Не знаю, что ему нравилось. И не пыталась понять. Когда я жаловалась, что мне больно, он пренебрежительно отмахивался и говорил, что он всего лишь играет со мной. Что я чрезмерно чувствительна. Излишне впечатлительна. Истерю, как обычно. Я полагала, что так ведут себя все мужья.

* * *

Как-то в одно дождливое воскресенье в середине августа мы посетили благотворительное мероприятие с целью сбора средств для больницы. Погода установилась странная: темно было, как перед грозой, даже утром.

Прежде с Томасом я только раз была на подобном приеме, и этот для меня станет последним. Возможно, он и после бывал на таких мероприятиях. Не знаю: меня он с собой не брал. Понятно почему: собеседница я была никакая. Да и о чем со мной говорить? У меня не было ни родных, ни поместий в Суррее; я не ходила в театры, не имела вступающих в брак друзей, о которых можно было бы посплетничать. Я могла бы рассказать про самый большой зоб, какой мне довелось видеть, про то, как выглядят младенцы с врожденным сифилисом, что медсестры ужасно не любят ассистировать неопытным хирургам, опасаясь, что те могут грохнуться в обморок на своей первой операции по ампутации. Но это все были не самые подходящие темы для светской беседы. Я оказалась на положении отверженной, все пыталась придумать способ, как вписаться в это общество. Томас наблюдал за мной, качая головой. Здесь собрались люди его круга, и он беседовал то с одним, то с другим, в том числе с доктором Ловеттом, который выступил в роли его шафера на нашей свадьбе. С ним я до сих пор не имела удовольствия как следует познакомиться. Когда мой взгляд наткнулся на доктора Ловетта, мне показалось, что его лицо дружелюбнее остальных, и потому я улыбнулась и помахала ему, а он в ответ лишь кивнул и продолжал беседу. Я комплексовала из-за своего высокого роста, чувствовала себя пылающим майским деревом[11]. Торжественный прием нужно пережить, как плохую погоду или боль в животе, а в тот день мне пришлось терпеть и то, и другое, и третье.

Дом, в котором устроили благотворительный вечер, был вычурный, стоял на краю Голландского парка в Кенсингтоне. Принадлежал он одному из администраторов больницы. Как медсестру меня на такое мероприятие никогда бы не пригласили. Тонкая, как тростинка, хозяйка с серебристыми волосами объяснила, что прежде Кенсингтон был небольшой деревней, но теперь, когда рядом находится железная дорога и омнибусы летают туда-сюда, будто пушечные ядра, он стал районом большого города. Она спросила у меня, откуда я родом. Я замешкалась, чуть не ляпнув, что моя родина – Уайтчепел. Захлопала губами, как рыба. Она посмотрела на Томаса. Тот ответил, что я из Рединга, и повел меня прочь.

– Она вообще говорит по-английски? – услышала я шепот хозяйки дома, обращавшейся к моему мужу.

Томас улыбнулся, выразив восхищение ее умом и проницательностью. Да, подтвердил он, мои родители, торговцы, эмигрировали из Венгрии. Его ответ, казалось, ее удовлетворил. Она сказала, что по моему внешнему виду предположила нечто подобное, только думала, что я гречанка или француженка.

Я и впрямь была здесь чужая. Принадлежала к незримому, несуществующему классу, и его представительницу хозяйка дома во мне даже не распознала, хотя меня, можно сказать, преподнесли ей на тарелочке.

В хорошую погоду можно было бы гулять в саду, но целый день лил дождь, и мы оказались в западне дома, теснились в нем, как бедняки. Джентльмены задевали друг друга плечами, дамы цеплялись друг о друга бусинками на платьях. Дождь громко стучал по окнам, будто в них летели камни; струнный квартет бодро исполнял что-то из Бетховена – эту музыку даже я узнала. Хаотичная дробь по стеклам, музыканты, наяривавшие на своих инструментах, бесконечная толкотня гостей, словно мы были стадо баранов, которых загоняли на скотобойню, – от всего этого меня тошнило и бросало в жар. Стараясь дышать глубоко, я силилась сосредоточиться на беседе, что происходила в стоявшей неподалеку от меня компании.

Речь толкал мужчина с пепельными бакенбардами, выступавший перед группой пожилых джентльменов и дам в ярких туалетах, лишенных красок молодости: обесцвеченная кожа, белесоватые глаза, седые волосы. Оратор свои суждения высказывал безапелляционным тоном, словно излагал неоспоримые факты.

– У людей, населяющих ту часть Лондона, – заявлял он, – с младенчества развивается склонность к воровству и насилию. Искоренить преступность невозможно. Это все равно что пытаться перевоспитать дворового пса.

Его слушатели согласно закивали.

– Они же как будто совсем другой породы, вы не замечали? Посмотреть на них, так все как один приземистые, с ужасным цветом лица. Чернь есть чернь, что с нее взять, – заметила одна дама, у которой отсутствовал подбородок: нижняя челюсть вяло переходила в шею. За несколько поколений люди благородного происхождения утратили способность складывать скатерти, а если никогда не приходится складывать скатерти, на что тебе подбородок?

Представители обеспеченных слоев о деньгах рассуждали как о некоем ограниченном количестве, будто это пирог. У них на тарелке лежит кусок, но они не хотят с ним расставаться. И подкладывают себе еще: раз одна порция у них есть, значит, они вправе претендовать на второй кусок, на третий. Очень скоро их изначальный пирог увеличивается вдвое – праздничный торт! Какое счастье, что мы британцы! – а остальные тем временем смиренно ждут, когда им положат хотя бы один кусочек.

Мне хотелось вмешаться, довести до их сведения, что представители благородного сословия выше ростом лишь потому, что они лучше питаются, что кожу можно оздоровить с помощью сытной пищи, свежего воздуха и хорошей гигиены. Мне хотелось рассказать им про детей, которые покидают больницу в не столь плачевном состоянии, в каком были доставлены, но они непременно снова заболеют и превратятся в доходяг, потому что их родители слишком бедны, не в состоянии платить за жилье и прилично их кормить. Но я промолчала. Струсила. Сама себе была неприятна. Питая отвращение к пациентам, я, чтобы повысить свой социальный статус, с радостью выскочила замуж за состоятельного человека, а сейчас ханжески негодую на богатых, оскорбленная их убежденностью в том, что высокое положение в обществе предопределено их врожденным превосходством и никак не связано с везением, алчностью и воровством. Возмущаясь про себя, я пила вино, ела «сладкое мясо» в соусе и запеченное филе грудки индейки, которые подавал официант, слушавший этот разговор с опущенными в пол глазами.

Затем компания принялась обсуждать убийство Марты Табрэм.

– Господа, вы слышали, что только на этой неделе в Уайтчепеле имели место три случая умерщвления новорожденных и еще одно убийство!

– Да уж. Но ведь, по-моему, последнее убийство – довольно простой случай, да? Насколько я понимаю, мужчина кулаками забил до смерти свою жену. Далеко не столь драматично, как убийство той несчастной, которую нашли искромсанной в лестничном колодце.

Дамы заохали, прикрывая рты шелковыми носовыми платками, и более активно включились в беседу. Потрясенные до ужаса, они пришли в крайнее возбуждение.

Засим последовали описания «вопиющей дикости» Ист-Энда и беспощадных варваров, живущих в притонах. А сволочные евреи приносят кровавые жертвоприношения и вступают в тайный сговор с целью снижения заработков и разорения английских торговцев.

– У нас здесь засилье иностранцев. Всё прибывают и прибывают, как вода в реке! – высказался тучный мужчина. – Ведь затопят нас всех!

– А социалисты притащат нас на Трафальгарскую площадь да гильотинируют. Вспомните бедных французов.

– А проститутки! Их же целая армия! Что нам с ними делать? Что вот они вечно задирают юбки? Это ж не женщины вовсе. Заражают женатых мужчин, сеют болезни в домах порядочных англичан из среднего класса. Кто-то должен их остановить. Неудивительно, что их убивают и потрошат в лестничных колодцах. Сидели бы лучше дома.

Корсет на мне, казалось, ужимался, все туже и туже стягивая грудную клетку; того и гляди ребра треснут. В давящей атмосфере зала я не могла вздохнуть полной грудью. Мне не хватало воздуха. Я испугалась, что у меня начнется такой же приступ, как в тот день, когда в больницу принесли Эмму Смит. В груди грохотал гром. Нужно было срочно выбраться на улицу. Я стала проталкиваться к выходу сквозь толпу, извиняясь и стараясь не смотреть на недовольные лица гостей, которых я потревожила. Только положила руку на стеклянную дверь, ко мне подошел бесстрастный официант.

– Мадам, на улице дождь.

– Знаю. – Я открыла дверь и выбежала под нудный промозглый дождь. Холод обжег кожу, приводя меня в чувство.

Должно быть, я простояла под дождем минуты две, не больше, когда меня окликнул Томас:

– Сюзанна! Ты что? Сейчас же вернись в дом.

Он стоял в дверном проеме рядом с официантом. Один был сердит, второй – ошеломлен. К моим щекам липли мокрые волосы. Бледные лица таращились на меня как на сумасшедшую.

В кебе по дороге домой Томас, не теряя времени, упрекнул меня в том, что я его унизила.

– Отдельным людям, которые не откажут себе в удовольствии посплетничать, я объяснил, что ты в отчаянии с тех пор, как ты… больше не… Ну, в общем, ты поняла. Ты выставила себя на посмешище, Сюзанна. С каждым днем у тебя появляется все больше странностей. Думаю, ты нездорова.

Опять он за свое: «нездорова». Но я промолчала.

После того случая Томас постоянно твердил, что мне следует показаться врачу. Говорил, что я подавлена и апатична, значит, со мной явно что-то не так. Настаивал, чтобы я записалась на прием к его другу, доктору Ловетту. Если я доказывала, что беременности никакой не было и ребенка я не теряла, просто поторопилась с выводами и по глупости озвучила их, Томас заявлял, что я отрицаю очевидное. Я лишь излагаю факты, возражала я. В ответ он называл меня холодной и бесчувственной. Нормальная женщина не станет так говорить о своем ребенке, для нее это неестественно, возмущался он. Я начала сомневаться в себе. Одержимый идеей обнаружить механическую неисправность в моем организме, он обвинял меня во всех мыслимых и немыслимых грехах. Я перестала с ним спорить, ибо любое мое слово, казалось, лишь подтверждало его предположение. Меня вдруг осенило, что впервые за многие недели Томас начал проявлять интерес к моей персоне, точнее, не ко мне, а к моим внутренним органам. Создавалось впечатление, что ему доставляет удовольствие обсуждать их дефективность, словно он воспринимал меня как старый проржавевший механизм, который следует разобрать на детали, оценить его состояние и собрать заново, только уже из менее изношенных частей.

В конце августа, когда стало ясно, что увиливать больше нельзя, я пошла на прием к врачу, но врача я выбрала сама.

11

Жилистый секретарь невысокого росточка, глядя на меня надменно, с преогромным удовольствием сообщил, что многоуважаемый доктор Шивершев в настоящий момент не берет новых пациентов, он и так слишком загружен.

– У вас есть рекомендации? – осведомился он презрительным тоном, заранее зная ответ.

Я солгала, сказала, что мы с ним друзья и хорошо знакомы по Лондонской больнице. Бедняга растерялся, ибо доктор Шивершев слыл за человека, который игнорирует всех без разбору. Еще я добавила, что мой друг придет в ярость, узнав, что мне дали от ворот поворот. Спесивость в лице молодого секретаря сменилась неуверенностью, и он предложил записать меня на следующую неделю, на двадцатое августа.

Изначально я не ставила себе целью попасть на прием именно к доктору Шивершеву. Я брела по Харли-стрит, сбитая с толку бессчетным количеством имен на золотых табличках, что сияли на каждой двери. Читая их одно за другим, я приходила во всё большее замешательство. Почти сдалась, решив покориться судьбе и пойти на консультацию к другу Томаса, но потом увидела это имя: доктор Роберт В. Шивершев. Сколько в Лондоне врачей с такой фамилией? Разумеется, мы не дружили, я ведь работала обычной медсестрой. А для него, конечно же, все медсестры взаимозаменяемы и неотличимы друг от друга – безликие, со сглаженными чертами, как фигуры из слоновой кости на шахматной доске. Но это не имело значения. Я лишь хотела, чтобы у меня был свой врач, на мнение которого не мог бы повлиять мой муж, проявлявший маниакальный интерес к состоянию моего здоровья.

* * *

– Так вы знаете его по Лондонской больнице? – спросила элегантная экономка, за которой я следовала по парадной лестнице. Она годилась мне в матери, но поражала красотой, какая мне самой и не снилась. Густые темные волосы, уложенные в прическу с замысловатым плетением, бархатные глаза. В ее речи слышался незнакомый акцент. Одета она была в сиреневое шелковое платье. Более пленительной экономки я в жизни не встречала. Будто передо мной была герцогиня, от которой отвернулась удача.

– Я работала там медсестрой, но потом вышла замуж.

– О! Прекрасно, прекрасно. Знаете, в молодости я тоже была склонной к приключениям… Ах, не обращайте внимания.

Она подвела меня к двери в кабинет доктора, взялась за ручку и, помедлив, зашептала:

– Зная, что вы профессиональная медсестра и что вы, конечно же, содержали бы свою плату в идеальной чистоте, я должна извиниться перед вами за беспорядок в его кабинете. Доктор не разрешает мне у него прибираться, упрекает в том, что я переставляю вещи, чего я никогда не делаю. – Она покачала головой. – Впрочем, что я вам объясняю. Вы ведь и сами наверняка знаете, какой он упрямый, да?

– Да, бывает, – улыбнулась я, плохо представляя, о чем мы обе говорим.

– Это вы верно подметили, дорогая, – экономка отворила дверь.

Ступив в кабинет, я поняла, что она имела в виду. Портьеры находились в беспорядочном состоянии; одни раздвинуты, другие – сдвинуты, и почти все выглядели неопрятно, будто их повесили впопыхах, а потом забыли расправить. Из-за этого свет создавал дезориентирующий эффект: некоторые части комнаты были погружены в темноту, другие высвечены яркими лучами, в которых танцевали пылинки. Войдя в кабинет, я сразу же чихнула.

В самой комнате царил хаос. Казалось, ее перевернули вверх дном и покинули в спешке, будто доктор от кого-то убегал. Всюду были разбросаны бумаги, придавленные медицинскими инструментами и приборами, которые должны бы лежать в лотках или храниться в специальных контейнерах, а не валяться где попало. Воздух был затхлый и, скажем так, насыщен запахом нервничавших пациентов. Думаю, кабинет давно не проветривали. Полка у одной стены была беспорядочно заставлена сосудами с препаратами, покрытыми толстым слоем пыли, которая надежно укрывала те диковинки, что в них хранились. От пола, словно грибы, тянулись вверх стопки книг. Мне пришлось лавировать между ними, чтобы подойти к столу врача. Сам дом снаружи был безупречен: белый фасад, чугунная ограда. Холл, экономка, витая лестница в совокупности представляли картину элегантности и гармонии. Но эта комната была похожа на пещеру отшельника.

В окно слева от меня что-то громко ударилось. Вздрогнув, я увидела грязное призрачное пятно, оставленное заблудившейся птицей. Мне сразу вспомнилась маленькая завирушка, которую дедушка принес с улицы в своих огромных ладонях.

Доктор Шивершев подался вперед в кресле, выступив из мглы, будто некий дух на спиритическом сеансе. Что снова заставило меня вздрогнуть.

– Это был голубь. Они постоянно врезаются в окна. Не пойму почему: окна ведь грязные. Я запрещаю их мыть. Думал, тогда птицы будут распознавать в них препятствия. Бесполезно. А жаль. Город быстро растет, некоторые особи не успевают приспосабливаться. Зданий как будто вообще не видят. Не понимают, как можно облететь новые преграды, что мы воздвигаем. Если б знать, как научить их не губить себя. Присаживайтесь, пожалуйста, миссис Ланкастер.

– Может быть, голубь просто оглушен? Мой дедушка как-то раз спас одну птичку. Поместил ее в коробку, в темное местечко, и на следующее утро она улетела. А сначала я думала, что она умерла.

– Мой секретарь всегда их только мертвыми подбирает.

– Ваш секретарь их подбирает?

– Да. И они всегда мертвы, шеи сломаны. Но чья-то трагедия неизменно обращается во благо для другого. Моя экономка скармливает их коту, что бродит во дворе. Он, по крайней мере, будет благодарен.

Самого доктора можно было сравнить со старой изжеванной тряпкой – с куском ткани, которую когда-то очень давно выстирали и выгладили, но с тех пор таранили по кустам, неоднократно топтали, выкручивали и время от времени снова использовали. У него были темные волосы, темные глаза, смуглое лицо. Я подумала, что он, возможно, француз, испанец или итальянец. Такой неординарной внешности, как у него, англичане всегда пытаются подобрать определение с точки зрения национальной принадлежности, но по незнанию нехотя характеризуют ее как «иностранную» или «экзотическую». А вот выговор доктора Шивершева, напротив, выдавал в нем выпускника английской частной школы. Под глазами у него пролегли темные круги; длинные черные волосы, завивавшиеся на концах, у шеи, торчали в разные стороны, как иголки у ежа. Щеки и подбородок покрывала щетина. Сюртука на нем не было, на рубашке виднелись грязные пятна. Он больше походил на алкоголика, нежели на уважаемого хирурга. Я уже начала подумывать о том, что совершила глупую ошибку, придя к нему на прием.

– Значит, вы и есть мой добрый старый друг из больницы. Простите, я подзабыл, как мы с вами сблизились, – произнес доктор Шивершев. Самодовольно улыбаясь, он откинулся в кресле. Я покраснела. – Как же я посмеялся, когда мой секретарь описал вас. Предположил, что это вы, но до конца уверен не был. Никогда бы не подумал, что такая женщина, как вы, станет обманом записываться ко мне на прием. Вы меня заинтриговали. Почему нельзя было просто подойти ко мне в больнице?

Я сидела красная, как помидор, мысленно корчась от того, что собственной ложью загнала себя в ловушку.

– Доктор Шивершев, я больше не работаю в больнице. Замуж вышла.

– Господи помилуй, зачем же это? – Он скривился, словно и впрямь не мог понять моего поступка.

Уткнувшись взглядом в пол, я пальцем водила по строчке на своей перчатке. Я ведь рассчитывала, что пробуду здесь самое большее минут десять – поговорю о своем здоровье и уйду. Теперь же я и вовсе не знала, что сказать.

– У моего мужа врачебный кабинет дальше на Харли-стрит. Я там никогда не была, он не любит, чтобы его отвлекали от работы. Вы должны его знать. Он тоже работает в Лондонской больнице, хирург. Томас Ланкастер.

Услышав фамилию Томаса, доктор Шивершев замер. Казалось, ему стоит больших трудов не выдать того, что он думает. Его глаза забегали по столу, он стал переставлять на нем вещи: чернильницу сдвинул на дюйм в сторону, бумаги переложил на край. Потом сцепил вместе ладони, словно рукам своим тоже не доверял.

– Понятно, – промолвил он после неестественно долгой паузы. – Что ж, сестра Чапмэн, а теперь уже миссис Ланкастер, вероятно, должна быть причина, заставившая вас приложить столько усилий, чтобы попасть на прием ко мне, а не искать совета у мужа. Итак, слушаю вас внимательно.

От прилива горячей крови в груди заполыхало, как в топке.

– Мой муж обеспокоен тем, что, возможно… Мой муж немного моложе меня. Вы думаете?.. Среди врачей существует какое-то общепринятое мнение, обоснованное с точки зрения современной медицины, относительно идеального возраста для женщины?.. Я хочу быть уверена, что вполне здорова. Меня беспокоит… состояние моего здоровья. – Вытянув ниточку из строчки на перчатке, я проделала на пальце маленькую дырочку, в которую мне теперь хотелось заползти.

Доктор Шивершев принялся задавать стандартные вопросы. Уточнил мой возраст, возраст Томаса, кое-какие факты моей биографии – это было забавно, поскольку половины о себе я не знала, – расспросил об общем состоянии моего здоровья. Слушая меня, он что-то строчил на листке бумаги, взятом из одного вороха на столе. С одной стороны листок уже был исчеркан, и я подозревала, что его старательная писанина – это показуха, для меня. Как знать, он вполне мог составлять список покупок.

– Миссис Ланкастер, у вас самый что ни на есть детородный возраст, если вы это пытаетесь выяснить.

– Я старше мужа, – напомнила я. – Какими словами мне его разубедить?

Доктор Шивершев, я надеялась, вооружит меня неким научным объяснением, и, когда Томас в следующий раз предъявит мне претензии, я в свое оправдание повторю его слова.

– Скажите ему, что многие женщины в вашем нынешнем возрасте вынашивают и рожают детей. Что моя мама родила меня, когда ей было сорок лет. Вот честно, даже не представляю, чем тут можно помочь с медицинской точки зрения. Могу, конечно, придумать какое-нибудь лечение, но ваш муж сразу поймет, что это ерунда. Во всяком случае, должен понять. Или вас беспокоит что-то еще? Есть какие-то другие нарушения, о которых вы хотите мне сообщить?

Интересно, как он отреагирует, если я прямо его спрошу, нормально ли это, когда мужчина смеется, причиняя своей жене боль, или сжимает ей горло, пока она не начинает задыхаться? Действительно ли мужчинам самой природой предназначено испытывать желания, которые они не способны контролировать, и женщины вынуждены их удовлетворять, нравится им это или нет? А сказки и истории о счастье супружества, о любви – это все хитрость, чтобы заманить нас в постель, и мы, оказавшись в западне, стыдимся собственной доверчивости и, обозленные, обиженные, специально скрываем от юных девиц, что для женщины жизнь в браке – это далеко не идиллия, дабы избавить себя от мучительной зависти к тем из них, кому удастся избежать нашей участи? Я могла бы спросить его, не в этом ли объяснение всех проблем; много ли женщин страдает от изнеможения при удовлетворении похоти мужа, порой разжигаемой пассивным поведением его жены. А сам доктор душит жену во время половой близости, и нравится ли ей это, или она, как я, подыгрывает мужу, издает соответствующие звуки в надежде, что он закончит мучить ее чуть быстрее.

– Вас что-то еще беспокоит, миссис Ланкастер?

– Нет, – ответила я. – Наверно, у меня слишком много свободного времени, я целые дни провожу в раздумьях.

– Миссис Ланкастер, вы могли бы устроиться на волонтерскую работу. Вы обладаете ценными навыками. Среди дам-волонтеров мало найдется опытных хирургических медсестер. Я знаю несколько благотворительных организаций, которые были бы счастливы заполучить в свои ряды такого специалиста, как вы. Если это вас не привлекает, могу посоветовать кое-что другое. Некоторые мои пациентки занимают себя тем, что ведут дневники, поверяют бумаге свои мысли и чувства. Говорят, это помогает.

Ничего более ужасного придумать было бы нельзя, но я придала своему лицу выражение, подразумевавшее, что это хорошая идея.

– Ну а так, попытайтесь расслабиться и наслаждаться супружеской жизнью. У вас есть время, миссис Ланкастер. Много времени, – сказал доктор Шивершев.

Не желая встречаться с ним взглядом, я стала рассматривать его кабинет. Глаза уже привыкли к странному освещению. Выхватили из сумрака большие потрепанные фолианты с неразборчивым шрифтом на незнакомом мне языке. Я разглядела и препараты в сосудах. Это были части человеческого тела: органы и кожа, залитые формальдегидом. Мой взгляд приковался к нижней части лица, плавающей в желтой жидкости. Кожа ниже глаз была снята, губы оставались в целости и сохранности. Лицо покрывали ранки.

– Я изучаю болезни кожи, – объяснил доктор Шивершев.

– О.

В соседнем сосуде находился рот с толстым языком в окружении длинных щупалец, похожих на пальцы.

– А это что? – спросила я. – Никогда не видела такого органа.

– Это морское существо. Просто украшение, – ответил он.

Я все еще рассматривала эту диковинку, когда доктор Шивершев добавил:

– Вы, кажется, дружили с той медсестрой…

Затаив дыхание, я расправила плечи, как учил меня Томас, и, не давая ему продолжить, отрезала:

– Сестрой Барнард. Да. Мы жили в одной комнате.

– Вы были близки? – полюбопытствовал доктор Шивершев.

Странно, что он об этом спрашивает.

– Сестра Барнард была очень хорошей медсестрой. Вдвоем мы работали слаженно.

– Помнится, я видел вас вместе. Вы всегда ходили парой, прямо как близнецы, если не считать разницы в росте, конечно. Вприпрыжку носились по больнице туда-сюда, как неразлучная парочка пингвинов.

Я поняла, что нужно проявить осмотрительность. В свое время про нас сплетничали в больнице. Остается надеяться, что те кривотолки не достигли ушей Томаса. Иначе он обвинит меня еще в чем-нибудь противоестественном.

– Да, но теперь я замужем. И счастлива.

– Не сомневаюсь.

Прием был окончен, я направилась к выходу, но должна была прояснить еще один вопрос.

– Доктор Шивершев, могу я рассчитывать на то, что о содержании нашего разговора никто не узнает?

– Почему вы спрашиваете? – Было видно, что он оскорблен.

– Вы лично знакомы с Томасом, поэтому я хотела бы быть уверенной, что этот наш разговор останется между нами. Не хотелось бы мне стать предметом обсуждения между мужчинами, даже если они врачи.

Доктор Шивершев расхохотался, что меня удивило: прежде я не видела, чтобы он когда-нибудь смеялся.

– Миссис Ланкастер, пока ваш муж оплачивает счета, я плохо представляю, о чем вообще мы могли бы с ним разговаривать.

12

Айлинг начала учебу на курсах медсестер в Лондонской больнице через несколько недель после меня. Она никогда не объясняла, почему прибыла с запозданием, и вообще была не склонна рассказывать о себе, разве что в самых общих выражениях. В свойственной ей манере отделывалась шуткой, переводя разговор на другую тему. Полагаю, она думала, что никто не распознает ее уловку, но я никогда не лезла к ней в душу, ведь у каждого из нас есть свои тайны. Решила, пусть считает, что со мной ее хитрость прокатывает. Мне было известно, что отец ее не мог похвастать образованием в традиционном смысле, но имел большие связи. По социальному статусу он был землевладелец и обладал достойными уважения познаниями в области коневодства.

Лекции проводились в классной комнате, и этим больничные курсы очень напоминали школьные занятия, которые мы посещали в более юном возрасте. Прежде чем нас допустили к больным, мы должны были проштудировать массу теоретического материала, в большинстве своем общеизвестного: заправка постели, мытье пациентов, накладывание повязок и шин, предотвращение распространения инфекционных заболеваний, распознавание симптомов. На протяжении многих недель мы сидели в классе и по нескольку часов кряду писали конспекты, а после сдавали экзамен за экзаменом. Просто пытка.

Я отчетливо помню момент появления Айлинг. Мы, бестолковые стажерки, со знанием долга впитывали мудрость одной из медсестер, упивавшейся своей ролью наставницы и своим авторитетом. Уж она во всю распиналась перед своими слушателями поневоле, донося суть каждого положения в пафосных выражениях, достойных члена парламента.

– Медсестра должна быть расторопной и сообразительной, но в первую очередь ее отличительное качество – послушание. Немалое значение имеет и такая черта, как добросовестность, дабы на нее можно было положиться. Медсестра должна взять за правило быть доброжелательной и любезной; если от природы такая манера ей не свойственна, она должна воспитать ее в себе. Медсестра не устает, ей не наскучивают ее обязанности, она не теряет терпение при виде нескончаемой череды человеческих страданий, которые она должна всеми силами облегчать каждый божий день своего земного существования. Награда для нее – сознание того, что она служит высокой цели в тесном единстве с другими медсестрами, ее соратницами.

От скуки я начала засыпать, вот-вот ударюсь лбом об стол. Вдруг скрипнула дверь, и в класс вошла худенькая девушка с ярко-рыжими волосами, выглядывавшими из-под чепца. Входя в любую комнату, Айлинг будто озаряла ее своим появлением. Не то что я. Мне всегда приходилось давить в себе инстинктивный порыв извиниться перед дверью за то, что я ее потревожила. Айлинг остановилась у входа и, когда наши взгляды встретились, улыбнулась мне. А я из робости постеснялась ответить ей улыбкой. Отвернулась и тотчас же пожалела, что выказала недружелюбие.

– Стажерки должны воздерживаться от пустой болтовни, – продолжала наша наставница. – Старайтесь не подпирать собой мебель или не задерживаться без дела у коек пациентов, будто вы встретили старых друзей. Ничто не производит более сильного впечатления безалаберности, как панибратское общение с пациентами или коллегами. Мы – профессиональные медсестры и находимся при исполнении своего долга. Я понятно объяснила?

Девушки хором подтвердили, что им все ясно, и Айлинг предложили пройти в класс и сесть. Свободных мест было несколько, но она опустилась на стул рядом со мной. Не смея поднять на нее глаза, я чуть сдвинулась в сторону.

Мы просидели рядом, на тех же самых местах, три недели, прежде чем я собралась с духом сказать ей что-то, помимо обязательного приветствия. Хотя мы почти не общались, я с радостным нетерпением ждала тех занятий, надеясь, что Айлинг заговорит со мной или взглянет на меня с той пленительной улыбкой, от которой меня пробирала сладостная дрожь. Сама я не могла придумать, как завязать с ней беседу: мысли в голове путались, подходящие слова не шли на ум. Но потом однажды, когда нас оставили дописывать конспект, Айлинг неожиданно обратилась ко мне.

– Можно узнать, как тебя зовут? – шепотом спросила она.

Я опешила, ни слова не поняла из того, что она сказала. Лишь смотрела зачарованно на ее розовые губы. Они казались неописуемо мягкими; уголки желобка в центре образовывали дерзкий изгиб, приподнимающийся к носу.

– Что?

– Звать тебя как? – шепотом повторила она свой вопрос. Подаваясь вперед всем телом, удивленно вскинула брови, словно испугалась, что перед ней сидит слабоумная. – Я могу спасти тебя, окликнув по имени, если вдруг увижу, что ты вот-вот угодишь под колеса экипажа на Уайтчепел-роуд.

– Сестра Чапмэн, – ответила я, улыбнувшись во весь рот.

Она как-то странно посмотрела на меня и тоже представилась:

– А я Айлинг.

– О! – сообразила я. – Сюзанна.

– Обожаю это имя.

– Спасибо.

– В детстве у меня была лошадь, ее звали Сюзанна.

– О.

– Сюзанна, откуда ты родом?

– Прости, что ты спросила?

– Откуда ты?

– Я… откуда-то, наверно.

– Понятно, – она снова углубилась в свои записи, словно кладя конец разговору.

А мне отчаянно хотелось продолжить нашу беседу и больше не выставлять себя дурой. Поскольку ничего толкового придумать я не могла, то ляпнула первое, что пришло в голову:

– Я родилась в здешних местах. Жила с родителями, пока они не умерли от скарлатины.

– Что?! Оба? Какой ужас! А братья и сестры у тебя есть?

– Нет, никого. Да. То есть братьев и сестер у меня нет, а родители, да, оба умерли. Но мне очень повезло. Меня взяли к себе дедушка с бабушкой. Они меня и вырастили, в Рединге. Там я жила до приезда сюда.

– Выходит, ты у нас из Рединга.

– Вроде так. А ты ирландка.

– Знаю.

– Я знаю, что ты знаешь. Просто это отметила.

– Понятно. А ты – англичанка.

– Да, но мы ведь в Лондоне, так что в этом нет ничего необычного, так ведь?

– По-моему, ирландцы составляют половину населения Лондона, или скоро будут составлять, такими-то темпами. Готова поспорить, теперь в любом уголке света, куда ни плюнь, непременно в ирландца попадешь. Не сидится нам на месте, неугомонный мы народ.

– Это из-за картошки[12], да? – спросила я.

– Что-о?! – Айлинг произнесла это не с вопросительной интонацией, даже со свистом втянула в себя воздух. Я все испортила.

После мы не общались недели три, наверно, может, месяц. Расписание занятий у нас было плотное, возможность отдохнуть выпадала редко. Поболтать о том о сем можно было разве что в сестринской да в дортуаре, но мы все так уставили, дай бог до постели добраться. К тому же близких подруг у меня никогда не было, и я понятия не имела, как их заводить. Между другими дружба возникала сама собой, без всяких усилий с их стороны, взрастала как сорняки, а я лишь смотрела на них и завидовала. Потом однажды Айлинг снова обратилась ко мне с вопросом, продолжив с того, на чем мы тогда остановились:

– А твои дедушка с бабушкой?

– Прости, ты о чем?

– О дедушке с бабушкой. Родители твои умерли от скарлатины, и тебя вырастили в Рединге дедушка с бабушкой. Они гордятся тобой? Тем, что ты стала сестрой милосердия?

– Ой, нет. Бабушка вообще считала, что это отвратительная затея! Даже слышать о ней не хотела. Они умерли.

– Кто?

– Дедушка с бабушкой.

– Боже! Родители умерли, дедушка с бабушкой тоже, братьев и сестер нет! А двоюродные?

– Нет, никого.

– Кошмар! А у меня их миллион. Потому я и здесь. Могу поделиться, если хочешь.

– Миллион? В самом деле?

– Нет. Это я лишнего хватила, конечно.

– О. – Я не знала, что на это сказать, и потому промолчала.

– Я пыталась пошутить, – объяснила Айлинг. – Спросила про родственников только для того, чтобы получше тебя узнать. Но о ком ни спрошу, все уже умерли, вот и решила поднять тебе настроение.

– О. А я не поняла. Извини.

– Да нет, это я должна извиняться. Мои-то все живы.

– А ты откуда родом?

– Из Килдэра. Это в Ирландии. Впрочем, что я тебе объясняю? Ты у нас умная, сама это знаешь.

– А вот хамить необязательно.

– Ну вот, опять, – посетовала она.

Медсестра, проводившая занятие, стрельнула в нас строгим взглядом и приложила к сухим губам негнущийся палец.

– Тссссс!

– Что опять? – шепотом спросила я.

– Пыталась пошутить, – шепнула в ответ Айлинг.

– Не надо так больше, – сказала я.

– Что «не надо»? Я вроде бы ничего не сделала.

– Смеяться надо мной не надо. Я не понимаю шуток.

– Запомню.

На следующем занятии я говорила мало, и Айлинг тоже. Но на том, что было после, я решила набраться смелости и расспросить Айлинг про ее жизнь. Дедушка всегда говорил, что нужно проявлять интерес к людям, задавать им вопросы, даже если они настроены враждебно; это окупится с лихвой. Еще он говорил, что я замкнутая и люди могут подумать, будто у меня нездоровый интерес к собственной персоне.

– Что это за место – Килдэр? – спросила я, держа у рта карандаш, чтобы наставница не заметила, как у меня шевелятся губы.

– О, ужасное, – зашептала Айлинг. – Большое болото, где постоянно идут дожди. Огромный сырой торфяник. Килдэр – это лошади и торфяники. И больше ничего.

– А торфяник – это что?

– Ты не знаешь, что такое торфяник?

– Не представляю.

– Земля. Красная рыхлая земля. На ней можно вырастить что угодно. Можно ее поджечь. В ней можно что-то схоронить. Отцу принадлежали обширные земельные владения, на которых вечно откапывали людей, живших в Средние века. А потом появлялся какой-нибудь чокнутый английский аристократ, выдавший себя за археолога, и требовал, чтобы мы не трогали находки, что их необходимо исследовать и выставить в музее. – Айлинг подняла на меня глаза, сверкнула улыбкой, а потом взгляд ее затуманился, словно она мысленно перенеслась куда-то далеко-далеко. Через минуту она все же встряхнулась, возвращаясь в реальность. – Торфяники – подходящее место для погребения мертвых. В болотах они отлично сохраняются, никакая порча их там не берет. Трупы, что находят в торфяниках, выглядят так, будто эти люди только что легли и заснули.

– Полезная информация. Надо запомнить, – сказала я, надеясь ее рассмешить. Получилось.

– Молодчина! Ты делаешь успехи, Сюзанна.

– Ты это про что?

– Ты всё это обыграла в виде шутки. Причем с ходу. Что ж, неплохо у нас получается – мы фактически стали лучшими подругами.

– Не пойму, со зла ты так говоришь или нет. Может, уязвить меня хочешь.

– Я никогда не издеваюсь над людьми. Мне жестокость не свойственна.

– И все же. – Язык пронзила острая боль. Я поморщилась.

– Что с тобой? – спросила Айлинг.

– Язык болит. Должно быть, чирей вскочил.

– Покажи. Мне можно доверять. Я добросовестная медсестра, доброжелательная и любезная.

Не раздумывая, я высунула язык. Айлинг прищурилась, внимательно рассматривая его. Чуть не окосела от старания.

– Сестра Чапмэн! – крикнула наставница из передней части аудитории. Она смотрела прямо на меня, на мой высунутый язык. – Вы что себе позволяете? Вон из класса, немедленно. Ни стыда ни совести!

Мне велели идти в кабинет Матроны. Я была вынуждена объяснить ей, что у меня болит язык, и показать на нем язвочки. Раздраженная тем, что я отвлекаю ее от дел, она взмахом руки отослала меня прочь, сказав, чтобы впредь я держала язык во рту, где ему самое место. Показать его я могу только врачу, если тот попросит, да и то лишь в стенах больницы. Будто мне требовались дополнительные пояснения.

Выйдя из кабинета Матроны, я увидела в коридоре Айлинг.

– Меня ждешь или тебя тоже на ковер вызвали? – поинтересовалась я.

– Сильно влетело? – спросила она.

– Не очень.

– Ну и ладно. Может, пойдем в саду погуляем, воздухом подышим? Погода хорошая. Нужно ловить момент. А то скоро опять похолодает.

Заблудшая малышка Полли

Около полуночи кто-то крикнул, что небо в огне, и все, кто был в «Сковороде», с кружками пива в руках, вывалились на Трол-стрит, чтобы своими глазами увидеть эту картину. Сказали, что небеса лижут огромные желтые языки. Это была последняя ночь августа 1888 года. Лило как из ведра, пропитанный влагой воздух трещал от разрядов молнии и раскатов грома.

Полли была пьяна, но она этого не сознавала, пока не выскочила на улицу и не услышала собственный визг. Горели Шедуоллские доки, пламя вырывалось со складов Южной пристани, забитых колониальным товаром, бренди и джином. Адское зрелище. Пепел засыпал Трол-стрит, словно снег. Слабые легкие Полли мгновенно заполнил дым, отчего у нее закружилась голова, но она все равно прыгала и скакала под подающими серыми хлопьями, танцевала вместе с другими женщинами из паба, с женщинами, которых едва знала, и смеялась, глядя, как пепел оседает на ее новую черную соломенную шляпку с бархатной отделкой. В какой-то момент она поскользнулась и приземлилась на зад. Двое докеров помогли ей подняться. Ее платье из грубой полушерстяной ткани, к сожалению, теперь было испачкано в навозе. Она продолжала хохотать, однако держаться на ногах ей было трудно. Именно в это мгновение у нее испортилось настроение.

Она вспомнила, что истратила в три раза больше, чем платила за ночлег. Деньги, отложенные на постой, были спущены на пиво и джин, и осознание того, что она поступила неразумно, снова сильно расстроило ее. Безмозглая Полли, отругала она себя, надеясь протрезветь. Тупица. Полли вернулась в паб, чтобы посчитать оставшиеся монеты, но это ей оказалось не под силу. Она и так знала, что денег у нее недостаточно, а просить помощи у товарок не хотела: она им не доверяла.

Пошатываясь, Полли снова вышла на улицу и поплелась в меблированные комнаты «У Уилмотта», располагавшиеся дальше на Трол-стрит. Она часто там снимала койку на ночь, бывало, и другим подбрасывала деньжат, когда те обходили кухню с протянутой шапкой, так что, возможно, шансы у нее есть, прикинула она. Полли слонялась по ночлежке, время от времени сообщая, что ей не хватает нескольких пенсов, но ответом ей были стеклянные глаза, отведенные взгляды и перевод разговора на другую тему. Сволочи. Она надеялась, что, когда хозяин ночлежки придет собирать плату, кто-нибудь из подружек внесет за нее парочку недостающих пенни. Увы, не повезло.

– Сама знаешь, не в моих привычках сдавать постель тем, кто не может за нее заплатить, – сказал он. – Вот ты напилась. Чем думала, когда спускала деньги на джин?

– Я вернусь, – пообещала она. – Смотри, какая у меня красивая новенькая шляпа. – Легче было притвориться, что для нее это не имеет значения. Иначе она расстроится или разозлится, что одно и то же.

Полли дошла до угла Осборн-стрит, где ее схватила за руку проходившая мимо женщина. Она споткнулась и налетела на стену. Остановила ее Эллен Холланд.

– Полли? Где тебя носит в такой час? – спросила Эллен. – Поллс? Боже, сколько же ты выпила?

Эллен знала, что Полли любит выпить. Ха, кто ж откажет себе в таком удовольствии? Эллен иногда делила с Полли постель, ей были известны все ее хорошие и дурные привычки, но сегодня та чересчур перебрала.

– Было и сплыло. Профукала. На три ночи вперед, Эллен, – залилась смехом Полли.

– Что? Что у тебя было?

– Постель! А я профукала. Но я вернусь. Так ему и передай… передай, чтоб не сдавал мою койку, ладно? Я вернусь… Скажи, чтоб никого в нее не пускал.

– Ты слышала, который час? – спросила Эллен. – Два пробило. А ты что думала?

– Не знаю. Мне кажется, я заблудилась.

– Что значит «заблудилась»? Ты прекрасно знаешь, где находишься.

– В башку что-то ударило. Ночевать-то негде, так?

– Ой, Полли, пойдем со мной.

Эллен попыталась увести подругу в меблированные комнаты, но та выдернула у нее свою руку и снова привалилась к стене.

– Нет, я уже пробовала. Ни пенса никто не дал. Не хочу больше выставлять себя дурой. Во всяком случае, не сегодня.

– Не пропадешь?

– Конечно, нет.

Полли отлипла от мокрой кирпичной стены и заковыляла под отрезвляющим дождем. В лице Эллен она заметила озабоченность, и это вызвало у нее раздражение. Беспокойство, чувство вины, сожаления – это пожалуйста, а чтоб пару пенсов занять – черта с два.

Она плелась по Бакс-роу, рукой держась за невысокие заборчики, за которыми стояли домики с аккуратно подстриженной живой изгородью и чистыми крылечками. Было не так уж и холодно. Она искала брешь между лестницами или калитку, ведущую в сад, где можно было бы укрыться до утра. Ничего такого не попадалось. Темень хоть глаз выколи. Высматривая укромное местечко, она не слышала шагов, приближающихся к ней сзади. А вдруг этот человек по доброте душевной раскошелится на пару пенни? Может быть, удача все-таки не отвернулась от нее?

13

Глубокой ночью меня разбудил стук хлопнувшей двери. Под быстрыми шагами заскрипели половицы. Я резко села в кровати, чувствуя, как меня заколотило от страха. Из-за двери доносился яростный шепот. Я напрягла слух, пытаясь разобрать слова. Подумала, что к нам залезли бандиты, что они ограбят и убьют меня в моем собственном доме. Я соскочила с кровати и, стоя на цыпочках, смотрела на колышущийся свет, просачивающийся из-под двери, на прыгающие в нем тени. Потом, уловив знакомые модуляции голоса, от облегчения обмякла всем телом, будто скомканная бумага.

– Томас? – окликнула я.

Шепот за дверью прекратился, и, клянусь, даже свет перестал мигать, словно тоже затаил дыхание.

– Томас? – снова позвала я, на этот раз смелее.

Ответа опять не последовало.

На тумбочке у кровати я нашарила рукой спички. Шаги стали удаляться. Ну, кто окажется проворнее? Я зажгла свечу и ринулась к двери. Ночная сорочка раздулась за моей спиной, делая меня похожей на банши[13]. Первая мысль: Томас привел домой другую женщину, как когда-то приводил меня, и прячет свою любовницу на холодном чердаке, а потом, вдоволь поразвлекшись с ней, каким-то образом украдкой выводит ее на улицу. Мне хотелось посмотреть, какая она. Может быть, экзотическая птичка – рыжие волосы, черные перышки. Внутри у меня все кипело, страх обратился в ярость. Как смеет он приводить в дом свою новую потаскуху и забавляться с ней у меня над головой? По его милости мы оба заразимся какой-нибудь гадостью.

Я рывком распахнула дверь. Никого. Дом был погружен в темноту. Свеча в моей руке ослепила меня. В ее сиянии кружила потревоженная пыль – единственное свидетельство того, что недавно под дверью кто-то топтался. Я шагнула в коридор, дожидаясь, когда глаза привыкнут к полумраку. Слева от меня раздался скрип. Я повернулась на звук, подняла выше свечу. Томас стоял спиной ко мне на середине лестницы, ведущей на чердак.

– Томас, в чем дело? – На этот раз он не посмеет отрицать то, что я увижу своими глазами.

– Возвращайся в постель, Сюзанна. Мне завтра утром на работу. Я должен поспать. – Он стал дальше подниматься по лестнице.

– Стой! Где она?

Я кинулась к нему, схватила его за рукав пальто, стараясь не подносить свечу к своим растрепанным волосам. Рукав был мокрый, – очевидно, намок под дождем.

– Доктор Ланкастер беседовал со мной, миссис Ланкастер. Со мной и больше ни с кем. – Сзади, на верхней площадке парадной лестницы, стояла миссис Уиггс.

Было непривычно видеть ее в ночной рубашке, такой же светлой, как ее бледная кожа. С распущенной косой, перекинутой через плечо на грудь, она выглядела гораздо моложе, чем обычно. В одной руке она держала свечу, в другой – кувшин с водой. Миссис Уиггс смотрела на мою мокрую руку, и я тоже на нее взглянула. Перевернула ладонью вверх. Она была красная, в крови. Я подняла глаза на Томаса. Теперь он стоял ко мне лицом.

– Что это? – спросила я.

Потом перевела взгляд на миссис Уиггс. Та смотрела в пол. Я поняла: случилось что-то ужасное и они оба шепотом договорились, что от меня это необходимо скрыть. Испугавшись их обоих, я попятилась к двери своей спальни.

– Я не знаю, что произошло, но давай не будем притворяться, что я не в состоянии распознать кровь, – произнесла я, отступив еще на шаг к своей комнате.

Миссис Уиггс двинулась вперед, собираясь что-то сказать, но Томас, сбежав с лестницы, взмахом руки остановил ее. Потом медленно приблизился ко мне, раскинув в стороны ладони, словно признавал свое поражение. Пальто на нем было распахнуто, расстегнутая белая сорочка испачкана в крови. Мне сразу вспомнилось, как в больнице из перерезанной артерии мощным напором хлестала кровь, заливая меня, стены, потолок. Алая струя. Меня затошнило.

– Что ты натворил? – спросила я, дюйм за дюймом задом пятясь к стене. Босой ногой переступила порог своей спальни.

– Миссис Ланкастер, вы… – начала миссис Уиггс, но Томас опять ее остановил, взглядом. Видать, они очень близки, если понимают друг друга с полужеста, с полувзгляда.

– Сюзанна, я не стану лгать. Это кровь, – сказал Томас. – Я не хотел тебя будить. Если честно, я подрался, и теперь попросил миссис Уиггс принести мне воды.

– У нас в комнате есть вода, а в нашей ванной воды еще больше, – заметила я.

Этот Томас, с ласковыми голубыми глазами, пытался поймать мой взгляд, подступая ко мне. Я упорно смотрела в сторону.

– Я не мог в таком виде прийти и разбудить тебя. Ты пришла бы в ужас. Вон какая бледная. Значит, я все-таки тебя напугал.

– Судя по цвету твоей сорочки, кто-то теперь куда бледнее, чем я, – ответствовала я. – Что за драка? Зачем ты вообще стал драться? Твой соперник мертв? А что скажет полиция?

– Миссис Уиггс, отнесите воду на чердак, – распорядился Томас. – Я поднимусь через минуту. – Он бросился на меня, попытался схватить за рукав ночной сорочки, но я была настороже и успела отпрыгнуть в спальню. Крикнула:

– Нет! Сюда ты не войдешь! Иди с миссис Уиггс на свой чердак!

Я попыталась закрыть перед ним дверь, но он навалился на нее плечом и распахнул. Я отбежала в другой конец комнаты и встала, обхватив себя руками. Томас сорвал с себя окровавленную рубашку, вытер ею руки, грудь и швырнул ее на пол, как грязную тряпку. Я содрогнулась. Его торс отливал голубизной в сиянии луны, просачивавшемся сквозь шторы. Он воззрился на меня долгим взглядом, словно решал, как со мной поступить. Я чувствовала, что от лица отливает кровь, до того мне стало страшно.

Панический страх перед близким, как тебе казалось, человеком вызывает необычное ощущение. И даже если, оглянувшись назад, ты сознаешь, что и прежде в его поведении проскальзывали пугающие странности, для тебя это все равно шок. Я вдруг поняла, что совершенно не знаю человека, за которого вышла замуж. Оставалось лишь проклинать себя за глупость. И у меня были все основания бояться мужа, потому что через несколько минут, в течение которых Томас не сводил с меня холодного пристального взгляда, он взорвался.

– Я подрался. Подрался, ясно?! И, как моя жена, ты должна радоваться, что мой соперник пострадал больше, чем я.

– Ты так и не объяснил, из-за чего ты подрался.

– Он задолжал мне денег.

– Денег? За что? Зачем кому-то занимать у тебя деньги?

– Неважно.

– Для меня – важно.

– Тебе необязательно это знать!

– Послушать тебя, так мне много чего необязательно знать. Например, куда ты ходишь драться до крови.

– Ты о чем вообще говоришь? Как всегда, в своем репертуаре! Думаешь только о себе!

– Я – твоя жена, – указала я. – Я знаю, что у тебя есть свои секреты и на этот счет не питаю иллюзий. Мне неведомо, где ты бываешь, с кем водишь компанию…

– Я дал тебе все, что ты хотела. Ты стремилась уйти из больницы – я тебя оттуда вызволил. Ты мечтала о деньгах – теперь они у тебя есть. А ты опять скулишь. Естественно, мне хочется сбежать от женщины, которая, что ни возьми, всем недовольна – тем, что я пропадаю на работе или встречаюсь с друзьями, чтобы хоть немного отдохнуть от ее нытья. Вот когда я лежал в агонии на больничной койке, ты была на седьмом небе от счастья!

Каждое слово он выплевывал с яростью и ненавистью. От крика грудь его напряглась, вены набухли, проступили под кожей, походя на длинных червей. Я боялась, что они вот-вот лопнут. Вероятно, я опять что-то сделала не так, но, хоть убей, не помню, как виновницей ссоры вдруг оказалась я. Разве это не он пришел домой весь в крови? Я все еще была огорошена тем, как ловко ему удалось переложить свою вину на меня, а он вдруг подскочил ко мне и схватил меня за плечи. От неожиданности я выронила свечу, и та, горящая, покатилась по полу прямо в своем медном подсвечнике.

– Свеча! Свеча! – закричала я.

Томас оттолкнул меня. Я отлетела на комод, головой врезавшись в зеркало на стене, что висело над ним. Стекло треснуло. Томас пытался затоптать пламя свечи, но та каталась по полу, издеваясь над ним. Несколько раз он промахнулся, но потом все же ногой поймал свечу и затушил огонь. Нас окутала темнота, в которой слышалось только его тяжелое дыхание.

Миссис Уиггс открыла дверь. Свеча в руке экономки дрожала, как и ее голос.

– Доктор Ланкастер, все в порядке?

Я тронула взмокший от крови затылок.

Томас яростно пнул медный подсвечник. Тот ударился о стену и, рикошетя по комнате, едва не задел миссис Уиггс и меня. Мы обе вскрикнули. Мокрые волосы Томаса прядями свисали ему на лицо.

– Я дал тебе все, что ты хотела, – процедил он. – И что получил взамен?

В этот момент мне он казался настолько омерзительным, что я даже смотреть на него не могла.

Я не смела издать ни звука. С затылка на шею текла водянистая струйка. Томас резко приблизил ко мне свое лицо, дыханием обжигая мою щеку. От него разило спиртным. Мои нервы звенели, сердце замерло. Ожидая, что он меня ударит, я упорно смотрела в пол.

– Ничего! – заорал он мне в лицо. И плюнул в меня.

Я вздрогнула, зажмурилась. Он бросился вон из комнаты и затопал по лестнице, поднимаясь на чердак. Хлопнула дверь.

У меня из глаз брызнули слезы. Миссис Уиггс бесшумно удалилась, унося с собой горящую свечу. Оставшись одна в темноте, я ощупью добралась до кровати. После этого я стала запираться в спальне на ночь.

14

Проснулась я оттого, что миссис Уиггс ломилась в дверь моей спальни. Ее писклявые оклики перемежались раздраженным пыхтением на эту новую преграду, что возникла между нами. Я содрогнулась от нахлынувших воспоминаний. Откинула одеяло, села и потрогала затылок. Рана затянулась в покрытый корочкой болезненный рубец. Миссис Уиггс продолжала дергать дверь, словно та могла передумать и открыться сама собой. Сонная, я протопала к двери, отперла замок. Экономка влетела в спальню и закружила по комнате, будто сарыч, высматривающий кроликов, – вся сплошь серые юбки и заостренные черты. Я снова бухнулась на кровать и натянула на себя одеяло. Это была суббота, и я решила, что сегодня вообще не буду вставать.

– Уже за полдень, миссис Ланкастер. Я переживала, что вам нехорошо. Как ваше самочувствие?

По-видимому, моим слабым здоровьем теперь озаботилась и прислуга.

– Я в полном здравии, миссис Уиггс. Почему меня должно что-то беспокоить? – Я широко распахнула глаза, изображая святую невинность. Экономка, напротив, прищурилась.

– У вас крошки во рту не было с вечера четверга. Если регулярно не удовлетворять аппетит, это может вызвать… истерию, – заметила она. – Вы не выходили из комнаты с…

– С предрассветного часа пятницы. Когда мой муж соизволил притащиться домой. – Я лежала и смотрела в потолок. – Он дома?

– Нет, миссис Ланкастер. Он ушел рано утром. Сегодня я заменю зеркало, а эту одежду отнесу в прачечную. Полагаю, поэтому она на полу?

Госпожой я была неаккуратной, разбрасывала одежду по комнате. Этой своей новой привилегией я до сих пор пользовалась с огромным удовольствием.

– Зеркало менять не надо. Во избежание споров о том, кому из нас не повезло: Томасу или мне. В конце концов, это у меня голова разбита.

– Миссис Ланкастер, не стоит из глупого инцидента раздувать катастрофу, вы уж мне поверьте. Мы не должны наказывать себя.

– Разумеется. Если есть кому нас наказать, – ответила я.

Моя реплика была встречена глухим молчанием, непробиваемым, как слежавшаяся глина на набережной Темзы. Наконец миссис Уиггс вздохнула и произнесла:

– Я велю Саре принести вам завтрак сюда. – С охапкой грязного белья она направилась к двери.

– Завтрак нести не нужно. А вот Сару, пожалуйста, пришлите.

– Зачем?

– У меня к ней поручение.

– Я передам.

– Нет. Спасибо.

Снова молчание.

– Хорошо, пришлю. – С этими словами экономка отчалила, и я заперла за ней дверь.

Через пару минут в спальню постучала Сара. Я отдала ей распоряжения и отослала. Пока ждала ее возвращения, с тревогой размышляла. Мое благополучие зависело от привязанности Томаса. Мое положение в качестве его новой игрушки и без того было зыбким, но теперь, похоже, моя звезда и вовсе закатилась. Я не сумела даже на короткое время стать для него уютно привычной, как старые тапочки, которые жалко выбрасывать. Мне не дали такой возможности. Я сразу превратилась в неудобство, в обузу. Естественно, меня ждали либо изгнание, либо смерть. Мой молодой супруг обладал чрезвычайно вспыльчивым нравом, и мне было страшно за человека, с которым он подрался ночью, вернувшись домой весь в крови. Нет, сегодня я из спальни ни ногой. Мне надо многое обдумать, оценить возможные варианты.

Вспомнив про окровавленную рубашку, я вскочила с кровати, стала искать ее в комнате. Рубашка исчезла. Я рассмеялась. Ну, конечно! Миссис Уиггс ворвалась ко мне только за тем, чтобы забрать рубашку Томаса.

От удара кулака кровь так не хлещет. Наверняка в ход пошел нож. А на обнаженном торсе Томаса не было ни царапинки. Что, если человек, с которым он дрался, погиб? Полиция, вероятно, уже идет по следу. Что мне сказать, если меня станут допрашивать?

Сара наконец вернулась.

– Вот, миссис Ланкастер, – выдохнула она, с трудом удерживая в руках кипу газет. – Миссис Уиггс сказала, вы неважно себя чувствуете. Но та-ак посмотрела на меня, когда увидела, что я принесла вот это. Не одобряет она, знаете ли. Считает, что это нездоровое увлечение. Я ей сказала, что газеты пойдут вам на пользу, сразу взбодритесь. Все только об этом и говорят. Вон, видите, миссус, везде на первой полосе. Как раз то, что вы и весь Лондон ждали. Не знаю, как вы можете это читать. У меня аж кровь стынет.

Сара положила кипу на комод, и я взяла верхнюю газету: «Дейли ньюс» от первого сентября.

ЕЩЕ ОДНО ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО В УАЙТЧЕПЕЛЕ

Вчера в Уайтчепеле была зверски убита еще одна женщина.

Около четырех часов утра констебль Нил обнаружил на Бакс-роу женщину, лежавшую в луже собственной крови. Ее горло было перерезано от уха до уха. Констебль Нил поднял тревогу, был вызван врач.

Доктор Льюэллин с Уайтчепел-роуд осмотрел женщину и констатировал смерть. Труп быстро доставили в отделение полиции Бетнал-Грин, где при дальнейшем обследовании вскрылись ужасающие детали. Нижняя часть туловища женщины была изувечена глубокими ранами.

Тело перевезли в мертвецкую прихода на Олд-Монтагю-стрит. Полиция приложила все усилия, чтобы установить личность погибшей.

ИЗГНАНА ИЗ НОЧЛЕЖКИ

На нижней юбке погибшей обнаружена маркировка Ламбетского работного дома; из личных вещей при ней найдены только расческа и осколок зеркала.

По мере распространения слухов о совершенном преступлении выяснилось, что по описанию эта женщина соответствует одной из постоялиц меблированных комнат на Трол-стрит. Женщины из этой ночлежки опознали в убитой «Полли», часто снимавшую там койку на обычных условиях – 4 пенса за ночь.

ЛИЧНОСТЬ УБИТОЙ УСТАНОВЛЕНА

Одна из обитательниц Ламбетского работного дома позже опознала в погибшей Мэри Энн Николс 42 лет, больше известную как Полли. В вышеупомянутом заведении она проживала в апреле и мае минувшего года.

Мэри Энн Николс покинула работный дом в мае и устроилась прислугой в один из домов в районе Уондзуорт-Коммон, но проработала там недолго и вскоре уже снова бродила по улицам, ночуя либо в меблированных комнатах, либо в работном доме.

Николс была замужем, но многие годы жила отдельно от мужа и детей.

НИКТО НИЧЕГО НЕ СЛЫШАЛ

Поразительно, что шум, коим наверняка сопровождалась эта безжалостная расправа, не потревожил сон обитателей округи. Бакс-роу, населенная представителями респектабельного класса, по престижу заметно превосходит все соседние улицы.

На челюсти убитой с правой стороны есть отпечаток, предположительно оставленный большим пальцем; еще один синяк – на левой стороне лица. От левого уха до середины горла идет глубокий порез; такая же рана тянется от правого уха до середины горла. Сзади шея разрезана до позвоночника. Раны в области брюшной полости, вероятно, наносились с крайней жестокостью.

По словам доктора Льюэллина, столь страшные и шокирующие увечья он видел впервые за все годы своей работы.

* * *

Подобно Эмме Смит и Марте Табрэм, Полли Николс бродила по улицам Уайтчепела глубокой ночью. Полиция считает, сообщалось в газетах, что ее убил человек, с которым она проводила время, – то есть она была проституткой, как Эмма и Марта.

Воображение постоянно рисовало мне Эмму Смит – мешок сломанных прутьев, – истекавшую кровью на больничной койке. Я вспоминала ее тощие ноги, похожие на птичьи лапы, и маленькую завирушку, и представляла, как Эмму положили в коробку под крышку, но наутро она не улетела. Что чувствовали эти женщины? Какие мысли пронеслись в их головах, когда они поняли, что сейчас произойдет? Оказывали ли они сопротивление? Что чувствует женщина в тот момент, когда ее убивают?

Сообщения в прессе ничего, кроме досады, не вызывали. Я штудировала одну газету за другой в надежде восполнить недостающие подробности. Увы, большинство изданий просто пересказывали на разные лады одни и те же избитые факты, коих, вообще-то, было немного, а некоторые статьи и вовсе носили морализаторский характер, указывая читателям, какое мнение у них должно сформироваться об этих женщинах. Чтобы как-то разобраться в этом, а заодно придать смысл своему существованию, я решила поставить себя на место этих женщин и додумать недостающие детали. Я намеревалась сплести воедино их истории – так сказать, создать из разрозненных частей свое собственное чудовище Франкенштейна, – вернее, портреты жертв, тех забытых, списанных со счетов женщин. Я намеревалась восстановить картину последних мгновений их жизни. Наверно, это странное, жуткое времяпрепровождение, в какой-то степени потворство собственной извращенческой природе, как выразились бы некоторые. Бог знает, что подумают обо мне Томас и миссис Уиггс. Вероятно, сочтут меня ненормальной, безнравственной, больной на голову. Но ведь мой собственный доктор в качестве терапии посоветовал мне записывать свои мысли. Мне было любопытно, куда это меня приведет. Я всего лишь хотела воскресить образы тех несчастных, немного побыть с ними, выслушать их и попытаться понять. В ту минуту, когда ты осознаешь, что тебя сейчас убьют и ты расстанешься с жизнью самым жалким образом, должно быть, чувствуешь себя особенно одиноко. Кто-то ведь должен найти в себе мужество, чтобы сопроводить их на этом пути. Почему бы мне не взять эту роль на себя?

Я изучала миллионы версий и суждений, которыми пестрели страницы газет, анализировала статьи, обраставшие плотью вокруг пустых догадок или строившиеся на показаниях свидетелей, которые ничего не видели. Я снова и снова просматривала свой альбом с газетными вырезками, и на основании скудного фактического материала и гипотез составила свое представление о последних минутах жизни Заблудшей Малышки Полли. И мне стало легче. Свои записи я спрятала в дальней части столовой.

Становилось очень трудно, читая сообщения, сохранять рациональность мышления; этому мешал и параноидальный страх. Журналисты изгалялись кто во что горазд: убийца опознался, месть ревнивого любовника, дело рук маньяка, сбежавшего из психушки сумасшедшего… Преступник наверняка иностранец, ведь англичанин на такое просто не способен. Чокнутый еврей устроил охоту на проституток. Убийца – левша. Банда похитителей трупов… Одни газеты писали, что Полли, когда на нее напали, потеряла один зуб; другие утверждали, что пять, что их выбил убийца. Как выяснилось, у нее действительно не хватало пяти верхних зубов, но она рассталась с ними много лет назад.

В одном сходились все: убийца – тот же человек, что убил Эмму Смит и Марту Табрэм. Это подтверждали и инспектор Абберлин из Департамента уголовного розыска и инспектор Хелсон из отделения «J»[14]. Если убийца надеялся скандализировать общество, вероятно, теперь он исключительно горд собой.

Но что же Томас? В ночь убийства Полли домой он вернулся весь в крови. Тем утром, когда я за завтраком читала про убийство Марты Табрэм, в столовой он появился с расцарапанной шеей. А ведь накануне ночью он тоже где-то гулял?

Нет, что-то я расфантазировалась. Конечно, это простое совпадение. Но потом я прочитала, что, по словам врача, обследовавшего труп, убийца должен обладать познаниями в анатомии. Удары ножом по жизненно важным органам сорокадвухлетней Полли Николс, констатировал он, были нанесены с удивительной точностью, посему он подозревает, что убийца, возможно, врач. Когда я прочла это, меня оглушили свист и скрежет, как от прибывающего поезда. Газета выпала из рук. Я поднялась на ноги, но была вынуждена снова сесть: мне стало до того дурно, что колени подкашивались.

Царапины на шее, будто от ногтей отчаянно отбивавшейся женщины. Окровавленные сорочки, что миссис Уиггс стирала в ванне. Поспешное бегство на чердак, неоднократные исчезновения. Потом возвращение домой в окровавленной одежде в ту самую ночь, когда совершено очередное убийство. Я схватилась за грудь.

* * *

Успокоившись, я отмела теории заговора как плод изнывающего от скуки и одиночества ума: дала волю воображению, и оно пустилось в разгул. У меня кончилась настойка опия, притупляющего сознание, а без нее я была близка к тому, чтобы зубами срывать со стен обои. В голове образовалось слишком много пустоты, которую теперь заполнял туман. Я возлагала большие надежды на этот брак и должна была все силы приложить к тому, чтобы наш союз хотя бы не распался. Ничего другого не оставалось: мосты, что вели к моему прежнему существованию, были сожжены.

Наша жизнь вошла в прежнее русло, никто и глазом не моргнул. Как будто и не было того инцидента. Однако отношения между нами изменились.

Сообщения об убийствах, что я читала в газетах, и загадка тех двух ночей были как укусы вшей; большую часть времени мне удавалось их не замечать, но порой зуд от них сводил с ума. За завтраком Томас улыбался мне, за ужином интересовался, хорошо ли я провела день, а я, слушая тиканье часов или наблюдая за мухой, севшей на яблоко, вспоминала царапины, кровь, разбитое зеркало, вмятину от подсвечника на стене в спальне, набухшие вены на его груди. Вспоминала то, что он говорил мне в спальне, когда все-таки приходил ночевать домой: что толку от меня, как от бревна; что я веду себя странно; что я старею на глазах; что он мог бы сделать куда лучшую партию; что мне крупно повезло и я должна быть за это очень благодарна. А при дневном свете мы изображали из себя Адама и Еву из Челси.

15

Мой апрельский шаловливый юнец к июню преобразился в учтивого джентльмена, но с наступлением сентября превратился в стареющего брюзгу. Его все раздражало, по малейшему поводу он вспыхивал, как спичка. Я по возможности избегала его и, если иначе было нельзя, приближалась к нему с опаской: на любой голос в пределах его слышимости он шипел, как змея. Даже миссис Уиггс обходила его стороной.

После убийства Полли Томас все время пребывал в возбужденном, дерганом состоянии. Взял себе в привычку кусать ногти, чего раньше я за ним не замечала. Ходил стиснув зубы, которые по утрам чистил так яростно, что сплевывал в раковину кровь. Ревностнее, чем обычно, ухаживал за бакенбардами и однажды, впервые, спросил меня, симметричны ли они.

– Я так долго смотрел на них, – объяснил он, – что уже и сам не пойму.

Это был не тот Томас, который смеялся над своими ожогами и был уверен, что весь мир лежит у его ног. Нервозность супруга передавалась и мне. Я вышла за него ради безбедного существования, обменяла на его покровительство свою независимость и свободу, чтобы избавиться от вечного страха потерять работу и уберечься от невзгод.

Гнев, что бродил в нем, пожирал воздух в доме. Стены буквально издавали вздох облегчения, когда он уходил на работу или на одну из своих таинственных ночных прогулок. Уж я сама точно. Раньше я думала, что все мужчины – храбрые бесстрашные воины, но теперь, близко узнав одного из них, я поняла, что они так же слабы, как любая женщина. Пожалуй, даже слабее. Томас, например, никак не хотел расстаться с иллюзией, что он сильный благоразумный человек. А тот, кто отказывается признавать свои слабости, сильным быть не может.

Если я спрашивала, что его тревожит, он отделывался отговорками: в больнице не все гладко, хлопоты с пациентами. Или ссылался на трудности в другой своей работе: его пригласили принять участие в одном хорошо финансируемом новаторском исследовании в составе избранной группы выдающихся врачей. Они все были более опытны, чем он; сам проект был очень выгодный, открывал перед ним большие возможности, но заниматься им приходилось по ночам. Я знала, что частная практика Томаса «буксовала», пациентов не было. Но, видимо, он считал, что эта другая работа более достойна его внимания и сил.

Также злили его письма, что он получал от своей сестры, Хелен. Вероятно, она писала их в неподобающе высокомерном тоне, не проявляла к нему должного уважения – и впрямь возомнила себя королевой. У его сестры, жаловался Томас, абсолютно нереальные представления о том, сколько денег нужно человеку, чтобы пристойно жить в Лондоне. Ей невдомек, что успешная частная практика нарабатывается годами. Она его обвиняет, возмущался он, в халатном отношении к труду. По этому поводу Томас негодовал часами.

– Можно подумать, Хелен понимает, что значит работать! Хоть бы кто-нибудь ей сказал, что отдавать распоряжения – не ахти какой великий труд. Надо бы, конечно, утереть ей нос, рассказать про свою другую работу, какая она прибыльная, с какими людьми я общаюсь, но я и не подумаю. Она не поймет, а ей втолковывать я ничего не собираюсь, – заявил он.

Сестра, о которой еще недавно Томас отзывался с восхищением, теперь была «противной маленькой стервой» или «тупорылой квашней».

Ее письма он читать мне не давал, только зло комментировал. Один раз я поделилась с ним идеей о том, как привлечь больше пациентов в свою частную практику. Посоветовала принимать всех без разбору, а не гоняться за известными личностями, к чему, я знала, он был склонен. Томас посмотрел на меня так, будто я предложила ему пройтись голым по Челси или облизать башмаки мусорщику.

– По-твоему, это все, на что я годен? Избавлять от мигреней и волдырей мелких клерков, лечить животы ничтожных людишек? – он со стуком положил на тарелку столовые приборы.

По крайней мере, я больше не вздрагивала от вспыльчивости мужа: была готова к его вспышкам гнева.

– Положительные отзывы – чем не реклама? – отвечала я. – Даже из уст мелких клерков. Чем больше людей ты вылечишь, тем больше шансов, что тебя порекомендуют человеку с большими связями. Охотно верю, что та твоя другая работа во всех отношениях более привлекательна, но, Томас, нельзя рассчитывать на быстрый успех. Взять хотя бы доктора Шивершева: к нему полная запись на несколько дней вперед. Мне пришлось сослаться на наше знакомство по больнице, чтобы записаться к нему на прием.

Едва эти слова слетели с языка, я поняла, что совершила ужасную ошибку. Мужчины не любят, чтобы их собственность восхищалась другими собственниками. Я замерла, затаив дыхание. Когда подняла на мужа глаза, он, застывший, как изваяние, смотрел прямо на меня. Не сказав ни слова, швырнул тарелку. Она упала на мой бокал. Тот разбился, обрызгав меня вином и осколками стекла. Томас поднялся из-за стола, отодвинул стул и покинул столовую как ни в чем не бывало. Человек, постоянно упрекавший меня в том, что я излишне эмоциональна и неуравновешенна, скрылся на своем драгоценном чердаке, подобно капризному ребенку, который от обиды убегает в детскую. Преданная ему миссис Уиггс поспешила за ним, всплескивая на ходу руками, словно ободряя его уязвленное эго.

Был и положительный момент: мы с миссис Уиггс достигли негласной договоренности игнорировать друг друга. Я больше не слонялась по дому, сомневаясь в каждом своем шаге, опасаясь, что дышу не в ту сторону. Не давала ей возможности читать мне нотации по поводу экономии свечей и необходимого количества расчесок. Я пришла к выводу, что трения между мной и мужем возникают во многом по вине миссис Уиггс. Я мечтала вместо нее нанять какую-нибудь кроткую рябую девушку. Мы с Томасом ладили бы гораздо лучше, если б миссис Уиггс вечно не втискивалась между нами подобно ревнивой собачонке. Если б удалось избавиться от нее, тогда этот дом по-настоящему стал бы моим.

Я до сих пор чувствовала себя здесь незваной гостьей, которая путается под ногами экономки. Посему, чтобы как-то развлечься, а заодно пощекотать ей нервы, помучить ее неведением (а то ведь миссис Уиггс всегда надо знать, где я нахожусь), я на целый день уходила из дома – бесцельно бродила по городу, сидела в Британской библиотеке, посещала музеи и церкви или, если не было дождя, гуляла в парке. По крайней мере, она была лишена удовольствия доложить Томасу – в тщательно подобранных коварных выражениях, принижавших меня в его глазах, – что я с утра до ночи шатаюсь по дому в опиумном дурмане.

* * *

Газеты наперебой сообщали, что полиция разыскивает человека по прозвищу Кожаный Фартук. Для меня это явилось огромным облегчением: значит, уайтчепелский убийца все-таки не мой муж. Какое-то время мои подозрения казались обоснованными, чаще всего по ночам, когда мне снились особенно яркие сны. Чтобы избавиться от них, я увеличила дозу настойки опия, но видения стали только еще более причудливыми. Днем они вызывали у меня смех.

Мелкий преступник из Уайтчепела, Кожаный Фартук любил поиздеваться над проститутками, и многие местные жрицы любви открыто показали на него полиции как на убийцу. Еврей без определенных занятий, он, по слухам, был настолько порочен и непорядочен, что стал изгоем даже среди своих соплеменников. С той ночи, когда была убита Полли Николс, он куда-то исчез. Полиция, пытаясь его найти, перевернула вверх дном более двухсот домов. Мне, конечно, было неведомо, где пропадал Томас в те ночи, но, если честно, много ли жен знают, куда ходят вечерами их мужья? Такова супружеская жизнь. Ради нее я пожертвовала своей свободой. Видимо, с ночными отлучками Томаса придется смириться.

Полиция жаловалась, что на местах совершения убийства и возле мертвецких, куда принесли тела погибших женщин, собираются толпы народа. Я решила, что сама съезжу в Уайтчепел. Мне казалось, что, если в тех местах я опущусь на колени и понюхаю тротуар подобно ищейке, то сумею раз и навсегда отделаться от мысли, что мой супруг с симметричными бакенбардами когда-либо стоял там, тем более вспарывал ножом проституток.

На пароходике я доплыла от Челси до Тауэр-Хилл, потом на омнибусе доехала до Олдгейта. Начала с церкви святого Ботолфа, известной как «церковь проституток», потому что возле нее днем и ночью фланировали старые занюханные продажные женщины. Чтобы полиция к ним не придиралась, они медленно шествовали по кругу. Зрелище это было комическое, цирк да и только. В коротких юбках, открывавших лодыжки, в ярких развевающихся шарфах, они выступали с важным видом. Грубоватые лица были разукрашены самодельной или краденой косметикой, которая лишь еще больше старила их, подчеркивая изможденность черт. Насмешливыми голосами эти «красотки» зазывали мужчин, бросая колкости в их адрес, а друг с другом переговаривались только криком, но, пока они двигались, полицейские притворялись, будто их не замечают. Даже вообразить трудно, что за антигигиенические страсти скрывали они под своими юбками. Непонятно, как им вообще удавалось заманивать клиентов. Пожалуй, только слепой или пьяный вдрызг самоубийца соблазнился бы отдать свои кровные за их услуги.

Это был вход в Уайтчепел со стороны Олдгейта. Я прошла по Петтикоут-лейн и повернула на Сэндиз-роу с узкими тротуарами и еще более узкими лавками. Арендная плата здесь была столь высока, что казалось, все ужимается в размерах, дабы занимать меньше места. Одно громоздилось на другом; каждый пятачок был заставлен жалкой рухлядью, растрескавшимися бочонками или кучами старого мусора, которые были навалены на обломки древесины и присыпаны осколками стекла, сверкавшими, как конфетти. Лавочники выставляли свои товары на тротуар, и вокруг них вертелись долговязые кишевшие вшами юнцы: серые лица, впалая от недоедания грудь, головы обриты наголо. Они стояли, подпирая стену, словно фигурки, вырезанные из кости, – высматривали, кого бы ограбить, и глазели на женщин. Все как один были преисполнены важности, хотя хлам, что они охраняли, будто королевские сокровища, был ни к чему не пригоден.

В Уайтчепеле я не бывала с июня месяца – с тех пор, как вышла замуж. Я думала, мне будет любопытно посмотреть на этот район свежим взглядом, радуясь, что я сама покинула его. Увы, Уайтчепел производил гнетущее впечатление, и тут мне еще никогда не было так страшно, как сейчас. Я надела свое самое унылое платье, но из-за высокого роста оставаться незаметной мне всегда было трудно. Окружающие сразу распознавали во мне чужачку, я чувствовала только враждебность, видела лишь мерзость и грязь. Одному богу известно, что подумала бы обо мне миссис Уиггс.

Когда я проходила мимо юнцов, те стали перешептываться. Покрытая сальной коркой булыжная мостовая была склизкой от дождя. Я оступилась и чуть не упала. Силясь сохранить равновесие, замахала вытянутыми руками, будто мельница крыльями. Наверно, я была похожа на клоуна. Юнцы загоготали. Я пошла прочь, не оглядываясь. Дальше потянулись убогие лавки старьевщиков, забитые грязными рваными театральными костюмами, заплесневелой драной военной формой, погнутыми штыками и ржавыми шлемами, сохранившимися от давних войн. Эти лавки принадлежали еврейкам. Те группами стояли в дверных проемах или сидели на обочине, локтями упираясь в колени. И все сердито смотрели на меня, когда я проходила мимо. Телами загораживали входы в свои драгоценные лавки, мрачными взглядами заранее прогоняя меня прочь, чтобы не дай бог мне не вздумалось к ним войти.

Я вышла к трущобам Никола, представлявшего собой муравейник из закоулков и двориков, куда я не осмеливалась заходить. Порой меня одолевало желание пройтись по Дорсет-стрит, взглянуть на комнату, где я жила с мамой, проверить, соответствует ли она моим воспоминаниям, но, конечно, одна я туда ни ногой. Пару минут постояла на углу, затем, поворачиваясь, чтобы идти дальше, заметила блеск глаз. Маленькое личико наблюдало за мной сквозь решетку подвала. Оно исчезло так же быстро, как появилось. Лицо ребенка или девочки-подростка, горбатящихся в потогонной мастерской. Упрятанные под землей, они, бывало, урывали минутку передышки, пока куда-то отлучались хозяева-эксплуататоры, владевшие такими вот кузницами людских страданий. Мужчины, женщины и дети до смерти исходили потом, если прежде не слепли, лихорадочно работая в темноте, стесывая до костей пальцы за скудные гроши.

На Коммершл-стрит, где ездили экипажи и кричали, зазывая покупателей, уличные торговцы, я вздохнула свободнее. Здесь и газовые фонари стояли, а вот на маленьких улочках по ночам хоть глаз выколи. И как только Кожаный Фартук высматривал своих жертв в кромешной тьме?

На углу Осборн-стрит на Эмму Смит совершили нападение, по ее словам, трое-четверо мужчин, хотя газеты выражали убежденность, что это дело рук Кожаного Фартука. Писали, что она не назвала его из страха, трепетала перед ним даже на смертном одре. Меньше чем через пару минут я достигла дома, где обнаружили Марту Табрэм. Простоволосые женщины с детьми на руках сплетничали, стоя на улице. Я продолжала путь, двигаясь в сторону Лондонской больницы и Бакс-роу, где умерла Полли Николс. Шла по Уайтчепел-роуд мимо лотков, с которых торговали сельдереем, комиксами, расческами, рыбой; лентами и дверными ключами, капустой и брюками. Улица была запружена народом, а в толпе не разбежишься, поэтому я выбрала более спокойную дорогу, где некогда обитали французские ткачи, изготавливавшие шелк. Они давно покинули эти места: их труд вытеснили машины, и теперь их величавые дома стояли в запустении. Ныне на вывесках мастерских красовались имена евреев, занятых в ремесленном производстве: сапожники, портные, изготовители мебели. В книжных лавках продавались издания на иврите; в зданиях с необычным орнаментом на подоконниках размещались еврейские рестораны; окна занавешивали тяжелые муслиновые шторы, чтобы в них не заглядывали любопытные зеваки.

На Бакс-роу я поморщилась, увидев таких же женщин, как и я. Только они пришли туда парами, со смехом льнули друг к другу. Я почувствовала себя ужасно одинокой, меня с новой силой охватила тоска по Айлинг. Я вспомнила, как она тянула меня за руку, словно наяву ощутила прикосновение ее пальцев в том месте, где она обычно щипала меня, когда я скучала или была утомлена. Я позволила ей лишь на минуту занять мои мысли, а потом вытеснила ее образ из головы.

На пятачке, где убили Полли, хозяйничала девочка десяти-одиннадцати лет, бравшая за осмотр полпенни. Это ее тротуар, заявляла она толпе, изображая в лицах, как умирала Николс: шарфом обмотала голову – якобы это шляпка, корчилась, показывая, как ей вспарывают живот. Девчонка кривлялась с таким самозабвением, что я, рассмеявшись, бросила ей несколько пенни – в награду за предприимчивость. От Бакс-роу до Лондонской больницы было рукой подать. Пройти две улицы, и ты уже там. Весь путь занимал пару минут пешком, даже меньше, если шаг у тебя длинный. Все три места преступления находились в удобной близости от больницы. Казалось бы, само собой напрашивалось, чтобы полиция навела там справки, но газеты об этом ничего такого не писали.

Домой я не спешила и потому направила свои стопы к Спитлфилдсу. Вернулась назад по Коммершл-стрит, прошла мимо церкви Христа и паба «Десять колоколов». Двор церкви Христа носил название Чесоточный парк – из-за бродяг, что спали там на скамейках вповалку, подобно щенкам, обмениваясь друг с другом вшами. Некоторые лежали ничком на мокрой траве, как поверженные в бою. Возраста они были самого разного, от мала до велика, но в основном мужчины. Очень редко встречались целые семьи, пытавшиеся избежать работного дома, где они все были бы разлучены: родители спали спиной друг к другу, прижимая к себе детей. Думаю, многие горожане уже настолько привыкли к этому зрелищу, что просто его не замечали.

Идя вдоль ограды, я заглядывала в голый двор, где не было ни цветов, ни деревьев – только густая трава: клубни растений давным-давно повыкапывали голодающие. Мое внимание привлек джентльмен, бродивший среди бездомных, как Иисус среди прокаженных. Расхаживал он спокойно, без стеснения, едва не спотыкаясь о несчастных. Походка его заметно отличалась от угрюмого шарканья доведенных до отчаяния сгорбленных горемык. Снедаемая любопытством, я приблизилась к ограде и опешила, увидев, что это не кто иной, как мой новый личный врач: доктор Шивершев. На нем были черный котелок и длинный сюртук, который был ему велик как минимум на два размера. Лицо его было все такое же небритое. Он переходил от группы к группе, присаживался на корточки, о чем-то разговаривая с покачивающимися головами. Должно быть, доктор Шивершев почувствовал на себе мой взгляд, ибо он внезапно повернулся в мою сторону, высматривая что-то за железными прутьями. Я отпрянула, надвинула на лицо капор и поспешила в сторону «Десяти колоколов».

На Сент-Джеймс-стрит я села в омнибус и доехала до галантерейной лавки. При виде доктора Шивершева я вспомнила про дырочку на пальце перчатки, которую я проделала у него на приеме. Я протиснулась в магазин мимо стайки разряженных женщин, переругивавшихся с продавцом, и обалдела, потрясенная множеством разноцветных бус, лент, перьев и цветов. Не исключено, что кое-какие из этих дешевых украшений кроила, обметывала и сшивала как раз та изможденная девочка с усталыми глазами, которую я заметила чуть раньше в ее подземной темнице. Если б эти дамы знали, как изготавливаются красивые перья и цветы, которые они примеряют на себя, красуясь перед зеркалом, они с криком бросились бы из лавки.

Я пробралась вглубь магазина, где было немного просторнее, и во второй раз за день встретила еще одного знакомого человека, причем там, где быть его не должно. Лица согнутой фигурки я не видела, оно было обращено в другую сторону, но тонкая талия и подпрыгивающие рыжие локоны могли принадлежать только одной девушке – бойкой миниатюрной красавице сестре Мейбл Мулленс. Почему-то мною овладел порыв подбежать к ней, тронуть ее за плечо, поздороваться, словно вне стен больницы наша прежняя взаимная неприязнь утратила всякое значение. Но только я двинулась к ней, она поспешила прочь.

Глянула на меня через плечо. Наши взгляды на секунду встретились. Я улыбнулась ей, но она исчезла за углом. Ну, конечно, а чего я ждала? Подругами мы никогда не были. С какой стати она должна общаться со мной теперь? Я покинула лавку, чувствуя себя одинокой и отвергнутой. Проклинала Айлинг, виня ее во всех своих несчастьях.

Через несколько минут, идя по улице, я почувствовала, как кто-то резко дернул меня за широкий рукав моего доломана. Я обернулась. Передо мной на тротуаре стояла запыхавшаяся Мейбл, без пальто и капора.

– Сю-зан-на… – протянула она, словно пытаясь впервые произнести мое имя. – Теперь ведь можно называть тебя просто по имени, да? Приставка «сестра» больше ни к чему, правда?

Мы перегораживали тротуар, прохожие задевали нас, возгласами выражая свое недовольство, но мы не двигались с места. Я не знала, что сказать. Мейбл была все такая же миленькая и миниатюрная, пожалуй, даже миниатюрнее, чем я ее помнила. Производила впечатление хрупкого создания. Казалось, она уместится в моих ладонях. Ее некогда пухлые розовые щечки теперь запали, под левым глазом желтел бледнеющий синяк.

– Мейбл, как твои дела?

– А ты не слышала? – спросила она.

– Что я должна была слышать?

– Я рада нашей встрече. Ты замечательно выглядишь, – сказала она.

Мейбл то и дело оборачивалась, словно ждала, что на нее вот-вот кто-то набросится сзади, и переступала с ноги на ногу, обнимая себя обеими руками, чтобы согреться.

– У тебя все хорошо? – поинтересовалась я.

– Сейчас я не могу разговаривать. Он наблюдает за нами… хозяин лавки. Завтра сумею выбраться, может, на пару часиков. Хотелось бы пообщаться с тобой по-настоящему. Можно тебя навестить?

До меня только теперь дошло то, что я по глупости не сразу распознала: Мейбл работала в галантерейной лавке. Существенный шаг вниз по социальной лестнице для девушки, которая из медсестры превратилась в продавщицу. Я взглянула на ее платье. Оно было чистое, но старенькое и поношенное. Мейбл это заметила и крепче обхватила себя руками.

– Мне пришлось продать почти всю свою одежду, – объяснила она. Я покраснела.

– Да, пожалуйста, приходи, – пригласила я, не веря своим ушам. – Если скажу адрес, запомнишь?

– Просто номер дома назови, – рассмеялась Мейбл. – Сюзанна, я знаю, где ты живешь. Все медсестры знают. Мы ведь судачим между собой. Всем известно, что ты вышла замуж за симпатичного молодого хирурга из Челси.

16

История моих неприязненных отношений с Мейбл Мулленс во многом складывалась под влиянием Айлинг. Та Мейбл недолюбливала. Как-то на занятии между нами произошла одна особенно неприятная ссора.

Мейбл сидела передо мной и Айлинг. Моя подруга, как обычно, опираясь на локти, раскачивалась на табурете и шепталась со мной. Она была не способна сохранять сосредоточенность в течение долгого времени, особенно на занятиях. Ей лучше удавались практические вещи. Но, вынужденная сидеть на одном месте, она вертелась и отвлекала мое внимание, что меня раздражало. Я помогала Айлинг осваивать теорию, а она потом, когда нашу группу начинающих медсестер допускали до пациентов, учила меня управляться с больными. Мы с ней были хорошей командой.

А еще у Айлинг был дар никогда не попадаться на шалостях. Природа наделила ее невинным личиком; никому даже в голову не приходило заподозрить ее в чем-то дурном. И в любой скандальной ситуации роль Макиавелли отводили мне. Вот что значит быть высокой, смуглой, но не обязательно симпатичной, да еще и девицей. Мой нахмуренный лоб почему-то наводил всех на мысль, что я задумываю какое-то озорство, а не пытаюсь сосредоточиться.

Мейбл не выносила наши глупые выходки и частенько бросала на нас злобные взгляды. В тот раз она обернулась и давай честить нас, пока врач, читавший лекцию о накладывании повязок, что-то писал на доске, стоя спиной к классу.

– Помолчите уже, а?! – зашипела она. – Сколько можно шептаться?! Думать мешаете.

Айлинг, конечно, не стерпела.

– Тебя забыли спросить, Мулленс, – огрызнулась она. – Можно подумать, у тебя когда-нибудь бывает хотя бы одна своя мысль. Корчишь из себя усердную ученицу только потому, что в классе находится неженатый мужчина.

– И что с того? По-моему, это естественно, – фыркнула Мейбл. У медсестры, сидевшей рядом с ней, глаза на лоб полезли от изумления, но потом она тоже прыснула со смеху.

– Ни один образованный мужчина, умеющий складно говорить, на тебя не позарится, – заметила Айлинг.

– Уверяю тебя, стоит мне привлечь внимание мужчины, он вообще забудет, что умеет говорить, – парировала Мулленс.

Несколько медсестер засмеялись. Врач, стоявший у доски, почувствовал неладное и обвел взглядом класс. Все на пару минут притихли.

Но Айлинг никак не хотела угомониться.

– Ты же понимаешь, что она специально тебя провоцирует, – указала я.

– Ну, и ей это удается, – ответила Айлинг.

– Так не доставляй ей удовольствия.

– Я не могу позволить, чтобы последнее слово осталось за ней, – уперлась Айлинг. Она наклонилась вперед и прошептала в затылок Мейбл:

– За десять месяцев ты, наверно, только и научилась, что на колени садиться да рот открывать. Хотя, думаю, ты и так это умела.

Громко охнув, Мейбл схватила со стола бинт и бросила его в нас. Мы с Айлинг быстро пригнулись. Рулон пролетел между нами и упал на пол. Одна из медсестер наклонилась и подняла его, как раз в тот момент, как врач заметил сумятицу и наградил нас строгим взглядом. Я дождалась, когда он отвернется к доске, и шепнула Айлинг:

– Ну что, теперь довольна?

– Почему ты позволяешь всем вытирать об тебя ноги?

– Так, стоп, а на меня-то ты за что злишься?

– Потому что всегда только я одна за нас обеих заступаюсь.

– Неправда, – возразила я.

– Тише вы! – попыталась урезонить нас медсестра за соседним столом.

– Сама заткнись! – рявкнула я.

Затем, не раздумывая, схватила еще один рулон бинта и запустила им прямо в затылок Мейбл. Прицелилась я метко – и очень гордилась собой. Бинт отскочил от головы Мейбл именно в ту сторону, куда мог бы отрикошетить туго свернутый рулон: пролетел через класс и упал к ногам врача. Он был молод, нервничал, явно чувствовал себя неуютно в окружении большой группы студенток женского пола, от которых его защищали разве что усы.

Моя рука все еще была поднята над головой, так что признаваться в содеянном не было необходимости.

– Чапмэн? Ну и ну! – поразился врач. – От вас я такого никак не ожидал. Пройдите в кабинет Матроны, будьте так любезны. Не понимаю, что с вами всеми сегодня происходит. Должно быть, в воздухе что-то носится.

Матрона Лакс немало удивилась, вновь найдя меня у своего кабинета. Она крайне разочарована моим поведением, заявила Матрона. Непростительное ребячество. Мне с трудом удалось убедить ее, что такое поведение действительно мне не свойственно. Айлинг ждала меня под дверью. Рука об руку мы пошли в свою комнату, смеясь над тем, что я, к нашей вящей неожиданности, оказалась на удивление метким стрелком.

17

Миссис Уиггс сообщила, что меня желает видеть какая-то оборванка, и стала ждать объяснений. Я была рада, что мне представилась возможность ее разочаровать. Велела экономке пригласить в дом гостью, сколь бы неопрятной та ни выглядела. Она пошла из комнаты, но в дверях специально замешкалась, ожидая, что я поинтересуюсь, почему она медлит. Я и не подумала. Эту уловку я переняла у мужа.

– Эта леди собирает средства на благотворительность или на приют для женщин? – в конце концов осведомилась она.

– Миссис Уиггс, прошу вас, пришлите ее ко мне, – распорядилась я.

Такова была природа нашей беседы на тот момент. Теперь могу сказать, что то были славные деньки. Скоро станет гораздо хуже.

Едва Мулленс провели в переднюю столовую и миссис Уиггс удалилась, я с несвойственной мне жеманностью, которая меня отнюдь не красила, разразилась возбужденным бессодержательным монологом. В собственном доме я чувствовала себя псевдогоспожой, и это меня жутко бесило. Друг с другом мы были предельно любезны, как женщины, которых связывает взаимная неприязнь, но они вынуждены общаться: одно-два неверно выбранных слова, и драки с тасканием за волосы не миновать. Я знала, что нам обеим тошнотворная вежливость очень скоро осточертеет, и первой отбросила условности.

– Я не была уверена, что ты придешь. Вчера в галантерейной лавке, могу поклясться, ты убежала, когда заметила меня.

– Что тебе известно? – резким тоном спросила Мейбл.

– Мейбл, если я что-то и должна знать, уверяю тебя, мне это неведомо. – Ее таинственность начинала меня донимать.

Мейбл притихла, рассматривая свои руки, сложенные на коленях. Только войдя в столовую, она первым делом обвела взглядом комнату – оценивала каждое украшение, каждую безделушку, пытаясь определить стоимость всего, что блестело. Я тоже так вела себя в первые дни по переезде сюда. Потом она переключилась на меня. Ее сияющие глаза вспыхнули, когда она увидела брошь у меня на шее, шелковую материю моего платья. Мы сидели на канапе, почти соприкасаясь коленями, и ткани, из которых была пошита наша одежда, являли собой разительный контраст. Мейбл пришла в старом мешковатом пальто с медными пуговицами, больше похожем на пыльную тряпку. Из-под него выглядывало зеленое ситцевое платье с рисунком из маргариток, которое, я знала, она выбрала специально: благодаря узору меньше было заметно, насколько оно поношенное. Только если очень внимательно приглядеться, можно было различить заштопанные дыры. Раньше я и сама так делала. Красивые, по-детски огромные глаза Мейбл приковывали к себе внимание, и я невольно наблюдала, как их взгляд скользит к моему обручальному кольцу, следит за моими руками, которыми я театрально размахивала во время разговора, что тоже обычно было мне не свойственно. Теперь, когда она пришла, я с нетерпением ждала ее ухода.

– Сначала я действительно убежала… Не хотела, чтобы ты видела меня. Мне было стыдно. Я думала, ты поднимешь меня на смех. Тебя, наверно, удивляет, что я напросилась к тебе в гости. Просто мне больше не к кому обратиться. Смейся сколько угодно, но только пообещай, пожалуйста, что ты подумаешь над моей просьбой.

Меня охватило нехорошее предчувствие. Мейбл умоляла о какой-то непонятной услуге. Оставалось надеяться, что своей просьбой она не поставит нас обеих в еще более неловкое положение. Я на цыпочках подошла к двери, приотворила ее на дюйм, проверяя, не подслушивает ли миссис Уиггс, затем снова закрыла и вернулась на место.

– О чем ты хочешь попросить? Только говори потише, а то у моей экономки уши, как у слона, – предупредила я.

А Мейбл, не говоря дурного слова, взяла да и расплакалась, пряча лицо в ладонях. Я сидела прямая как палка и только глазами зыркала по сторонам – поглядывала то на ее трясущиеся плечи, то на дверь, к которой, представлялось мне, снаружи прижаты вездесущие уши миссис Уиггс. Я уговаривала Мейбл успокоиться, но та продолжала реветь, перемежая всхлипы бессвязным вздором.

– Прости… Сама не знаю, зачем я здесь… Сюзанна… ты вообще помнишь… почему мы никогда не были подругами? Я вот не помню. Я всегда завидовала тебе… ты такая умная. И правильно делала… Вон, посмотри, какая ты стала… Ты должна гордиться собой… вон как хорошо устроилась… Наверно, я догадывалась, что ты получишь все, что желаешь. Потому и завидовала… Это не твоя вина… я сама виновата.

Я всегда терялась, не зная, как себя вести, когда в моем присутствии кто-то плакал или таким вот образом изливал свои чувства. Меня это пугало. Мне хотелось встряхнуть или ударить этого человека. Почему слабые существа могут позволить себе роскошь выплескивать свои эмоции, а мы, все остальные, обязаны держать себя в узде?

Мейбл наконец успокоилась, отерла рукавом нос и подняла на меня покрасневшие глаза.

– Сюзанна, я «залетела», – произнесла она.

Я поначалу не поняла, но потом Мейбл объяснила, что она познакомилась с одним военным, и мне стало ясно, что она имела в виду. Они тайно встречалась многие месяцы, она начала крутить с ним шашни задолго до того, как в моей жизни появился Томас.

– Он – офицер, мы собирались пожениться, – во всяком случае, я так думала. Мы обсуждали нашу свадьбу, дом, в котором будем жить вместе, планировали завести детей… Теперь я знаю, что все это, конечно, были глупости, – сказала она.

Мейбл по собственному желанию уволилась из больницы – хотела избежать унизительного положения, в котором непременно оказалась бы, если бы ее уволили, как меня. Она была уверена, что ее военный немедленно женится на ней, ведь она носила под сердцем его ребенка.

– Но когда я сообщила об этом Уолтеру, он заявил, что не может жениться на мне, потому что уже женат, черт его побери. Я подумала, что умом тронулась, что все это себе навоображала. Но, клянусь, он говорил о женитьбе. И меня заставил в это поверить. Мы, конечно, поругались. Я спросила, зачем же он признавался мне в любви, зачем лгал, а он ответил: «Тогда я тебя любил».

С тех пор ее соблазнитель Уолтер не давал о себе знать.

– Почему ты не вернешься на ферму к отцу? – поинтересовалась я.

– Незамужнюю, да еще с ребенком, отец меня не примет, и муж сестры тоже. Прежде чем ехать домой, я должна избавиться от ребенка.

– Так избавься, – сказала я.

Мейбл снова разрыдалась. Я пыталась не закатывать глаза, тревожась, что ее рев разносится по всему дому.

Денег на приличный пансион у нее не было, и поначалу ей приходилось ночевать в разных ночлежках, снимая койку на одну ночь. В некоторых ночлежках в одном помещении стояли по сорок с лишним коек, все застланные грязной соломой, кишащей насекомыми.

– Среди женщин, что обитают в тех ночлежках, я была как белая ворона. Это так страшно, – рассказывала Мейбл. – Ночью я заснуть боялась из страха, что меня ограбят. Все те женщины воры. Воры и пьяницы. Есть деньги – пьют пиво, денег нет – пьют джин. И за новенькими наблюдают, как ястребы, смотрят, чем можно поживиться. – Она высморкалась в носовой платок. – Не понимаю, как я оказалась в таком положении. Так быстро опустилась, глазом не успела моргнуть… и продолжаю опускаться, Сюзанна. Казалось, еще минуту назад я была сестрой милосердия в Лондонской больнице, где мне ничто не угрожало. А теперь не знаю, как остановить свое падение. Что меня ждет? Только и разговоров что про тех несчастных, которых зарезали и выпотрошили, как свиней. Где гарантия, что однажды ночью такая же участь не постигнет и меня?

– Глупости, Мейбл. С тобой подобного не случится, – солгала я.

Естественно, от такой участи Мейбл не была застрахована. Как, впрочем, и любая из нас. Зачем же еще я вышла замуж за Томаса? Почему живу с ним? Разговоры о том, что можно закончить так, как те бедные женщины, заставляли меня нервничать. Неужели пестуя в себе нездоровый интерес к ним, я навлекаю на себя такую же судьбу? Мейбл – яркое доказательство того, насколько это все близко от меня. Словно мой рок кружит над моей головой, будто стервятник.

– Неужели следующей жертвой стану я? Меня зарежут и найдут мертвой? – причитала Мейбл. – Что может этому помешать? Куда мне податься? Как быть? Сюзанна, я ведь не порочная женщина. Почему это происходит со мной? Да, я глупая, но не порочная. Сюзанна, я в отчаянии. Ты должна это понимать, ведь я пришла к тебе, к женщине, которой завидовала, и униженно молю о помощи. У меня никого нет. Хозяин лавки, где ты меня видела, забирает мое жалованье в качестве платы за жилье. Он и его жена… они держат нас в комнате на верхнем этаже, как стадо баранов. Там собачий холод, по стенам течет вода. Я все время им должна. – Она глянула на меня. – Ты не спросила, откуда у меня синяк… я знаю, ты его заметила.

– Постеснялась. Сочла, что это неприлично. – Я глотнула из чашки теперь уже остывший чай, – просто чтобы занять руки.

Мейбл отказалась лечь в постель с хозяином лавки, тот нажаловался жене, а та наорала на нее, назвала неблагодарной, сказала, что ее муж всегда сначала «опробует» девушек, которых берет на работу, – чтобы определить им цену. Если Мейбл не переспит с ним по собственной воле, она привяжет ее к кровати и станет предлагать всем мужикам подряд в качестве самой дешевой шлюхи.

– Я отказалась, она ударила меня, кулаком, как мужик, потом заявила, что она на короткой ноге с полицией и упечет меня за решетку за воровство, если я не отработаю свой долг в пять фунтов – долг, что мне начислили за грубость.

– А к Дайкс из больницы ты обращалась?

– К Дайкс? У меня нет времени сидеть над горшками с кипятком или жевать травы, от которых толку никакого, только голова болит! Я перепробовала все что можно.

– А сколько денег тебе понадобится?

– Я подумала, может, муж твой посодействует? Он ведь врач, наверняка знает, как избавить женщину от нежелательной беременности. Только не говори, чтобы я шла к знахарям. Тогда я точно умру, я знаю. Сердце подсказывает, как в свое время подсказало про тебя.

– Значит, тебе не моя помощь нужна? – прямо спросила я. Меня начинала мучить усталость, в голове стучало. Мне необходимо было влить в себя несколько капель настойки опия. В тот день, зная, что придет Мейбл, я их еще не принимала.

– Сюзанна, прошу тебя, умоляю. Если ребенок родится, клянусь, я вместе с ним брошусь в Темзу. – Мейбл схватила меня за руку, пальцами впиваясь в запястье. С той же безысходностью, с какой некогда сжимала мою руку Эмма Смит, умиравшая в больнице. Я содрогнулась от отвращения.

– Мейбл, это твой выбор – не мой. – Я высвободила руку.

Она ближе придвинулась ко мне на канапе. Я ощутила затхлый запах немытого тела. И снова тот же образ: Эмма Смит – мешок костей на больничной койке. Кровь хлещет из нее и растекается по неровному полу.

Я пообещала Мейбл, что подумаю над ее просьбой и пришлю ей записку в галантерейную лавку. Сказала это только для того, чтобы выпроводить ее из своего дома. У выхода дала ей пять шиллингов. Она хотела поцеловать меня, но я отпрянула. Мы обе замялись, испытывая неловкость. Потом она кивнула, улыбнулась, словно догадываясь, что никакой записки она не получит, поблагодарила меня и ушла. Мое безразличие к своей судьбе она восприняла со смирением. Ну и правильно, что у меня такой муж, так мне и надо, пристыдила я себя.

18

Я пыталась убедить себя, что проблемы Мейбл не имеют ко мне ни малейшего отношения, но жалость к ней не отпускала, и я проклинала ее за это. На следующее утро мне удалось застать Томаса одного. Надоедливая миссис Уиггс, слава богу, рядом не отиралась. Он находился в ванной, подравнивал свои драгоценные бакенбарды, которые с каждым днем все больше редели, отчего лицо его казалось более худым и осунувшимся.

– Томас, помнишь, в больнице работала такая рыжая медсестра? – спросила я. – Миленькая, миниатюрная. Сестра Мулленс?

Он подставил мне для поцелуя ненамыленную верхнюю часть щеки. Я стояла у зеркала, прислонившись к стене, и наблюдала, как он бреется.

– Вроде нет.

– Ты должен ее помнить. Мейбл Мулленс знали все: миниатюрная, миленькая, с веснушками. Рыжие локоны, блестящие зеленые глазки, которые она вечно строила симпатичным врачам. Наверняка и тебе тоже. Если нет, я буду крайне разочарована.

Его сжатые губы чуть раздвинулись в едва заметной улыбке, и я поняла: он точно знает, о ком я веду речь. Если б я умела льстить и угождать, мой брак был куда счастливее.

– Я встретила ее в одной лавке на Сент-Джеймс-стрит. Она сказала, что уволилась из больницы. Томас, по-моему, она оказалась в затруднительном положении. Попросила меня о помощи.

– Что она тебе наплела?

– Так ты ее помнишь?

– Помню, что слышал о ней. Полагаю, она просила денег.

– Я подумала, мы могли бы проявить милосердие.

– Чапмэн, не вздумай давать ей денег. Этих людей один раз пожалеешь, они так и будут клянчить.

Я улыбнулась, проглотив его покровительственно-снисходительный тон. Что ж, я попыталась помочь. Придется Мулленс самой решать свою проблему. Продолжать разговор на эту тему я не посмела.

Томас шагнул туда, где висел его сюртук, достал что-то из кармана и потянул меня за руку, поставив лицом к зеркалу перед собой. Затем надел мне на шею тяжелое золотое ожерелье и, застегивая его, поцеловал меня чуть ниже уха. Я была готова. Не вздрогнула.

– Все, больше никаких глупых ссор между нами, – произнес он. – Мы с тобой два сапога пара. Считай, что этим я пытаюсь тебя задобрить, если угодно. Надеюсь, тебе нравится. Я даже не стану упрекать тебя за твой выбор личного врача, но, вот честное слово, Сюзанна, только тебе могло прийти в голову обратиться к Шивершеву. Грубый, самомнение выше крыши, а талант сомнительный. Хотя, как это ни парадоксально, могу добавить, что с более высокомерным типом я еще не имел неудовольствия работать. Но если мою дорогую женушку такой врач устраивает, я возражать не стану.

Старательно играя роль хорошей жены, подбирая правильные выражения лица, я не сразу смогла сосредоточиться на ожерелье. На цепочке висел тяжелый кулон в форме золотого сердечка – цельный кусок желтого золота с маленьким круглым зеленым оливином посередине. Массивная подвеска оттягивала шею, будто на меня накинули якорь. Довольно странная вещица. Тем более что я никогда особо не любила ни сердечки, ни бантики. На кулоне я заметила царапины. Мне подумалось, что такое украшение вызвало бы восхищение у женщины более зрелого возраста, которая по достоинству оценила бы и его массивность и качество. Хотя, разумеется, есть более изысканные драгоценности, которые стоят не менее дорого.

Томас обнял меня и привлек к себе на грудь. От него исходил жар.

– Между прочим, он питает слабость к шлюхам, – прошептал мне на ухо мой муж.

Волосы у меня на затылке встали дыбом, и я молилась лишь о том, чтобы Томас не почувствовал, как они щекочут ему губы.

– Что-о? – охнула я. А вдруг моя реакция ему не понравится? Он что – шмякнет меня головой о зеркало?

– Твой доктор Шивершев, – добавил Томас. – Он их коллекционирует – шлюх. Дает им деньги, ну и они, как и полагается шлюхам, снова и снова к нему возвращаются.

– Клянусь, никогда ничего такого не слышала, – сказала я. Потом вспомнила, что видела доктора Шивершева в Чесоточном парке, где он расхаживал между бродягами.

– Скорей всего, хирурги просто сплетничают. А еще говорят, он делает аборты. Разумеется, не приличным дамам. Иначе зачем эти женщины стали бы приходить к нему? Помимо того, конечно, что они приходят за деньгами. Трудно представить, что они находят его привлекательным. Как по-твоему, а, Сюзанна?

– Исключено.

Томас отстранился от меня, и я вздохнула свободнее. Схватив полотенце, он швырнул его на пол, точно так, как свою окровавленную рубашку в ночь убийства Полли Николс. Потом взял меня за плечи и повернул к себе лицом. Непонятно почему, у меня возникла мысль плюнуть ему в глаз.

– Послушай, Чапмэн, я хочу, чтобы ты знала: я думаю о тебе. Всегда. Я люблю тебя. Надеюсь, тебе это нравится.

– Безумно.

19

– Значит, вы говорите, что с последнего приема вас мучают головные боли?

Доктор Шивершев не без труда выдвинул старое кресло из-за стола и поставил его перед моим. Оно скрипело, как кости старика, пока он дергал и тащил его по ковру. Наши колени теперь почти соприкасались, разделенные лишь тонкой полоской пространства, которая, тем не менее, была прочной, как стальной барьер. Холодными пальцами он взял меня за подбородок. По его просьбе я стала открывать и закрывать рот, как рыба.

– Что с вами? – осведомился он.

– Язык прикусила, – ответила я. Язык я не кусала. Мы были как дети в игре на вылет: все остальные игроки выбыли, а мы остались вдвоем и теперь ждали, когда заиграет музыка, чтобы броситься занимать единственный стул. – Где-то пару недель.

– Что пару недель?

– Головные боли. Вы спросили, давно ли меня мучают головные боли.

– Ах, ну да, действительно. В глазах темнеет?

– Нет.

– Посмотрите сюда, пожалуйста, – пожелтевшим от табака пальцем он показал на мочку своего уха.

Меня его уши поразили. В сравнении с ушами Томаса они были огромные. У моего мужа уши были маленькие, аккуратные, приплюснутые, идеальной формы, словно миссис Уиггс их подровняла, отутюжила и аккуратно сложила. У доктора Шивершева, напротив, уши были мясистые и оттопыренные, торчали, как сырые мидии. Как определить характер человека по его ушам? У доктора Шивершева они выпячивались почти под прямым углом. И главное: можно ли доверять человеку с толстыми мочками? Такими вот мыслями я занимала себя, чтобы они не обрели постыдно неприличное содержание, пока пальцы врача ощупывали мою челюсть.

Правда, в этот раз доктор Шивершев выглядел менее усталым и более опрятным: видимо, не так давно брился. Он казался не столь пьяным и был больше похож на врача, что немало успокаивало. Пятен на его рубашке я не заметила. В кабинете было прибрано: на полу не громоздились высокие стопки книг, тянувшиеся вверх, как грибы. Я даже рассмотрела узор на ковре. Пыль с сосудов для хранения препаратов была вытерта, чистые окна сияли на свету. На каждом висели в полной симметрии красиво подвязанные шторы.

– Моей экономке все-таки удалось сюда проникнуть, – объяснил доктор Шивершев.

– А-а. – «А-а», «о-о» – это все, что мне удавалось выдавить из себя на любую его реплику. Лицо врача оставалось бесстрастным, но я подозревала, что жалобы обитательницы Челси, высосанные из пальца от безделья, наводят на него скуку. Наверно, бродяги из Чесоточного парка больше его вдохновляли. Энцефалит или удушающий зоб скорее бы пробудили в нем интерес.

– Ирина перекладывает вещи. Я не против, чтобы она здесь убирала, но после нее я ничего не могу найти. Так что мы с ней играем в кошки-мышки – в шутку, конечно. Однажды я стащил у нее ключ от своего кабинета, а она, проявив изобретательность, просунула под дверь листок бумаги, шляпной булавкой вытолкнула на него из замочной скважины ключ и подтянула к себе. Мне пришлось спросить, как ей это удалось. Видели бы вы, с каким торжеством в лице она мне это объясняла.

– Я познакомилась с вашей экономкой. Очень элегантная дама.

– Она – графиня, по мужу. До того как… В общем, до того. Румынка. Никогда не играйте с ней в карты – до нитки обдерет.

– А я вас видела, – выпалила я, ни дать ни взять шпионка.

– О-о? – Теперь и он стал окать. Взял со стола очки, вытер о рукав стекла. В очках я его никогда не видела.

– В Чесоточном парке… у церкви Христа, в Спитлфилдсе. У большой белой церкви близ больницы. На этой неделе я проходила мимо и увидела вас во дворе, среди… спящих бродяг. Вы методист или член Армии спасения? Мои бабушка с дедушкой были методистами, а потом стали приверженцами Армии спасения. Доктор Шивершев, я… не шпионила за вами. Просто шла мимо и случайно вас увидела.

– И что же вас привело в Уайтчепел, миссис Ланкастер? Не представляю, какие дела могут быть в Спитлфилдсе у дамы из Челси.

– Ходила смотреть места, где были совершены убийства, – ответила я, словно это было и так ясно. Прозвучало ужасно, тем более что тон у меня был взволнованный. Это впечатление еще больше усугубило его безучастное молчание. И все же я сочла себя обязанной дать объяснения, о которых меня не просили. – Знаете, наверно… тех уайтчепелских несчастных – женщин, которых зарезали и изувечили. Наверняка слышали. Весь город гудит про эти убийства. Неужели вы ничего не читали о них?

– Миссис Ланкастер, газет я не читаю. На мой взгляд, они бьются в истерике, даже когда все спокойно. Когда мне попадается на глаза какая-нибудь газета, я сразу чувствую, что меня пытаются настроить против кого-то или чего-то, хотя до этого у меня было неопределенное отношение, это в лучшем случае.

– В общем, по мнению газетчиков, личность убийцы известна. Говорят, он то ли польский еврей, то ли русский. Поляк или русский, не помню… Впрочем, и поляки, и русские слывут людьми неблагонадежными, да? Говорят, это сделал Кожаный Фартук – кажется, так его называют. Настолько гнусный тип, что даже сами евреи изгнали его из своей общины.

– Русские или польские?

– Не могу сказать. А разве это не одна компания?

– Ну, это зависит от того, доверяют ли русские полякам или поляки – русским. Как знать? Может, ни те ни другие доверия не заслуживают.

– Возможно. – Я подозревала, что доктор Шивершев подшучивает надо мной, но, увлеченная ходом собственной мысли, продолжала: – Полиция, охотясь за ним, перевернула вверх дном двести домов. Помните Эмму Смит?

Доктор Шивершев покачал головой, продолжая вытирать стекла очков. На меня он не взглянул.

– Должны помнить. Ее доставили с ужасающими травмами… под юбками. Говорят, что она тоже стала жертвой этого Кожаного Фартука, но побоялась сказать правду, даже когда умирала, истекая кровью. Она ведь наверняка понимала, что часы ее сочтены… Впрочем, может, и нет.

– Миссис Ланкастер, позвольте узнать, почему эти убийства вызывают у вас столь живой интерес? Другие врачи, я слышал, тоже в недоумении, что их жены прямо-таки заворожены этими преступлениями. По-вашему, это нормально?

– А что вас удивляет?

– Преступления чудовищные. Почему дам в особенности экзальтирует эта жуть? Какая-то извращенная романтика.

– По-озво-ольте, доктор Шивершев! Я могу назвать миллион причин нашего интереса к убийствам. Но мужчины, естественно, полагают, что этот интерес может иметь только романтическую природу; и, разумеется, в приложении к ним самим. Ну, конечно, чем нам еще увлекаться? Мы ведь целыми днями грезим о детях и свадебных платьях, а в промежутках пускаем слюни по убийце. Господи боже мой! А любопытство? Стремление выжить? Методы и приемы самозащиты? Или, по-вашему, это все исключительно прерогатива мужчин?

Именно эти тревожные вопросы побудили меня собирать в альбом газетные статьи об убийствах, вести свое собственное расследование. Возможно, пока это пустое занятие, но не исключено, что в какой-то момент оно обретет смысл. Разве не так делаются все научные открытия? Я не сообщила своему врачу, что вняла его совету и веду дневник, однако я еще не закончила свою мысль.

– В юности мы только и слышим: сидите за запертыми дверями, не суйтесь по ночам на улицу. Мы воспитаны на сказках о кровожадных чудовищах, поджидающих нас за каждым поворотом. Однако если женщина осмеливается думать, ищет способы защитить себя, собирая информацию о том самом чудовище, что охотится за ней, общество взирает на нее с омерзением. Какими мужчины хотят видеть женщин, а, доктор? Лично я не знаю.

– Миссис Ланкастер, вы закончили? – спросил он.

– Доктор Шивершев, а вы вообще слышите, что я вам тут вещаю?

– Между прочим, вы были превосходной медсестрой.

– В самом деле? Вы никогда ничего такого не говорили.

– Это подразумевалось само собой, как «спасибо» в испанском языке.

– Как это?

– Я всегда просил, чтобы прислали вас.

– Просили прислать меня? Мне казалось, вы даже имени моего не знаете.

– Я и не знал. Просил, чтобы прислали рослую медсестру.

– Значит, поэтому мне доставались самые тяжелые смены – ночные?

– Да. Дневное время я стараюсь освобождать для приема пациентов своей частной практики, а ночи, бывает, подбрасывают весь спектр человеческих состояний.

– Да уж. Ночи и впрямь были неординарны в своем разнообразии. Что ж, теперь все стало на свои места. А то я думала, что это Матрона меня наказывает.

– Я – иудей. – Доктор Шивершев смотрел на меня сквозь очки, заодно проверяя на свету, чистые ли стекла.

– Что, простите?

– Вы спросили, методист я или приверженец Армии спасения. Я – иудей. Мама моя была иудейка, отец исповедовал русское православие. Но в доме именно мама принимала такие решения, и в религии она знала толк. Снимите, пожалуйста, головной убор. – Он положил очки на стол и небрежным жестом показал на мой капор.

– О, – в очередной раз окнула я, внутри вся корчась и сворачиваясь, как пожираемый огнем лист. Сняла капор и положила его на край его стола. Содрогнулась, почувствовав его ладони на своем затылке. Большими пальцами упираясь в края моего подбородка, остальными он ощупывал шею.

– У вас бывают боли в затылке или в шее? Вас недавно били, вы падали? – осведомился он.

– Нет.

Его пальцы наткнулись на рубец под волосами.

– А это что такое?

– Налетела на комод и головой врезалась в висевшее над ним зеркало. По глупости. Забыла, что оно там стоит.

– Вы испытывали головокружение, когда это случилось?

– Нет-нет. Все дело в моей неуклюжести, – рассмеялась я.

Доктор Шивершев вернулся к столу и сел. Кресло застонало под его тяжестью. Он немного уступал мне в росте. Пожалуй, был даже кряжист, имел широкие плечи и кривые ноги. Наверно, ест как лошадь, подумалось мне, если перед ним ставят пищу, но спокойно голодает, когда предоставлен сам себе. На еврея он похож не был, хотя, с другой стороны, я знала только уайтчепелских евреев, а тех легко можно было отличить по одежде. Своей непродуманной попыткой завязать разговор я его обидела; надо исправлять положение.

– Та книга с золотой надписью на корешке… она на иврите? Я видела подобные в Уайтчепеле. О чем она? – с энтузиазмом начала я, желая доказать ему, что я не националистка.

– Это книга по медицине, миссис Ланкастер. Издана на русском языке.

– «Роберт» вроде бы не очень русское имя. – Да и не еврейское, пожалуй.

– Буква «В» на табличке с моей фамилией означает «Василий», но, учась в пансионе, я, естественно, не хотел, чтобы меня забили там до смерти, и потому взял имя Роберт.

– Почему именно Роберт?

– В честь Роберта Брюса[15]. Не мог заставить себя называться английским именем, вот и обошелся этим. Полагаю, вы догадываетесь, что, кроме вас, меня никто никогда об этом не спрашивал. Вы – первая. Вы всегда такая пытливая?

– Да! Бабушка во мне это терпеть не могла. Ребенком я засыпала ее своими «почему» по любому поводу. Никогда не могла принимать что-то просто на веру. Она говорила, мое любопытство сводит ее с ума.

– Могу себе представить. Вы носите тяжести одной рукой, я прав?

– Бабушка обычно опиралась на меня при ходьбе.

– Вы сознаете, что кособочитесь на одну сторону?

– Да. Из-за того, что она была маленького роста.

– Вы до сих пор ее водите?

– Нет, она умерла, – рассмеялась я, второй раз за время приема продемонстрировав неадекватную реакцию. В карих глазах врача блеснуло недоумение, и я поспешила объяснить: – Это позволило мне стать медсестрой. Будь она еще жива, я до сих пор загнивала бы в Рединге, кособочась на одну сторону и умирая от скуки. Она скончалась от лихорадки. Довольно неожиданно. Болела-то она давно, но доктор считал, что она переживет нас всех. – Так и было, я не преувеличивала.

– Вам необходимо следить за осанкой, а то позже возникнут проблемы со спиной.

Доктор Шивершев глянул на мой капор, сигнализируя, что прием окончен. Еще раз посмотрел на него и перевел взгляд на меня, словно требовал, чтобы тот запрыгнул мне на голову.

– Миссис Ланкастер, у вас ко мне что-то еще? Я не пользуюсь репутацией блестящего собеседника, а за свои консультации беру почасовую оплату, так что, ради экономии денег мужа, лучше переходите сразу к делу.

Что ж, значит, к делу. И я сказала ему про Мейбл. Доктор Шивершев заявил, что девушки такой не знает, но он лгал: на Мейбл все мужчины обращали внимание. Я объяснила про офицера, побои, ребенка, хозяина лавки и его жестокосердную жену, – пожалуй, в несколько театральной манере, да и рассказ мой больше походил на сценку из представления Панча и Джуди. Доктор Шивершев слушал меня со скучающим выражением на лице, вообще никак не реагировал. Я не могла понять, находят ли несчастья Мейбл отклик в его душе или, когда я закончу, он заорет на меня.

– Почему вы обратились с этим ко мне? – наконец спросил доктор Шивершев. – Вы же знаете: то, о чем вы просите, незаконно.

Ответа у меня не было. А что я могла сказать? Что, по словам моего мужа, он питает слабость к шлюхам и абортам?

– Я видела вас в Чесоточном парке, и мне показалось, что вы не чужды сострадания. Вот и решила рискнуть. – Охваченная паникой, я с ходу прибегла к лести. Доктор Шивершев молчал. – Как вы поступите? Вышвырнете меня, вычеркнете из списка своих пациентов? Это небольшая цена в сравнении с той, какую должна заплатить Мейбл. Не вы, так кто-то другой согласится. Поспрашиваю, найду кого-нибудь.

– Ой, ради бога, миссис Ланкастер! Как вы себе это представляете? Будете ходить по Харли-стрит, упрашивая врачей сделать нелегальную операцию? Вы нас обоих поставите в опасное положение, и ради чего? Чтобы удовлетворить благородный порыв скучающей домохозяйки? Я сделаю вид, что этого разговора никогда не было. А теперь, прошу вас, заберите свою шляпу с моего стола.

Доктор Шивершев принялся что-то писать, игнорируя меня. Я не двигалась с места и капор со стола не взяла. Вцепилась в боковины кресла и закрыла глаза. Сидела так, наверное, целую вечность. Потом он кашлянул. Я подняла веки и увидела, что он смотрит на меня. Ноздри его раздувались.

– Так, миссис Ланкастер, хочу, чтобы вы поняли, – произнес доктор Шивершев, тыкая в мою сторону ручкой. – Наряду с группой своих коллег я иногда оказываю бесплатную медицинскую помощь: лечу заболевания кожи, деформации, врожденные дефекты, инфекции. За тем и приходил в тот церковный двор. Занимался там благотворительностью, да. Но для меня это не самоцель. Те люди – к несчастью для них – интересны мне в первую очередь с научной точки зрения. Миссис Ланкастер, я не Иисус Христос, хоть и иудей. Я – ученый. И вы, как никто другой, должны понимать образ мышления ученых – вы замужем за одним из них.

Он встал и принялся расхаживать туда-сюда позади своего стола. Я же будто приросла к креслу.

– Я не могу бросить ее на произвол судьбы.

– Можете. И бросите.

– Это мой долг.

– Миссис Ланкастер, ради бога, увольте меня от разглагольствований о христианском долге спасать людей от самих себя. Ваша одержимость – не более чем эгоистичная попытка потешить свое самолюбие при отсутствии настоящей цели.

Его слова меня разозлили. Я резко встала.

– Сэр, ваш покровительственный тон неуместен. Я веду речь не о Боге: Он дал ясно понять, что Ему нет дела до людских страданий. Я говорю о том, чтобы дать женщине шанс спасти саму себя. Вы же сами говорили про несчастных матерей, которые рожают несчастных детей в бедности. Так вот одна из них просит о помощи, готова принять трудное решение, мириться с его последствиями и нести всю полноту ответственности, а это куда больше, чем то, что когда-либо придется сделать отцу ее ребенка. Куда ей идти, этой женщине, доктор Шивершев? В Чесоточный парк? Вы помогли бы ей, если б нашли ее там?

Он по-прежнему стоял ко мне спиной, притворяясь, будто расставляет книги, но я знала, что он меня слышал. Наше прошлое, говорила Айлинг, существует лишь для того, чтобы напоминать нам о необходимости оставить его в прошлом. Только так можно освободиться от него. История Мейбл доктора Шивершева не растрогала, и тогда я поделилась с ним неприглядными подробностями собственной жизни. Рассказала, что мои родители не умирали от скарлатины и что я вообще понятия не имею, кто мой отец. Я родилась вне брака, моя мать тогда сама еще была ребенком. Рассказала, как мы с ней жили в убогой комнатушке в сырых трущобах Никола. Она занималась проституцией, и ее задушил один из клиентов. Мне самой с трудом верилось, что я произношу все это вслух. Впервые в жизни. Голос мой дрожал, словно я давилась словами.

– Доктор Шивершев, не стоит полагаться на удачу или на Господа Бога. Что станет с Мейбл, если я ей не помогу? Как я сама буду дальше жить, зная, что в моих силах было помочь ей? Для чего еще нужны научные знания? Разве не для того, чтобы с их помощью мы спасали друг друга, когда Всевышний обрекает нас на страдания?

Пыль в комнате улеглась. Через какое-то время доктор Шивершев пододвинул к себе листок бумаги, медленно подтащил, будто камень, и принялся что-то черкать на нем. Закончив писать, свернул листок и по столу пододвинул ко мне.

– Есть одна женщина, она улаживает подобные дела. Отдайте это своей подруге. Пусть идет по адресу и следует указаниям. Но это исключительно от вас. Мое имя не упоминайте. Я предупрежу, там будут ожидать женщину с рыжими волосами.

– Значит, вы все-таки помните Мейбл?

– Стоимость я указал. Полагаю, расходы вы возьмете на себя.

Я взяла сложенный листок, надела капор и направилась к выходу. Доктор Шивершев остался сидеть в кресле. Когда я была у самой двери, он сказал:

– Передайте подруге, что эта операция представляет опасность для ее жизни. И еще, миссис Ланкастер. Надеюсь, нет необходимости делать акцент на том, что вы не должны упоминать об этом мужу. Он не тот человек, которому я могу доверять. Предупреждаю: если мое имя всплывет, я уничтожу вас с помощью той информации, что вы о себе открыли.

– Доктор Шивершев, как вы, вероятно, уже убедились, я умею хранить секреты. Надеюсь, что и вы тоже. И я вас не осуждаю: я тоже не стала бы доверять своему мужу.

* * *

Выждав удобный момент, я встретилась с Мейбл и передала ей конверт. В нем лежали записка и деньги. Мои деньги. Расход такой суммы я никак не смогла бы объяснить Томасу.

Мейбл обвела взглядом лавку, проверяя, не наблюдает ли кто за ней, затем жестом попросила меня подождать. Убедившись, что на нее никто не смотрит, она вышла из-за прилавка и повела меня в темный угол в глубине магазина. Встала спиной к стене, чтобы видеть проход.

– Как я могу тебя отблагодарить? – шепотом спросила она. – Сделаю что угодно! Только скажи.

Я не представляла, о чем можно ее попросить, хотя желаний у меня была уйма. Я хотела повернуть время вспять и возвратиться в ту пору, когда Айлинг еще не покинула меня. Хотела схватить ее за руку и вместе с ней убежать. Хотела никогда не выходить замуж и по-прежнему работать медсестрой. Хотела попытать счастья и обратиться к Матроне Лакс, отдаться на ее милость, попросить помощи и совета. Теперь, задним числом, я понимаю, что она не отказала бы. Я хотела найти таких, как я сама. Но какое отношение все это имело к Мейбл? О какой услуге можно было бы ее попросить? Пожалуй, мне нужны новые перчатки, подумала я про себя.

– Мне ничего не нужно. У меня все есть. – Я сознавала, что это прозвучало как хвастовство, и надеялась, что у Мейбл не создалось впечатления, будто я пыталась еще больше унизить ее.

– Я отплачу, вот увидишь, – поклялась она. – А сейчас мне пора за прилавок. – Она шагнула от стены, и я инстинктивно схватила ее за руку. Как такое хрупкое миниатюрное создание сумеет пережить то, что ее ждет?

– Мейбл… знаешь, замужество – это не предел мечтаний, как полагают многие. В реальности это все равно что работать медсестрой… или исповедовать католичество, как я слышала. Удовольствия столько же.

Она смотрела на меня с озадаченностью во взгляде.

– Шутка, – сказала я.

– Ой, а я не поняла.

– Айлинг тоже так обычно говорила. Я не очень хорошо умею шутить.

– Да нет, я… Вообще-то, смешно. Тебе, должно быть, ужасно трудно после…

– Да. Теперь я гораздо счастливее. Мне повезло. – Я двинулась к выходу.

– Сюзанна?

– Да?

– У тебя все хорошо? Ты не больна, нет?

– Нет, – рассмеялась я, но потом вспомнила, что нужно вести себя тихо, дабы не навлечь неприятности на Мейбл. – Удачи, – шепнула я ей и уже громко добавила: – Ваша помощь неоценима, мисс Мулленс.

– Спасибо, мадам, – улыбнулась Мейбл. – Я напишу тебе, как доберусь до дома, – шепнула она напоследок. – Обязательно тебя отблагодарю. Честное слово.

20

Странная подвеска в форме сердечка была первым из подарков, которыми стал меня заваливать Томас. Наш дом в Челси не был загроможден мебелью, убран сдержанно и со вкусом, в традиционном стиле. Сама я ничего нового в него не привнесла: этот дом я никогда не считала своим, да и денег собственных у меня не было. Но с некоторых пор дом начал заполняться диковинками и декоративными украшениями, по всей видимости, купленными Томасом в состоянии опьянения или крайнего возбуждения. Выходило, что денежный вопрос, который активно мусолила в своих письмах Хелен, как будто был решен. Появились во множестве коробки с отвратительными сигарами, стоявшие одна на другой, хотя сам Томас не курил, а также дорогой коньяк, который и на вкус и на запах был одинаково омерзителен. Но основу его приобретений составляла одежда. Томас обожал покупать обновки.

Мой муж снова переменился: из неприступного брюзги превратился во взбалмошного психопата. А ведь еще только закончилась первая неделя сентября. Домочадцам от того легче не стало: мы и прежде страдали от его капризов, но теперь он и вовсе открылся незнакомой стороной, что внушало тревогу. В нем как будто что-то кипело. Неизменным оставалось одно: всякий раз, когда Томас был вынужден проводить со мной время, им владело нетерпение, словно он торопился поскорее исполнить свой супружеский долг и умчаться к истинной цели своего существования. Куда, к кому, я понятия не имела. Меня мало задевало, что Томас стремится не быть со мной, зато сильно беспокоило, что он без зазрения совести прогуливает работу. Пусть я не знала всех тонкостей, но мне хорошо было известно, как в целом функционируют больницы. Было много молодых, амбициозных и талантливых врачей, которые только и ждали, чтобы им разрешили бесплатно трудиться в таких лечебных учреждениях, как Лондонская больница. Сколь бы благородного происхождения ни был хирург, какие бы связи он ни имел, его частые прогулы никто долго терпеть не станет. Томас постоянно жаловался, что в его частный кабинет записывается мало пациентов, однако даже тем немногим, кто у него лечился, он мог отменить прием в последний момент, сославшись на то, что он не в настроении или что ему необходимо отдохнуть. С наступлением вечера он исчезал из дома, возвращался поздно, запирался на своем чердаке и на следующий день вставал ближе к полудню.

По большей части я сторонилась мужа, но в один прекрасный день он объявил, что намерен купить мне новый гардероб, одеть меня по последней моде: я обязана соответствовать образу своего супруга. Словно я была куклой, игрушкой. Покорно следуя за ним, я исходила ненавистью к себе. Я знала, что в нарядах, которые сама я для себя никогда бы не выбрала, я обнаружу свое подлинное «я» и все мгновенно признают во мне вкрадчивую, раболепствующую шлюху. Мы несколько часов ходили из магазина в магазин, и в одном из них злость, что бурлила в нем, едва не выплеснулась фонтаном наружу. Он измотал продавщицу, требуя, чтобы та приносила для меня платья, шляпы и пальто разных цветов. Я же стояла как изваяние.

– Это ведь все очень дорого, – шепотом заметила я, когда девушка скрылась в глубине лавки. – Хелен в своих письмах…

Я думала, что веду себя осмотрительно, но истеричная улыбка исчезла с лица Томаса, он подступил ко мне, схватил за руку и больно ущипнул. К стыду своему, я вскрикнула.

– Не смей меня позорить, – прошипел он мне на ухо.

Сквозь щель в занавесках я увидела клинышек лица продавщицы. Та покраснела, когда поняла, что я застала ее за подглядыванием, и отпрянула в тень. В ее чертах читалась жалость, мне стоило больших трудов не расплакаться.

С мужем я не спорила, но уже не знала, как угодить ему. Оставалось разве что раствориться. Чтобы выжить, я должна была приспособиться к нему. Если любое мое слово приводит его в ярость, значит, я буду молчать как рыба. Если мои наряды ему не по вкусу, я буду носить то, что одобряет он. Если Томас не хочет проводить со мной время, я буду со смирением переносить свое одиночество. Если он упрекнет меня в том, что вид у меня грустный, я буду тупо улыбаться, как слабоумная. Во время его нерегулярных визитов в мою спальню я буду исполнять каждую его прихоть, ожидая, что он скоро удовлетворит свои позывы и оставит меня в покое. Я понимала, что обманулась в своих надеждах. Дурой была, поверив, что буду счастлива в браке. Но и такой сойдет. Я еще отказывалась признать свое поражение; все еще убеждала себя, что деньги, простор, тепло, комфорт, дом в Челси вполне адекватная замена счастью.

Сразу же после инцидента в магазине Томас снова повеселел, по крайней мере на время. Правда, старался он не для меня – играл на публику, которая, как он всегда воображал, за ним наблюдает.

В пятницу, 7 сентября, он сказал мне, что мы идем смотреть Ричарда Мэнсфилда в новой постановке «Доктор Джекилл и мистер Хайд», которую давали в «Лицеуме», а после поужинаем в «Кафе Руаяль». Я изобразила бурную радость, надеясь, что притворяюсь правдоподобно. В действительности я боялась долго находиться в его обществе. Знала, что мне будет трудно не вызвать его недовольство.

Томас надел свое самое роскошное недавнее приобретение: скроенное из шкур тридцати двух волков темно-синее пальто с меховыми манжетами и воротником. Я, словно безделушка в подарочной упаковке, была втиснута в шелковое розовое платье с отделкой из атласа и кружева, которое было на мне туго затянуто в талии, благодаря множеству неудобных пластинок из китового уса. Его выбрал Томас. Равно как и доломан, что я надела поверх платья. Он представлял собой белоснежную накидку-жакет с широкими рукавами и подкладкой из кремового атласа, имел песцовую оторочку на горловине, манжетах, по нижнему краю и спереди, а также был украшен бархатистым шелком типа «марабу». Более крикливого наряда я сроду не носила. Даже представить не могла, что в моем гардеробе может появиться нечто подобное. Миссис Уиггс чуть в обморок не упала, когда увидела его.

– Бог мой, как это можно содержать в чистоте?! – воскликнула она, подбоченившись. Провожая нас в театр, экономка заметила, что мы похожи на русских.

Спектакль прошел довольно гладко. Актер, исполнявший главную роль, был англичанин. С этой постановкой он вернулся из Америки, где его принимали на ура, так что это было своего рода возвращение домой.

– У них там нет системы классов, потому простолюдину легче сойти за джентльмена, – так Томас выражал свое пренебрежение к достижениям человека из низов. В его понимании успех и чернь были понятия несовместимые.

В «Кафе Руаяль» настроение у Томаса испортилось. О том свидетельствовало множество нюансов в его поведении: односложные ответы, скука в лице, сморщенный нос, подергивание ноги под столом, отчего тот трясся, хотя и не сильно: приборы не звякали и бокалы не звенели. Томас все поглядывал через плечо, словно пытался высмотреть человека, которого он ожидал увидеть.

Я знала, что исполняла свою роль безупречно и он впал в дурное расположение духа не по моей вине. Волосы я уложила так, как он велел; надела ожерелье с безобразной подвеской в форме сердечка, которое давило на грудь, как свинцовый груз. Когда нога Томаса начала подпрыгивать под столом, я готова была закричать, но хранила молчание, хотя подозревала, что он меня специально провоцирует. Я старалась не встречаться с ним взглядом, но заметила, что он любуется своим отражением в зеркале, да еще при этом надувает губы. Мне хотелось рассмеяться, сказать ему, что он тщеславнее любой известной мне женщины, но я не рискнула. А вот за Айлинг бы не заржавело. Она расхохоталась бы ему в лицо и ушла из ресторана. А я не решилась. Не посмела.

Меню было составлено на французском языке. Я испугалась, что закажу что-нибудь не то и поставлю мужа в неловкое положение, о чем шепотом призналась ему. Подумала, что его это, возможно, даже позабавит, рассмешит. Прежний Томас, каким я его знала, когда работала в больнице, какой-нибудь остроумной шуткой избавил бы меня от смущения. Нынешний Томас, закатив глаза, выхватил из моих рук меню, съязвил, что я безграмотная тупица, подписываюсь крестиком, и выбрал за меня блюда. В отместку я заказала еще вина, чем вызвала его недовольство.

– Зачем заказывать хорошее вино, если ты не способна отличить его от ведьминой мочи? – саркастически заметил он, едва официант удалился.

– Бурчишь, как миссис Уиггс, – не выдержала я.

Томас менторским тоном сообщил, что это заведение в чести у писателей, художников и актеров – представителей культурной элиты. Что мы здесь забыли, я затруднялась сказать. Всюду висели зеркала; на стенах и потолке, покрашенных в золотой цвет с оранжевым оттенком, резвились амурчики. Мерцание свечей и нескончаемые отблески окутывали зал желтым сиянием, создавая атмосферу гедонизма. Стулья были обиты красным бархатом. В окружении этой напыщенный безвкусицы чувствуешь себя так, будто ты замурован внутри елочной игрушки. Если честно, по стилю здешний интерьер мало отличался от того, что я видела в Уилтонском мюзик-холле в Ист-Энде. Я была там однажды на акции протеста, прорвалась вместе с группой женщин из числа приверженцев методизма и Армии спасения, разъяренных слухами о том, что актрис, выступающих на тех подмостках, можно нанять за несколько шиллингов. «Кафе Руаяль» имело такое же мишурное вульгарное убранство, только его шлюхи стоили дороже. К ним я причисляла и себя – разряженного пуделя, прикованного к богатому сумасброду цепью, которую я сама надела себе на шею.

Зал полнился звоном бокалов и гомоном голосов, а мы с Томасом сидели в угнетающем молчании. Он все насмехался, что у меня нет подруг, но и его друзей я почти не встречала. Он кичливо сыпал именами, обсуждая то одного, то другого, некоторых выдавая за своих наперсников, но ни один из его так называемых близких друзей дома у нас ни разу не был. На благотворительных мероприятиях и приемах, что мне случалось вместе с ним посещать, он представлял меня гостям, и у меня складывалось впечатление, что его фамильярность приводит их в растерянность. Теперь я склонна думать, что мне это не казалось. Все, с кем он заводил разговор, отвечали ему любезностью, но были смущены, словно очень смутно представляли, с кем они общаются. А я, наблюдая за ним, мысленно морщилась. Томас имел миллион знакомых и ни одного настоящего друга. Чем больше я узнавала его, тем сильнее он меня разочаровывал.

Наконец Томас объявил, что мы уходим из ресторана. Я обрадовалась, хотя он поднялся из-за стола и размашистым шагом пошел из зала, не дожидаясь меня. Я допила вино и поспешила за ним, путаясь в своих вычурных юбках. Мы взяли в гардеробе пальто и сквозь толпы людей в фойе принялись пробираться к выходу. Я пыталась не отставать от мужа, а он вдруг встал как вкопанный, так что я сзади налетела на него. Томаса остановил немолодой джентльмен с косматой седой бородой и солидным животом. Щеки и нос у него были красные – видно, он изрядно выпил бренди; на лацкане пиджака красовались медали. Он пальцем тыкал Томаса в грудь. Я стояла в тени мужа. Он меня не представил. Они о чем-то быстро переговаривались. Слов я не улавливала, но догадывалась, что речь шла о работе и этот джентльмен явно занимал более высокое положение. Томас кивал на все, что бы тот ни сказал, заискивал перед ним, как школьник, пытающийся запомнить требования учителя.

Супруга джентльмена, невысокая коренастая женщина, улыбалась, отчего на ее щеках сквозь румяна проступала сеточка вен. Наклонившись вперед, она поднесла очки к моей шее.

– Прелестное ожерелье, дорогая. У вас недавно был день рождения?

Я покачала головой.

– Камень в вашем ожерелье… по-моему, оливин носят те, кто родился в августе. – Она кивнула, уверенная в своем предположении.

– В самом деле? – Значит, не зря я подозревала, что прежде это украшение уже кому-то принадлежало. Я положила ладонь на сердечко. – Мой день рождения в январе.

В лице дамы отразилась озадаченность, но она все равно улыбнулась. Мужчины как раз закончили свою беседу, и нас развело в разные стороны. Меня и Томаса толпа понесла к выходу. Его рука в перчатке лежала на моей спине, подталкивала меня вперед. После разговора с пузатым джентльменом он еще больше помрачнел. Когда мы оказались один на один в экипаже, я не могла избавиться от ощущения, что меня приковали к склону просыпающегося вулкана. От Томаса исходил жар. Примостившись на краешке сиденья, я размышляла: спросить мужа, чем он расстроен, равносильно тому, что подразнить медведя; если не спрошу, он сочтет, что я к нему невнимательна.

– Что-то случилось? – поинтересовалась я.

Он выдавил из себя басовитый смешок, как будто играл на сцене.

– Это существо желает знать, что случилось. Скажи, зачем вообще спрашивать. – Это прозвучало не как вопрос.

Я уткнулась взглядом в колени. Что бы я ни сделала, ни сказала, ссора неизбежна. Нужно просто постараться быть тише воды ниже травы. Если ему не на что будет реагировать, возможно, его ярость истлеет сама собой. Мы ехали в молчании. Кеб громыхал по булыжным мостовым, и мы подпрыгивали и кренились с каждым толчком. Я отдалась на волю трясущегося экипажа, болталась туда-сюда, как тряпичная кукла.

– Если хочешь знать, – заговорил Томас, – тот джентльмен член правления больницы, и он сказал, что у меня появляется репутация ненадежного врача. Я отменил прием одному его другу. Тот – страшный нытик. Начитался про тропические болезни и теперь постоянно ищет их у себя, но в Лондоне заразиться ими невозможно. До него мне дела нет, но этот администратор занимает видное положение в группе врачей, с которыми я работаю вне больницы, и я не могу допустить, чтобы он плохо обо мне думал. Нужно как-то исправлять положение. Это просто несправедливо. Я безоговорочно выполняю все, что мне велят, а какой-то плаксивый старик распространяет обо мне слухи и губит мои шансы… Я этого не потерплю. Он сказал, что поставил меня в известность только из-за моего отца, он его знал. Вот и получается, отец мой давно в могиле, а все еще находит способ судить меня.

Я молчала, опустив голову.

– Что, даже ничего умного не посоветуешь? Не утешишь, как добропорядочная жена?

– Ты не думаешь, что он поступил благородно, предупредив тебя, чтобы ты мог развеять эти… ложные слухи?

– О, так ты считаешь, что он поступил благородно? Какой добрый человек! Сюзанна считает его добрым, – с издевкой крикнул Томас по-девчачьи визгливым голосом, затем продолжал: – Мне и так поручили выполнять для него работу конфиденциального характера, и я не вправе ударить в грязь лицом. А работа эта очень напряженная, Сюзанна. Я сознаю, что роль, которую мне отвели, ниже моего достоинства, но у меня нет выбора, если я хочу чего-то добиться и сделать карьеру. Деньги – это средство существования, а это не те люди, которых можно подвести.

Я понятия не имела, в чем заключалась эта его «другая работа», но расспрашивать о ней не собиралась.

– Но это же хорошо, правда, раз у него большие связи? Разве ты не к этому стремился? И потом, ты сам говорил, что за эту работу хорошо платят.

– Тебе это все равно, лишь бы я одевал тебя в дорогие наряды и меха.

– Томас, ты же сам настоял на покупке нового гардероба… – Выпитое вино притупило остроту восприятия, и я шагнула прямо в ловушку, что он для меня расставил.

Я замерла на полуслове с открытым ртом. Рукой в перчатке он наотмашь ударил меня по лицу. Я даже не вздрогнула, так быстро это произошло. Боль, словно огнем, обожгла щеку.

– Тебе нравится меня унижать, да? – Я не отвечала. – Я сказал: тебе нравится меня унижать, да? Я задал тебе вопрос.

Я сидела, отвернувшись от него, и он обращался к моему затылку. Одной рукой он схватил меня за волосы, рывком развернул и притянул ближе к себе.

– Я не хочу ссориться.

– Ты вообще представляешь, как ты позоришь меня? Люди смеются надо мной, потому что моя жена выбрала своим врачом еврея. Специально! Знала, что я буду выглядеть дураком.

Я еще глубже зашла в ловушку. Зачем-то стала оправдываться, убедив себя, что он внемлет разумному объяснению.

– Да я понятия не имела, что он еврей. Даже не думала об этом. Знала только, что он хороший врач. Это все, что меня интересовало.

– Ты знаешь, что он ненавидит меня, люто ненавидит, потому и выбрала его, – чтобы позлить меня.

– Да нет же, клянусь. Мне только известно… Мне известно, что он иногда лечит бесплатно. Я видела его, в Спитлфилдсе. Он выискивал бродяг с кожными заболеваниями. Вот я и подумала, что он, наверно, хороший врач. Вот и все.

– Ты и вправду кретинка, – расхохотался Томас. Потом, перестав смеяться, придвинулся к моему лицу, а я, поскольку он все еще держал меня за волосы, не имела возможности отстраниться. – Глупенькая бедняжка Сюзанна. Ну прямо совсем скудоумная. Ты вообще знаешь, зачем он туда ходит? Он платит им и потом испытывает на них новые методы хирургических операций. Платит, потому что только самые отчаявшиеся за деньги ложатся под нож, не зная, очнутся ли они после операции. Иногда это даже не операции как таковые. Он просто роется в их внутренностях, смотрит, что там и как, особенно если это женщины. Всем известно, что он любит вскрывать своих шлюх и копаться в них. Ну, что теперь ты думаешь о своем докторе?

Я промолчала.

– А знаешь, что я думаю? – спросил Томас. – Думаю, он любит своих шлюх. И ты тоже изнуренная старая шлюха, да? Тебе нравится спать с евреями, а, Сюзанна? Ты стонешь, лежа под ним, а потом со мной изображаешь из себя бревно?

Он схватил меня за грудки и швырнул на пол. Я упала на спину. От удара из меня вышибло дух. Его руки всюду были на мне, пытались расстегнуть доломан, сорвать его с меня. Я видела над собой его искаженное в гримасе лицо – багровые щеки, леденяще голубые глаза. Я сама расстегнула доломан, сбросила его с плеч. Он теперь был не белый, а бурый от грязи и пятен крови, капавшей из моей рассеченной губы.

Я села на полу, подтянула к груди колени.

– Что там у вас? – крикнул извозчик.

– Езжай себе! – заорал Томас, стукнув кулаком по крыше экипажа. Он снова повалил меня на спину и дважды хлестнул по лицу. Я ощутила вкус крови.

Извозчик снова крикнул, пытаясь выяснить, что происходит, но Томас опять велел ему ехать, не останавливаясь. Я думала, он меня задушит, прямо на полу экипажа, но его руки наконец нашли то, что искали: подвеску в форме сердечка. Он сорвал с меня ожерелье. Цепь лопнула, оставив жгучую ссадину на коже.

Мы подъехали к дому. Я сама сошла с экипажа, дверцу закрывать не стала. Но Томас за мной не последовал, а, напротив, захлопнул дверцу. Извозчик смотрел на меня. Я на мгновение встретила его взгляд. Он притворился, будто ничего не замечает. Но по его лицу я поняла, что являю собой ужасное зрелище. Экипаж покатил прочь. Томас забрал с собой мой доломан, отороченный белым мехом, и подвеску – вещи, что он мне подарил. Я была наивна, полагая, что они когда-либо принадлежали мне. Я стояла на улице в своем вычурном платье. Изо рта на него капала кровь. Я провела языком по губам. Они были гладкие и воспаленные, уже разбухали. Когда Томас ударил меня, я поняла, что он сдерживается, не до конца изливает свою злость.

Миссис Уиггс при виде моего лица охнула, но тут же взяла себя в руки, притворяясь, будто не произошло ничего страшного – просто очередная нелепая случайность. Поднимаясь следом за мной по лестнице, она канючила, чтобы я скорее сняла розовое шелковое платье.

– Прямо сейчас же, миссис Ланкастер! Застарелые пятна крови труднее отстирать.

Дух Смуглой Энни

Тимоти Донован, управляющий ночлежным домом «У Кроссингема» на Дорсет-стрит, слыл угрюмым неуступчивым человеком. Все знали, что бесполезно просить его о какой бы то ни было услуге, он непременно откажет. Донован же, со своей стороны, избегал всякого излишнего взаимодействия с ночлежниками, ибо, сколько он ни напоминал им правила и условия съема жилья, они всегда стремились урвать гораздо больше за меньшую цену. Эти люди не имели ни чести, ни совести, за что он их глубоко презирал.

Было еще довольно светло, когда на пороге его кабинета появилась Смуглая Энни. Увидев ее сгорбленную стыдливую фигурку, он внутренне ожесточился – догадывался, что сейчас последует просьба. Энни в его заведении была частой постоялицей, регулярно платила как минимум за три ночи в неделю. Где она пропадала в остальные, он не знал; наверно, как и большинство ей подобных, ночевала под открытым небом.

Не сказать, что Смуглая Энни ему не нравилась. Она была воспитанна, учтива, даже складно говорила. Он слышал, что отец ее был караульным, а сама она когда-то была замужем за извозчиком, но тот умер. От Энни веяло некой зловещей меланхолией, словно она давно уже превратилась в бесплотный дух, застрявший в земной оболочке. Донован просто диву давался, что она все еще жива, – это было выше всякого разумения. Энни была больна, и ей становилось только хуже, что он отмечал каждый раз, когда встречал ее. Наверно, ей было лет сорок пять, но выглядела она старше. Лицо удлиненное, с грустными глазами, на которые нависали веки; походка медленная, неуклюжая. Энни любила выпить, но в состоянии опьянения вела себя более чем пристойно и оттого не вызывала омерзения, как многие другие. И вот сейчас она стояла в дверях его кабинета. Доновану, естественно, была ясна причина ее визита.

– Добрый день, Энни, – поприветствовал он ее.

– Добрый день, мистер Донован, – поздоровалась она, кашляя в пожелтевший муслин.

Мистер Донован развернулся на стуле к ней лицом, но решил не спрашивать, что ее привело к нему, – пусть сама выпутывается.

– Мистер Донован, вы ведь знаете, что я исправно плачу за ночлег. Мне известны ваши условия, и я всегда снимаю двуспальную кровать, но сейчас мне нездоровится, мистер Донован. Приболела я.

– Приболели, Энни?

– Сегодня я была в лазарете. Мне дали таблетки… вот, смотрите. – Энни вытащила бумажный конвертик и протянула его Доновану, так, чтобы он увидел штамп: Суссекский полк, Лондон.

– Понятно. Надеюсь, лекарство тебе поможет. – Донован повернулся к столу, но Энни прошла чуть глубже в его тесный кабинет.

– Вы позволите мне посидеть немного на кухне, у очага?

– Конечно, Энни, – разрешил Донован.

– Благодарю. – Она направилась из кабинета.

– У вас есть несколько часов до того, как я пошлю сторожа собирать плату. Грейся, Энни, грейся.

Она остановилась, но не повернулась и ничего не сказала. А в следующее мгновение медленно потащилась вниз по лестнице к кухне. Они оба знали, что у нее не хватило духу изложить свою просьбу.

* * *

Вскоре после полуночи Донован выглянул в окно и увидел, что Смуглая Энни и с ней еще двое покидают кухню. Он испытал облегчение, что его удивило. Он был рад, что у Энни хватило достоинства из уважения и к себе, и к нему воздержаться от унизительного упрашивания.

Примерно в два часа ночи Донован послал на кухню помощника собирать плату за ночлег. Как всегда, эта процедура сопровождалась стенаниями и ворчанием. Донован зацокал языком, качая головой: почему-то для ночлежников сбор платы каждый раз являлся большим сюрпризом. Он никак не ожидал снова увидеть Смуглую Энни. Она перегораживала ему проход. Он чуть из штанов не выпрыгнул от удивления.

– Господи помилуй, Энни, в чем дело? – спросил он.

– Вы же знаете, я всегда плачу исправно. Обычно у меня всегда есть деньги на ночлег, но сегодня мне нездоровится. Мистер Донован, прошу вас, поверьте мне хотя бы один раз, пустите переночевать в долг.

– Энни, на пиво ты ведь нашла деньги, да? Сколько ты сегодня потратила на выпивку? Хватило бы на ночлег? На твою двуспальную кровать? Значит, на спиртное деньги ты можешь найти, а на ночлег – нет?

Донован ждал, что Энни начнет с ним спорить. Но она лишь вздохнула и попросила:

– Мистер Донован, если можно, оставьте номер 29 за мной, прошу вас. Я скоро вернусь. – И она снова поплелась прочь.

* * *

Энни ковыляла к церкви Христа в Спитлфилдсе. Она точно знала, куда идет, подумала про то местечко еще вечером, когда в первый раз не решилась попросить Донована, чтобы он пустил ее переночевать бесплатно. Она догадывалась, какой получит ответ. Энни пробиралась к Ханбери-стрит. Эту улицу она знала хорошо, уверенно ориентировалась даже в темноте. Здесь было полно захудалых домов. В каждом – по семь-восемь комнат, и в каждой комнате обитала как минимум одна семья. Общие площади – лестницы, дворы, коридоры – были открыты круглые сутки, на появление и уход бродяг и бездомных никто не обращал внимания.

Энни страдала чахоткой. Болезнь с каждым днем прогрессировала, боли и жар мучили все сильнее. Бог даст, скоро все закончится. В другой жизни, надеялась она, не будет страха, одиночества и, конечно же, рома. На том свете она воссоединится с Джоном, со своими детьми, с братьями и сестрами. Смерть избавит ее и от тяги к спиртному, она наконец-то будет свободна.

Энни понимала, что ей следовало настойчивее просить о ночлеге, но, дочь солдата, она не могла заставить себя молить о милости. Даже теперь, когда все кости болели, руки и ноги тряслись. Но по крайней мере из-за жара она не чувствовала холода. Она толкнула незапертую калитку в один из дворов на Ханбери-стрит и обрадовалась, увидев, что местечко, которое она приглядела, никем не занято. Несколько часов оно будет принадлежать ей одной.

21

Я кричала во сне, и меня разбудила Сара, громко колотя в запертую дверь моей спальни.

Мне приснилось, что я лежу на полу экипажа. Должно быть, я в нем уснула, или, может быть, Томас ударил меня слишком сильно, и я потеряла сознание. Я не запаниковала, как в тот первый раз, когда Томас сдавливал мне шею, пока я не лишилась чувств. Можно сказать, привыкла. Кожу лица стягивала засохшая кровь. Пальцами я смахнула бурые хлопья и потрогала новую рану на распухшей губе.

Я смотрела на крышу экипажа, на его черные стенки. На улице было еще темно. Мы ехали по ухабистой дороге. Чтобы не упасть, я схватилась руками за оба сиденья и поняла, что Томаса рядом нет. Он бросил меня в экипаже одну. Но куда же я еду?

Я села на полу. В окно я увидела темно-синее небо и черные сучья деревьев, похожие на кривые пальцы. Меня везли из Лондона, но куда? Я поднялась на четвереньки; экипаж набирал скорость, подскакивая на ухабах. Это были проселочные дороги, а не городские улицы. Карету швыряло из стороны в сторону, и я изо всех сил старалась не завалиться на бок. Что за извозчик! Бесшабашный идиот! Надо сказать, чтобы вез меня домой, в Челси. Я вытянула руку и кулаком ударила в крышу. В ответ – такой же удар сверху.

– Эй! – крикнула я, но никто не отозвался.

Внезапно в открытом окне экипажа появилась перевернутая голова Томаса в шляпе, которую он придерживал рукой. Лицо мертвенно-бледное, щеки обвислые, синие глаза налиты кровью, длинные волосы растрепаны. Он усмехался, сверкая золотым зубом. Я закричала. Как же я раньше его не видела? Почему не замечала?

От собственного крика я пробудилась. В дверь спальни колотила кулаками Сара.

– Миссус! Миссус! Откройте! Что случилось? Вам плохо? – звала она, дергая дверную ручку. – Позвать миссис Уиггс? О, что же мне делать?!

Она причитала прямо как Мейбл. Я велела ей уйти, но она не уходила. Я встала и впустила ее.

– Кошмар приснился, ничего страшного. Все нормально. Который теперь час? – поинтересовалась я.

– Двенадцатый уже, миссус.

В зеркало я еще не успела посмотреться, лица своего не видела, хотя чувствовала, что местами оно воспалено. Сара, к ее чести, ничем не выдала своего ошеломления. Возможно, прислугу специально обучали сохранять невозмутимость при виде приводящих в замешательство следов насилия. В больнице медсестер наставляли: сообщая плохие известия, нужно быть правдивыми, немногословными, опускать отвратительные подробности. Например, если пациент скончался на операционном столе, вместо: «Он умер в мучениях, ему отрезали полноги», следует сказать: «К счастью, смерть наступила быстро».

Я отослала Сару за газетами, убедив ее, что я не при смерти, врача вызывать не нужно, а миссис Уиггс – тем более. Вернувшись, она протянула мне «Дейли телеграф», и я снова чуть не слегла.

ЧЕТВЕРТАЯ ЖЕРТВА В УАЙТЧЕПЕЛЕ

Сегодня утром в районе Уайтчепел обнаружена еще одна жертва жестокого убийства. Это уже четвертая женщина, которую зарезали и изуродовали, причем обстоятельства преступления поразительно схожи с предыдущими случаями. На нее напали так же, как на Полли Николс. Судя по всему, она тоже принадлежала к обездоленным слоям общества.

Сегодня в шесть часов утра ее обнаружили во дворе дома № 29 по Ханбери-стрит. Это вполне респектабельная улица, но неподалеку находится рабочий клуб Спитлфилдса. В доме № 29 комнаты сдаются внаем трудовому люду.

ВЫПОТРОШЕННАЯ

Д-р Филлипс, судмедэксперт местного отделения полиции, обнаружил, что у женщины перерезано горло почти до позвоночника и удалены все внутренности. Кишки валялись рядом с трупом. Жертву отвезли в морг.

Официальное опознание еще не проводилось, но, по некоторым сведениям, убитую звали Решето; ее настоящее имя, возможно, Энни Чапмэн. В последний раз ее видели в пабе «Десять колоколов», где она выпивала с каким-то мужчиной. Это заведение находится в пяти минутах ходьбы от того места, где был обнаружен труп.

Последние 8–9 месяцев эта женщина частенько снимала койку в ночлежке по адресу Дорсет-стрит, 35 в районе Спитлфилдс, но вчера у нее не оказалось денег на ночлег. В последнее время она трудилась в Уайтчепелском работном доме, там же и проживала.

ЖИТЕЛИ УАЙТЧЕПЕЛА ВСТРЕВОЖЕНЫ

Жители Уайтчепела чрезвычайно встревожены.

Еще одно убийство, произошедшее вскоре после предыдущих. Район парализован страхом. Сегодня утром все лавки в районе места преступления прекратили работу, люди высыпали на улицы. Многие собирались группами, обсуждая череду зверских убийств; бытует твердое мнение, что все эти преступления совершил один и тот же человек. Полиции пока не удалось никого привлечь к ответственности. Органы охраны правопорядка ищут преступника по прозвищу Кожаный Фартук.

Очевидно, что речь идет о сумасшедшем со склонностью к совершению убийств. Считается, что безумцы нередко действуют с большей изобретательностью и хитростью, чем здравомыслящие люди. Пока этот убийца на свободе, все жители Уайтчепела находятся в зоне риска.

Все газеты твердили одно и то же: «Англичанин на такое не способен». Сообщалось, что оравы юных хулиганов беспокоили местных евреев, пытаясь втянуть их в драки. Еврейские семьи осыпали ругательствами возле их магазинов и домов. Толпы шпаны шли за евреями, возвращавшимися домой из синагог.

Во дворе, где произошло убийство, полицейские обнаружили пятна крови и влажный обрывок кожаного фартука. Вокруг были разбросаны скудные пожитки Энни Чапмэн: у ее нижней юбки был срезан карман; рядом с трупом лежали лоскут кисеи, расческа и бумажный пакет; на земле валялись содранные с пальца медное обручальное кольцо и второе кольцо, фиксирующее. Возле головы женщины убийца аккуратно положил конвертик с двумя таблетками, словно это была визитная карточка Кожаного Фартука. Если бы бездарная полиция сумела найти преступника, визжали газеты, убийства прекратились бы.

Наверно, я одна во всем Лондоне думала иначе. Читая о том, в каком состоянии обнаружили Смуглую Энни, я представляла кровожадное лицо Томаса, нависавшее надо мной, когда я лежала на полу экипажа, и его призрак-двойник из моих кошмаров. Куда он направился, когда бросил меня и укатил в том кебе? Куда он мог поехать? Слишком много совпадений: царапины на его шее после убийства Марты, кровь на одежде после убийства Полли, и вот теперь новое убийство. Не исключено, что Энни убил он. Думал ли он обо мне, перерезая ей горло? Чтобы успокоить нервы, я приняла свои капли.

Стали появляться и свидетели. По словам одной женщины, в пабе «Голова королевы» в Спитлфилдсе к ней приставал мужчина, по описанию похожий на Кожаного Фартука. «Ты такая же, как те женщины, которых убили», – сказал он, плотоядно глядя на нее. Поскольку все погибшие были проститутками, за такое сравнение следовало бы отвесить ему пощечину, но она лишь спросила, что он имеет в виду. А он ответил: «Что, недоброе почуяла? Лисы охотятся на гусей, только не всегда их находят». Странный какой-то разговор получился, но газетчики пришли в восторг, и эта женщина познала свою минуту славы.

Мысли о Смуглой Энни не оставляли меня. Я часами – даже целыми днями – думала о ней, представляла, как она провела последний вечер своей жизни, делала записи в своем альбоме для газетных вырезок. Некоторые факты биографии Энни задевали меня за живое, казались очень знакомыми; сопоставляя и анализируя их, я испытывала чувство вины. Во-первых, фамилия Чапмэн. Это же фамилия моей матери. То, что случилось с Энни, могло бы произойти и с моей матерью, если б та дожила до 42 лет. Как и Энни, моя мама была кроткая, тихая женщина, никогда не сквернословила. Вот и все, что я о ней помнила.

Особенно меня коробило, что газеты, характеризуя Смуглую Энни, называли ее больной, апатичной бродяжкой. Но ведь она не всегда была такой. По некоторым сведениям, она иногда торговала цветами, занималась вязаньем, была известна пристрастием к рому. Жила она с решетником, отсюда и прозвище: Смуглая Энни Решето. Она была женщиной дородной, с широким носом, у нее не хватало нескольких зубов. В общем, ничего привлекательного, даже по понятиям обездоленных трудяг.

Позднее стали появляться прочие ужасные подробности, их публиковали постепенно, понемногу, чтобы держать народ в состоянии постоянного страха. У женщины была вырезана матка, верхняя часть влагалища и две трети (задняя часть) мочевого пузыря. Все это было сделано очень быстро, а значит, убийца имел представление о процедурах медико-патологических или анатомических осмотров. Согласно заключению коронера, убийца сдавил женщине гортань, так что она не могла кричать, повалил на землю и перерезал ей горло. Умерла она от потери крови.

При проведении коронерского расследования обрывок кожаного фартука признали не имеющим отношения к преступлению, – к великому разочарованию многих, ведь он так удачно вписывался в популярную версию преступления. Было установлено, что этот лоскут принадлежал сыну одного из квартиросъемщиков.

Истерия, разразившаяся в связи с серией убийств в Уайтчепеле, после убийства Смуглой Энни выросла до безумных масштабов. Об этих преступлениях писали в Нью-Йорке, Монреале и по всей Европе. В печати публиковались самые невообразимые рассказы свидетелей, гипотетические теории и письма поборников морали, а также жесткая критика действий полиции. Даже коронер внес свою лепту, жалуясь, что ему не дали карту, на которой он мог бы показать, где или как был обнаружен труп последней жертвы. Все сходились во мнении, что полицейские – тупые заторможенные клоуны.

В морге Энни раздели и обмыли обитатели работного дома, ее одежду бросили в углу, тем самым уничтожив все возможные улики. Судмедэксперт заявил, что не может работать в столь ужасных условиях: это просто возмутительно, что в Уайтчепеле нет своего морга. Полиция трудилась день и ночь, сотрудников не хватало. Полицейским приходилось полагаться на слухи, а в Ист-Энде болтали кто во что горазд. Группа местных торговцев, утратив веру в полицию, создала собственную организацию. Уайтчепелский комитет бдительности объявил, что готов выплатить солидное вознаграждение за любую информацию, которая поможет арестовать убийцу. Один депутат парламента назначил вознаграждение в размере 500 фунтов стерлингов. В результате количество обращений в полицию значительно возросло: увеличилось число свидетелей, писем, признаний, розыгрышей, авторов умных версий.

Моралисты и обозреватели ставили непростые вопросы. Разве общество не несет ответственность за бедность и порочность, от которой страдают жители Ист-Энда? Если в результате беззакония, нравственной развращенности и опасных условий жизни появляются такие убийцы, как Кожаный Фартук, кто должен решать все эти проблемы?

В понедельник 10 сентября Кожаный Фартук был обнаружен, он прятался в одном из домов на Малберри-стрит. Его настоящее имя – Джон Пайзер. В доме, где он скрывался, полицейские при обыске нашли несколько длинных лезвий, но Пайзер объяснил, что это его инструменты, ведь его ремесло – отделка обуви. Он заявил, что ни в чем не виноват, но его все равно арестовали, вместе с укрывавшими его людьми, и препроводили в полицейский участок на Леман-стрит.

Я с удивлением осознала, что чувствую себя обманутой, даже разочарованной. Что же получается? Ведь если убийца – Пайзер, значит, мне придется всю жизнь мучиться с человеком, за которого я вышла замуж. А я-то уже тешила себя надеждой, что в один прекрасный день к нам в дом явятся полицейские, арестуют его и все мои проблемы будут решены. С другой стороны, слава богу, что мои подозрения насчет Томаса – просто плод необузданного воображения. Чтобы он был способен на столь жуткие злодеяния! Какой вздор! Должно быть, это из-за моих капель. Надо поменьше их принимать, а то от них скачут мысли и нелепые фантазии появляются. Придется признать унизительную правду: гнев и ненависть Томаса направлены только на меня. Но если он не убивал женщин, когда его не было дома, чем же он тогда занимался?

Но все равно, желая быть уверенной, что убийца – именно Джон Пайзер, я продолжала внимательно просматривать все известные женщинам газеты, изучала все самые нелепые слухи и необоснованные мнения, которые они публиковали, и во всех статьях находила огромные пробелы и отсутствие доказательств. Нередко я едва не рвала газеты от расстройства. Подумывала о том, чтобы написать собственную версию истории Кожаного Фартука. Изобразить его портрет в сопоставлении с описаниями Малышки Полли и Смуглой Энни и попытаться понять, что он был за человек, что им двигало, однако на основе тех сведений, что я нашла, трудно было составить правдоподобный образ. Для меня он был непостижим. Поразительно было то, что с жертвами подобных проблем не возникало, и это наполняло меня ужасом. Почему мне так легко представлялась их жизнь? Разве я не отдалила от себя подобную участь? Может, мое увлечение опасно? Тем самым я притягиваю к себе судьбу, от которой мне удалось уйти.

Город, затаив дыхание, жил ожиданием признания убийцы. И вдруг Пайзера освободили, без предъявления обвинений. Невероятно! Значит, это не он! Уайтчепелский убийца – не Кожаный Фартук, хотя все – и газеты, и жители, да и я сама – считали, что его вина не подлежит сомнению. Но Джон Пайзер представил неопровержимые алиби. Он, конечно, был негодяй, кто бы спорил. Отвратительный жестокий тип, мучитель женщин. Но ведь за это не сажают. А если б посадили, пришлось бы вместе с ним сажать пол-Лондона, да и почти весь Вестминстер.

Я уже свыклась с мыслью, что убийца пойман, смеялась над своими нелепыми подозрениями в отношении Томаса, но теперь выходило, что, может, я и не ошиблась. С одной стороны, было даже приятно, что, возможно, инстинкт меня не обманул, однако нелегко находить утешение в своей правоте относительно того, что наводит цепенящий ужас. С того вечера, когда мы с Томасом поссорились и была убита Энни Чапмэн, я мужа не видела. А ведь прошло уже несколько дней.

Я снова оказалась там, с чего начинала. Не имела ответов на мучившие меня вопросы, не знала, где находится мой муж, с кем он проводит время. И со страхом ждала его возвращения домой.

22

Дни шли, а я по-прежнему не ведала, где скрывается Томас. Если миссис Уиггс что-то и было известно, со мной она не делилась. Какие только фантазии не лезли мне в голову: что он покончил с собой из чувства вины, после того как избил жену, убил Энни Чапмэн и других женщин; что его задержала полиция; что он споткнулся, потерял сознание и утонул в Темзе. Я мысленно репетировала свои ответы полиции, если она с расспросами явится к нам в дом.

Чем дольше Томас отсутствовал, тем больше я страшилась его возвращения. На щеке у меня багровел синяк, губа с левой стороны была рассечена. Каждый день я рассматривала в зеркале свое лицо, иногда с интервалом в несколько часов, убеждала себя, что следы побоев уходят. Жалела, что нельзя показаться хотя бы Мейбл. Мы сравнили бы наши раны, обсудили бы, кому из нас меньше повезло, но я не имела от нее известий, не получила письма. Я сидела за запертой дверью в своей спальне, пила бренди с настойкой опия, нарушая собственное установление не туманить свое сознание в дневное время. Я часто думала о Мейбл, беспокоилась о своем будущем. К концу недели я собрала всю одежду, перья и финтифлюшки, что накупил мне Томас, вывалила ворох за дверь и велела миссис Уиггс избавиться от этих вещей.

– Как это избавиться? Зачем? Что же вы будете носить? – Видимо, экономка серьезно опасалась, что я собралась нагишом дефилировать по улицам Челси.

– Да хоть на благотворительность отдайте, мне все равно. – Позже выяснилось, что все эти вещи, наряду с усохшей головой, при виде которой с губ моих сорвался крик ужаса, она спрятала в свободной спальне.

С тех пор я носила свои старые наряды и головные уборы: строгие платья из грубой полушерстяной ткани серых и коричневых расцветок и черные капоры без украшений. Они соответствовали моему настроению, в них я чувствовала себя комфортнее.

* * *

Одурев от скуки, я решила поехать в единственный район, где женщина со следами побоев может спокойно ходить по улицам, не опасаясь привлечь к себе внимание. В Уайтчепел. Я обильно напудрила лицо, надела неприметное коричневое платье, темный капор и направилась к выходу. Миссис Уиггс нагнала меня в холле. Встала перед дверью, преграждая мне дорогу.

– Нельзя в таком виде появляться на улице, миссис Ланкастер, – заявила она. – Что подумают люди?

– Миссис Уиггс, дайте пройти, прошу вас.

– Если вы хотите развлечься, я дам поручение Саре. Пусть купит вам новую книгу или этих ваших газет?

Я отодвинула миссис Уиггс в сторону и открыла дверь. Шагая по садовой тропинке, я чувствовала, как она взглядом буравит мне дырки в спине.

Сначала я направилась на Ханбери-стрит, туда, где обнаружили тело Энни Чапмэн. Всего в двух кварталах от Чесоточного парка. Там по-прежнему толклись зеваки, хотя прошло уже пять дней. Простоволосые женщины с младенцами на руках. Шайки пацанов; на кого ни посмотри – крысиная мордочка, проплешина на голове, впалая грудь. Благородные дамы, стоявшие парами. Они нервно хихикали, трепетали, оказавшись в непосредственной близости от места убийства, среди грубого трудового люда. Не без смущения я была вынуждена признать, что я тоже одна из этих «птичек». Мы были всего лишь канарейки, на время покинувшие наши отупляющие клетки. Представители народных масс понимали, что мы пришли на них поглазеть. Атмосфера была напряженная, пропитанная закипающей яростью.

На этот раз не было никакой десятилетней девочки, за деньги разыгрывавшей драму последних мгновений жизни погибшей. Тем из нас, кто проявлял интерес к гибели Смуглой Энни, арендаторы комнат в доме на Ханбери-стрит предлагали взглянуть на место убийства из окон своих комнат, разумеется, за плату. И ведь к ним очередь выстроилась. Позор.

Потом я забрела в церковь Св. Иуды, в которой мы с Томасом венчались. Тогда я была полна оптимизма, самых светлых надежд. Очень радовалась, что сделала блестящую партию, вышла замуж за парня, который, как я думала, меня боготворит. Мне тогда казалось, что я полностью владею ситуацией. Однако я была слишком неопытна, падка на лесть и настолько самонадеянна, что у меня даже не возникло вопроса: а зачем такому мужчине, как Томас, понадобилась такая женщина, как я? За те пять дней, что он отсутствовал, в моем мировосприятии произошел переворот: я теперь другими глазами смотрела и на свою жизнь, и на город. За это время я надумала сотни версий, и все они приводили меня в смятение. То я считала, что Томас просто инфантильный раздражительный муж, то проникалась уверенностью, что он и есть Уайтчепелский убийца. Многих ли женщин в Лондоне терзала тревога, что они замужем за человеком, который потрошит проституток? Возможно, таких были сотни, и все мы пытались убедить себя в обратном, – хотя бы ради спокойствия души.

У выхода из церкви я остановилась, чтобы бросить несколько монет в ящик для пожертвований. Я не заметила, что за мной наблюдает приходской священник. От его взгляда не укрылись ни мое состояние мрачной задумчивости, ни следы побоев на лице. Когда звон монет эхом огласил церковь, священник приблизился ко мне.

– Дорогая, судя по звону, вы сделали щедрое пожертвование.

– Добрый день, святой отец. Я молилась о том, чтобы Уайтчепелского убийцу поскорее поймали.

– А-а-а… Будем надеяться, что те несчастные женщины погибли не зря, что люди наконец-то обратят внимание на бедолаг, влачащих жалкое существование, и на ужасы, которые нас окружают. – Священник, видимо не такой уж старый, несмотря на отсутствие волос на голове, пристально посмотрел на меня. – Дорогая, сестры в «Провиденс Роу»[16] очень гостеприимны. Я могу вскрыть ящик для пожертвований, если вам нужны деньги… чтобы подыскать более безопасное место.

Неожиданно для себя я рассмеялась. Мой смех эхом разлетелся по церкви, превращаясь в гоготание ведьмы. Священник опешил, я тоже. Значит, он принял меня за несчастную избитую беззащитную женщину, которая нуждается в спасении. Какое сострадание! Вот умора! Но вообще-то это было унизительно. Мне стало стыдно. В больнице, глядя на таких женщин, я думала, какие же они слабые, жалкие: отечные лица, распухшие кисти рук, пальцы раздроблены сапогами мужей. Мы осуждали их, негодовали, когда после больницы они, безмозглые дуры, возвращались к своим мужьям, чтобы те опять калечили им руки и уродовали лица, до смерти забивая ногами.

– Благодарю вас, святой отец, не надо, – промолвила я. – Пойду-ка я лучше напьюсь.

Я направилась в паб «Десять колоколов» неподалеку от Чесоточного парка; почему именно туда – сама не знаю. Мне пришлось проталкиваться мимо мужчин в лохмотьях, стоявших на ступеньках между двумя колоннами у входа. Один даже не посторонился, стоял как вкопанный, преграждая путь, только смерил меня взглядом с головы до ног. Я была вынуждена протискиваться, прижимаясь к его каменному телу. Я закатила глаза, выражая ему свое возмущение, и двинула его плечом, довольная собственной смелостью. В сущности, это и был мой мир. По рождению я относилась к грубым простолюдинам. Возможно, я отклонилась от предназначенного мне пути, а причудливые повороты судьбы тянули меня обратно. Возможно, выйдя замуж за Томаса, я подтолкнула его к тому, что он стал буйным, жестоким и превратился в убийцу. Это я разрушила его жизнь. Дрожжи заразила гниль, как говаривала моя бабушка. Дурная кровь загустела, как смола, обращая хороших людей в чудовищ.

Мужчин, что были в пабе, я не боялась. Как всегда, одни меня игнорировали, другие разглядывали, оценивая внешность. А вот женщины были настроены враждебно. Борясь за мужское внимание, они готовы были выколоть чужачке глаза куском битого стекла, порезать ей лицо, чтобы остался шрам, – лишь бы она не представляла для них угрозу. К моим туфлям липли опилки, коими был засыпан пол. В пабе висело густое облако табачного дыма, стоял отвратительный запах несвежего пива, стойка бара была липкой. Я пробиралась через толпу раскрасневшихся обрюзгших рож; куда ни кинь взгляд, всюду красные глаза и распухшие носы пьяниц. Хорошо, что лицо у меня в синяках, а щеки нарумянены, как это принято у женщин Уайтчепела, подумала я. Сразу видно, что я из местных. Я втиснулась между двумя мужчинами у барной стойки, и бармен сразу же меня заметил: преимущество – или проклятие – высокого роста. Он спросил, чего я желаю, а я и не знала и потому попросила налить рому – алкоголь, что был в чести у Энни Чапмэн. Тошнотворная гадость. Я пригубливала это мерзкое пойло, стараясь не выдать своего отвращения, а потный бармен, с руками толстыми, как деревья, вдруг поставил передо мной еще одну рюмку.

– Вторую я не заказывала, – отмахнулась я, не понимая, в чем дело. Или в питейных подают рюмку за рюмкой, пока не скажешь: хватит? Неудивительно, что бедняки все время пьяные – и бедные.

– Кажется, ты тут кое-кому приглянулись. Повезло. – Угрюмый бармен качнул головой в сторону того, кто меня угостил.

Мой взгляд заскользил вдоль барной стойки, пока не наткнулся на знакомую фигуру доктора Шивершева. Все такой же неряшливый, он сидел на табурете с противоположной стороны и смотрел прямо на меня. Кривя губы в усмешке, он поднял свой бокал и кивнул. Рядом с ним стояла вызывающе красивая широкоскулая женщина с томными глазами. Она всем телом прижималась к его плечу, словно девица из салуна на Диком Западе. Лицо ее обрамляли завитки светлых волос. Шляпки на ней не было, и держалась она так, что сразу было понятно: она не нуждается в спасении. С другого боку от доктора Шивершева стоял мужчина с рыжеватыми бакенбардами, в ярком жилете и сюртуке. Он курил трубку.

Женщина наклонилась к доктору Шивершеву и что-то шепнула ему, подмигнув мне. Тот что-то сказал мужчине с бакенбардами, и все трое рассмеялись. Я чувствовала себя полной идиоткой. В раздражении схватила рюмку с ромом, быстро опрокинула ее в себя, со стуком опустила на барную стойку и наградила всех троих убийственным, как мне казалось, взглядом, хотя, скорей всего, они прочли в нем – и не ошиблись, – что меня вот-вот вырвет. Потный бармен забрал рюмку, а я кинулась вон из паба, пытаясь сдержать панику. В груди у меня полыхал настоящий пожар, из глаз брызнули слезы. Я пронеслась мимо тех мужчин, что ранее осматривали меня с ног до головы. Они опять не сдвинулись с места, лишь немного отклонились в стороны, словно травинки от дуновения ветерка, и продолжали свой разговор. Я вылетела на улицу, и меня стошнило прямо на тротуаре.

23

После этого я к рому не прикасалась. Я и прежде мало пила, но не из-за того, что меня к тому никто не склонял: Айлинг, конечно же, предлагала. Просто мой организм алкоголь не принимал. Это я обнаружила во время нашей с ней совместной поездки в Брайтон.

Мы решили отправиться туда на поезде, а все потому, что Айлинг хотела посетить Королевский павильон[17]. Разумеется, я тоже была не прочь его посмотреть, но именно Айлинг выдвигала идеи и строила планы, а я лишь шла у нее на поводу. Любому, кто брал на себя труд наблюдать за нами, было очевидно, что мы с Айлинг сблизились. Правда, сама я об этом не задумывалась. Знала только, что благоговею перед ней. Я тенью следовала за подругой. Айлинг хватало смелости делать все то, на что я не отваживалась. Дерзкая, бесстрашная, она с бесстыдной самонадеянностью всегда оставалась самой собой и от природы была оптимисткой, твердо верила: что бы ни случилось, все будет хорошо. И я тоже начинала в это верить. Айлинг заменила мне и сестру, и близкую подругу, которых у меня никогда не было. Мы старались все время быть вместе, а если нам приходилось разлучаться, я часами думала о ней. Всякий раз, когда я позволяла себе помечтать о будущем, в нем непременно присутствовала Айлинг: она верховодила, я подчинялась, причем с великой радостью.

Тот день, когда мы поехали в Брайтон, выдался ясным и солнечным. Мы не верили своему счастью. Правда, поезд был битком набит пассажирами, будто у всего Лондона возникла та же идея, что и у нас. По прибытии мы сразу отправились к морю. Гуляли по причалу, сидели на берегу, на гальке, впивавшейся нам в ягодицы, бросали чайкам улиток, наблюдая, как птицы их ловят. В конечном итоге решили в павильон не ходить. Вскоре после полудня Айлинг предложила возвращаться домой, чтобы не угодить в час пик.

– Что-о? Только приехали и сразу уезжать?! Это же была твоя идея, – заметила я.

– Нет, так нечестно, – заявила Айлинг.

– Что «нечестно»?

– Сама заставляешь меня строить планы, а потом критикуешь.

– Я не критикую.

– А как еще это называется?

– Да нет же. Я думала, тебе хотелось сюда приехать.

– Хотелось. Но здесь слишком много народу, даже присесть негде. Ходим все как стадо баранов, тыкаемся туда-сюда. Поехали домой, а?

– Ладно, – согласилась я, недоумевая, чем вызвана перемена в ее настроении.

На полпути в Лондон поезд сделал остановку на тихом полустанке. Я смотрела в окно и не сразу заметила, что Айлинг поднялась со своего места. А она вдруг схватила меня за руку и потащила из вагона:

– Пойдем отсюда. Здесь сойдем.

– Что? Зачем?

Не успела я опомниться, как мы уже остались на платформе одни, поезд укатил без нас. Я не представляла, где мы находимся. Как будто оказались в некоем призрачном мире. Кроме нас из живых душ только дряхлый станционный смотритель в будке, служащей билетной кассой, да полудохлый пес.

– Что ты задумала? – поинтересовалась я, но Айлинг мой вопрос проигнорировала.

Мы шагали по проселку в никуда. По обе стороны от нас простирались поля. Сухая грунтовая дорога убегала на многие мили вперед и терялась вдалеке. Мы не знали, что и где нас поджидает.

– Айлинг, что мы здесь делаем?

– Ну хватит уже зудеть. Поедем на следующем поезде. Смотри, какой день чудесный. Не часто удается погреться на солнышке. Нужно ловить момент.

– Я думала, мы в Брайтоне погреемся.

– Там было слишком оживленно, дышать нечем. Не лучше, чем в Уайтчепеле.

– Вот честно… – остановившись, я всплеснула руками. – Тебе никак не угодишь.

Смеясь, Айлинг вернулась за мной.

– Пойдем! Сейчас отыщем хорошее местечко, под деревом, где-нибудь в поле, и посидим отдохнем. Мне ужасно не хватает простора!

Своими громкими голосами мы потревожили птиц. Они загалдели и с криками, одна за другой, стали взмывать ввысь из листвы деревьев.

– В Лондоне не протолкнуться, и в Брайтоне – то же самое. Прямо зла не хватает. Вот разбогатею, вернусь туда и выкуплю весь город для себя, а остальные пусть убираются куда подальше.

– Ну-ну, мечтать не вредно, – буркнула я, тащась за подругой.

Мы, наверно, целую вечность плелись по бугристой тропе, пока Айлинг не заприметила местечко под деревом в открытом поле. Вокруг не было ни души, только коровы паслись. Мы сели, откинулись назад, опираясь на локти. Нас окутал теплый воздух, поднявшийся с нагретой высокой травы. Прищурившись, мы смотрели на солнечное марево. Айлинг, глубоко вздохнув, рухнула на спину и распростерла на земле руки.

– Почему ты сразу куксишься, стоит тебя в чем-то упрекнуть? – спросила она. – Как тогда, когда тебя выгнали с урока. Можно подумать, тебя никто никогда не отчитывал.

– Меня отчитывали сотни раз. Но когда мной недовольны в больнице, это гораздо серьезнее. Я хочу все делать правильно. Место медсестры для меня очень много значит. Я не хочу его потерять. И не хочу быть обыкновенной медсестрой. Хочу быть лучшей из лучших. В совершенстве овладеть профессией. Чтобы доказать: это того стоило.

– Чего – того?

– Что я не зря все это затеяла.

– Сюзанна, идеальных людей не бывает. Вообще. Ты заметила, что только женщины ставят перед собой эту дурацкую цель? Мужчины даже не думают о совершенстве. Идут по жизни, оставляя после себя путаницу и беспорядок, и в головы ничего не берут. Знаешь, как мой брат говорит? «Делай что хочешь, и если тебя не поймали, значит, этого не было».

– Так ведь меня поймали.

– Ты просто бросила бинт. Не ахти какое преступление. Я сожалею лишь о том, что кирпичом не вмазала по мордашке этой Мейбл. Лицемерная язва. Знаешь, как сказал бы мой брат?

– Не знаю, но уверена, ты меня просветишь. – Я легла рядом с Айлинг, одной рукой подпирая голову.

Она шлепнула меня по плечу.

– Так и быть, не стану донимать тебя мудростью моего дорогого братца, хотя он всегда в корень зрит.

– По-моему, ты говорила, что твой умный братец ногу себе прострелил.

– Прострелил, по пьянке. Так от этого никто не застрахован.

– Вот потому я и не пью.

Солнце светило прямо нам в глаза. Я пригрелась, расслабилась. Запросто могла бы здесь заснуть. Айлинг повернулась на бок, приподнялась на локте, почти вплотную придвинув ко мне свое лицо. Прищурившись, сняла что-то с моих волос. Я затаила дыхание.

– У тебя травинка в волосах, – объяснила она, но не отстранилась.

Я догадалась, что она хочет поцеловать меня, и замерла. В животе закрутило. Я не знала, как быть. Дрожала, как испуганный кролик. Айлинг не шевелилась и взгляда не отводила. Только ее губы тянулись к моим.

Спасло меня отдаленное громыхание приближающегося поезда. Я вскочила на ноги.

– Бегом! Наш поезд. А то опоздаем.

Подхватив юбки, я помчалась к станции. Айлинг неслась следом.

Всю остальную дорогу до дома в поезде мы молчали. Айлинг сидела в застывшей позе, как столб, и смотрела в окно. Казалось, она вот-вот расплачется. Я не знала, что сказать, как вернуть непринужденность нашим отношениям: толком не понимала, что на самом деле произошло и в каком ключе можно об этом говорить. Мы кренились из стороны в сторону в такт движения вагона. В глазах у Айлинг стояли слезы, но выглядела она сердитой. Когда мы почти подъехали к Лондонскому мосту, я все-таки попыталась разрядить напряженную атмосферу.

– Ты не хочешь со мной разговаривать?

– Почему это? – резко ответила она.

– Я тебя расстроила?

– Вовсе нет. – На меня она по-прежнему не смотрела.

Поезд наконец остановился, мы вышли из вагона.

Айлинг быстрым шагом направилась к выходу. Я с трудом поспевала за ней.

– Ты куда, Айлинг? – Мне приходилось бежать, чтобы не отставать от нее.

– Выпить хочу.

– Что-о? В одиночку? Днем?

– Да, днем. Ты шокирована? Такая вот я сумасбродка. Захотела сделать что-то и делаю. Наверно, умом тронулась или заболела.

– Я с тобой, – твердо сказала я.

– Ты вроде как не пьешь, забыла?

– Нельзя тебе в одиночку пить спиртное. Я с тобой.

– По-твоему, мне нельзя одной идти в паб? – Айлинг резко остановилась, так что несколько человек едва не налетели на нее. Я поморщилась, но она даже не обратила внимания. – Ничего со мной не случится. Я не нуждаюсь в твоем покровительстве. – И она снова сорвалась с места.

О чем она? Айлинг я никогда не осуждала. Я вообще не в том положении, чтобы судить кого бы то ни было.

Подругу я нагнала, когда она вышла из здания вокзала. Я шагала следом. Куда мы идем, я понятия не имела.

– Прости, что убежала, – произнесла я.

Она опять остановилась как вкопанная. На нее опять чуть не налетели несколько человек. Ворча и сетуя, они стали обходить ее. Я остро сознавала, что мы перегораживаем дорогу потоку пешеходов, но Айлинг это не волновало.

– За что ты извиняешься? – спросила она.

– Не знаю. Я занервничала.

– Считаешь, что я гнусная тварь?

– Что ты! Нет! Если уж на то пошло, это я… меня… Понимаешь… я не знаю, что сказать. Пойдем выпьем? – предложила я.

– Прекрасно. Ты угощаешь.

– Я могу себе это позволить.

Плохо представляю, как мы добрались домой. Почти не помню, что было потом. В памяти отложились лишь неясные картины: я то ли сама шла, то ли меня кто-то тащил; струившиеся мимо вереницы сливающихся людей. Будто кто-то повозил пальцами по сырой картине маслом и смешал краски, превратив улицы в одно расплывчатое пятно.

Мои дедушка с бабушкой вели исключительно трезвый образ жизни, и прежде я ни разу не пробовала спиртное. Вкус оно имело отвратительный, и долгое время я вообще ничего не чувствовала. А ведь говорили, что джин поднимает настроение, веселит; в голове, во всем теле появляется невероятная легкость; все это – пустая болтовня. Правда, буквально в следующее же мгновение я превратилась в шатающуюся, пускающую слюни развалюху. Айлинг каким-то чудом удалось украдкой протащить меня по больнице и поднять по лестнице. В дортуаре все остальные медсестры уже спали. Нас обеих разбирал смех, потому как мы не видели, что делаем и куда движемся. Должно быть, ощупью пробираясь к своей койке, я схватила за ногу кого-то из спящих, отчего снова покатилась со смеху. Послышались вскрики, возгласы, просьбы не шуметь. Кто-то зажег свечу. На нас, щурясь, смотрели сморщенные помятые лица в ореолах растрепанных волос. Они чем-то напоминали морды кротов.

Айлинг уложила меня на койку. Несмотря на то что стены были каменные и в комнате гуляли сквозняки, это было чердачное помещение, в котором дышали и храпели в своих кроватях шесть человек, потому запах здесь стоял не самый приятный.

Только я легла, комната закружилась перед глазами. Я снова резко села в постели. Наши соседки, недовольно ворча, поднимались с подушек и потирали глаза.

Айлинг сидела на полу, пытаясь стянуть с меня башмаки, но потом сама завалилась на спину, заходясь смехом. Меня тошнило.

– Господи помилуй! Где вас носило? На кого вы похожи! – воскликнула Нора, одна из наших соседок по комнате.

– О, Сюзанна, как же тебе завтра будет худо, – посетовала еще одна.

– Мы все завтра будем никакие, если сейчас же не заснем.

– Где вы были?

– Пили.

– Сюзанна… пила? Ну, теперь, можно сказать, я все видела в этой жизни.

Айлинг забралась на мою кровать. Нора, стоя рядом в ночной сорочке, распекала нас: мы и эгоистки, и безответственные, и т. д. и т. п. Я видела только ее голые ступни с шевелящимися пальцами. Айлинг поддерживала меня. Мои глаза смотрели в разные стороны.

Потом Айлинг сказала:

– Нора, я бы на твоем месте отошла отсюда подальше.

– Ты это о чем? – спросила та.

Меня стошнило прямо на ее ноги. Нора взвизгнула как поросенок и, причитая, заковыляла прочь. Следующие несколько часов в кромешной темноте я рыгала в свой ночной горшок. Айлинг поддерживала мою голову, следила за тем, чтобы волосы не падали мне на лицо. Тот, кто предположил, что мне будет худо на следующий день, не ошибся.

24

У меня из головы не шла женщина, которую я видела с доктором Шивершевым. Она была так уверена в себе, так не похожа на меня – трепещущий мешок непреодолимых страхов. Лицо доктора Шивершева светилось торжеством, и уж тем более он ни капли не смутился, что его застали в «Десяти колоколах» в обществе столь нечестивой особы. Мне было неприятно узнать, что мой врач, по сути, единственный мужчина, которому я доверяла, оказался не лишен типичных мужских слабостей. Томас не солгал: доктор Шивершев действительно любил шлюх. К моему глубокому сожалению, он был ничем не лучше других самцов: так же невоздержан, неразборчив в своих желаниях – животное с выпученными глазами, которое, по словам мужчин, они не в состоянии в себе обуздать. Я хотела, чтобы мои мужчины были такими, о каких мне говорили с детства, – достойными, умными, морально устойчивыми, – но я больше не верила в их существование.

В ту ночь я проснулась от хрюканья свиней, копошившихся под моей кроватью. Я заглянула туда, но свиней не увидела. Вместо них на полу лежала на спине Мейбл. Она смотрела прямо на меня, прижимая к губам белый палец – просила, чтобы я не шумела. Она утопала в грязной жиже, взбаламученной свиньями. Волосы и кожа ее были мокрые, словно она вылезла из воды. Жестом она предложила мне лечь рядом. Я спустилась на пол, легла на живот и, перебирая локтями, поползла к ней. Волосы и ночная сорочка отяжелели от грязи, придавливая меня к полу.

– Я же обещала, что напишу тебе, – прошептала Мейбл, когда я добралась до нее.

– Какое же это письмо? А где свиньи?

– Они – злобные твари. Я их прогнала. Смотри, Сюзанна, ничего нет.

Она приподняла голову, глядя на свой живот. Ее брюшная полость была вскрыта, часть верхнего покрова с одной стороны откинута. Мейбл принялась вытягивать свои кишки. Я сообразила, что жижа, по которой я ползла, это вовсе не грязь, а кровь Мейбл. Платье на ней было алое, но руки черные и мокрые.

– Мейбл, прекрати! Тебя нужно зашить, – сказала я.

– Он его вырезал. Это ведь хорошо, да? Смотри, ничего нет.

С кровати донесся шум, будто кто-то задыхался.

– Там моя мама? – спросила я у Мейбл.

– Нет, – отвечала она. – Это твоя бабушка. Она еще жива. Поторопись!

Кровать опустилась на нас, словно ее ножки съежились. Мне пришлось выползать из-под нее, лежа на спине. Мейбл осталась на полу, а я снова забралась на постель.

Мейбл оказалась права: на моей кровати в Челси лежала моя бабушка. Оттого что она корчилась от боли, простыни сбились в потный ком. Она сходила под себя. Как же я ненавидела ухаживать за ней. Вздохнув, я принялась вытаскивать постель из-под бабушки. Ну вот, придется мыть ее, стирать белье – опять. Я расплакалась. Я-то ведь думала, что бабушка умерла, но, должно быть, ошиблась. Мне казалось, это так несправедливо. Седые жесткие волосы бабушки были спутаны, глаза навыкате, как у испуганной лошади, морщинистое лицо имело почти фиолетовый цвет. Она все еще извивалась в агонии, как женщина, пытающаяся выродить слишком крупного младенца, и ногтями скребла по губам. Я оставила постель в покое, села на краешек кровати, вцепилась в медное навершие на спинке, закрыла глаза и стала ждать, когда шум прекратится.

Бабушка наконец затихла. Мне не терпелось сообщить хорошую новость Мейбл. Я снова залезла под кровать. Мейбл смотрела в другую сторону. Я потянула ее за волосы, чтобы привлечь к себе внимание. Волосы ее теперь были не мокрые, а сухие, и имели оттенок темной меди. Она повернулась. Вместо Мейбл мне улыбалась Айлинг. Ее гладкое лицо сияло. Те же веснушки, маленький шрам на подбородке. Я тронула его, она засмеялась. Я вспомнила, что на шее у нее тоже был шрам, и стала искать его, но не нащупала. Продолжая смеяться, Айлинг шлепнула меня по рукам, чтобы я убрала их от нее, затем поцеловала меня в лицо и привлекла мою голову на свою худую грудь.

– Как тебя угораздило попасть в такой переплет? – спросила она.

– Ты же меня бросила. А я не знала, что делать. И теперь не знаю. Ты вернулась?

– Нет. Я пришла лишь для того, чтобы сказать: ты должна полагаться только на себя. Ты не слышала моего крика? Я кричу тебе, кричу, а ты не слышишь.

Мы лежали вместе под кроватью. Такого восхитительного чувства свободы я давно уже не испытывала. На моей ночной сорочке темнели пятна грязи и крови, платье Айлинг было кипенно белым. Я коснулась губами ее щеки, чтобы вспомнить, какая она нежная, вдохнуть запах фиалок. Айлинг любила фиалки.

– Если б я рассказала тебе про бабушку, ничего этого могло бы и не произойти, – произнесла я.

– Я оставила своего мальчика в Килдэре, – отвечала она. – Набила его рот торфом с отцовской земли. Укрыла его им, как одеялом, и оставила там. Казалось, он просто спит. Оставила и убежала.

Медленный ритмичный стук шагов по полу – пятка, носок, пятка, носок: пара мужских ног обходила кровать. Я прижалась к Айлинг, и мы обе застыли, лежали не шевелясь, как палки; только глаза двигались, следя за мужскими сапогами. Он опустился на край кровати. Матрас просел под его тяжестью, едва не касаясь наших лиц. Айлинг гладила меня по голове, тонкими пальцами натыкаясь на узелки в моих спутавшихся волосах. Потом она исчезла, а я снова осталась одна, и теперь мне было страшно. Мужчина сдвинулся на кровати. Нагнулся, заглянул под нее и увидел меня. Я закричала. Голова его свисала вверх тормашками, кровь отливала от лица в обратном направлении. Это был Томас. Он ухмылялся, тараща глаза. Бакенбарды его отросли, утратили симметрию. На лице и зубах краснели брызги крови. А глаза были ясные, леденяще голубые; бездушные.

В этот момент я проснулась.

* * *

Пренебрегая правилами приличия, я перестала придерживаться заведенного распорядка; спала и бодрствовала, когда мне вздумается. Глаза, казалось, все глубже и глубже западали в голову, лицо превращалось в нерельефный восковой шар, сдвинутый на одну сторону. Оно обрюзгло, обрело нездоровую одутловатость; на щеках краснели пятна. Я злоупотребляла настойкой опия. Синяки постепенно исчезали: стали коричневыми, потом пожелтели и наконец окрасились в тусклый сероватый цвет, соответствовавший оттенку моей кожи. Сознание было притуплено, словно мои измотанные нервы подбили ватой. Я на все взирала будто издалека. Если б попыталась, могла бы составить то или иное суждение, но мне было все равно.

Весь город жил в постоянном страхе, а я пребывала в состоянии оглушенной безучастности, и это дарило приятное ощущение. Возможно, я боялась меньше остальных, потому что знала, как выглядит чудовище. Дверь спальни я отпирала только Саре, когда она передавала мне ежедневные газеты и настойку опия, если я посылала ее за этим снадобьем. Все остальное время дверь я держала на запоре. Еду мне приносили в комнату, но я боялась, что она отравлена, и потому лишь с опаской клевала то, что лежало на краю тарелки, полагая, что яд должны бы подсыпать или подлить в самую середину блюда. После оставляла поднос за дверью.

Я продолжала с жадностью штудировать газеты. В ходе судебного разбирательства по делу Энни Чапмэн возникли сомнения относительно точного времени ее убийства. Если допустить, что оно было совершенно в тот час, когда, по словам свидетелей, они обнаружили тело жертвы, значит, убийца разгуливал по району в окровавленной одежде средь бела дня. Толпа разразилась хохотом. Представители высших сословий пришли в замешательство: что в том смешного? Им объяснили, что в лабиринтах Никола сотни, если не тысячи небольших частных скотобоен, к которым по узким улицам гонят отары овец и стада коров – только успевай уворачиваться, а то затопчут. И работники скотобоен нередко бродят по улицам замызганные кровью. На убийцу никто и не обратил бы внимания.

Один журналист отметил, что после того, как смех стих, в зале суда повисла тягостная тишина. Он и сам задался вопросом, а все ли из присутствующих – граждане одного и того же небольшого островного государства. Если у людей столь разные представления об одном районе площадью несколько квадратных миль, крошечном в сравнении с необъятными просторами империи, не говоря уже про весь земной шар, могут ли они называться соотечественниками?

Похороны Энни Чапмэн состоялись в субботу 15 сентября. Томас не появлялся дома уже неделю.

25

Вскоре после окончания школы медсестер Айлинг потащила меня наверх в самой старой части больницы. Она ничего не объяснила, сказала только, что это сюрприз. Мы остановились перед дверью одной из каморок на чердачном этаже, принадлежавшей двум старшим медсестрам.

– Заходи, взгляни.

– А как же сестры, что здесь живут?

– Открывай, трусиха, – настаивала Айлинг.

Я толкнула дверь и осторожно ступила в комнату. В ней было пусто. У неоштукатуренных кирпичных стен стояли голые койки, на тумбочке – ни одной вещички. Всего одно круглое окошко. В закуток под скатом крыши встроен шкаф. Сверху доносилось воркование голубей. Комната была крошечная. Скат крыши в этой части здания образовывал очень узкий угол, и лишь на маленьком пятачке в середине комнаты можно было встать во весь рост. Эта каморка предназначалась для миниатюрных людей. Здесь дай бог одной Айлинг уместиться, не говоря уже про дылду Сюзанну.

– Сестра Чейз перевелась в другую больницу, в Лестере, чтобы быть ближе к матери, а сестру Экклстон повысили, и теперь у нее комната в новом корпусе, рядом с Матроной. А эта комната наша, Сюзанна! Только наша с тобой! Я договорилась с ними обеими еще несколько недель назад, застолбила эту комнату для нас раньше других.

– Тебе пришлось драться за нее с эльфами?

– Я проигнорирую твое замечание, потому что ты, я знаю, сказала это ради красного словца. Да, комната маленькая, но она наша. Ну, как тебе?

Я была в восторге. Своя комната! Мы будем избавлены от назойливых взглядов, пристально наблюдающих за каждым нашим движением. У нас появится свое личное пространство. В то же время я цепенела при мысли, что мы будем проводить время в уединении и я уже никуда не смогу спрятаться.

– В чем дело? Что не так? Ты не хочешь быть со мной? – спросила Айлинг.

– Нет, я хочу быть с тобой, но…

– Ладно, давай просто попробуем жить вместе.

– Согласна.

Айлинг аккуратность была не свойственна: в комнате всегда царил беспорядок, как после взрыва, – словно один из эльфов умудрился залезть в шкаф и раскидать все вещи. Мы начали фантазировать о том, чтобы уехать куда-нибудь – непременно туда, где есть пираты, джунгли и, почему-то, какой-нибудь британский полк. Брат Айлинг служил солдатом в Индии и привез оттуда массу интереснейших историй, которые она пересказывала мне. Мы не хотели сидеть в четырех стенах и ждать, пока кто-нибудь вернется из своих странствий и станет описывать нам дальние уголки земли. Мы мечтали своими глазами посмотреть мир, почувствовать его дыхание. Решили, что отработаем в больнице сколько положено по условиям договора и уедем в Индию. Мне эта идея очень импонировала.

– Мы можем поехать куда угодно, – сказала Айлинг с горящими, как у ребенка, глазами. Она запрыгнула на кровать и села, скрестив ноги. – Куда угодно, лишь бы подальше от дождливой старушки Англии, где ничем не лучше, чем в Ирландии, только зданий и народу больше, зато мало торфяников, да и церковь меньше достает. Мы отправимся туда, где никто не знает, кто мы такие, откуда родом, где люди не слышали ни про Ирландию, ни про Рединг, и никому нет дела, из какого мы сословия. Там мы будем чужестранками, а не просто обычными голодранками. Да еще со странными наклонностями.

Айлинг легла рядом со мной и повернулась на бок, ко мне лицом, как тогда в поле. Я снова затаила дыхание.

– Подожди, – произнесла она. – Я знаю… – Она натянула одеяло поверх наших голов и в темноте прошептала: – Закрой глаза. Если чего-то не видишь, значит, и ругать себя не за что.

В те несколько месяцев, что мы жили вдвоем в той каморке на чердаке, наши отношения вошли в определенный ритм; я забыла про стыдливость. Нам приходилось напоминать себе, что мы не традиционная пара, ведь так легко было забыть про осторожность и погореть на мелочах. Правда, в больнице мы такие были не одни. Мы старались проявлять осмотрительность, а все остальные притворялись, будто ничего не замечают. Вечером мы обычно сдвигали кровати, утром – раздвигали, и для нас это стал такой же привычный ритуал, как заправка постели. Я сожалею лишь о том, что нам было отпущено мало времени и огромную его часть я потратила на сомнения и самобичевание, считая, что мы поступаем безнравственно.

Мне удалось сохранить несколько вещей Айлинг, которые я держала в старой шкатулке из-под принадлежностей для шитья. Это были ее личные вещи, которых никто бы не хватился. Учебник «Лекции по уходу за больными» с ее причудливыми пометками на полях. На внутренней стороне обложки она написала свое имя. Почерк у нее был затейливый, с нелепыми завитушками, за что я ее всегда высмеивала. Если ты предпочитаешь оставлять унылый след на этой земле, говорила она мне, это твой выбор. У меня самой почерк был строгий, без выкрутасов.

Поселившись в доме в Челси, шкатулку с вещами Айлинг я завернула в платок и положила на дно гардероба в своей спальне. На какое-то время я про нее позабыла, но однажды утром, резко пробудившись ото сна, в котором я снова видела Айлинг, я испытала непреодолимую потребность порыться в своей шкатулке, подержать в руках эти сокровища. Сновидение меня расстроило. Мои сухие губы чувствовали тепло ее кожи. Я могла бы вдохнуть ее аромат, если б захотела, могла бы повернуться на бок и поцеловать ее в плечо, но, проснувшись, я поняла, что забыла ее запах. Это воспоминание отсутствовало. Меня объял ужас оттого, что я утратила еще одну частичку Айлинг.

Я соскочила с кровати, полезла в шкаф. Шкатулки на месте не было. Я нашла платок. Свернутый, он лежал точно там, где я и ожидала его найти, а вот сама шкатулка исчезла. Переложить ее куда-то в другое место я не могла. Это было исключено. Я никогда ничего не теряла и не клала по ошибке не на свое место. Шкатулку я завернула в платок и специально убрала на дно гардероба. В ней хранились мои самые ценные памятные вещи – частички Айлинг.

После того, что случилось, почти все вещи Айлинг собрали и унесли, но мне удалось сберечь ее серебряный крестик и темно-зеленые лайковые перчатки. И то, и другое – мои подарки на день рождения и Рождество, что мы встретили вместе. Но особенно мне дорога была расческа Айлинг, на которой оставались ее волосы, та самая, на которую я наматывала ее пряди. Я не теряла эту шкатулку. Я вообще ничего не теряю. Шкатулку кто-то взял.

Я перерыла всю комнату. Тщетно. Наверняка это происки миссис Уиггс. Она вечно копалась в моих вещах, что-то вынюхивала, искала любую зацепку, лишь бы было чем меня подковырнуть. Потом второй удар: я вспомнила, что в шкатулке также лежала фотография нашего выпуска, на которой были запечатлены и Айлинг (стояла передо мной), и Матрона (в центре), и даже Мейбл. Я с ужасом думала, что эти вещи пропали навсегда. Я внимательно осмотрела каждый пятачок комнаты, переворошила все выдвижные ящики. Отрицать очевидное не имело смысла: миссис Уиггс похитила шкатулку.

Я пулей сбежала вниз по лестнице. Дрожащая, босая, в ночной сорочке – той самой, что я не снимала всю последнюю неделю, – я распахивала и захлопывала каждую дверь, так что дом сотрясался от грохота. Наконец я нашла ее на узкой лестнице, что вела в кладовую, где стоял буфет с фарфором. Сара и кухарка находились у кухонного стола за ее спиной.

– Где она? – заорала я.

В лице миссис Уиггс отразился испуг. Потом, словно догадавшись, чего ждать, она сложила руки на груди. Сара и кухарка, с которыми меня мало что связывало, раскрыли рты от изумления. Я сверкнула на них сердитым взглядом. Они опустили глаза в стол и продолжали готовить ужин.

– Миссис Ланкастер, вы бредите? – спросила миссис Уиггс.

Она смотрела на меня как на нечто омерзительное – как на крысу, которую она велела оставить в живых. Потом многозначительно глянула на Сару с кухаркой, словно говоря: вот, убедитесь сами, – в подтверждение того, что они обсуждали до моего появления. Как пить дать обо мне сплетничали. Меня так и подмывало ударить экономку. Ее вообще когда-нибудь били по лицу? Я потребовала, чтобы миссис Уиггс проследовала за мной в мою спальню. Та опять посмотрела на Сару с кухаркой, предлагая им вместе с ней посмеяться над моими причудами. Я повернулась и стала быстро подниматься по лестнице. Экономка выдерживала степенный шаг, наверняка чтобы позлить меня, – прямо как Дайкс, тащившая скрипучее ведро по коридорам больницы в тот день, когда доставили истекающую кровью Эмму Смит.

Мы вошли в мою спальню. При виде беспорядка миссис Уиггс застыла на месте.

– Господи помилуй! – ужаснулась она. – Миссис Ланкастер, что вы тут учудили?

– Из моего гардероба пропала шкатулка. Маленькая деревянная шкатулка, в которой хранят принадлежности для шитья. Где она?

Экономка не отвечала. Лишь стояла, прижимая ладони к щекам, водила взглядом по комнате и качала головой, словно перед ней было поле сражения, усеянное трупами и оторванными конечностями.

– Миссис Уиггс! – крикнула я. – Отвечайте! Шкатулка была здесь, в моем шкафу. Зачем вы ее украли?

Мои руки дрожали, меня трясло от ярости. Мне хотелось вцепиться ей в волосы, повыдирать каждую прядь из ее тугого пучка, заставить ее вопить от боли. Она стояла и смотрела на меня как на сумасшедшую. А я, поливая ее криком, раскидывала одежду, вываленную из шкафа на кровать, швыряла на пол и топтала, визжа, что она сделала это специально, пытаясь внушить мне, что я тронулась рассудком. Миссис Уиггс отрицала все мои обвинения, снова и снова твердила, что она ничего не брала. Ее реакция вынудила меня усомниться в собственном здравомыслии. Она умоляла, чтобы я опомнилась, посмотрела, что сотворила с комнатой. И я посмотрела. Увидела хаос, услышала собственный визг. Потом меня парализовал страх: а если мы все-таки найдем шкатулку и она обнаружит, что внутри лишь коллекция никчемных вещиц, пряди волос, собранные в память об умершей женщине? Тогда она точно сочтет меня душевнобольной и сообщит Томасу.

– Я пошлю за доктором, – заявила миссис Уиггс, собираясь уйти.

Я кинулась за ней, схватила ее за плечо. Она обернулась ко мне. И вдруг растрескалась и рассыпалась на мириады мозаичных фрагментов. И меня поглотил мрак.

* * *

Очнувшись, я увидела, что по-прежнему нахожусь в своей спальне, лежу в своей кровати. В комнате убрано, полный порядок. Я затруднялась сказать, было ли то происшествие на самом деле или оно являлось частью одного из моих причудливых сновидений. Я заглянула под кровать, проверяя, есть ли там Мейбл, или свиньи, или Айлинг, но под кроватью был только пол.

– Ее нет под кроватью, миссис Ланкастер. Я смотрела, – раздался голос миссис Уиггс.

Я вздрогнула: никак не думала, что она здесь.

– К сожалению, мне неведомо, где может быть ваша шкатулка. Судя по всему, она вам очень дорога, поэтому я велю обыскать весь дом, и, будьте уверены, мы ее найдем. Я попросила Сару сделать для вас ванну.

Ее фигура и лицо обрели четкие очертания, и я начала понимать, о чем она говорит.

– Пожалуй, после надо будет послать за доктором, – сказала экономка.

– Не надо, – покачала я головой, – я здорова.

– Миссис Ланкастер, вы потеряли сознание, помните? Когда набрасывались на меня с кулаками.

– Миссис Уиггс, я не набрасывалась на вас с кулаками. Я пыталась вас остановить. И врач мне не нужен. Я не больна. Просто обморок.

Окна были распахнуты, вся комната промерзла. Я укрылась одеялом. Миссис Уиггс села на краешек кровати, придавив одеялом мои ноги. Прежде так близко от меня она никогда не была. От нее исходил тошнотворный запах – уксуса в смеси с гвоздикой. Если медсестру заставали сидящей на постели пациента, ее тотчас же увольняли. Я различала тонкие вены, проступавшие из-под белой кожи ее лица; морщинки вокруг глаз напоминали насечки, сделанные на глине. Уши были маленькие, круглые, фактически без мочек. Внешность этой женщины являла собой сочетание резких заостренных черт, словно ее обстругали. Но, должно быть, в молодости она была недурна собой.

– Миссис Ланкастер, надеюсь, вы понимаете. Да, я не… Я не ставлю своей целью оскорблять вас, миссис Ланкастер, поверьте… Можно вопрос? Разумеется, вы вправе не отвечать, если не желаете.

– Спрашивайте.

– Когда с вами случился обморок, я подумала… Это из-за того, о чем я подумала?

– Миссис Уиггс, только Томасу не говорите, прошу вас… Вы же помните, как он был разочарован в прошлый раз.

Я солгала не намеренно, но мне было интересно посмотреть, изменит ли она свое отношение ко мне. Маловероятно, что я забеременела. Я так варварски обращалась со своим организмом, в нем вряд ли что-то могло бы выжить.

– Так я и думала, – произнесла она.

Миссис Уиггс улыбалась, но лицо ее оставалось непроницаемым. Она не выглядела ни счастливой, ни взволнованной. С другой стороны, с чего бы ей радоваться? Она – прислуга. С появлением ребенка у нее лишь прибавится хлопот. Сохраняя полнейшее самообладание, она невидящим взглядом пронизывала стены. На мгновение какая-то мысль омрачила ее лицо, но она быстро надела маску прислуги.

– Разумеется, доктору Ланкастеру я не скажу ни слова. В конце концов, кто я такая? Тем более что он скоро вернется.

– Вам известно, где он?

– Мне известно лишь то, что его вызвали по делам.

– Вызвали?

– Да. В связи с его другой работой. Не сомневаюсь, очень скоро он будет дома.

– Миссис Уиггс, я должна задать вам один вопрос, и прошу, ответьте на него честно. Я не рассержусь.

– Конечно.

– Это вы забрали деревянную шкатулку из моего гардероба?

Я не сводила с нее пытливого взгляда. Если замечу хотя бы крошечный блеск в ее совиных глазах, сразу пойму, что она лжет.

– Миссис Ланкастер, клянусь, я никогда ни одной вещи не взяла бы без вашего разрешения.

Я ничего не заметила.

26

– Сюзанна, открой.

По краям занавесок пробивался бледный свет.

Было раннее утро. От медной ручки двери отражалось желтоватое свечение. Теперь я увидела, что кто-то пытается повернуть ее с внешней стороны.

Я села в постели и уставилась на мерцающий металл, пытаясь понять, не приснился ли мне голос. За дверью будто хныкал ребенок.

– Сюзанна! Прости меня…

Томас.

У меня ёкнуло в животе. Значит, он не свалился в Темзу, не утонул, не погиб в драке. Он вернулся, живой и невредимый, скребется в мою дверь, словно шелудивый старый кот. На жалость давить пытается? Если думает, что я ему посочувствую, сильно ошибается.

Я подкралась к двери и приложила к ней ухо. Звук шел снизу: Томас сидел на полу лестничной площадки. Я опустилась на корточки, теперь нас разделяли всего несколько дюймов деревянной двери. Томас разговаривал сам с собой, что-то бормотал. Очевидно, был пьян, а может, и не только пьян. Я хотела не отвечать, но понимала: если проигнорирую его, это лишь усилит взаимную неприязнь. А в любой ссоре, затеянной мною, победителем выйдет он.

Я открыла дверь, и Томас буквально ввалился в комнату, чуть ли не кувырком. Потный, растрепанный, без пальто и пиджака. Должно быть, начал раздеваться, поднимаясь по лестнице; в таком его состоянии это было вполне возможно. Я молча смотрела на мужа сверху, а он перевернулся на спину, будто жук, и попытался сфокусировать на мне взгляд стеклянных глаз. Схватился за край моей ночной сорочки, крепко зажал в кулаке, размахивая второй рукой, словно пытался удержать равновесие.

– Чапмэн… прошу… Ты должна мне помочь… – забормотал он.

Я помогла ему подняться на колени. По запаху, да и на ощупь, я чувствовала, что он весь в холодном поту. Это было отвратительно. Я попыталась помочь ему лечь на кровать. Его обычно худощавое лицо сейчас было одутловатым и отекшим, глаза покраснели от слез. Небритый, бакенбарды он не подравнивал несколько дней. Я спросила, где он пропадал целую неделю, даже больше, но он не ответил.

Присев рядом с ним на край кровати, я тяжело вздохнула. Остаток ночи мне придется терпеть присутствие пьяного мужа и его свинячий храп. От него несло мочой. Я потрогала его брюки: так и есть, обмочился. Я отдернула руку и стала трясти его за плечи. Не помогло: он лишь чуть пошевелился. Мне вспомнилась бабушка: незадолго до смерти она стала ходить под себя. Я ее обтирала, меняла белье, а она тут же снова обделывалась. Теперь придется ухаживать за молодым мужем. Айлинг не преминула бы пошутить по этому поводу.

– Эта женщина на чердаке, – залопотал он. – Она не дает мне покоя. Помоги! Скажи, чтоб замолчала! А то бубнит и бубнит… Постоянно… – услышала я.

– Какая женщина, Томас? – шепотом спросила я, приблизив губы к его уху. Положила руку, мокрую от его мочи, на голую грудь мужа, затеребила его. – Расскажи про эту женщину. Кто она?

На мгновение мне подумалось, что он сознается в уайтчепелских убийствах, если удастся его разговорить.

А он все повторял одно и то же, болтал еще что-то невразумительное.

– Не понимаю, – сказала я. – Ты имеешь в виду тех женщин, да, Томас? Про тех женщин говоришь? Что с ними случилось? Что ты натворил?

Я зажала его голову между ладонями, но она все равно безвольно заваливалась набок. Глаза – словно белые щепки, из приоткрытого рта текут слюни. Я похлопала Томаса по щеке, пытаясь привести его в чувство, а он перевернулся на другой бок и захрапел.

Я вытянула его ноги, стащила с него туфли и по одной со стуком бросила на пол, с высоты, чтобы он проснулся, но Томас ничего не слышал. Я даже подумала, а не задушить ли его. А что, дельная мысль. Не зря же Господь привел его ко мне в столь беспомощном состоянии. Явно хотел, чтобы я что-то предприняла. А потом сослалась бы на то, что он находился в состоянии алкогольного опьянения или в каком-то ином дурмане. Или сказала бы, что он просто перестал дышать. Ведь так бывает. И даже очень часто.

Но душить его я не стала. Просто расстегнула ремень, стянула с него мокрые вонючие брюки. Когда стала их складывать, из кармана выпал золотой ключ и запрыгал по полу. Я догадалась, от какой он комнаты, и приняла решение.

Крепко, до боли, сжимая в руке ключ, я поднялась по узкой лестнице на чердак. У двери обернулась, подняв выше свечу, но дальше нескольких шагов ничего видно не было. Из темноты наблюдать за мной мог кто угодно. Тишину нарушало только мое дыхание. Замок щелкнул и повернулся на один оборот. Я снова зажала ключ в руке и толкнула дверь.

Я не знала, что ожидала найти. Думала, может, там есть нож, окровавленный штык, в общем, какие-нибудь улики, обагренные кровью. На его драгоценном чердаке я никогда раньше не бывала, понятия не имела, как расставлена тут мебель. Окон не было, кромешную тьму разрезал лишь круг света от моей свечи, в котором я сама стояла. На голых половицах. Ноги мои посинели от холода, а холод здесь был собачий. Непонятно, как Томас мог часами пропадать на чердаке, не замерзая до смерти. Воздух был спертый, затхлый, пахло пылью и мышиным пометом. Мне удалось разглядеть, что половина комнаты завалена старой мебелью: сдвинутые вместе столы и стулья, латунные флероны кроватного изголовья, поцарапанный комод без нескольких ручек, кресла со сломанными спинками и истертой, поеденной молью обивкой.

Маленькими шажками я двинулась к тому месту, где стояли стол и стул в чуть более приличном состоянии. Видимо, здесь Томас и «работал» целыми часами. Чуть-чуть пройдя вглубь чердака, я вдруг услышала над головой шорох. Что-то упало на пол возле меня. Я замерла, сердце бешено заколотилось. Присмотрелась. Бог мой, свежий птичий помет! Я подняла глаза вверх и прислушалась. На стропилах сидели голуби. Теперь я увидела, что весь пол запачкан птичьим пометом. Тут, поди, и крысы есть. От этой мысли пальцы на ногах поджались сами собой. Меня пробрала дрожь.

Я обыскала стол, но обнаружила только несколько металлических инструментов и раскрытую книгу по медицине. На одной странице красовалась блямба засохшего птичьего помета, на другой я увидела иллюстрации анатомии женского тела. В том, что такие вещи имелись у врача, не было ничего особенного или зловещего. Я снова взглянула вверх и на этот раз чуть не вскрикнула от ужаса. На меня смотрели сверкающие глаза – глаза чучела совы на деревянной поставке. Я невольно рассмеялась: у совы было такое же высокомерное выражение, какое не сходило с лица миссис Уиггс.

Я дунула на чучело, потревожив многолетнюю пыль, что скопилась на перьях совы. Чихнула и замахала руками, разгоняя пыльное облако, ринувшееся мне в лицо. И увидела на столе Томаса стеклянный сосуд для хранения препаратов. Единственный чистый предмет на всем чердаке, – вероятно, его принесли недавно.

Сам препарат был кремового цвета, местами розовый, массивный, словно вырезан из желтого известняка. Размером с мужской кулак, по виду напоминал разрезанный на половинки персик, из которого вынули косточку. В выемке в окружении отложений и прочих тканей я увидела нечто напоминавшее крошечный эмбрион. Большая голова; едва сформировавшиеся ручки, сиявшие, словно белый мрамор; еще бесформенные ладошки скрещены спереди; едва различимые носик и ушко; темная линия там, где должен быть глаз. Женская матка с плодом. Я содрогнулась. Сроду не видела ничего подобного.

Ни окровавленного ножа, никаких других улик. Я повернулась, собираясь уйти. В последний раз подняла над головой свечу, не ожидая увидеть ничего интересного. И чуть не умерла от страха. Прямо передо мной стояла женщина – стояла как изваяние и пристально смотрела на меня. Решив, что это миссис Уиггс, я вскрикнула и тут же плотно сжала губы. Женщина не вздрогнула, не шевельнулась.

В следующее мгновение я сообразила, что это всего лишь портновский манекен, одетый в жалкие старые лохмотья. Я прижала руку к груди. Сердце колотилось как бешеное. Меня саму била дрожь.

На манекене были темно-бордовые юбки, синий бархатный жакет с высоким воротом и черными парчовыми пуговицами. На голове едва держалась дешевая черная соломенная шляпка, украшенная бумажными цветами и ягодами – дрянная вещица дешевой кустарной работы, из тех, что продавались в галантерейной лавке, где работала Мейбл. На юбке виднелись темные, затвердевшие потеки, как будто носившая ее женщина пролила что-то на ткань, а на бархатном жакете – множество прорех и порезов, а также несколько засохших темно-коричневых пятен.

Зачем Томас нарядил манекен и поставил его так, чтобы он возвышался прямо над ним?

У ног манекена я заметила ворох одежды. Нагнувшись, вытащила белую нижнюю юбку, тоже изодранную и изрезанную. Я подняла ее на вытянутой руке. На ней темнели знакомые бурые пятна. По опыту я знала, что это кровь. Я бросила юбку на груду одежды, выпрямилась – и увидела кулон в виде сердечка. Тот самый, что Томас сорвал с моей шеи; тот самый, что раньше принадлежал другой женщине. Теперь он украшал манекен. У меня свело живот, колени подкашивались. Вроде бы Малышка Полли была в щегольской черной шляпке, когда ее зарезали? Я стала судорожно вспоминать подробности о жертвах других преступлений – о Смуглой Энни и об остальных. Не упоминала ли я в своих записях, как была одета Смуглая Энни? А не ее ли это синий бархатный жакет?

Меня лихорадило от страха, унять дрожь не удавалось. Может быть, манекен и есть та «женщина», о которой Томас бормотал в спальне, женщина, замучившая его своим шепотом? Или она – собирательный образ его жертв, трансформировавшийся в его воображении в дух возмездия, который он обрядил в черные одежды, чтобы вновь переживать воспоминания о каждом убийстве? Или это какой-то извращенный символ его искусных преступлений, глядя на который он хоть каждый день может нахваливать себя за изобретательность?

Я втягивала в себя спертый чердачный воздух, пытаясь укротить свои мысли, обуздать воображение. Я не имела доказательств того, что эти вещи принадлежали уайтчепелским жертвам, да их было не так уж и много. Кроме того, в газетах не сообщалось, что убийца снимал с убитых женщин одежду.

Я поспешила уйти, заперла на замок дверь и крадучись спустилась вниз, к своей комнате. На верхней площадке парадной лестницы что-то лежало. Я на цыпочках приблизилась к предмету, и сердце из груди чуть не выскочило. Расческа Айлинг! Ошибки быть не могло: монетное серебро, пожелтевшие кабаньи щетинки, ручку обвивает сияющая прядь медных волос.

К глазам подступили слезы. Только я нагнулась, чтобы поднять расческу, как меня кто-то резко толкнул в спину. Я кубарем покатилась вниз по лестнице. Инстинктивно схватилась за голову, свеча выпала из руки и погасла. Я плашмя приземлилась у подножия лестницы, с трудом дыша и изнывая от острой боли.

В маленькие окошки на входной двери струился тусклый свет раннего утра. Я снова обратила взгляд на лестницу. На верхней площадке плыла, словно фея, янтарная дымка другой свечи. Могу поклясться, что я заметила взмах длинной заплетенной косы и белую ночную сорочку. Это была миссис Уиггс, больше некому.

Я попыталась собраться с мыслями. Все тело болело, но я четко понимала: нельзя, чтобы меня обнаружили с ключом от чердака в руке. Мне удалось отпихнуть ключ по полу подальше от себя. Он залетел под буфет у входной двери. И я потеряла сознание.

27

– Ее надо уволить, – потребовала я. Спокойно, без крика. Мы находились в столовой. Я сидела в кресле, Томас расхаживал передо мной по ковру, словно прусский солдат по Европе. На нем были все те же обгаженные брюки, в которых он притащился домой.

В результате падения с лестницы я получила ушибы и ссадины, но, слава богу, обошлось без серьезных травм. Миссис Уиггс, вне сомнения, была сильно разочарована. Разумеется, это она, собственной персоной, случайно обнаружила меня. Куда ж мы без нее?! И дня бы не протянули! Очнулась я оттого, что кто-то за руки волок меня по полу столовой. Я увидела свои белые ступни, носочками обращенные к небесам, и пришла в недоумение, не понимая, почему мир отодвигается от меня. Может, я умерла? Миссис Уиггс кряхтела от напряжения, затаскивая меня в кресло, тем более что я сопротивлялась. Наверно, шел уже восьмой час: за окнами было довольно светло, насколько это бывает в безотрадный лондонский день в самом конце сентября.

Миссис Уиггс оставила меня в столовой, а сама пошла будить Томаса. Шлепала его по щекам, совала ему под нос нюхательные соли, но ее попытки увенчались успехом лишь через час.

Больше всего пострадал мой лоб, на котором сияла, как маяк, зеленая шишка размером с яйцо. В голове стучало, будто я выпила бутылку бренди. Приведя в чувство Томаса, миссис Уиггс пришла ко мне с холодным компрессом.

– Убирайтесь, – прошипела я. – Я всё видела! Это вы столкнули меня. Хитростью завлекли на лестницу, положив там расческу, и столкнули вниз.

Все еще держа в одной руке мокрую салфетку, она смотрела на меня – хватило же наглости! – как на чокнутую. В своем арсенале миссис Уиггс имела два выражения лица: спесивой совы и испуганной лошади. И то, и другое вызывало у меня одно желание – влепить ей смачную затрещину. Сейчас она изображала испуганную лошадь: голова ее затряслась; из глаз, казалось, вот-вот брызнут слезы. Она сказала, что мне это, вероятно, приснилось или вообще попросту привиделось, что я во сне гуляла по дому и свалилась с лестницы. Ведь у меня уже бывали обмороки. Так она попыталась замять инцидент.

Я знаю, что это были вы, без обиняков заявила я ей, и сделали это умышленно, потому что мне известна ваша тайна. Она изобразила потрясение, что меня разъярило. Как будто я нагадила на ковер и теперь прошу ее отведать дерьма. Они бросилась вверх по лестнице, цепляясь за свою ночную сорочку, словно ребенок. Я откинулась в кресле, чувствуя знакомые спазмы в животе. Приподняв на себе рубашку, увидела на внутренней стороне бедер ярко-красные пятна и поняла, что у меня пошла кровь. Возможно, во мне все-таки зрело что-то живое, пострадавшее во время моего падения, но с уверенностью утверждать невозможно: с тех пор, как я вышла замуж, в моих месячных циклах наблюдался сбой. Миссис Уиггс добилась своего: в ее доме не появится новых нежеланных обитателей.

Вернулась она уже в облике совы: темно-серое платье; волосы стянуты в тугой пучок на затылке; в лице – самодовольство. Шла на два шага позади Томаса. Мой муж выглядел ужасно, куда хуже меня. Отрывистым тоном я велела экономке оставить нас и, как только она удалилась, не колеблясь сказала ему, что не желаю больше видеть миссис Уиггс, что он должен ее уволить, отправить назад в Аббингдейл-Холл, куда угодно, мне все равно, лишь бы она покинула наш дом.

Томас оторопел. Рухнул в кресло и схватился за голову, запустив в грязные черные волосы свои длинные пальцы, похожие на кривые шпильки. Я объяснила ему, что случилось. Он грубо захохотал. Видимо, еще не протрезвел.

– Зачем миссис Уиггс понадобилось толкать тебя с лестницы? – спросил он, когда наконец перестал смеяться.

– Она меня ненавидит, возненавидела с первой минуты. Считает, что я тебе не пара.

Томас снова захохотал. Но потом смех его оборвался, он помрачнел и глубже погрузился в кресло.

– Если б ты только знала… – начал он, потирая подбородок, оттягивая вниз кожу лица, так что мне видна была красная изнанка нижних век. – Если б ты только знала, какая сейчас… непростая ситуация. Чапмэн, на меня столько всего навалилось. Мне нужна понятливая, терпеливая жена. Ты уж постарайся. Вот честное слово, мне сейчас не до таких пустяков, как неутихающая вражда между моей женой и моей экономкой. Очень тебя прошу, попробуй поладить с ней – это важно. Если б ты знала… все тонкости того, с чем мне приходится иметь дело, ты бы поняла.

– Так расскажи, Томас. Для начала объясни, где ты пропадаешь.

– Не могу.

– Тогда я требую, чтобы она ушла.

– Ради всего святого! – вскричал он, вскакивая с кресла. И снова затопал по столовой. Потом остановился и со злостью нацелил мне в лицо дрожащий палец. – Ты серьезно считаешь, что миссис Уиггс украла чертову расческу и… положила эту… расческу у самого края лестницы, чтобы столкнуть тебя? Чапмэн, есть куда более легкие способы убийства.

– О? И какие же?

– Сюзанна, ты вообще слышишь, что за бред ты несешь?

– Может, по-твоему, я и бред несу, но это правда.

Мириться с моей несговорчивостью он не желал. Начал разглагольствовать про ту свою «другую работу», про то, как он устает, что сейчас ему это совершенно ни к чему – и снова: ему нельзя отвлекаться, все это пустяки, он не верит. Я спросила, что же так сильно его гнетет. Он заявил, что я все равно не пойму.

– Поверь, лучше тебе не знать. Порой я и сам жалею, что ввязался во все это.

– Это как-то связано с той женщиной на чердаке? – сдуру брякнула я и тут же сообразила, что спровоцировала его. У меня зазвенели нервы. Словно я плеснула ему в лицо ведро холодной воды.

– Что?

– Ты не помнишь, что сказал мне ночью? – улыбнулась я.

– Что… что я тебе сказал?

– Неважно. Уверена, это пустяки. Так ты уволишь ее?

Томас похлопал себя по брюкам и в панике стал озираться по сторонам. Щеки его раскраснелись, от этого казалось, что его бледное потное лицо покрыто пятнами. Взгляд Томаса метался по комнате. Он судорожно пытался вспомнить, куда подевал свой ключ от чердака. В карманах брюк он его не нашел. Думаю, мой муж также вряд ли помнил, что он мочился в штаны.

– Где он? – Томас буравил меня сердитым взглядом.

– Не знаю, – солгала я.

Он остановился передо мной, дыша на меня перегаром. Я отвернулась, но он схватил меня за подбородок, пальцами впиваясь в щеку, и заставил смотреть на него. Увидев шишку у меня на лбу, расхохотался.

– Знатный у тебя бугор, Сюзанна. Итак, где ключ?

Я приблизила к нему свое лицо, нос к носу, и шепотом отчеканила:

– Откуда. Я. Знаю?

– Тупая сука. – Ладонью накрыв мое лицо, он отпихнул меня в кресло и пошел из столовой.

– Так ты уволишь ее или нет? – крикнула я ему вдогонку.

– Скорее сначала ты отсюда уйдешь, – рявкнул он, со всей силы рванув на себя дверь. Та ударилась о стену и отрикошетила ему в спину. Я попыталась скрыть усмешку, но Томас обернулся и увидел. Его это жутко разозлило. Он грохнул кулаком в дверь, так что в дереве образовалась трещина. Возможно, и в руке его тоже, но он лишь выругался и затопал прочь.

* * *

На той же неделе, в последний день сентября, я собралась выйти из дома. Только приблизилась к двери, как возле нее тут же, словно бдительная надзирательница, нарисовалась миссис Уиггс.

– Миссис Ланкастер, доктор Ланкастер просил, чтобы после падения вы все время оставались дома.

– Я иду на прием к врачу, – ответила я.

– Я пошлю за доктором, только скажите.

– Мне нужна консультация моего личного врача. Позвольте пройти.

Я открыла дверь, и миссис Уиггс отскочила в сторону. По прошлому опыту она знала, что я, если придется, запросто могу и оттолкнуть ее.

– А… э… ребенок? – спросила она, когда я занесла ногу через порог.

Я остановилась. Миссис Уиггс фактически призналась, что это она столкнула меня с лестницы, причем не с целью убить или причинить вред, а из страха, что в моем чреве зреет плод.

– Об этом уже можно не волноваться, – ответила я, не оборачиваясь, и шагнула на улицу.

– Не каждой женщине дано стать матерью, – заметила она. – Это требует огромного самопожертвования. Некоторые женщины на такое просто не способны.

И тогда я обернулась. Она улыбалась мне. Такого выражения на ее лице я еще не видела. К лошади и сове теперь добавилась кичливая кошка, которая кривила губы в торжествующей самодовольной ухмылке, словно она выиграла это конкретное сражение и уверена, что победа всегда будет оставаться за ней.

* * *

Элегантная экономка доктора Шивершева слишком быстро поднималась по лестнице, я едва за ней поспевала.

– Вам повезло, что он живет здесь. – Судя по голосу экономки, одышка ее совсем не мучила.

Мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отставать от нее. Я пыхтела и отдувалась, а ведь она, должно быть, вдвое старше меня.

– А он здесь живет?

– Ему принадлежит все здание, остальные комнаты он сдает. Вообще-то, у него несколько домов, но живет он здесь, на верхнем этаже. Вы не поверите, но доктор – самый настоящий биржевой делец. Говорит, что надо инвестировать в фабричное производство. Вечно читает мне лекции о том, что англичане слишком много импортируют и не развивают собственную промышленность. Не слышали его напыщенных рассуждений о неэффективной системе технического образования, о том, что англичане почему-то одержимы инвестициями в зарубежных странах?

Я покачала головой, не в силах вставить ни слова.

– Значит, вам повезло, дорогая. Да, живет он скромно, он не из тех людей, кто сорит деньгами. Будь его воля, весь дом вместо мебели был бы заполнен только его инструментами да теми жуткостями, что он неустанно коллекционирует. Да вы и сами видели его кабинет. Теперь принято жить в одном месте, работать – в другом, но он не сторонник этих новых веяний. Считает, что грех впустую тратить на дорогу драгоценное время.

Экономка обернулась, очаровательно улыбнулась мне.

– Господи, совсем вас заболтала! Он сказал, что должен вас принять, и я внесла изменения в его расписание, чтобы выкроить время для вас. Но прошу вас учесть, миссис Ланкастер, времени у него не много.

Я кивнула, остро сознавая, что хватаю ртом воздух, словно бежала стометровку. А экономка ничуть не устала. Я заметила, как она, увидев испарину над моей верхней губой, изменилась в лице. Казалось, ей неловко в моем присутствии. Вероятно, что-то в моем облике ее настораживало. Утром я смотрелась в зеркало и обратила внимание, что у меня круги под глазами, кожа лица сухая и посеревшая, шишка на лбу все еще зеленая. Я обеспокоилась, что слишком много времени провожу в одиночестве и непроизвольно шевелю губами, ведя воображаемые споры, из которых всегда выхожу победителем, а рядом нет никого, кто указал бы мне на мои чудны́е привычки.

Экономка распахнула дверь, и я увидела за столом доктора Шивершева. Он крутился на месте, вертя головой, словно пытался прихлопнуть муху, но никак не мог ее поймать.

– Входите, садитесь, миссис Ланкастер.

Его экономка раздраженно покачала головой. Видно было, что она устала от постоянного тесного общения с доктором. Она затворила за собой дверь, а я приблизилась к столу.

– Секунду назад я держал в руке обе перчатки. А сейчас одна куда-то запропастилась. Бред какой-то, абсурд, – произнес доктор Шивершев с таким видом, будто ожидал, что его взгляд вот-вот наткнется на парящую в воздухе пропажу.

Заметив перчатку на полу, я подняла ее и отдала ему.

– О! Спасибо. Прошу вас, садитесь. Полагаю, Ирина вас предупредила…

– Что у вас мало времени. Да, я понимаю.

Когда я отдавала ему перчатку, наши взгляды встретились. Он смотрел на меня с тем же выражением на лице, что и его экономка. Я сделала вид, что не заметила. Мне было странно, что я нахожусь вне своей спальни, что я попала во внешний мир. Очень непривычно. Мы оба стояли, держась за черную перчатку, пока я не сообразила, что должна ее выпустить. Думаю, возможно, в этот момент мы вспоминали нашу случайную встречу в «Десяти колоколах». Разумеется, ни он, ни я упоминать об этом не стали, поскольку не смогли бы представить друг другу убедительных объяснений. И мы предпочли притвориться, будто той встречи не было вовсе. В конце концов, такое поведение – важнейшая часть нашей культуры: мы обязаны понимать, когда от нас ждут, что мы проигнорируем вопиюще очевидное и из вежливости сделаем вид, будто все так, как должно быть.

Доктор Шивершев спросил, откуда у меня на голове шишка, и подался вперед всем телом, выражая свою готовность слушать и заодно рассматривая мои синяки и ушибы в разной стадии заживления. Я не стала ходить вокруг да около.

– Наша экономка столкнула меня с лестницы. Доктор, я сразу перейду к делу. Наверно, вам кажется, что я не в себе. Извините. Я просто опасаюсь за свою жизнь. Не хотелось бы вас обременять, но мне больше не к кому обратиться. В этом смысле вам не повезло. С тех пор как я вышла замуж, вы – единственный человек, с кем мне случалось общаться вне стен того дома, где я теперь живу, поэтому, боюсь, я вынуждена довериться вам. Прошу вас, запишите все то, что я расскажу; иначе, если со мной что случится, никто ничего не узнает. А так останется запись этой беседы и вы будете свидетелем.

Я завладела его вниманием. Он кивнул, потом взял чистый лист бумаги, ручку и жестом велел мне продолжать.

Я поведала про все, что предшествовало моему сегодняшнему появлению в его кабинете. Про то, как сильно изменился Томас после женитьбы. Откуда на самом деле у меня рубец на голове. Объяснила, что в первый раз я солгала, дабы выгородить мужа и избавить себя от неловкости. Я даже поверила ему, что Томас однажды вернулся домой в крови с ног до головы. Кровь алела на его руках, на пальто, на рубашке.

– Он объяснил, что произошло?

– Нет. Сказал только, что подрался с человеком, задолжавшим ему денег.

Я захлебывалась словами, хаотично вываливая свои беды доктору Шивершеву. Он быстро черкал на листе, пытаясь записывать мою бессвязную речь. Я рассказала про то, как мы поругались и Томас избил меня после посещения «Кафе Руаяль», а потом надолго исчез и когда наконец вернулся домой, плакал, как ребенок, ищущий утешения, и нес какую-то околесицу про женщину на чердаке.

– Простите, что это за женщина? Я не совсем понимаю… У вас на чердаке живет женщина? – уточнил доктор Шивершев.

– Вовсе нет, – я снова принялась объяснять, на этот раз более обстоятельно, про чердак, манекен и подвеску в форме сердечка. – И теперь я уверена: то ожерелье до меня принадлежало кому-то еще. На нем царапины, а в сам медальон вставлен оливин, а в «Кафе Руаяль» женщина сказала…

– Простите, я запутался. Какая женщина? Та, что на чердаке, или еще какая-то в «Кафе Руаяль»?

– Когда мы уходили из ресторана, Томас столкнулся с одним джентльменом – высоким, с седыми бакенбардами и медалями на лацкане. И тот джентльмен расстроил Томаса, сказав, что он приобретает репутацию… В общем, не важно. А супруга того джентльмена обратила внимание на мое ожерелье и решила, что у меня недавно был день рождения, поскольку оливин – оберег тех, кто родился в августе.

– Поверю вам на слово… совсем в этом не разбираюсь. Вы упомянули, что доктор Ланкастер пришел в крайнее возбуждение после разговора с этим джентльменом… с тем, у которого медали. Чем тот его расстроил?

– Якобы он слышал нелестные отзывы о Томасе, и Томас забеспокоился, что это отразится на той его, другой работе, которую он выполняет в составе какой-то группы врачей. По его словам, это некий хорошо финансируемый проект, более доходный, чем частная практика. На него он и ссылается, объясняя свои длительные отлучки, но я ему не верю. Доктор Шивершев, мне страшно. Я вышла замуж за опасного человека. Возможно, он сотворил нечто ужасное с женщинами, которым принадлежала та одежда.

– Не волнуйтесь, миссис Ланкастер, я вас внимательно слушаю. Здесь вы в безопасности. Продолжайте, прошу вас.

Я объяснила, как, спускаясь по лестнице, я увидела расческу, которая мне очень дорога. Однако факты и свои суждения я излагала не по порядку, так что по ходу рассказа терялся смысл. Доктор Шивершев просил, чтобы я говорила медленнее, кое-что уточнял. Я сознавала, что возбуждена, даже на грани истерики, но у меня ни разу не создалось впечатления, что он мне не верит. Я чувствовала, что поступаю правильно, рассказывая ему все без утайки.

– Она специально положила туда расческу, чтобы я за ней нагнулась, а потом столкнула меня с лестницы.

– Вы считаете, что вас пыталась убить эта… миссис Уиггс, экономка?

– Да! Больше некому! Доктор Шивершев, но это еще не все. Далеко, далеко не все. Я думаю, что ожерелье, которое он сдернул с меня в тот вечер, принадлежало одной из женщин, чья одежда лежит на чердаке.

– Зачем бы вашему мужу красть женскую одежду, миссис Ланкастер?

– Я думаю, он их убивает.

– Вы думаете, он убивает женщин из-за одежды?

– Нет! Не совсем. Хотя, да, возможно! Не из-за одежды – из-за чего-то другого. А их одежду хранит зачем-то. Я… Он иногда исчезает. Часто. По нескольку дней не приходит домой. А возвращается всегда злым и жестоким… Он не…

– Что?

Я не могла заставить себя рассказать о поведении Томаса в спальне – язык не поворачивался. Доктор Шивершев протоколировал каждое мое слово, а я не хотела, чтобы эта часть моей истории была навечно запечатлена на бумаге. Я попробовала увести разговор в другую сторону.

– Вы слышали что-нибудь о Мейбл? Просто я не…

Он внезапно вскочил на ноги и обоими кулаками грохнул по столу. Я чуть не подпрыгнула в кресле. Бешеным взглядом он воззрился на меня. У меня аж щеки защипали, до того я была поражена.

– Нет, миссис Ланкастер. У нас с вами был уговор: никогда больше ни слова об этом.

– Простите, – я съежилась, как ребенок. Сидела, стискивая ладони, и чувствовала себя ничтожной и опустошенной. После падения с лестницы тело все еще болело. Я сбилась с мысли.

В считаные секунды доктор Шивершев овладел собой, снова был уравновешен, словно этой гневной вспышки никогда и не было. Он взял ручку и спокойно продолжал:

– Вы считаете, что ваш муж склонен к насилию в отношении женщин?

– Да, совершенно верно, – кивнула я. – Ему свойственна жестокость. Думаю, он способен на ужасные вещи.

– А эта… э… расческа, о которой вы говорите… позвольте узнать, что она для вас значит. Эта вещь… вам дорога?

– Она принадлежала одной моей подруге. Миссис Уиггс украла ее, чтобы позлить меня, внушить мне, что я схожу с ума.

– Она принадлежала сестре Барнард?

– Да. – Я сомневалась, что в этом случае моя откровенность была уместна. Лучше бы солгала, сказала бы, что это память о матери.

Доктор Шивершев кивнул, словно его давние подозрения получили подтверждение, и снова яростно заскрипел пером по листу. Я пыталась прочесть то, что он пишет, но записи были неразборчивы.

В его кабинете опять царило запустение: на сосудах с препаратами лежал налет пыли, на полу громоздились горы книг. Я переживала, что по неосторожности навредила своей репутации в глазах врача – сначала упомянув Мейбл, затем Айлинг, – и решила, что должна вернуть его расположение. Нужно, чтобы хоть один человек, был полностью на моей стороне.

– Это еще не все, доктор Шивершев, – сказала я.

– Продолжайте.

– В карете, когда мы ссорились, предметом нашего спора были вы.

Он перестал писать, положил ручку на стол и поднял голову.

– О? Даже так?

– Муж не одобрил мой выбор врача. Он нашел мне другого, но я его ослушалась и обратилась к вам. По-моему, он не очень к вам расположен.

– Что конкретно он говорил?

Теперь внимание Шивершева полностью принадлежало мне. Не отрывая от меня глаз, он откинулся в кресле и сложил руки на груди, словно отгораживаясь от того, что он ожидал услышать.

– Он не расположен к вам, потому что вы еврей и, по его утверждению, ищете общества женщин… зарабатывающих на жизнь распутством.

Доктор Шивершев, к его чести, сохранял бесстрастность, но я знала, что мои слова задели его за живое. Да и как могло быть иначе?

– Миссис Ланкастер, почему мне кажется, что меня во что-то втягивают?

– Он сорвал с моей шеи ожерелье и ударил меня… В тот день в «Десяти колоколах» вы же видели синяки на моем лице. Не могли не заметить.

Доктор Шивершев, разумеется, промолчал. «Десять колоколов» я не должна была упоминать.

– От него можно ждать чего угодно. Он непредсказуем. Я вам сейчас кое-что скажу, но обещайте, что не станете это записывать.

Доктор Шивершев снова кивнул, и я продолжала:

– Я не знаю, где был мой муж в те ночи, когда происходили Уайтчепелские убийства. Во всяком случае, дома его не было. И, главное, возвращался он каждый раз с ссадинами и царапинами.

Доктор Шивершев заметно оживился. Клал на бумагу каждое слово, что я произносила, описывая раны Томаса.

– Вы не находите это странным, доктор Шивершев? – спросила я в заключение. – Я знаю, что он замешан в чем-то предосудительном; он сам мне это сказал. Как думаете, может быть так, что мой муж и есть Уайтчепелский убийца?

– Убийц на свете много, миссис Ланкастер. И некоторые наверняка женаты.

– Значит, будет справедливо предположить, что любая женщина может быть замужем за Уайтчепелским убийцей, и мы не пойдем против логики, если допустим, что этот человек имеет медицинское образование. Исходя из вышесказанного, возможно ли, что эта женщина – я? Возможно ли, что это я замужем за Уайтчепелским убийцей?

– На мой взгляд, – произнес доктор Шивершев, протяжно вздохнув, – принимая во внимание все то, что вы мне изложили, у вас есть причины для серьезного беспокойства. Однако, кроме окровавленной одежды на чердаке, что еще мы имеем? К примеру, та его, другая работа… Вы сказали, что она более доходная, что ваш муж не распространяется о ней и что к этому секретному проекту, возможно, имеет отношение джентльмен с медалями, которого вы встретили в ресторане. В чем конкретно заключается эта работа?

– Не знаю. Он не объяснил.

– Кому-нибудь еще вы говорили о том, что рассказали мне? Вы обращались в полицию?

– Ой, нет, что вы, – покачала я головой.

– Почему?

– Это ж какой скандал! А если я ошибаюсь? Томас – джентльмен, а я всего лишь… дочь проститутки. Кто захочет, без труда это выяснит, если из-за меня поднимется шум. Кто мне поверит? Богатые, сами знаете, друг за друга горой. А мы, простые люди, каждый сам по себе. Пусть нас роднит только чувство неполноценности в сравнении с богачами, доктор Шивершев, но мы не должны навлекать друг на друга неприятности.

– Миссис Ланкастер, мне понятны ваши сомнения. Спасибо, что рассказали мне все это. Думаю, вам лучше взять небольшой отпуск. Вам есть куда уехать, хотя бы на несколько дней, побыть там, где вам не будет грозить опасность от мужа или вашей экономки?

– Отпуск? Да вы что? Сейчас не время для отпуска.

– Я говорю о том, что вам нужно побыть где-то в безопасном месте, подальше от них, пока я… обдумаю все это. Миссис Ланкастер, почему вы уверены, что эта другая работа не связана с противозаконной деятельностью? Вы не думали о том, что ваш муж может быть замешан в чем-то таком, чем он заниматься не должен?

– Нет, не думала.

– Вам точно ничего не известно о том, что это может быть за работа? Может, есть какие-то улики, догадки? Он сам ничего не говорил?

– Нет, ничего. Ни слова. Хотя я спрашивала.

– Понятно.

– У меня есть дом в Рединге, но я сдаю его внаем, там сейчас жильцы. Томас знает про него, поэтому бежать туда нет смысла.

– Ясно. Но вы же понимаете, что теперь я за вас в ответе. Я беспокоюсь за вас, миссис Ланкастер.

– Прошу вас, не говорите пока никому, ладно? Я должна придумать план. Повремените, пожалуйста. Пообещайте, что не сообщите в полицию или кому-то еще.

– Обещаю. А вы со своей стороны приходите на прием через несколько дней, и мы еще поговорим. Посмотрим, как заживает ваша шишка, проверим, нет ли новых. Мне нужно время, чтобы обдумать то, что вы рассказали. Может быть, миссис Ланкастер, мы потом с вами вместе составим план.

Я выдохнула с облегчением – как будто освободила легкие от ядовитой смеси серы и свинца, которая заполняла их целую вечность. Я была рада, что нашелся человек, который не реагировал на мои откровения как на бредни сумасшедшей. Если я пропаду без вести, если меня убьют или что-то еще со мной случится, по крайней мере, доктор Шивершев, я была уверена, не оставит это так. Не ахти какая страховка, но мне стало спокойнее.

– Миссис Ланкастер, у меня к вам большая просьба.

– Слушаю вас.

– Пожалуйста, сократите употребление настойки опия.

– Что, простите?

– Ваши глаза реагируют на свет не так, как положено, и на всем протяжении нашей беседы вы постоянно чесали руки.

– Правда? – Я задрала рукава и увидела на запястьях и выше, а также на тыльной стороне ладоней красные расчесы и засохшие царапины, на которые до сей минуты я даже не обращала внимания. Я все еще ошеломленно смотрела на них, когда доктор Шивершев взял меня за руку и чуть ли не силком поднял с кресла.

– А теперь, с вашего позволения, мне нужно идти. У меня важная встреча. Очень богатые пациенты… сами знаете, какие они.

Он повел меня к выходу мимо полок, заставленных сосудами с препаратами. Мое внимание привлекла единственная не запылившаяся стеклянная емкость в форме колпака. Ее содержимое я узнала мгновенно. Это был образец с чердака Томаса: младенец во чреве.

Вся кровь отлила к моим ногам, я испугалась, что у меня подкосятся колени. К счастью, доктор Шивершев по-прежнему крепко держал меня за руку.

– Вы в состоянии сами добраться домой? – спросил он. Видимо, почувствовал, что я дрожу.

– Вполне. Это просто усталость. Приду домой, отдохну.

– Конечно. Такой рассказ требует огромных душевных затрат. Постарайтесь успокоиться, прошу вас. Все образуется, вот увидите. – Она глянул на мое лицо и заметил, что мои глаза прикованы к новому препарату. – А, я и забыл, ведь вы тоже медик! Естественно, вы не могли не обратить внимания на мое последнее приобретение.

Не выпуская моей руки, он подвел меня к сосуду с плодом.

– Поразительный экземпляр, удален весьма искусно. Перед вами матка в период беременности. Плод в полной сохранности. Думаю, где-то четырнадцать-шестнадцать недель. Удивительно, да? – Коротким, как обрубок, пальцем он ткнул в стенку сосуда. – Вот это – плацента. Красота, правда? Женщины воистину великие творцы. Вы только посмотрите, что они способны вырастить в себе. Их дар уникален. Потрясающе.

Доктор Шивершев смотрел на экспонат как на произведение искусства. Он искренне считал, что этот образец прекрасен. Глаза его светились благоговением. Таким я его еще не видела. А мне самой было дурно. Тошнило так, что словами не передать. Мейбл была примерно на таком сроке беременности, когда я отправила ее на аборт. Возможно ли, что сейчас мы восхищались младенцем, удаленным из чрева Мейбл? От этой ужасающей мысли меня стала бить дрожь. Неужели я настолько далека от реальности, что самолично доставила Мейбл в руки того, кто вырезал у нее внутренние органы? Неужели? В голове стоял туман. Я просто была не в состоянии думать и рассуждать здраво.

– Где вы это взяли? – спросила я.

– У дельца в одной кофейне. В таких заведениях черта можно купить. Вы не поверите.

– Почему же, доктор? Верю. – Я обвела взглядом остальные полки. В сосудах, что на них стояли, хранились различные органы в разрезе, части тела, вены и артерии, заполненные воском, – буквально все, что можно извлечь из человеческого организма. Пугающие экспонаты, неподвижные и безмолвные, как теперь мои женщины. Но ведь некогда они принадлежали живым существам, которые к чему-то стремились, чего-то боялись. – Чем же эти органы вас так завораживают? Вы ведь наверняка видели множество вскрытых трупов. Зачем это коллекционировать?

– Скажите, в детстве, если вам случалось найти труп животного, разве вы не тыкали в него палкой? – спросил доктор Шивершев, едва я умолкла. Он посмотрел на меня с улыбкой. – Готов поспорить, что тыкали, миссис Ланкастер.

– Да, конечно.

– А теперь ответьте, что побуждало вас тыкать, разглядывать, переворачивать труп, смотреть, что у него внутри?

– Любопытство, интерес, желание понять…

– Вот видите, – перебил он меня. – Вам хотелось понять. А понимание – это знание. А знание, миссис Ланкастер, – это прогресс, хотя поначалу не всегда ясно, зачем оно нам. На первый взгляд кажется, что это абсурдно, аморально, извращение в чистом виде. Трудно вообразить, куда вас заведет любопытство и интерес, но вам все равно хочется узнать, что находится внутри, вы стремитесь понять, получить новую информацию.

Я подумала про свои мрачные сочинения о последних мгновениях жизни убитых женщин и предположила, что доктором Шивершевым движут те же порывы, что и мной. Исполнение разное, но побудительные мотивы в основе своей одинаковые.

– А почему у нас возникает желание понять, миссис Ланкастер? – развивал он свою мысль.

– Не знаю. Я… полагаю, из неких эгоистических побуждений. Может быть, чтобы чувствовать себя более уверенной… в чем-то.

– А по-моему, для того, чтобы уметь противостоять.

– Чему?

– Точно не знаю. А вы?

– Я – тем более.

– Ну, если поймете, поделитесь своими догадками со мной, прошу вас. Я расскажу другим, и тогда мы сможем выяснить, в чем тут дело, сможем забыть о бедах, кровопролитии и страданиях, которые Бог упорно на нас насылает, и заживем в полном блаженстве.

– Она умерла? – спросила я.

– Кто?

Мейбл, чуть не ляпнула я.

– Женщина, что вынашивала плод.

– Да, разумеется, – он рассмеялся. – Здесь же вся матка целиком, – он постучал по стеклу. – А вот эта часть – шейка; ответвляется, будто сук дерева.

– Как умерла эта женщина?

– Понятия не имею. Матку удалили при вскрытии. Но мне как раз таки не ее жалко.

– Почему? – осведомилась я, шокированная его бездушностью.

– Я жалею человека, который в один день потерял жену и ребенка. Ну всё, миссис Ланкастер. Мне действительно пора.

28

На улице, после того как доктор Шивершев поспешил выпроводить меня из своего дома, ужас и смятение охватили меня с новой силой. Голова раскалывалась. Мне не терпелось поскорее добраться до дома, запереться в своей спальне, выпить настойки опия и лечь в постель, но, взглянув на свои ладони, я устыдилась себя. Как можно было так забыться? До крови расчесала руки и даже не заметила.

Я шагала по улице. В мыслях царила полнейшая неразбериха. Все нити спутались, я не знала, за какой конец потянуть, чтобы распутать клубок загадок. Если тот экспонат с чердака Томаса перекочевал в кабинет доктора Шивершева, значит, моего мужа и моего личного доктора связывают некие отношения.

Я шла и шла, пока не оказалась у врачебного кабинета Томаса на Харли-стрит, расположенного на некотором удалении от дома доктора Шивершева. Я позвонила в дверь. Ко мне вышел молодой клерк в очках. Я спросила, на работе ли сегодня доктор Ланкастер.

– Боюсь, что нет. Вы на прием? – осведомился он.

Я покачала головой.

– Не угодно ли записаться к кому-то другому из наших врачей?

– А где доктор Ланкастер?

– Простите, но он здесь больше не работает. Если вам нужен именно он, попробуйте поискать его в Лондонской больнице. Говорят, там он еще бывает – иногда.

Вот так сюрприз! Соловьем заливался про то, как станет лучшим хирургом в Англии, а у самого не хватает дисциплины, чтобы являться на работу каждый день. Мне хотелось смеяться над собственным идиотизмом. Я ведь верила всем россказням, что мой муж сочинял для меня, любую его байку принимала за чистую монету. Томас убеждал меня, что он амбициозен и целеустремлен, но это все обман, красивые слова, чтобы произвести впечатление. Для успеха необходимы талант и усердие. Томас не обладал ни тем, ни другим. Овладение профессией хирурга требует немалых усилий, а он считал, что для него это слишком затратное вложение. Грязный, утомительный и мучительный труд. Одно у него было стойкое преимущество – семейные деньги, которые дозированно выделяла ему сестра, Хелен. Только теперь на меня снизошло, что это как-то очень подозрительно. Почему сестра выступает в роли банкира брата? Ответ был очевиден: потому что ему нельзя доверить управление фамильным капиталом. Так, может, он та самая паршивая овца в стаде, изгой в своей семье, которого специально держат на расстоянии, в Лондоне, под присмотром старой няни – или супруги. Однако миссис Уиггс для шпионки слишком предана Томасу; она его боготворит.

Часом позже я стояла напротив Лондонской больницы. Погода установилась хоть и серая, но мягкая; в любую минуту мог пойти дождь, но холодно не было. Уайтчепел-роуд пучилась и стонала, как бескрайнее море; головы покачивались, повозки теснили омнибусы и кебы, но все двигались с черепашьей скоростью. Прислонившись к фонарному столбу, я смотрела на входную арку больницы и часы на ее фасаде. Изредка у самого моего уха раздавался крик уличного торговца, да дети иногда пытались залезть мне в карманы, но в целом на меня мало кто обращал внимание.

Прождав, как мне казалось, несколько часов, я уже собралась было отказаться от своей затеи, и тут наконец увидела Томаса. Стройный, он подобно газели выпрыгнул из теней, сбежал с лестницы, неся в одной руке шляпу, другой зажимая под мышкой зонт, и, беззаботный, радостный, пружинящей походкой заскользил по улице. Мужчины вроде него специально находят таких, как я. Какую же вонь отчаяния, должно быть, я испускала.

Томас вышагивал, как заправский денди. Я следовала за ним. Мы миновали Уайтчепел-роуд, Монтагю-стрит, Вентуорт-стрит и вышли на Коммершл-стрит, где Томас нырнул в паб «Принцесса Элис». У меня земля стала уходить из-под ног, когда я увидела это заведение. Оно пользовалось дурной славой, а Томас, которого я знала, был слишком большой сноб, чтобы отираться возле выпивавших там докеров. И еще: человек, отнявший у меня Айлинг, тоже выпивал в «Принцессе Элис» перед тем, как оказался в приемном отделении нашей больницы. Звали его Генри Уайт. Одно его имя повергало меня в состояние жуткой подавленности, которое мне было трудно стряхнуть с себя.

* * *

В тот вечер в пабе «Принцесса Элис» произошла жестокая потасовка с участием Генри Уайта. Одному человеку осколком стекла распороли ногу, второго ножкой стула отдубасили по голове, Генри раскроили череп бутылкой. Всех пострадавших доставили в приемное отделение Лондонской больницы, где дежурили мы с Айлинг.

Я насторожилась в ту же секунду, как мой взгляд упал на него. Он исходил исступленной злобой, всегда кипящей в душах опустившихся людей, потерявших всякую надежду. Шумел, изрыгал проклятия, требовал к себе внимания и тут же принимался вновь браниться, как только им начинали заниматься. Его багровое обрюзгшее лицо заливала кровь, затекавшая ему в глаза и в рот. Дежурный администратор уже один раз предупредил Генри, что его вышвырнут из больницы и бросят истекать кровью на тротуаре, если он не прекратит буянить.

Айлинг знала, как найти подход к таким людям, как Генри Уайт. Умела противостоять их сквернословию и настырным рукам. Улыбкой и острым язычком обезоруживала и очаровывала дебоширов, даже самых грубых и диких, добиваясь от них послушания. Я же всегда держалась с пациентами отстраненно и чопорно и своей надменной сдержанностью у таких хулиганов, как этот, только вызывала агрессию. От меня было больше пользы, если я оставалась на вторых ролях, со стороны оценивая ситуацию. Айлинг не возражала. Как медсестра она превосходила меня в профессионализме, мило воркуя с самыми опасными и гнусными типами, от которых я шарахалась. И, вне сомнения, она была отважнее меня. Я всегда боялась, что какой-нибудь из них набросится на меня, особенно когда помещение приемного покоя заливала кровь, пациенты корчились от боли, сквернословя во весь голос, а обезумевшие врачи и их ассистенты кричали друг на друга, отдавая указания. Пациенты бывали непредсказуемы и, подобно раненому зверю, могли даже укусить. Айлинг говорила, что я вижу опасность там, где ее нет. Теперь это вызывает у меня смех, ведь то же самое сказал Томас, и мне хотелось бы поверить им обоим. Но вышло, что права оказалась я.

Нам было велено поскорее обработать раны Генри Уайта и избавиться от него: у дежурного администратора он вызывал опасения. Я попыталась осмотреть его, но он стал размахивать грязными руками, сбил с меня шапочку. Отталкивал ассистента врача, пока ему снова не пригрозили. После чего он сел, бурча себе под нос. Кровь со лба стекала ему в глаза.

– Встань с другой стороны, – шепнула мне Айлинг, увидев, что я его боюсь.

С минуту Уайт сидел спокойно, а потом снова принялся шуметь, вопя, что жена его «сука», что он был в Америках и жалеет, что вернулся в эту дерьмовую страну, где, куда ни плюнь, одни только «сволочи, потаскухи и легавые». Орал, что у него украли деньги, потому он и полез в драку. Но более вероятно, что деньги свои он пропил. На такого мерзавца жалко было тратить бинты и карболку.

Я продезинфицировала инструменты в карболовой кислоте и разложила их в лотке, который Уайт ни с того ни с сего вдруг взял и специально опрокинул. Инструменты, брякнувшись о пол, разлетелись по приемному покою. Два ассистента бросились их подбирать. Я ретировалась в угол.

Айлинг тем временем пыталась утихомирить Уайта и уложить его на спину.

– Эй, давай-ка потише, а то ведь и впрямь вышвырнут, если будешь шуметь, – сказала она, рукой перехватив его грудь.

Его голова завихляла на шее, он смотрел на нее в слепой ярости. Бешеный расфокусированный взгляд пытался осмыслить ее беззащитное лицо. А потом я увидела, как сверкнуло серебристое лезвие, полоснувшее Айлинг по шее чуть ниже подбородка. Металл без труда рассек ее плоть, пронзил, как гвоздь бумагу.

Она не закричала – то ли охнула, то ли пискнула от неожиданности. Даже не поняла, что произошло. Смотрела на меня в изумлении, пальцами ощупывая шею. Удивление на ее лице, руки на ране, хлещущая кровь… От ужаса закричала я.

Ассистенты стащили Генри Уайта на пол, сели на него. Айлинг опустилась на пол, сложившись вдвое, будто изящная марионетка с перерезанными нитками. Я подползла к ней на коленях, попыталась осмотреть шею, но она быстро истекала кровью. В палату вбежал дежурный администратор, следом – врачи, медсестры, санитары. Чьи-то руки оттащили меня от Айлинг. Напоследок я увидела, как ее тело привалилось к стене. Голова была наклонена под нелепым углом, униформа пропиталась кровью, на полу возле нее расплывалась красная лужа. Глаза были открыты, руки лежали сбоку ладонями вверх. Нужно поправить ей голову, подумала я. А то шея заболит.

* * *

Паб «Принцесса Элис» размещался в угловом здании и имел окна со всех сторон. Я осторожно приблизилась к нему по Коммершл-стрит и остановилась у дальнего окна, в которое просматривался бар. Народу в пабе было много, но я отчетливо видела, как Томас пробрался к столику в углу. Подсел к человеку, сидевшему спиной к окну. Я заметила на нем черный котелок, и у меня волосы встали дыбом. Мужчины поднялись из-за стола, прошли к бару и облокотились на стойку, стоя лицом друг к другу. Еще как следует не разглядев собеседника мужа, я уже знала, кто он.

Это был доктор Шивершев, тот самый человек, которому каких-то несколько часов назад я поверила все свои страхи. Я прислонилась к стене паба, не в силах продохнуть. Горько сознавать, что тебя предали, пожалуй, даже мучительнее, чем признаваться в собственной глупости. Я пребывала в полной растерянности. Больше положиться не на кого. Человек, которого я считала своей последней надеждой на спасение, выпивал с моим мужем-убийцей. Выходит, что и матка с плодом была извлечена из Мейбл, и сосуд, в котором она заспиртована, мой муж отдал доктору Шивершеву, а тот наверняка докладывал Томасу о каждом моем визите. Не знаю в чем, но они были заодно.

Я торопливо пошла по Коммершл-стрит, но не сделала и десяти шагов, как заметила, что навстречу мне идет миленькая проститутка, которая была с доктором Шивершевым в «Десяти колоколах», а с ней – мужчина с рыжими бакенбардами. В панике я низко опустила голову; начался дождь, поднялся ветер. Я надвинула на лицо края капора и пошла прямо на них – они даже расступились, пропуская меня. Обернувшись, я увидела, как они входят в паб «Принцесса Элис».

Домой я вернулась где-то в половине седьмого. Влетела как угорелая, промчалась через переднюю, не глядя на миссис Уиггс. На лестнице чуть не сбила с ног Сару. Добравшись до своей комнаты, заперлась изнутри.

Днем я пообещала себе воздерживаться от употребления настойки опия, но сейчас эта клятва была позабыта. Я ждала, пока реальность утратит резкие очертания и ко мне спустятся ангелы. Томас должен был вернуться с минуты на минуту. Узнав о моих подозрениях от доктора Шивершева, он ворвется в дом как ураган, выломает дверь в мою комнату. А может, и Шивершев с ним придет? Меня поволокут в подвал мимо Сары и миссис Уиггс, и те, раскрыв рты, будут в беспомощном изумлении наблюдать, как меня убивают, как моя кровь стекает по желобам, как мою одежду сжигают и выбрасывают вместе с горячей золой. Мой супруг и его приятель прекрасно знают, как расчленить тело на небольшие куски, которые спокойно можно вынести из дома и бросить в Темзу с набережной Челси.

Я могла бы сбежать, но куда мне податься? Я порывалась уйти, но в то же время велико было искушение остаться. Как бы поступила Айлинг? Она давно бросила бы Томаса. Лучше быть нищей и свободной, чем жить в золотой клетке, говорила она. Но я колебалась. Слишком хорошо помнила, как мерзла и голодала, и потому не была уверена, какой из вариантов лучше.

Элизабет Мелодия

В каждом человеке соединено множество ипостасей, разве нет? Большинство людей попросту исполняют те роли, что им отведены. Жизнь – это инструмент, который сунули в руки маленькому ребенку; он играет на скрипке, потому что ничему другому его не научили. Раньше она была Элизабет и снова станет ею, скоро, но пока приходится быть Лиз. Это имя она не любила. Лиз звучало неприятно – как шипение или кряхтение. У англичан миллионы способов низвести человека до ничтожества. А в имени «Э-ли-за-бет» слышалась музыка. Мелодичные переливы. Оно имело начало, середину и конец. И свою историю. А Элизабет истории обожала. И она приложит все усилия, чтобы ее история оказалась интересной.

Элизабет старалась не смотреться в зеркало – никчемный квадрат потемневшего стекла, висевший на вбитом в стену гвозде, который от сырости покрылся жирным налетом плесени. В то утро она побелила стену и теперь убирала мужские комнаты. Она здесь регулярно подрабатывала.

Несмотря на все старания, Элизабет все же поймала в зеркале свое отражение и стала разглядывать лицо: кожа сухая, обтягивает кости, линия подбородка одрябла. Глаза ввалились; ресницы как будто подрезали, а ведь они у нее всегда были длинные. Она похлопала себя по щекам, чтобы вдохнуть в них жизнь, затем поправила корсаж и отвела назад плечи.

– Я всегда могу быть другой, – произнесла Элизабет.

– Что? – крикнула Энн из соседней комнаты.

– Что «что»?

– Ты что-то сказала, – с усмешкой ответила Энн, появляясь в дверном проеме. Она вытирала руки о тряпку. Глаза ее тоже искрились смехом. – Опять ты за свое, Лиз. Болтаешь сама с собой. Первый признак безумия. – Она покрутила пальцем у виска и вперевалку заковыляла туда, откуда пришла.

Элизабет разозлилась на шутку товарки, в которой, на ее взгляд, не было ничего смешного. В последнее время она не очень-то полагалась на свой рассудок. Память подводила. То она была вдовой трагически погибшего моряка из «Принцессы Элис», то Долговязой Лиз, или дочерью фермера, горничной музыканта, или играла одну из многих других своих ролей. Точно ей известно было одно: что она не англичанка, хоть и перебралась сюда двадцать лет назад из Швеции, откуда ее с позором изгнали за проституцию, которая в этой части Лондона особо не порицалась. Все эти истории смешались у нее в голове, детали перепутались. Мысли обгоняли одна другую, так и норовя слететь с языка. Пожалуй, лучше держать рот на замке, а то ее сочтут ненормальной.

В седьмом часу она вернулась на Флауэр-энд-Дин-стрит, заплатила за ночлег. Заглянула к Кэтрин и попросила присмотреть за ее зеленым бархатом, сказав, что сама идет гулять. Потом щеткой почистила одежду, поправила на себе плисовый корсаж черного платья, сверху надела жакет с меховой оторочкой. Предусмотрительно сунула в карман пакетик с конфетами для освежения дыхания.

– Какая-то ты тихая. Нервная даже. На себя не похожа, – заметила Кэтрин. – Куда намылилась? Или, вернее, к кому? Вон как расфуфырилась.

Для своих лет Лиз была очень даже привлекательна. Что оставалось загадкой для окружающих, учитывая ее образ жизни и пристрастие к алкоголю. Обычно она не носила шляпки, а сейчас вот набивала газету в заднюю часть одной шляпки – по-видимому, недавно приобретенной.

– Не твое дело, – огрызнулась Лиз, снова снимая шляпку и иначе прилаживая на ней бутоньерку, а затем на лацкане – красную розу.

Кэтрин не обиделась на ее резкий тон; они все бывали вспыльчивы. Тем женщинам, у кого имелись партнеры, жилось чуть легче. Ну а поскольку Лиз неплохо сохранилась для своего возраста, гораздо лучше, чем многие ее ровесницы, почему бы ей не попробовать найти себе кого поприличнее? Кэтрин и сама бы попытала счастья, будь у нее такие зубы и желание.

Спрашивать Лиз, что у нее на уме, не имело смысла. В том, что касалось этой женщины, Кэтрин четко усвоила: нельзя верить ни одному слову из ее уст, и к тому же она часто забывала подробности своего вранья. Ложь ее была безобидной. Никому вреда не приносила. Кэтрин и раньше знавала девчонок, подобных Лиз. Порой красивые выдумки облегчали жизнь. Лиз по натуре не была скверной. Разве что невезучей, не самой мудрой, но никак не скверной. Что бы она ни затеяла, Кэтрин надеялась, что у нее все получится как надо.

* * *

Израэль возвращался домой из синагоги, шел с опущенной головой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Он понимал, что припозднился. С каждой минутой, проведенной среди своего народа, в обстановке дружелюбия и комфорта, он все больше подвергал себя риску по пути домой. Но как же не хотелось покидать благожелательные лица, атмосферу тепла и непринужденного общения, тем более приятную после того, как целыми днями только и делаешь, что наживаешь себе головную боль, пытаясь понять чужеродные звуки, которые произносят чужеродные рты. Лондон хоть и перенаселенный город, а чувствуешь себя здесь как на необитаемом острове.

Было далеко за полночь, когда он вышел на Коммершл-стрит – широкую светлую улицу, относительно безопасную, потому что здесь толпился народ, хотя по большей части не его роду-племени. К сожалению, он выделялся в толпе. Своими кудрями, чертами лица, одеждой… Все это были указатели, маяки для тех, кто ненавидел таких, как он. Они не были знакомы с ним, не знали, что Израэль не представляет угрозы, но смотрели на него враждебно, со злостью. Их неприязнь он всегда принимал на свой счет и, силясь понять чужую речь, часто думал, что, возможно, его спутали с каким-нибудь негодяем, совершившим нечто ужасное. Теперь он избегал всякого общения с ними. Язык у них сам по себе был чудно́й, так еще одни и те же слова разные люди произносили по-разному.

У него участилось дыхание. Легкие не успевали насыщаться воздухом из-за того, что, нервничая, он взял слишком быстрый темп. Торопливо шагал, держа руки в карманах. Глаз от тротуара не поднимал. Свернул на Бернер-стрит, в кромешный мрак. Да, уже очень поздно. Нужно было уйти гораздо раньше. Впредь он будет строже контролировать себя. Слишком темно, слишком страшно.

Впереди Израэль увидел два черных силуэта – мужчины и женщины, как ему показалось. В груди отпустило, когда он понял, что это парочка: раз есть женщина, значит, они не так опасны. Когда он подошел к ним ближе, мужчина вдруг напал на женщину – схватил ее за плечо и швырнул перед собой на тротуар. Женщина закричала. Трижды издала вопль. Пронзительный, душераздирающий. На ее крик никто не прибежал. На улице были только они двое и Израэль, но он словно прирос к земле. В ушах раздавался бешеный стук его сердца. «Беги!» – понукал его внутренний голос, но он не мог сдвинуться с места. В конце концов ему все же удалось перейти через дорогу, но чувствовал он себя отвратительно. Он понимал, что должен помочь женщине, однако ему всегда твердили, чтобы он не вмешивался в чужие ссоры, потому что крайним неминуемо сделают его.

Израэль ускорил шаг. Все его органы чувств были настроены на тех двоих. Женщина пыталась подняться. Из темноты выступил еще один силуэт. У Израэля сердце едва не выскочило из груди. Он метнулся с тротуара на дорогу. Тот человек вышел на свет, чтобы закурить трубку. Израэль был уверен, что он смотрит на него. Сам он уже почти бежал. На ходу обернулся посмотреть, что там творится, и похолодел. Мужчина преследовал его, что-то кричал. С уверенностью он не мог бы сказать, но ему послышалось что-то вроде «Липский». Фамилия еврея, которого повесили за убийство в минувшем году. Этого было достаточно. Израэль припустил со всех ног, помчался не останавливаясь. Легкие, казалось, вот-вот заполыхают огнем, ноги от усталости подкашивались, но он не позволял себе передышки. Спотыкался, оступался, но бежал, пока не приник к двери своего дома.

Кейт Многоликая

– Как тебя зовут? – спросил дежурный покачивающуюся женщину.

Стоя между двумя полицейскими, которые поддерживали ее, она была похожа на плохо набитое огородное пугало. Констебль Робинсон с трудом поставил ее на ноги, но потом она выскользнула из его рук и, приземлившись в куче мусора на тротуаре, зашлась диким смехом. Он был вынужден позвать на помощь констебля Симмонса, и вдвоем они буквально волоком притащили ее в полицейский участок Бишопсгейта.

Женщине, наверно, было лет сорок пять. Внешне – изможденная тощая пигалица. Лицо уродливо перекошенное, словно от частых побоев его костная структура деформировалась. Под глазами темнели круги, но сами мелкие черты были довольно правильными. Вероятно, некогда она была красива. Безобразие, думал констебль Робинсон, до чего эти женщины доводят себя алкоголем и дурным поведением. Сам он строго придерживался трезвого образа жизни.

– Я спросил, как тебя зовут? – чуть громче повторил свой вопрос дежурный.

На этот раз женщина вроде как попыталась сфокусировать на нем зрение. Вытянула вперед покачивающуюся голову и, прищурившись, вперилась в него напряженным взглядом, словно для того, чтобы прийти в себя, заставить глаза выполнять свое предназначение. Либо собралась рыгать.

– Никак, – огрызнулась она.

Констебли Симмонс и Робинсон закатили глаза.

– Там что, никто не назвал вам ее имя? Вы-то сами узнаете ее?

– Слова никто не сказал, но это не значит, что они с ней не знакомы. Я ее первый раз вижу. Их там тысячи, всех не упомнишь. И все на одно лицо, – ответил констебль Робинсон.

– Можно отвести ее в камеру? – спросил констебль Симмонс. – Она же на ногах не стоит.

– Как угодно. Действуйте.

* * *

Костлявая женщина икала и хихикала, пока ее вели по гулкому коридору. Сегодня вечером в полицейском участке Бишопсгейта задержанных было не много. Всего несколько пьяниц, занимавших другие камеры.

Конечно, она знала, как ее зовут! Кэтрин Эддоуз. Коротко – Кейт. Вообще-то, за многие годы она сменила немало имен. Они появлялись и исчезали вместе с мужчинами, которые у нее были, или с причинами, вынуждавшими ее зваться так или иначе. Жизнь Кейт состояла из контрастов, взлетов и падений; золотой середине в ней не было места. Постоянство Кейт было не свойственно ни в чем – ни в деньгах, ни в работе, ни в любви. Либо крайняя нужда, либо изобилие; стабильное умеренное существование – не для нее.

Кейт уже начинала трезветь, но ей импонировала идея поспать несколько часов в теплой сухой камере. Она не помнила, что заставило ее напиться до чертиков, хотя это было не так уж давно. Все тело ломило от усталости: предыдущую ночь она провела в каком-то сарае на Трол-стрит. Вообще-то, она предпочитала ночевать под звездным небом, но только не теперь, ведь по улицам бродит маньяк-убийца, все только о нем и говорят. Мысль об убийце засела у нее в голове.

В камере Кейт легла на спину и вскоре захрапела. Все равно через пару часов она начнет ворочаться. Кейт плохо переносила заточение в четырех стенах. Это неизменно порождало воспоминания – самые худшие – о том времени, когда она горбатилась на оловоплавильном заводе в адской бездне «Черной страны»[18], где от чанов с кислотой жгло глаза и саднило горло. Даже теперь она словно наяву слышала бряцанье и скрежет изготавливаемых цепей, задыхалась от ядовитого дыма, клубами вырывавшегося из печей, в которых обжигали кирпичи, до сих пор в ушах звучал лязг листов стали, что рабочие тащили по земле, и монотонный скрип вращающихся железных колес. Разумеется, она поступила правильно, что решилась испытывать судьбу на студеных улицах Лондона, где можно наслаждаться свободой, музыкой, танцами. Лучше уж ночевать под открытым небом, чем во чреве имперской преисподней, хоть там и тепло. Нет уж, спасибочки.

* * *

В десять часов мистер Халл, надзиратель в полицейском участке Бишопсгейта, заглянул в камеру «миссис Никак». Та лежала на спине и храпела как свинья; носки ее башмаков смотрели прямо в потолок. Он продолжал навещать ее через определенные интервалы времени и позже услышал, что она поет в камере. С удивлением он отметил, что голос у нее неплохой. Мистер Халл посмотрел на часы: четверть первого ночи.

Он откинул люк на двери, наблюдая за задержанной. Теперь она сидела спиной к стене и болтала ногами, свесив их на пол.

– Когда меня выпустят? – спросила женщина, потирая глаза, как маленькая девчушка, хотя, судя по морщинам, она была далеко не юна.

– Когда сможешь сама позаботиться о себе, – ответил мистер Халл.

– А я уже могу, честное слово, – пискнула она девчачьим голоском.

Он закрыл окошко. Пусть посидит еще минут пятнадцать, а потом он сообщит дежурному Байфилду, что она очухалась.

Когда ее наконец решили отпустить и повели из камеры в дежурную часть, женщина спросила у мистера Халла, который теперь час.

– Выпить уже не получится, слишком поздно, если ты об этом.

– Мне домой надо. Муж, наверно, с ума сходит от беспокойства, шкуру с меня сдерет.

– И поделом, – сказал он.

– Так который час?

– Второй час ночи.

Ха, можно подумать, Джон переживает, что она куда-то запропастилась. Как пить дать, все денежки, что приплыли к нему в руки, уже потратил на себя и теперь дрыхнет в ночлежке «У Куни». Однако Кейт всегда старалась произвести хорошее впечатление на тех, чье расположение хотела завоевать. Эту привычку она завела еще с той поры, когда пела на улице, зарабатывая исполнением баллад. Если представишь себя определенным образом, окружающие проникнутся к тебе чуть быстрее, отнесутся чуть добрее, и тогда плети им что угодно – все проглотят. Важно понимать свою публику, а у полицейских традиционные представления о том, какой должна быть порядочная женщина: респектабельная, скромная, послушная, хорошая жена и мать. Точь-в-точь как ее сестры. Но уж никак не бродячая певичка с вытатуированными на руке инициалами мужа.

– Ну что, вспомнила, как тебя зовут, миссис Никак? – спросил мистер Байфилд.

– Мэри Энн Келли, – ответила Кейт.

– Адрес?

– Фэшн-стрит, шесть.

Ей вернули ее вещи: шесть маленьких кусочков мыла, расческу, кухонный нож, ложку, жестяные коробочки с чаем и сахаром, пустой спичечный коробок, иголки и булавки, наперсток, красный кожаный портсигар и черные глиняные курительные трубки. Она, словно белка, принялась упрятывать свое добро в юбках: улыбаясь, высунув язык от удовольствия, аккуратно рассовывала на себе свои принадлежности.

Мистер Байфилд не стал заострять внимание на том, что она явно назвала ему ложный адрес. И дурак бы сообразил, что у нее нет постоянного места жительства, ибо такой набор обычно носят при себе обитатели ночлежек, которым негде хранить котелки и ложки. Он очень сомневался и в том, что Мэри Энн Келли – ее настоящее имя, но она казалась совсем безобидной пташкой, убирая по кармашкам свои скромные пожитки.

Мистер Халл распахнул дверь, что открывалась в коридор, ведущий к выходу, и придержал створку, пропуская женщину. Она семенила неровным шагом.

– Выход там, миссис Келли. Идите сразу домой, – напутствовал ее надзиратель. – И дверь не забудьте затворить за собой, – крикнул он ей вслед, – а то сама она плотно не закроется!

– Непременно. Спокойно ночи, старый петух, – отозвалась Кейт, и не думая закрывать за собой дверь.

29

В ночь того воскресенья – последнего дня сентября – никто не ломился в дверь моей спальни. Ни мой супруг, ни доктор Шивершев не рвались в дом, чтобы испить моей крови. И через некоторое время я уснула.

А утром пришло новое известие.

ЗВЕРСКИЕ УБИЙСТВА В УАЙТЧЕПЕЛЕ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

ЖЕНЩИНА УБИТА БЛИЗ КОММЕРШЛ-РОУД

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА УБИТА В ОЛДГЕЙТЕ

У ОБЕИХ ПЕРЕРЕЗАНО ГОРЛО И ИСКРОМСАНО ЛИЦО

1 октября 1888 года

Вчера утром в Лондоне были обнаружены трупы двух женщин. Тело Элизабет Страйд найдено на Бернер-стрит в районе Уайтчепел. Голова почти полностью отсечена от тела. Труп Кэтрин Эддоуз нашли на площади Майтер в районе Олдгейт (Сити). Ей перерезали горло, а все тело искромсали – жуткое зрелище.

Ужасные увечья прежних жертв этой трагической серии убийств воспроизведены на трупах этих несчастных с точностью практически до мелочей. Известно, что обе погибшие нередко ночами шатались по городу. Обе относились к определенной категории граждан.

Убийца – по-видимому, тот же самый маньяк – наглеет с каждым новым преступлением. С пугающей педантичностью он искромсал обеих женщин примерно в одно и то же время, прямо на улице под ночным небом, превращая весь город в собственную мертвецкую.

На данный момент более ничего не известно, и вероятно, на новые сведения рассчитывать не имеет смысла. Удручающий вывод напрашивается сам собой: полиция не сможет найти убийцу Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоуз, как не сумела выследить убийцу Энни Чапмэн, Мэри Энн Николс, Марты Тэбрам и Эммы Смит.

Самая жуткая из этих тайн Ист-Энда – некомпетентность и бессилие полицейских служб. Пока они беспомощно барахтаются, наиболее уязвимые жители Ист-Энда по-прежнему вынуждены жить в постоянном страхе.

Не стану отрицать, что это «двойное происшествие», по выражению газетчиков, буквально заворожило меня, как и прошлые жуткие убийства. В тот понедельник, читая об этих преступлениях, я пыталась отвлечься от собственных проблем, – во всяком случае, убеждала себя, что чтение меня отвлекает, хотя на душе было неспокойно, ведь я оказалась в весьма неприятном положении, которое усугублялось с каждым днем. Каждые два часа я посылала Сару за свежими выпусками газет, а сама сидела в дальней столовой, с жадностью читала статьи, вырезала их и вклеивала в свой альбом.

Сара приносила и сплетни, которые слышала у газетных киосков. Дамы, которые, как и я, испытывали некое извращенное удовольствие от экскурсий по районам трущоб, теперь были охвачены совершенно иными чувствами, ведь на этот раз убийца орудовал не только в Ист-Энде, но и в Сити. Это возмутительно! Безобразие! Подобные настроения даже приглушили сочувствие к Долговязой Лиз и Кейт: для обеспеченных обитательниц западной части Лондона эти две недавние жертвы как бы слились в единый собирательный образ гнусной шлюхи-пьянчужки, склонной к саморазрушению, вся сущность которой исчерпывалась словами: никчемность, нищета, болезни. И вот эта собирательная «другая» женщина – дрянное существо, которое должно жить и вечно оставаться «на дне», чтобы сами они могли сохранять свое законное место «наверху», – начала вторгаться на их территорию.

Чтобы вернуть человеческое достоинство Долговязой Лиз (мне она представлялась как «Элизабет Мелодия») и моей пигалице Кейт, познавшей нужду и достаток, я снова взялась за свой альбом. Материала было много. Масса статей о несчастных жертвах. На их основе я сочинила собственные драматические истории, как раньше про Заблудшую Малышку Полли и Смуглую Энни. Я хотела по-своему сопроводить этих женщин в последний вечер их земного существования, хотя наверняка их путь был отмечен мерзостью и лишениями. Как знать, может, скоро и я сама пополню их ряды.

Во дворе на Бернет-стрит, где был обнаружен труп Элизабет Страйд, находился клуб, который пользовался популярностью среди социалистов, сторонников радикальных политических учений и евреев. В тот вечер, когда убили Элизабет, в клубе проводилась дискуссия о том, почему все евреи обязательно социалисты. По окончании мероприятия его участники еще долго не расходились, допоздна пели песни и плясали. Они-то и обнаружили тело Лиз. Она лежала на спине, с перерезанным горлом, в луже вязкой застывающей крови. Полиция всех посетителей клуба мужеского пола сразу зачислила в подозреваемые. Полицейские перевернули вверх дном все его помещения, мужчин выстроили в шеренгу и осмотрели их руки на наличие следов крови. Они стучали в двери близлежащих домов, будили трудяг местных мастерских, продавцов сигарет, портных, устраивали обыски, обвиняя местных обитателей в том, что они укрывают убийцу. Все это продолжалось до пяти часов утра, а потом разнеслось известие, что на расстоянии мили обнаружен еще один труп.

Создавалось впечатление, что при совершении первого убийства преступнику кто-то помешал и он, взбешенный, вознамерился любой ценой найти еще одну жертву. Свою злость он выместил на бедняжке Кейт Эддоуз: перерезал ей горло, исполосовал правую щеку, а заодно отсек кончик носа и часть мочки правого уха (эти ошметки плоти выпали из ее одежды в мертвецкой, когда труп стали раздевать), распорол тело от прямой кишки до грудины, выпотрошил труп, перебросив кишки через плечо убитой; они так и валялись вязкой кучей прямо на тротуаре.

Поздно вечером Сара вернулась с известием, что на улицах стали задевать евреев, пытаясь втянуть их в потасовки; были даже случаи нападения. Толпы скандировали: «Долой евреев!» Я подумала о докторе Шивершеве. Что он чувствует в связи с этим? Испытывает ли он, состоятельный и образованный еврей, такой же страх, как и затюканные простые евреи? Или же, как и мы, женщины, евреи полагают, что «козлами отпущения» станут другие евреи, попроще? Полиция ни на шаг не продвинулась в поисках преступника, и в одной из газет было опубликовано письмо читателя, содержавшее остроумный совет, который меня рассмешил: «Полицейским надо выдать бесшумные сапоги, чтобы они могли подкрасться к Уайтчепелскому убийце».

Реальный сдвиг в расследовании произошел, когда объявился свидетель преступления. Израэль Шварц, еврей венгерского происхождения, шел по Бернер-стрит примерно в то время, когда, предположительно, была убита Лиз Страйд. Я читала и перечитывала свидетельские показания, воображая до смерти перепуганного Израэля Шварца, вписала его в свою картину происшествий, чтобы представить ее более наглядно. И хотя Шварц сообщил полиции все, что он видел, общество заклеймило его «малодушным трусом», поскольку он не вступился за несчастную. Слишком строго судят, подумала я про себя. Когда это мужчины мешали другим мужчинам избивать жен? Никто ведь не обвиняет их в трусости. По словам Шварца, он увидел ссорящуюся парочку. Мужчина был среднего роста, широк в плечах, темноволосый, круглолицый, с усиками. А еще был второй мужчина – высокий, ростом пять футов одиннадцать дюймов[19], с каштановыми волосами и усами, в темном пальто. По описанию точь-в-точь Томас и доктор Шивершев.

* * *

Когда вечером того дня Томас наконец заявился домой, я ожидала, что вот сейчас все выяснится. Нет, ничего. Ни взрыва бешенства по поводу того, что я рассказала Шивершеву на условиях конфиденциальности. Ни даже признания, что он встречался с доктором Шивершевым. Неопределенность и лицемерие сводили меня с ума. Я была уверена, что видела их вместе в пабе «Принцесса Элис», а теперь засомневалась. Думала про себя: почему же я бездействую? Ведь все факты и признаки, буквально всё указывает на то, что надо спасаться бегством. Чего же я дожидаюсь?

А дело в том, что я, как и всегда, по-прежнему считала: мою судьбу изменить невозможно. Я попробовала себя на поприще медсестры, потом – жены, но меня не покидал страх, что там и тут я занимала не свое место. Потому, наверно, обе роли давались мне с таким трудом. Я ставила перед собой недостижимые цели, пыталась утвердиться в профессии, для которой не годилась, выбрала для себя совершенно неподходящего мужа. Я сознательно стремилась завоевать человека, с которым, я надеялась, смогу совладать, и вот, как дурочка, сама угодила в западню. Оставалось только смиренно ждать неотвратимого конца.

Моя судьба была предопределена давным-давно. Просто в первый раз мне удалось отсрочить ужасный конец. Я всегда знала, что погибну от руки изувера. Иначе почему во сне я часто вижу мужчину с золотым зубом? Бежать бесполезно. Куда бы я ни подалась, его образ живет внутри меня.

Этот мужчина с золотым зубом был одним из клиентов мамы. С его приходом я пряталась под кроватью в нашей комнате в Николе; так я поступала всякий раз, когда мама приводила в нашу каморку мужчин.

В ту ночь, как меня учили, я лежала тихо, будто мышка, хотя кровать надо мной ходила ходуном. Сначала до меня доносились понятные ритмичные звуки, коими обычно сопровождается совокупление, но потом мама как-то странно захрипела, стала хватать ртом воздух, а кровать надо мной запрыгала, проседая почти до моего лица. Я лежала под ней и молилась, чтобы пол разверзся и поглотил меня.

Белая ступня мамы задергалась, как курица со свернутой шеей. Я, пятилетняя девчушка, до смерти перепугалась. Даже описалась. Моча потекла по моей ноге, а я, даром что малышка была, понимала: если на полу образуется лужа, она меня выдаст. Мамин клиент не должен узнать, что я здесь. Я засунула под юбку руку, пытаясь остановить струю. Но лужа продолжала разливаться, достигла мужского ботинка и стала расплываться вокруг каблука, словно растекающийся сироп.

Я замерла, одеревенела, когда мужчина нагнулся, чтобы посмотреть, откуда льется вода. Голова у него была огромная, как у медведя, все лицо в складках, словно морда кровавой гончей, только перевернутая вверх тормашками. Черная борода, красные вспухшие глаза с яркими синими кругами. Он улыбнулся мне, сверкнув золотым зубом, и ушел.

Нога мамы свисала с кровати. Два дня я наблюдала, как она из белой превращалась в лиловую, по мере того как сворачивалась кровь. Я должна была умереть в той комнате, но меня спасло то, что к нам заглянул домовладелец: пришел за квартплатой. Чистая случайность. Повезло.

30

Теперь в доме нас осталось трое, три души в чистилище, связанные друг с другом не больше, чем бревна, плывущие по реке. Грядет что-то ужасное, чувствовала я. Удушающее облако заволакивало дом, проникая во все помещения, как зловонный туман, заползавший под входную дверь. Кухарка ушла, найдя другое место в Кенсингтоне; неделю спустя ушла и Сара. Садовник, работавший у нас по выходным вторую и четвертую неделю каждого месяца, просто перестал приходить. Мой дом постепенно закрывался изнутри; те, кто не находился в эпицентре бури, видели ее приближение и спешили отскочить подальше. Осень сменилась зимой, в доме стало темно и холодно; все в нем приобрело какой-то унылый синеватый оттенок. Теперь, когда миссис Уиггс некому было отдавать приказания, дом окутала тишина.

Как-то вечером я нечаянно столкнулась с Томасом на лестничной площадке. При виде друг друга мы встали как вкопанные. Я почему-то замешкалась, и он принял это за приглашение. Улыбнулся. И меня кольнуло чувство вины.

– Как дела, Сюзанна? – спросил Томас.

Я не ответила. Опасалась, что, если пожалею его, часа не пройдет, как окажусь под ним, хотя бы ради создания иллюзии нормальных отношений. Я шмыгнула в свою спальню, заперлась, припала ухом к двери и услышала, как Томас подошел ближе. Я чувствовала, что он стоит за дверью и его лицо находится в нескольких дюймах от моего. Я взялась за ручку двери, она чуть-чуть повернулась: Томас пробовал открыть дверь с внешней стороны. Затаив дыхание, я крепко держала ручку, пока он не оставил попыток войти в спальню и не ушел. Я так и не поняла, что это было. Спектакль? Проверял меня на прочность?

В другой раз мы столкнулись в прихожей. Он собирался уходить. На нем было его длинное синее пальто из шкур тридцати двух волков. Как раз вставало солнце, свет струился в оконца по обе стороны от входной двери. Я смотрела на стройный силуэт мужа в цилиндре, с черным саквояжем, и в этой безликой фигуре узнавала того дьявола, о котором писали газеты. Томас притронулся рукой к цилиндру, пожелал мне доброго утра и ушел.

Мне все время вспоминались слова бабушки, которые теперь я воспринимала как проклятье прошлых поколений. Дурная кровь моего отца – что бы это ни значило – растекается во мне, как деготь, любила повторять она. Я начала верить, что именно дурная кровь, о которой говорила бабушка, и нашла мне мужа-дьявола, что с моей стороны это не был сознательный выбор. Я просто, как животное, подчинилась природному инстинкту, выработанному с доисторических времен. Нашла мужа, которого заслуживала. Если нас обоих вскрыть, из нас хлынет дурная кровь.

Однажды в первых числах ноября я снова услышала голоса возле своей спальни. Я подкралась к двери, вытащила из нее ключ и, опустившись на колени, приникла глазом к замочной скважине. Я разглядела голову и плечи миссис Уиггс, остановившейся на лестнице. Томас стоял на пару ступенек выше, и мне было видно только его туловище, без головы. Миссис Уиггс взирала на Томаса в слепом обожании, в религиозном экстазе, словно это был Сын Божий. С нежностью и любовью, как мне показалось, протянула она руку к его лицу. Томас поднял руку, видимо, для того, чтобы накрыть ее ладонь своей, тоже в знак любви.

Потрясенная, я отпрянула от двери. Сперва меня охватило отвращение, но, взглянув на них еще раз, я поняла, что жест миссис Уиггс выражал не страсть, а материнскую ласку. И все равно. Разве это нормальные отношения между няней и взрослым мужчиной, которого она когда-то нянчила?

Их сильная взаимная привязанность не давала мне покоя. И я нашла себе новое занятие – стала наблюдать за ними, сравнивая их внешние данные. Они оба были высокие, худые, обоим была свойственна торопливая размашистая поступь. Но особенно настораживали их уши: как и у миссис Уиггс, уши у Томаса были маленькие, женские, с крохотными мочками. Я заподозрила, что их связывает кровное родство. Это многое объясняло.

На следующий же день я написала письмо своему поверенному – мистеру Радклиффу. Сообщила, что в скором времени намерена вернуться в Рединг и жить в своем доме, а значит, арендаторов придется выселить. Я планировала устроиться там медсестрой – частным образом или в больницу, хоть в лазарет работного дома. Я могла бы изготовить поддельное рекомендательное письмо, но, может, этого и не потребуется. Не исключено, что Матрона не откажется дать мне рекомендацию, ведь со времени моего увольнения миновало несколько месяцев. Я решила, что комнаты второго этажа сдам жильцам, а сама займу нижний, как домовладелица. Я отправила это письмо.

Несколько дней спустя, вернувшись с прогулки по магазинам, я обнаружила на буфете адресованное мне письмо. Я с нетерпением вскрыла конверт. Обрадовалась, думая, что это Мейбл прислала мне весточку. Оказалось, что письмо от доктора Шивершева. Я приуныла. Я не пошла к нему на последний прием. С тех пор как все ему рассказала, словно болтливая девчонка, прошло довольно много времени. В письме он спрашивал про мое самочувствие, писал, что тревожится за меня, просил прийти к нему и подтвердить, что я в добром здравии. Я швырнула письмо в камин и проследила за тем, чтобы оно сгорело дотла.

Все они – злобные мучители и интриганы, лжецы и убийцы, думала я. Вот обрету свободу, наберусь храбрости и напишу письмо в полицию, анонимное, разумеется. И все в нем расскажу. Назову фамилии и даты.

Существовала вероятность, что Томас отыщет меня в Рединге, станет запугивать и требовать, чтобы я вернулась к нему. Как-никак я его собственность. Значит, нужно было придумать, как защититься от его гнусных посягательств. Я видела только два возможных способа: поставить под угрозу его финансовое положение или репутацию. Денег у меня не было, лишить его наследства или источников дохода тоже было не в моей власти, хотя в этом он прекрасно обходился и без моей помощи. Оставалось одно: пригрозить, что я ославлю его на весь белый свет. А для этого требовался железный компромат – неопровержимые позорные факты, которыми я загоню его в угол и заставлю держаться подальше от меня. Что-то такое, к чему Томас и миссис Уиггс не рискнут привлечь внимание общественности.

31

Вскоре после того, как часы пробили девять, с громким стуком захлопнулась входная дверь. От ее грохота дом содрогнулся, даже ножки моей кровати задрожали. Я была готова. Выглянув в окно, увидела, как Томас быстро идет по садовой дорожке. Миссис Уиггс удалилась в свою спальню вскоре после восьми часов.

Я поспешила на лестничную площадку. Я была в одной из шляп Томаса, длинном черном пальто, белой рубашке без ворота и в брюках, которые мне пришлось подпоясать шарфом. По лестнице я спускалась на цыпочках, чтобы ступеньки не скрипели. Обулась я в собственные ботинки на низком каблуке, но из-под длинных брюк они не выглядывали. Я убедила себя, что мою обувь никто не заметит.

Я подумывала о том, чтобы выйти через парадную дверь, но ведь если я слышу ее стук, миссис Уиггс и подавно услышит. Я тихонько пробралась в заднюю часть дома, спустилась по узкой лестнице, миновала буфетную и прошла в кухню. Там было темно и пусто, ведь кухарка и Сара уволились. Миссис Уиггс пыталась справляться со всеми обязанностями по дому одна, но всюду собиралась пыль и паутины только прибавлялось. Лунный свет, лившийся в большие окна кухни, озарял паутину над дверью во двор; мне пришлось ее стряхнуть, чтобы выйти из дома. Дверь я оставила незапертой, намереваясь вернуться тем же путем.

Обежав дом, я вышла на улицу. Вдали маячил силуэт Томаса, напоминавший нарисованного углем человечка. Он шел широким шагом по серой мокрой мостовой, выставляя в стороны локти.

Я следовала за ним по набережной Челси, затем по Пимлико-роуд. Надеялась, что он не запрыгнет в кеб и не пойдет на железнодорожный вокзал – на эти случаи у меня не было плана действий; я даже не знала, ходят ли поезда по ночам. Я редко покидала дом в столь поздний час, и то только с Томасом, причем мы всегда брали кеб. Одной на улицах ночного Лондона мне было неуютно. Вокруг было темно и мрачно, дождь превратил черную мостовую в блестящие зеркала, желтая луна отражалась в лужах. Хорошо хоть, что я додумалась переодеться в мужчину. Но все равно мне невольно вспоминались страшные статьи в газетах. Я постоянно ожидала, что на меня вот-вот нападут – зарежут, изнасилуют, убьют. Единственным утешением служило присутствие моего мужа-убийцы, пусть он и находился на некотором удалении.

Через двадцать минут Томас свернул на Букингем-Пэлас-роуд. На пустынных улицах лишь изредка встречались мужчины, парами и поодиночке куда-то спешившие по своим делам. Я смотрела, как они шагают по мостовой, и пыталась копировать их походку. Я подняла воротник пальто Томаса, пониже надвинула на лицо шляпу. По силуэту и по росту меня вполне можно было принять за стройного молодого человека. Лишь поднеся фонарь к моему лицу, во мне распознали бы женщину в мешковатых брюках и женских ботинках.

Мы прошли под сенью Вестминстерского собора, и Томас вскоре нырнул в паб «Герцог Веллингтон» на Виктория-роуд. Этот район Лондона я совсем не знала. Поскольку паб находился рядом с собором, я думала, что его посетители – ученые мужи, но вскоре поняла, что такие мужчины существуют только в моем воображении.

Паб размещался в угловом здании; вход, которым служили большие двойные двери, тоже был с угла. Несколько его посетителей, парами или небольшими группами, курили и выпивали прямо на улице. Я подошла ко входу, но остановилась в нерешительности и, сунув руки в карманы пальто, прислонилась к внешней стене. За последние недели я уже стала привыкать к тому, что выслеживаю мужа, посещающего сомнительные питейные заведения. В запотевшее окно я почти ничего не видела. Попыталась протереть стекло рукавом и поняла, что выставляю себя на посмешище: влага-то осела изнутри. Различала я только клубы сигаретного дыма, стелившегося над темными головами, словно туман над крышами домов, да тихий гомон голосов, похожий на рокот далекого поезда. Шляпы, бакенбарды, дым, скучная, невзрачная одежда.

Голова Томаса торчала выше остальных. Он протиснулся к барной стойке, облокотился на нее, затем повернулся к окну, словно почувствовав, что я рядом. Я нагнулась, цепенея от ужаса, и постаралась не высовываться, прижимаясь спиной к холодной влажной кирпичной стене. Искала глазами переодетых полицейских, которые, по словам политиков, радуясь тому, что зима выдалась теплая, якобы выпивают в пабах вместе с трудовым людом, вместо того чтобы искать Уайтчепелского убийцу.

Несколько минут я была скована страхом, ноги стали ватными, но потом понемногу начала расслабляться. Неужели газеты способны расписать улицы страшнее, чем они есть на самом деле? Лондон хорош уже тем, напомнила я себе, что здесь все заняты собой любимыми и редко обращают внимание на других.

Кто-то дернул меня за рукав пальто. Миленькая невысокая темноволосая девушка с наивным взглядом больших глаз, бочком подобравшись ко мне, теперь пыталась повиснуть на моей руке.

– Уйди, – прошипела я, чтобы голос казался более низким, и высвободила руку.

Глазастая девушка не сдвинулась с места. Лишь смотрела на меня снизу вверх, пытаясь завладеть моими пальцами, и приговаривала воркующим тонким голоском:

– Пойдем! Пойдем со мной! Пойдем! Попробуй меня! – она потянула меня в сторону темного переулка сбоку от таверны.

– Не хочу! – ответила я. – Денег у меня нет.

– Ну и пусть, – она стала тереться о мою левую ногу.

Я не знала, что делать.

– Не надо! Отстань! Прошу тебя, – я оттолкнула ее. Она отступила на шаг, но не ушла.

– Такой симпатичный молодой человек – и отказывается. Идем, не пожалеешь. Я умею ублажать. Тебе понравится.

Она снова принялась тереться об меня, я всюду на себе чувствовала ее руки. Ну и ну! Эта девчонка была еще назойливее, чем мой муж. Нелепая ситуация. Я не знала, как быть – расхохотаться или рявкнуть, чтобы она оставила меня в покое. Я снова оттолкнула ее и пошарила в карманах пальто Томаса. К счастью, нашелся шиллинг, и я бросила его девчонке. Монета упала на тротуар. Пока девчонка поднимала деньги, я ее рассматривала. Она была совсем юная, лет четырнадцати-пятнадцати. Хилая замухрышка.

Выпрямившись, она как-то странно посмотрела на меня.

– А ты ведь не парень, – заявила девчонка, криво усмехнувшись. – Вон какая у тебя кожа – нежная, как попка младенца. – Грязной ладонью она погладила мою щеку. Я отшвырнула от себя ее руку. – Что ж, причуды всякие бывают. Чего ты торчишь возле притона гомиков? Заблудилась, что ли? – и расхохоталась, обнажая зубы – желтые и черные, как клавиши старого пианино.

– Зачем ты этим занимаешься? – спросила я. – Шла бы домой к маме. – Моралистка Сюзанна еще не совсем исчезла.

– Я не шлюха. Живу с мамой. Днем присматриваю за малышами, а по ночам делаю что хочу. Деньги зарабатываю. Потом покупаю пирожки с мясом. За ради пирожков стараюсь! – она снова расхохоталась, клохтая, как старуха.

– Ты сказала «притон гомиков». И что это значит? – спросила я.

Девчонка закатила глаза, опять засмеялась и провела языком по своим черно-желтым зубам.

– Там муж твой? Ну и пусть. И без него можно обойтись, да? Незачем сохнуть от тоски.

Она снова хотела коснуться моего лица, но я поймала ее за запястье. Другой рукой она шарила во втором кармане пальто Томаса.

– Нет там ничего, распутница, – я отпихнула ее руку и плотно запахнула на себе пальто. Отодвинула ее с дороги и пошла в паб.

– Ты ведь вернешься, да? – вдогонку крикнула она. Казалось, девчонка искренне расстроилась, что я бросила ее и исчезла в пабе.

Я бесцеремонно проталкивалась сквозь толпу выпивох, полагая, что так ведут себя мужчины. Хорошо, что я бывала в «Десяти колоколах», хотя, конечно, это был не ахти какой опыт. Паб насквозь провонял дымом, и я забеспокоилась, что миссис Уиггс учует запах табака на одежде Томаса. На полу блестели лужи несвежего пива, на ботинки налипала грязная солома. Горло забивала вонь мужского пота; я старалась подавить тошноту.

Я поискала Томаса у барной стойки, но его там уже не было. Я обвела взглядом зал, и мне показалось, я увидела его затылок, исчезающий в двери, что находилась в дальнем углу паба. Я протиснулась сквозь толпу и пошла за ним. Не зря же я пёрлась в такую даль, обязана своими глазами увидеть, как мой супруг проводит время. Сердце бешено колотилось, поджилки тряслись, но пути назад не было. Только вперед, в ту дверь, если я хочу накопать на него компромат, благодаря которому, может быть, обрету свободу.

За дверью тянулся длинный тусклый коридор. На стенах мигали всего две лампы, да и те могли погаснуть в любой момент. Я немного постояла, привыкая к сумраку. Приглушенные голоса, что поначалу доносились из бара, теперь совсем стихли. Томаса я нигде не увидела, хотя была уверена, что он вошел сюда. Здесь вообще никого не было.

Я ощупью двинулась по коридору, обеими руками держась за неоштукатуренные кирпичные стены. Слышала я только свое учащенное дыхание, да еще откуда-то доносилось журчание воды. Влажные стены покрывала слизь.

Дверь в конце коридора вела в ярко освещенную комнату, убранную в оранжево-желтых тонах. После нескольких минут, проведенных в сумраке, я, войдя в нее, чуть не ослепла. Я ощутила горьковатый аромат каких-то цветов и едкое благовоние белого опиумного дыма. Здесь было много мужчин и женщин. Они стояли группами, переговаривались. Я решила, что это еще один бар, но все смотрели в одну сторону, наблюдали за тем, что происходило в дальнем углу. Я пошла между собравшимися, глазами выискивая Томаса, но его нигде не было. Я забеспокоилась, что потеряла его или не туда свернула.

Пробравшись на противоположную сторону комнаты, я сначала решила, что зрение меня обманывает. С трудом верилось, что кто-то может смотреть на такое. Я не сразу сообразила, что здесь происходит. На кровати в углу двое занимались сексом, а рядом, у камина, стоял пожилой мужчина, лет пятидесяти или старше, с пышными седыми бакенбардами, в красном кителе, увешанном медалями. Я сперва испугалась, подумала, что это генерал или какой-нибудь другой высокий чин, но, приглядевшись, заметила, что форма у него какая-то несолидная, обтрепанная и поношенная, как те, что продаются в Уайтчепеле.

Я внимательней пригляделась к совокупляющейся парочке. Оказывается, за женщину я приняла мужчину с бакенбардами; его физиономия была разукрашена румянами, как у клоуна. Он стоял на четвереньках, а второй мужчина, с рыжевато-каштановыми волосами и бородой, дрючил его сзади. Мужчина в военной форме наблюдал за происходящим, как и все остальные в комнате.

У меня было такое ощущение, что я вся пылаю, что в любой момент меня разоблачат. Меня окружали не мужчины и женщины, а одни только мужчины, хотя некоторые из них – в старомодных кринолинах, в дурно сделанных шиньонах, с макияжем, небрежно наляпанным вокруг усов и бородок – выдавали себя за женщин. Мне теперь не терпелось выбраться отсюда, и я поспешила к ближайшему выходу. Возможно, Томас тоже ушел через эту дверь.

Выйти из комнаты оказалось не так-то просто: она была загромождена столиками, на которых лежали дешевые украшения, старые веера и потрепанные дамские шляпки, а также ширмами, увешанными париками, рваными и грязными платьями. Слева от двери на стуле сидел мужчина со спущенными до колен штанами; издавая стоны и вздохи, он занимался самоудовлетворением. Сидевший рядом с ним мужчина в русом парике с завитками курил длинную трубку. Его лицо показалось мне знакомым, но я не могла сообразить, кто это. Проходя мимо него, я надвинула шляпу пониже и вдруг поняла, что это доктор Ричард Ловетт – шафер Томаса на нашей свадьбе! Человек, которого Томас рекомендовал мне в качестве личного врача. Ну и ну! Я поскорей проскользнула мимо, пока он меня не узнал.

Когда я была у самой двери, публика разразилась аплодисментами. Я не стала оборачиваться, чтобы узнать, чем вызваны овации, а поспешила уйти незамеченной. Я обливалась потом, сердце в груди заходилось. В соседней комнате народу было меньше, но и там Томаса я не нашла. Здесь стояли кровати, диваны, шезлонг, к потолку поднимались клубы белого дыма. Я чуть не умерла со страху, когда круглолицый нарумяненный мужчина с подведенными тушью глазами, проходя мимо, шепнул мне на ухо: «Привет». Втянув голову в плечи, я выскочила из комнаты и по скрипучей лестнице поднялась на следующий этаж.

Значит, Томас должен быть где-то наверху, рассудила я. Теперь, зная, что это за заведение, с кем мой муж водит компанию, какие у него увлечения, я еще более была настроена найти его и точно выяснить, зачем он сюда пожаловал, во всем убедиться собственными глазами. Мне до сих пор в это верилось с трудом. Мой супруг тайком посещает притон для гомосексуалистов! Выходит, здесь он проводит время, когда не потрошит женщин?

По обе стороны от лестничной площадки я увидела ряды дверей с облупившейся зеленой и синей краской, утопавших в небольших нишах. Из-за них доносились шорохи копошащихся грызунов и тихое постанывание человеческих существ. Я приникла ухом к замочной скважине первой двери, но ничего не услышала. Шагнула ко второй и чуть не обнаружила себя, потому как она вдруг распахнулась. Я отступила в тень и стала молиться.

Из комнаты на лестничную площадку вышел Томас! Я опасалась, что он меня заметит, но мой муж думал о чем-то своем. Он прошел в конец коридора и скрылся там за другой дверью, которую плотно прикрыл за собой. Я хотела уже убежать – сколько можно испытывать судьбу? – но, шагнув в сторону лестницы, заметила, что дверь, из которой вышел Томас, приотворена.

В моем распоряжении было всего несколько секунд, Томас наверняка отлучился ненадолго. Заглянув в щель, я увидела деревянный стул в углу и рядом – прикроватную тумбочку, на которой лежало что-то вроде ремня. Обшарпанные стены при свете лампы выглядели еще безобразней. Я набралась храбрости и толкнула дверь. Спрятав лицо за отворот пальто, я оглядела комнату: кровать, на ней – парень в корсете со шнуровкой из розовой ленты. В ушах у него сверкали жемчужные серьги, на губах алела красная помада. Я непроизвольно ахнула, и парень обратил на меня взор. Симпатичный кудрявый юнец, должно быть, примерно того же возраста, что и глазастая девчушка, которую я встретила у входа в паб. Кожа нежная, гладкая, волосы только в области гениталий.

Он приподнял голову, взглянул на меня, улыбнулся, даже вроде и не удивился, и снова опрокинулся, безо всякого смущения.

– Ишь, какой любопытный выискался, – сказал он. – Комнатой ошибся, дорогуша. Мой не любит делиться своими игрушками… Вали-ка отсюда подобру-поздорову, а то он у меня сердитый. – Юнец затянулся из длинной узкой трубки и откинулся на кровать.

Я прикрыла дверь так, как она была, и со всех ног бросилась наутек. Пулей промчалась по гнилой лестнице, через обе комнаты, влетела в паб. Внутри у меня все горело, в ушах звенело. Расталкивая посетителей паба, я рвалась на улицу.

На меня ругались и цыкали, но мне было все равно. Только бы поскорее убраться отсюда.

Распахнув входные двери, я впопыхах обо что-то споткнулась и врезалась в спину какого-то громадного мужика. Словно воткнулась физиономией в кирпичную стену. Отлетев, я приземлилась на задницу прямо у его ног, поцарапала руки.

– Смотри куда прёшь, щенок! – буркнул он, буравя меня свинячьими глазками. Его лысая голова сияла, как пушечное ядро. Прежде чем я сумела подняться и извиниться, он толкнул меня, и я снова свалилась на землю.

Я со всего размаху опрокинулась на спину, взвизгнула по-девчачьи. Шляпа слетела с головы. Вокруг собрались мужчины, чтобы понаблюдать за дракой. Я уже готовилась к тому, что меня знатно отмутузят, но тут появилась моя новая знакомая – та глазастая девчонка. Она протолкалась ко мне, присела рядом и крепко обняла за плечи, будто возлюбленную.

– Отвалите, гады! – заорала она. – Девушка это. Не видите, что ли?

Толпа взорвалась смехом и улюлюканьем, а потом быстро рассеялась. Мой лысый противник был крайне смущен. Пожав плечами, он зашагал прочь.

Девчушка помогла мне подняться на ноги, подала мою шляпу. Проводила меня до собора и попрощалась, сказав, что ей пора домой к маме, что только шлюхи шляются по ночам, рискуя стать жертвами Уайтчепелского убийцы. А она не такая, заявила девчонка. С незнакомыми мужчинами она якшается только ради лакомств – ради пирожков с мясом, как она и говорила.

– Тебе повезло, а то ведь могла и синяк под глазом заполучить. Какой мужчина стоит того? – фыркнула она.

– Спасибо, что выручила. – Я стала рыться во внутренних карманах пальто Томаса, надеясь, что в них завалялась мелочь.

– Не трудись. Я уже забрала все, что там было. – Широко улыбаясь, девчонка раскрыла ладонь, показывая деньги, что она вытащила у меня из карманов.

Я рассмеялась. В этот раз я даже ничего не почувствовала.

– Те ребята даром что жеманные гомики. Связываться с ними не советую, – напутствовала она меня. – Разрубят на куски и бросят в Темзу.

Девчонка зажала мое лицо в ладонях и прижала к моим губам свои полные сухие губы – поцеловала смачно, от всей души.

– До свиданья, любовь моя, – сказала она на прощанье. – Навести меня. Я буду ждать.

Посмотрев ей вслед, я заметила, что она босая. Непонятно, как она еще не окоченела насмерть от холода.

* * *

Домой я добиралась целую вечность. То ковыляла, то бежала. Натертые ноги ныли от усталости. Какой-то возчик кивнул мне в знак приветствия, – я совсем забыла, что на мне мужское платье. Прогулка для меня сейчас была в самый раз. От увиденного столько разных впечатлений и мыслей гуляло в голове, того и гляди взорвется. Я уже давно пыталась понять, что за человек мой супруг, но чтоб вообразить такое… Выходит, в чем-то мы с ним похожи. Меня раздирало отвращение, шок, изумление и, как ни странно, сочувствие. В конце концов я решила, что все это просто уморительно. Мы и впрямь два сапога пара, но не в том смысле, в каком я ожидала.

Подойдя к дому, я пробралась на задний двор и вошла через кухню. А там меня ждала миссис Уиггс – в ночной сорочке, бледная, как призрак.

– Убийца! – завопила она, потрясая лопатой в дрожащих руках.

Я взвизгнула от неожиданности. Мой крик привел ее в чувство. Она протяжно выдохнула, опустила лопату и прижала руку к груди.

– Боже всемогущий, – произнесла она. – Я услышала, как скрипнули ворота, и решила, что Уайтчепелский убийца пожаловал в Челси.

Окинув меня взглядом, она вдруг изменилась в лице.

– Почему это вы в одежде Томаса? Миссис Ланкастер, от вас несет… Где это вы были?

– Долгая история, сейчас не могу вам объяснить. Я спать пойду, миссис Уиггс. И вы бы тоже ложились.

Я прошла мимо нее, понимая, что к утру должна придумать пусть и не самое убедительное, но вразумительное оправдание своей ночной прогулке.

Однако, сделав пару шагов, я вдруг сообразила, что она назвала моего супруга по имени. Я остановилась, намереваясь потребовать у нее объяснений, но мне на голову обрушился чудовищный удар. Дикая боль, колени мои подогнулись, я провалилась в темноту.

32

– Доброе утро, Сюзанна. Как наше самочувствие сегодня? – осведомилась миссис Уиггс, вплывая в комнату. Со дня моего возвращения из паба «Герцог Веллингтон» она каждое утро навещала меня, неизменно сияющая и веселая.

Будучи по природе своей жизнерадостной и оптимистичной, я обычно просыпалась счастливой, но потом тучи стремительно сгущались надо мной и меня снова накрывала безысходность. Прошло много дней, а может, и не одна неделя с тех пор, как я утратила свободу. Я потеряла счет времени и давно оставила попытки избавиться от пут, коими была привязана к столбикам кровати. Я помнила, что в кухне меня ударили по голове и я рухнула на колени. Помнила мужчин в женских нарядах в глубине паба. Помнила, как меня целовала большеглазая босоногая девочка. Помнила, что видела мужа и юношу в корсете и с жемчужными серьгами. Только не знала, когда это все было.

В первый день, очнувшись и обнаружив, что мои лодыжки и запястья стянуты кожаными ремнями, я, естественно, закричала, как повел бы себя любой на моем месте. Я была в западне, привязана к кровати, подобно сумасшедшим в лечебнице для умалишенных. Услышав мои вопли, в комнату маршем вошли миссис Уиггс и Томас, затылок в затылок, будто непоколебимые стражи Букингемского дворца. Бок о бок они встали в ногах моей кровати, и, когда я попросила объяснить, что все это значит, первой заговорила миссис Уиггс. Томас лишь, приподняв брови, смотрел на меня тусклым невыразительным взглядом. Руки он держал в карманах.

– Вы были в мужском платье, набросились меня, – отвечала она. – Я испугалась за свою жизнь.

– Ты взяла в привычку травмировать себя, – добавил Томас. – Обострение неизбежно, это лишь вопрос времени. Похоже, мы спохватились вовремя. Такое состояние имеет тенденцию… прогрессировать.

Он переглянулся с миссис Уиггс, и та покинула комнату. Мы с Томасом остались одни. Я смотрела на него не моргая, а он шнырял глазами по половицам, не вынимая рук из карманов. Со мной взглядом ни разу не встретился – не решался в отсутствии своей защитницы, миссис Уиггс. Вернулась она с серебряным подносом в руках. Я по своей неискоренимой тупости предположила, что мне принесли завтрак.

– Сюзанна, где ты была вчера вечером? – спросил Томас.

– Этот же вопрос я хотела бы задать тебе. Сначала ты ответь.

Миссис Уиггс нервно прочистила горло, хотя нужды в том не было. Она прошла к комоду и загремела там чем-то металлическим.

Томас сделал глубокий вдох и начал свой монолог. У меня сложилось впечатление, что он репетировал его не один день.

– Миссис Уиггс проинформировала меня о твоих странных приключениях. Те, кто тебя любит, Сюзанна, очень обеспокоены, и уже давно. Но пришло время признать, что твое состояние ухудшается. Я надеялся, что семейная жизнь придется тебе по душе. Это лишь мои догадки, но, подозреваю, эмоциональные травмы, которые ты перенесла – необходимость адаптироваться в новых условиях, твое воспитание, – нашли выражение в нездоровых пристрастиях, в одержимости убийствами и тому подобном. Ты очень, очень серьезно больна.

– Твои слова, оттого что ты произнес их вслух, правдой не стали. Я не более больна, чем ты.

– Да нет, ты больна, Сюзанна. Очень серьезно больна. Настолько, что мы больше не в состоянии сами ухаживать за тобой. Ты стала опасна для себя и для окружающих.

– Даже так? Ну-ну. И чем же я для тебя опасна, Томас? Объясни. Мне не терпится узнать.

– Я имею в виду твои отношения с сестрой Барнард, Сюзанна. Ну вот, сказал-таки. Больше игнорировать это нельзя. Ты… нравственно неполноценна. У тебя нездоровые интересы, и больница оказалась для них отличной питательной средой. Такие люди, как Матрона Лакс, не понимают, что, пестуя в женщинах мужские амбиции, они также потворствуют и развитию противоестественных отношений между ними. Они не сознают, к каким губительным последствиям приводит стремление женщины добиться успеха на профессиональном поприще или посвятить себя каким-то занятиям, не связанным с ее главным предназначением – быть хранительницей семейного очага.

– Где ты нахватался этой чуши? В ординаторской?

– Ой, боже мой, да об этом сплетничала вся больница. Всегда находятся эксцентричные особы, предпочитающие общество представительниц своего пола. «Сюзанна любит меня», – уверял я. Наивный глупец. Одурманенный тобой, я ничего не замечал, не сумел распознать вопиюще очевидный случай нравственного помешательства. А ведь я врач!

– Скажите на милость! – Я наградила его холодной саркастической улыбкой. – И какое же лечение ты рекомендуешь? Намерен вечно держать меня на привязи, как пленницу? Запрешь на своем чердаке?

– Миссис Уиггс пообещала тебя опекать, и мы надеялись, что сумеем заботиться о тебе дома, а это, разумеется, гораздо дешевле, но с тобой, увы, нет сладу. Твоя болезнь гораздо серьезнее, чем мы предполагали.

– Я абсолютно здорова, и это подтвердит любой врач, который не зря ест свой хлеб. Ты не вправе держать меня взаперти. Это противозаконно.

Томас сел подле меня и смахнул волосы с моего лица. Я инстинктивно отпрянула. Не тут-то было. Ремни не позволяли сдвинуться с места. Я могла лишь повернуть голову.

– Помнишь, как ты о зеркало разбила себе голову и до смерти напугала миссис Уиггс? Она подумала, что в тебя бес вселился. Потом ты бросилась с лестницы. А твои прогулки по Уайтчепелу в поисках убийцы? Доктор Шивершев даже видел тебя – кто бы мог подумать? – в «Десяти колоколах». Я от стыда готов был сквозь землю провалиться, когда он сообщил мне это. Слоняешься по улицам вместе со шлюхами и убийцами, своими истериками разогнала всю прислугу, устраиваешь в комнате погром, обвиняя миссис Уиггс в том, что она украла какую-то дрянную расческу. Да еще перед прислугой. Господи помилуй, Сюзанна, как же ты сама не понимаешь, что ты очень серьезно больна? Ну и под занавес – вчерашний вечер: вырядилась в мужское платье. Должен признаться, сам я не смогу тебя вылечить.

Мне хотелось визжать, вопить, обозвать его лжецом, сказать, что я точно знаю, где он провел минувший вечер, что я собственными глазами видела его оргию, но у меня хватило ума не раскрывать рта. Любое мое слово он обернул бы против меня.

– Знаешь, я ведь думал, что ты избегаешь интимной близости по причине наивности, но теперь понимаю, что у тебя были… другие предпочтения. Я винил себя, когда узнал, что ты бросилась с лестницы потому, что думала, будто носишь моего ребенка.

– Ложь!

– Я всячески пытался убедить себя, что ты ни в чем не виновата, что это из-за болезни.

Я молчала. Боялась, если открою рот, то начну орать на него, не в силах остановиться. Поэтому я просто закрыла глаза. А он продолжал:

– Конечно, зная, кто была твоя мать, зная, что она родила тебя вне брака, без мужа, сама еще будучи ребенком, я понимаю, что ты страдаешь наследственным слабоумием. Мы должны быть благодарны, что у тебя больше не будет детей, которые унаследовали бы твои порочные склонности.

Я не сдержалась: разжала веки и увидела, что он насмехается надо мной. О матери я рассказала только одному человеку – доктору Шивершеву. Так жестоко меня еще никто не предавал. Какая же я дура, что доверилась ему! Я почувствовала, что мои щеки багровеют, меня колотит дрожь от одной только мысли о нем. Как он и просил, я молчала по поводу Мейбл. Если что, будем отвечать вместе. Черта с два. Я тянула время, не решаясь бежать из страха снова оказаться в нищете, но это была моя ошибка. А мужчины всегда заодно. Какая же я идиотка, что считала иначе.

– Сюзанна, ты поступила гадко, утаив это от меня.

Он подмигнул мне. Я готова была расцарапать его поганую рожу. На его губах играла самодовольная злорадная ухмылка победителя, человека, который всегда выигрывает. Я плюнула ему в морду – выразила презрение, невзирая на возможные последствия; лишь бы сбить с него спесь, а там можно и помучиться. Взбешенный, он встал, вытер с подбородка мою слюну.

– Мы постараемся погасить твою… агрессию.

Миссис Уиггс взяла с комода поднос и подошла ко мне. На подносе лежали большой металлический шприц и резиновая трубка. Инъекция.

– Томас, ты что, и вправду позволишь ей колоть меня? – Я сбросила с себя одеяло, стала сопротивляться. Томас прижал меня к кровати. Я кричала, звала Сару.

– Прислуга сбежала, Сюзанна. Помнишь, как ты их напугала? Успокойся, прошу тебя… – Его лицо – с обвислой кожей, будто морда кровяной гончей – сверху надвигалось на меня, как тогда в карете, в ночь, когда убили Энни Чапмэн. Как лицо мужика с золотым зубом. Я пыталась вспомнить все детали, все даты: те ночи, когда он исчезал; каждое убийство. Чтобы позже изложить все факты тому, кто согласится меня выслушать.

Резиновой трубкой мне туго перетянули руку. Сидя на мне верхом, Томас рявкающим тоном отдавал указания миссис Уиггс. Препарат, что мне насильно вводили, попал в кровь, и я ощутила сильное давление в затылке. Казалось, глаза вылезут из орбит. В голове зашумело, лицо, словно мокрая тряпка, накрыла удушающая темнота. Все очертания смягчились, слились в единое пушистое облако.

– Лечить тебя лучше уколами, Сюзанна. Расслабься и наслаждайся.

Их лица деформировались в расплывчатые бугры, силуэты разжижались, растворяясь в воздухе. Я упала на спину, глубже провалилась в кровать, потом – в пол. Тело отяжелело, налилось свинцом.

Теряя сознание, я услышала, как миссис Уиггс спросила у Томаса:

– Это действительно так уж необходимо?

* * *

Миссис Уиггс одурманивала меня по нескольку раз в день, и делала это отвратительно. Руки ее тряслись, она действовала грубо и нерешительно. Мои верхние конечности от плеча до запястья почернели от синяков. Каждый раз я предлагала ей для увечья еще нетронутый участок тела. Она поначалу мне не доверяла, подозревала, что я, обладая профессиональными навыками медсестры, пытаюсь ее обмануть. Но через несколько дней поняла, что я искренне пытаюсь избавить себя от боли, а ее – от лишних хлопот. Ее потуги были мучительны и для нее самой, и для меня.

Однажды я вызвалась сама ввести себе инъекцию, под ее надзором. После минутного колебания она освободила мне руки и стала наблюдать, как я впрыскиваю препарат в мышцу бедра. Потом она уже и вовсе не привязывала мои запястья, только с лодыжек ремни не снимала. Я по-прежнему была ограничена в движениях, не могла далеко оторваться от кровати или сбежать. Чтобы справить нужду в стоящий на полу горшок, мне приходилось садиться на корточки на самом краю постели. Миссис Уиггс страдала от моего унижения больше, чем я сама. Но со мной в этой спальне много раз обращались не лучше, чем с животным, так с какой стати стыдиться того, что я облегчаюсь в горшок при посторонних?

Вводимая под мышцу инъекция настойки опия сначала производила отупляющий эффект, но ее воздействие быстро проходило. Благодаря моей тайной привычке организм выработал устойчивость к наркотику. Я ждала этих инъекций: они развеивали скуку и защищали меня от тирании моих собственных изматывающих мыслей. Я была смирной, спокойной, послушной, что миссис Уиггс, я уверена, относила за счет дурманящих препаратов. Однако спустя несколько дней мое сознание было уже куда более ясным и цепким, чем она полагала. И это было мое единственное преимущество. Я подумывала о том, чтобы закатить Томасу скандал, когда он появится, но понимала, что в конечном итоге ничего этим не добьюсь – как бы хуже не сделать.

Я копила силы к тому моменту, когда предстану перед кем-то, кто не находится под его влиянием. Мне придется очень осторожно подбирать слова, чтобы ни одно из них нельзя было использовать против меня. Конечно, я не стану упоминать, что мой муж и есть Уайтчепелский убийца, что у Мейбл вырезали матку с плодом и поместили в стеклянный сосуд, что я повздорила с миссис Уиггс из-за какой-то расчески. Да, подтвержу я, убийства проституток вызывают у меня интерес, но, спрошу я у врача, который будет беседовать со мной, разве его жена не читает газет? Разве его дочери не ходили смотреть, где были совершены эти преступления? Если меня намерены упрятать в лечебницу для умалишенных лишь за то, что я проявляю интерес к убийствам проституток, тогда придется направить туда же половину женского населения Лондона. Правда, у Томаса есть связи; он ведь как-никак врач, работает в больнице. Миссис Уиггс служит у Ланкастеров многие годы. А я кто такая? Кто-нибудь вообще слышал обо мне?

После того первого утра Томас не показывался много дней, но потом как-то явился и, не заходя в комнату, через приотворенную дверь сказал миссис Уиггс, чтобы она уменьшила дозировку наркотиков: я должна быть в сознании, когда доктор Шивершев придет оценивать мое состояние.

– Он не подпишет заключение, если поймет, что мы накачиваем ее наркотиками, – услышала я. – С ним просто так не договоришься. Упрется – с места не сдвинешь. Он ведь у нас один из избранных. Начнет строить из себя благочестивого, на сраной козе не подъедешь. Но я постараюсь его убедить, а ты позаботься о том, чтобы она была в сознании.

С уменьшением дозировки муть в голове постепенно рассеялась. Миссис Уиггс надзирала за мной день и ночь, сидя на стуле в ногах моей кровати. На первых порах я притворялась, что не замечаю ее, а она не смотрела на меня, занимаясь рукоделием. Вышивая, она сильно щурилась, отчего лицо ее скукоживалось и морщины на лбу прорезались глубже. Чувствовалось, что она обеспокоена, нервничает.

– Вам нужно носить очки, – произнесла я. Погода стояла холодная, неустойчивая, в окна лился яркий белесый свет, обесцвечивавший все краски в комнате, так что казалось, будто она черно-белая, как фотография. Миссис Уиггс находилась в тени. А я была белой, полупрозрачной, как привидение; только синяки придавали мне цвет.

Она подняла на меня глаза с тяжелыми веками.

– Знаешь, Сюзанна, думаю, ты права.

– Почему вдруг не «миссис Ланкастер»?

– Это имя никогда тебе не подходило, дорогая, – вздохнула она и снова принялась за вышивание.

* * *

Мы стали обмениваться фразами. Наши короткие диалоги больше напоминали шипение двух кошек, но это было лучше, чем молчание. Мы вели скучные разговоры на обыденные темы – о погоде, о том, что холодает и как ей тяжело без помощников содержать дом в чистоте. Я спросила, известно ли что-то еще об уайтчепелских убийствах, но экономка сказала, что не следит за новостями. К моему удивлению, ближе к вечеру она вернулась с кипой свежих газет. Я силилась сосредоточить расфокусированный из-за наркотиков взгляд, но слова и строчки расплывались и плясали перед глазами, поэтому миссис Уиггс сама вызвалась читать мне статьи. Читала она очень хорошо, с выражением, будто это был роман. В ужасе вскидывала брови и морщила нос, близко к сердцу принимая описываемые события. Сообщила, что убийца адресовал полиции несколько писем, всего их было три. Волнующе, но, на мой взгляд, это была мистификация. Теперь Уайтчепелский убийца носил новое прозвище – Джек Потрошитель.

– Джек Потрошитель? По-моему, это гораздо лучше, нежели Кожаный Фартук. Почти как Джек Пружинки на Пятках[20], хотя и не столь… мудрено. Интересно, что сам убийца думает об этом.

– Мудрено? Какой странный у тебя ум, Сюзанна. Сомневаюсь, чтобы варвара, который потрошит уличных женщин, заботило, считают ли его прозвище мудреным. Такое чудовище, полагаю, вообще не способно ни о чем думать. Однако прозвище это к нему прилипло, и теперь все газеты величают его «Потрошителем», – сказала она.

Миссис Уиггс также сообщила, что убийца изъял у Кейт Эддоуз почку. Одну ее половину он отослал председателю Уайтчепелского комитета бдительности; вторую половину, сказано в письме, Джек поджарил и съел. Миссис Уиггс это совсем не понравилось.

Личность убийцы пока еще так и не установили; полиция имела много подозреваемых, выдвигала много версий, но, по общему мнению, все они были безумными и несостоятельными. Ни разу миссис Уиггс не намекнула, что ей известно о моих подозрениях в отношении Томаса, которые я изложила доктору Шивершеву. Выходит, тот эти подробности утаил от моего мужа? Почему же про мою мать он Томасу рассказал, а про это умолчал?

– Рано или поздно его все равно поймают, – заявила миссис Уиггс.

– Очень сомневаюсь. Он успеет состариться и умереть, пока его будут вычислять.

– Я бы не стала делиться этими своими догадками там, куда ты отправишься, – заметила она.

– И куда же я отправлюсь? – осведомилась я.

Миссис Уиггс опустила на колени измятую газету, затем, тяжело вздохнув, поднялась со стула. Ключом от моей комнаты, который на красной ленточке она носила на своем запястье, отперла дверь и вышла. Через несколько минут вернулась с каким-то буклетом, который вручила мне. На обложке я увидела рисунок особняка в парке; у озера по траве прогуливались парами дамы в капорах, прятавшие руки в муфтах. Место это – Афра-Хаус – находилось в Суррее.

– Этот приют предназначен исключительно для леди. Мне пришлось постараться, чтобы убедить Томаса остановить свой выбор на нем: проживание там обходится не дешево. О тебе будут хорошо заботиться, если не станешь болтать о Джеке Потрошителе и никчемных расческах. Там ты будешь все равно что в больнице, только теперь ухаживать будут за тобой. Чудесно, правда?

– Как Томас намерен поступить со мной? – спросила я, но миссис Уиггс все смотрела на буклет, довольная собственным выбором.

Она мельком глянула на меня и снова опустила глаза в буклет. Я знала, что она услышала мой вопрос.

– Миссис Уиггс, как мой муж намерен поступить со мной?

Она по-прежнему не отвечала.

– Я оставлю тебя на время. Вот, изучай буклет. Там, быть может, ты будешь счастлива. Разве ты пошла замуж за него не для того, чтобы о тебе заботились? Считай, что это альтернативный ответ на один и тот же вопрос. – Она заперла за собой дверь.

Так продолжалось изо дня в день. Мы беседовали, она приносила мне еду, к которой я почти не прикасалась. Но только я начинала задавать вопросы, она находила повод, чтобы удалиться, и, уходя, запирала меня на замок.

– Почему? – снова и снова вопрошала я. – Почему именно я? В чем я провинилась?

Я умоляла миссис Уиггс ответить мне, иногда кричала на нее, но она не реагировала, притворяясь, что не слышит. Однажды, когда она в очередной раз стала затягивать на моей руке резиновую трубку, я, вместо того чтобы покориться, выбила у нее из рук поднос, и тот с грохотом полетел на пол.

Рассерженная, она лишь наградила меня гневным взглядом, затем наклонилась и принялась подбирать разбросанные по полу предметы.

– Зря ты так, Сюзанна. Мне придется попросить Томаса, чтобы он помог снова связать тебе руки, а он не будет столь терпелив, как я. Ты этого хочешь?

– Я хочу знать: почему? Томас проходу мне не давал, умолял стать его женой – трижды делал предложение. В больнице полно других медсестер. Так почему он выбрал именно меня?

– Какая теперь разница?

– Я прошу вас!

Миссис Уиггс протяжно вздохнула, разгладила на себе юбки и снова села на стул в ногах моей кровати.

– Что ж, так и быть, объясню. Чтоб перестала донимать меня вопросами. Томас был обручен с очень красивой, очаровательной, талантливой молодой женщиной из влиятельной семьи. У них был страстный роман, безмерно страстный, поскольку они оба – пламенные натуры. Ее отец – первый граф Холсбери, да к тому же еще судья и государственный деятель – министр. Обе семьи ждали скорой свадьбы, но Томас жениться не хотел. Однако дело зашло слишком далеко, обе семьи могли оказаться в скандальном положении, если брачный союз не будет заключен. Его сестра, Хелен, очень расчетливая и прозорливая женщина, из практических соображений настаивала на этом браке. Томас умолял, чтобы она помогла расстроить помолвку, так сказать. Он понимал, что, женившись на той девушке, попадет под власть ее отца, будет низведен до положения мальчика для битья в семье, которая гораздо богаче его собственной. А Томасу нужна свобода – о, Сюзанна, он был бы несчастен в роли мужа-подкаблучника в доме графа, – но Хелен и слышать ничего не желала. Достойного выхода из сложившейся ситуации не было, скандал и враждебные чувства были бы неизбежны. Впрочем, Томас и не задумывался никогда о хрупкости таких отношений. Так что, понимаешь, на тебе он женился, так сказать, сгоряча, под влиянием давнего раздражения. Хелен, естественно, пришла в ярость, чувствовала себя униженной, но это был единственный способ разрубить узел. Поэтому ты не была представлена его родным, они не навещали вас здесь, а вы их – в Аббингдейл-Холле.

– Все равно не понимаю. Почему выбор пал именно на меня?

– Потому что ты никто, Сюзанна. У тебя никого нет – ни семьи, ни родственников, ни покровителя, никого, кто мог бы создать неудобства, поднять шум. Томасу ты нравилась, он с любовью отзывался о тебе, но ты пойми, он – неординарный человек, заурядной женщине его вниманием не завладеть. Если уж его не сумела удержать красавица – дочь графа, ни много ни мало, – тебе тем более это не под силу. Я сразу поняла, что у вас ничего не получится. Он быстро теряет интерес к своим увлечениям. Говорят, это признак высокого интеллекта. Я пыталась втолковать ему, что ничем хорошим это не кончится, но, как тебе прекрасно известно, если уж он что-то вбил себе в голову…

Миссис Уиггс нагнулась, поднимая с пола то, что еще не подобрала. Когда она выпрямилась, я сидела, уставившись в стену.

– Вот видишь? – заметила она. – Ты расстроилась. Порой лучше не задавать лишних вопросов. – Она взирала на меня сверху вниз с жалостью во взгляде. Не спорю, привязанная к кровати, я являла собой презренное зрелище, но меня охватил гнев.

– Я видела вас вместе, – заявила я. – Когда вы стояли на лестнице. Вы называли его по имени и гладили по лицу.

Ее черты мгновенно окаменели, сложившись в совиное выражение.

– У тебя испорченный ум, – сказала она. Трясущимися руками миссис Уиггс грохнула поднос о пол, раскидав по комнате все то, что только-только подобрала. Затем ринулась вон из комнаты, хлопнула дверью и заперла ее за собой.

33

К ноябрю миссис Уиггс освободила и мои лодыжки. Не из добрых побуждений, конечно, – чтобы отметины от ремней на коже успели исчезнуть до визита доктора Шивершева. Очевидно, без его подписи на заключении о том, что я душевнобольная, меня не могли поместить в лечебницу для умалишенных. Я по-прежнему томилась в плену своей спальни, но бежать не пыталась. Какой смысл? Мир за ее стенами был не более дружелюбен, чем заснеженная гора. Я не имела ни денег, ни других средств, чтобы выжить самостоятельно. А за запертыми дверями своей комнаты мне было вполне комфортно, настойка опия помогала забыться. Я не боялась своих тюремщиков, хотя следовало бы. Сдерживала меня моя собственная трусость. Я могла бы открыть окно и позвать на помощь; тогда к нам наведалась бы полиция. Я могла бы выбраться через окно. Но я бездействовала. Как поступила бы полиция? Скорее всего, вернула бы меня мужу.

Сам Томас сильно изменился с тех пор, когда я видела его в последний раз. Черные бакенбарды снова обрели идеальную симметрию, в глаза вернулся серебристый блеск, и миссис Уиггс ступала за ним по пятам верной тенью.

– Ты не находишь, что она слишком худа? – обратился он к ней, словно меня и не было в комнате.

– И что прикажете с этим делать?

– И бледна, очень бледна.

– Разве мы не этого добивались? Она ведь и не должна выглядеть здоровой.

– Ты не понимаешь! – внезапно взорвался мой муж. Мы обе вздрогнули. – Он не подпишет, если… Он не поставит свою подпись, если сочтет, что с ней плохо обращаются.

Сцепив за спиной руки, Томас пристально рассматривал меня, как некий экспонат. Так трясущийся старый лорд разглядывал бы дорогие его сердцу кусты роз.

– А руки? – Он схватил мою руку и задрал на ней рукав ночной сорочки. От уколов, что делала мне миссис Уиггс, обе мои руки сплошь покрывали лиловые синяки.

– О нет! Я же просил! – заорал он.

– Томас, я стараюсь как могу. – Экономка была на грани слез.

– Как будто ее пытали! – он выронил мою руку. – Больше никаких инъекций! Только настойку. Пусть синяки хоть немного поблекнут. Доктор Шивершев хочет навестить ее на этой неделе. Проследи, чтобы к его приходу рукава у нее были опущены.

– Настойку? Это какой флакон?

Я впервые видела, чтобы их раздирали разногласия, они пререкались. Сейчас они напоминали двух старых сварливых чаек.

Я неотрывно наблюдала за ними, рассматривая их черты, и на меня вдруг снизошло поразительное откровение. Осознание того, что было ясно как божий день, а я сумела разглядеть лишь в заточении. У Томаса линия роста волос на лбу имела контур скособоченного «вдовьего мыса». Я, разумеется, это замечала, потому как он был сильно выражен. Теперь же, разглядывая стоявшую рядом с ним миссис Уиггс, я мгновенно обратила внимание, что ее линия волос имеет ту же форму. Один в один. Странное совпадение или унаследованная примета?.. Как же слепа я была!

– Зеленый, – рявкнул он.

– Вот спасибо, подсказал! А то ты не знаешь! – крикнула она.

– Зеленый, с пробкой, черт возьми! Господи Иисусе! – Томас вылетел из комнаты. Спустя несколько минут хлопнула входная дверь.

Миссис Уиггс снова осталась со мной наедине.

– Так, так, – бормотала она, качая головой. Взяла с комода зеленый флакон и поставила его возле меня на тумбочку.

Я дождалась, когда она уйдет, и затем из ящика этой же тумбочки достала свои капли. Мой флакон, из коричневого стекла, был точь-в-точь как их, тоже с пробкой, только другого цвета. Я знала, что Томас иногда путает красный, зеленый и коричневый цвета. И теперь мне подумалось, что у миссис Уиггс, возможно, та же проблема.

Я поставила два флакона рядом и стала ждать ее возвращения. Наконец она вернулась, заметила на тумбочке два флакона и остановилась как вкопанная, в смятении переводя взгляд с одного на другой.

– А это еще что такое? – спросила миссис Уиггс.

– У меня есть свой флакон. Я хотела их сравнить. Ваш зеленый, так сказал Томас. А мой – коричневый.

Миссис Уиггс медлила. Как она ни присматривалась, отличить зеленый флакон от коричневого ей не удавалось. Вот и доказательство. Миссис Уиггс страдала цветовой слепотой, как и Томас. А цветовая слепота, как я узнала в больнице, передается по наследству, по материнской линии. В данном случае – от матери к сыну. Я не представляла, как такое было возможно, но здесь наука говорила сама за себя.

– Значит, он ваш сын? – шепотом спросила я, трепеща от страха.

Миссис Уиггс открыла рот от изумления. Вероятно, вслух это прежде никогда не произносилось.

– Ты что плетешь? Дура! Чокнутая полоумная дура! Ты ничего не знаешь!

– Томас тоже не различает цвета. Вы ведь его мать, да? Оба высокие, имеете одинаковый контур линии роста волос на лбу, уши у вас практически одной и той же формы, вы гладили его по лицу на лестнице, теперь называете его «Томасом». И с лестницы вы меня столкнули, потому как не хотели впутывать во всю эту дрянь ребенка, не хотели, чтобы ваш собственный внук родился в сумасшедшем доме. Верно? Не знаю, как уж так получилось, но его мать – вы. Я это определила, и любой врач определит. Что вы станете делать, если кто-то решит установить ваше родство?

Миссис Уиггс сердито смотрела на флаконы, не понимая, как они выдали ее. Мне самой теперь многое стало ясно: ее слепое обожание, раболепие, странная близость между ними. Но потом мне пришло в голову то, о чем я сразу не задумалась.

– А что стало с настоящим сыном Ланкастеров? Что с ним случилось? Вы его не убили, нет? Убили! О боже. Умертвили младенца и подменили его своим.

– Замолчи! – Она зажмурилась, прижимая к вискам кулаки, словно слышать мои слова ей было невыносимо.

– Отпустите меня! – попросила я. – Дайте мне уйти, сию минуту, и я никому не скажу, никому.

Размахивая руками, она с воем кинулась ко мне через комнату. И принялась колотить меня по голове, по лицу. Я пыталась защищаться, прикрывая руками опущенную голову.

– Молчи! Молчи! Молчи! – визжала она, продолжая дубасить меня.

– Вы опять ставите мне синяки! – крикнула я. – Что скажет ваш сын, когда увидит их?

Услышав это, миссис Уиггс остановилась так же резко, как начала. Ее округлившиеся глаза полнились злобой, грудь часто вздымалась и опускалась, сжатые в кулаки руки дрожали. Я думала, она меня убьет. Но миссис Уиггс торопливо покинула комнату, снова заперев дверь на замок.

* * *

Если Томас обнаружит, что мне все это известно – правда о его происхождении, постыдные факты его биографии и то, что он выдает себя за другого, конечно, живой из этого дома мне никогда не выйти. Я лежала в постели, осмысливая новую информацию. Все те годы Томас был кукушонком в доме Ланкастеров. Он был ничем не лучше меня. Неудивительно, что мы нашли друг друга. Вот уж воистину два сапога пара.

Нужно было действовать. Я подошла к двери, надеясь, что меня посетит вдохновение и я отыщу путь к спасению. Замочная скважина была заблокирована: миссис Уиггс оставила ключ в замке с наружной стороны. Сунув мизинец в замок, я нащупала кончик железного ключа.

Надо было придумать, как добраться до Рединга. Я хотела поговорить со своим поверенным. Обращаться в полицию не имело смысла. Они побеседуют с моим мужем: мое слово против его. А вот с помощью поверенного можно посеять смуту в поместье Ланкастеров. Он направит письмо Хелен, сообщит о том, что мне известно наверняка, и предупредит, что я готова предать огласке эти эпатажные сведения. Угроза скандала наряду с теми фактами, что я выяснила, наверняка заставят Ланкастеров отозвать Томаса из Лондона. Даже если из затеи с письмом ничего не выйдет, возможно, этого будет достаточно, чтобы Томас оставил меня в покое. Даже если он убедит доктора Шивершева подписать ордер на помещение меня в сумасшедший дом, этот документ будет действителен всего семь дней. Тогда я должна выбраться отсюда и где-то отсидеться, пока ордер не утратит силу.

Подумав про доктора Шивершева, я вспомнила его экономку и трюк, который она использовала, чтобы проникнуть в его кабинет. Может, и мне так попробовать?

Я оделась, просунула под дверь шелковый шарф, свернула в тугую трубочку клочок газеты, вставила его в замочную скважину и вытолкнула ключ. Тот выпал из замка, я осторожно подтянула его на шарфе к тому месту под дверью, где щель была шире, – и ключ у меня в руках!

Я не знала, куда пошла миссис Уиггс, она могла быть где угодно, поэтому я выбрала самый быстрый путь: парадная дверь находилась всего в нескольких шагах от подножия лестницы, а от нее до конца дороги можно добежать за минуту.

Быстро спускаясь по лестнице, я допустила ошибку – бросила взгляд в большую столовую. На столе стоял черный медицинский саквояж моего мужа. Он мог вернуться домой в любую минуту, но, прагматичная по натуре, я подумала, что в его саквояже есть деньги. Я еще не знала, как доберусь до Рединга, а денег на поезд у меня не было. Пороюсь ровно пять секунд, решила я, и, если ничего не найду, уйду.

Я сунула руку в саквояж. Моя ладонь наткнулась на что-то влажное в нижнем углу. Я вытащила ее и увидела на пальцах кровь. Любопытство возобладало над отвращением, я снова полезла в саквояж и достала сверток в упаковке из пропитавшейся кровью газеты. В нем лежал окровавленный кусок белой ткани. Я развернула ее, и в ладонь мне упало что-то похожее на мягкую мышцу. На человеческий орган. Может, там еще есть что-то подобное? Я опять сунула руку в саквояж и чуть не порезала большой палец о тонкое острое лезвие длинного ножа. Положив его на стол рядом с кровавым свертком, я оглянулась на входную дверь. Перед ней стояла миссис Уиггс. Я совсем забыла, что дала себе пять секунд.

Миссис Уиггс телом загораживала выход, руками держась за косяки.

– Сюзанна, – обратилась она ко мне, – прости, что вспылила. Мы стали лучше ладить, но ты должна быть в постели.

– Дайте мне уйти, – сказала я. Мне показалось, я слышу тиканье часов, а может, часы тикали в моей голове, предупреждали, чтобы я бежала, протолкнулась мимо миссис Уиггс, ведь она, я знала, по собственной воле не отступится.

– Томас скоро будет дома, приведет твоего врача. Доктор Шивершев хочет сам осмотреть тебя и убедиться, что ты больна. Тебе придется вернуться в постель. Наверх, живо!

– И не подумаю.

– Но Томас дал четкие указания…

– Ой, прекратите! Слышать больше ничего не желаю. Я все про вас знаю. Вы – убийца, а ваш Томас мошенник и преступник. Вы погрязли во лжи. Его мать – вы, а не леди Ланкастер. Дайте мне уйти, и я сохраню в тайне ваши грязные секреты. Предлагаю сделку.

Миссис Уиггс не сводила с меня своих совиных глаз. В ушах раздавался бой, глухой стук. Не знаю, чье сердце так билось – мое или ее. Я глянула на орган в окровавленной тряпке и взяла лежащий рядом с ней серебряный нож.

– Я могла бы поинтересоваться, что ваш сын делает с человеческими органами. У полиции на этот счет, вне сомнения, появятся свои версии. Об этом я тоже не стану болтать, только дайте мне уйти.

– Ну уж нет! – Миссис Уиггс бросилась ко мне, я попятилась.

Нож я держала перед собой, направив на нее острие. Она остановилась, положила руки на спинку стула.

– Томас не преступник! Он нежный добрый мальчик. Ты ничего не знаешь! – она снова шагнула ко мне. Я отступила назад, нацеливая нож ей в грудь.

– Дайте мне уйти, – потребовала я.

Она покачала головой, и я поняла, что мы обе готовы драться. Миссис Уиггс никогда меня не отпустит. Она не может подвести Томаса.

Экономка кинулась ко мне, я взмахнула ножом. Она попыталась заслониться от него рукой, я полоснула ножом по ее ладони. Мне самой было странно, что я инстинктивно веду себя как преступница. Мгновенная реакция, взмах ножа, удар, готовность пойти на все, и я изменилась навсегда.

Мы обе охнули. Миссис Уиггс посмотрела на кровь, капавшую на ковер с ее ладони, которую она поддерживала другой рукой, потом обратила взгляд на меня. Внешне она ничем не выдавала, что ей больно.

– Знаешь, такое твое поведение лишь на руку Томасу, – заметила она. – Доктор Шивершев теперь точно согласится. Ты сама на блюдечке подносишь доказательства того, что ты опасна для общества.

– А если я расскажу обществу, что вы убили сына Ланкастеров и вместо него подсунули своего ребенка? Вашу цветовую слепоту не скроешь. Что вы станете делать, если вас обоих проверят? Наверняка не у меня одной закрались подозрения. Что, если Хелен все эти годы подозревала подмену? Могу себе представить. Уверена, она будет только рада унаследовать все состояние.

Я стояла почти у самого выхода в холл, а там до парадной двери рукой подать.

– Будь у тебя свои дети, ты бы меня поняла, – сказала она, медленно подступая ко мне.

– Нет, на ребенка у меня рука никогда бы не поднялась.

– Я за всю свою жизнь ни одного ребенка пальцем не тронула! – крикнула миссис Уиггс. Ее глаза заблестели от слез.

– Ну конечно!

– У меня рука бы не поднялась! Тот мальчик болезненный был. Ланкастеры – они все еле-еле душа в теле. Только взглянешь на них, сразу поймешь, что деньги – не гарантия отменного здоровья. Хелен была довольно крепкая малышка, а мальчик родился хилым. Однажды утром я подошла к его колыбельке, а он уже синий весь, умер. Я ужасно перепугалась. Мне тогда было двадцать два года, девчонка совсем! Своего сына я сдала в платный частный приют. Иначе не смогла бы прокормить нас обоих. Отец моего ребенка служил на флоте. Ушел в море на корабле, и с тех пор от него не было ни слуху ни духу. Что мне было делать? Ну, сказала бы я правду – что бы это дало? Я поступила так, как поступила бы любая мать. В ту же ночь похоронила маленького Ланкастера в том месте, который они называют «райский уголок». А своего ребенка забрала из приюта и поселила его в детской. Он был старше на четыре недели, но я знала, что леди Ланкастер не заметит подмены: она редко брала своих детей на руки.

Миссис Уиггс, с едва заметной улыбкой на губах, смотрела мне прямо в лицо.

– Теперь, когда тебе известна вся правда, мы могли бы найти способ поладить. Жизнь, не обремененная тайнами, куда спокойнее, так ведь, Сюзанна? Не надо скрывать свой позор. Мы можем создать свою собственную семью. Даже если нас будет связывать ложь, а не родственные узы. Я смогу с этим жить.

– Я ухожу. – По-прежнему держа перед собой нож, я ближе подбиралась к выходу на улицу.

– Давай я поговорю с Томасом, – крикнула мне в спину миссис Уиггс. Казалось, она все же даст мне уйти. – Подумай про Аббингдейл, Сюзанна. Да, ты его не видела, но он стоит того, чтобы немного подождать. В один прекрасный день хозяином поместья станет Томас. Подумай, сколько у тебя будет денег! Разве не этого ты хотела?

– Ваш сын – чудовище. Я не хочу иметь ничего общего ни с ним, ни с вами.

Я метнулась к входной двери, схватилась за ручку. Естественно, дверь была заперта, но ключ торчал в замке. Повернуть его времени не было, поскольку миссис Уиггс кинулась за мной, поэтому я побежала дальше. Увернувшись от ее рук, которые готовы были схватить меня, я проскользнула мимо нее в коридор, сбежала по ступенькам, ведущим в буфетную, и влетела в кухню. Я почти добралась до двери черного хода, как миссис Уиггс вдруг поймала меня за волосы и дернула назад.

Я резко повернулась, нагнулась, одной рукой пытаясь высвободить свои волосы, другой – вслепую размахивая ножом. Почувствовала, как лезвие вошло в ее мягкий живот под корсетом. Она охнула, словно от удара под дых, выпустила мои волосы и отступила назад. Мы обе оторвались друг от друга, как боксеры при звуке гонга. Из ее брюшной полости торчала рукоятка. На платье, словно чернила, расплывалась кровь, сначала медленно, потом быстрее и быстрее, заливая ее юбки. Что я натворила? Она выпучила свои совиные янтарные глаза. В ее лице я увидела бабушку. В нем читались потрясение, предательство, обида.

– Нет, Сюзанна! Нет, нет, нет! Свободной тебе никогда не быть, – произнесла миссис Уиггс. По ее щекам текли слезы.

Она повалилась на пол. Лежала на спине, стонала, держась за живот. Я сидела на коленях возле нее и ждала, когда она истечет кровью. Послышалось жужжание. Я завертела головой, ища источник шума. У окна кружила муха, искала отдушину, чтобы вылететь на улицу. Оставив миссис Уиггс умирать, я поднялась с пола и открыла окно, выпуская муху на свободу. Решила, что это будет правильно.

34

Появление этой мухи я восприняла как особый знак. Знак того, что за мной наблюдают, что мои деяния не останутся незамеченными, пусть даже лишь со стороны Всевышнего. В Рединге, когда бабушка была еще жива и я находилась в полном ее подчинении, в одно из вокресений мы с ней, как всегда, пошли в церковь. Стоял январь, было очень холодно, я сидела на скамье рядом с ней – якобы слушала проповедь, а сама смотрела вверх, на витражи.

Наши с ней платья из жесткой тафты терлись друг о друга, и под их шуршание я думала о своем. Уже целый год я пыталась поговорить с бабушкой о том, что хочу уехать из Рединга в Лондон, стать медсестрой. Мне было двадцать семь лет, я жаждала приключений, таких, какие, судя по прочитанным мною книгам, познали другие женщины. Меня приводила в отчаяние мысль, что я умру старой девой, никогда не покину тот дом в Рединге, навсегда останусь компаньонкой старухи. Неужели меня никогда не коснется мужчина, я не выйду замуж, не рожу детей? Но бабушке не было дела до моих тревог и надежд; после смерти дедушки она вообще перестала меня слушать.

Меня разъедала досада, мучил нервный зуд. Несколько недель не покидало ощущение, что в желудке застрял какой-то жирный кусок; при глотании возникала изжога. Я думала, что заболеваю, но потом убедила себя: это от того, что мои шансы уехать из дома стремительно тают. Если в ближайшее время что-нибудь не предприму, не уеду никогда.

В церкви Святого Варфоломея не осталось ни одного целого витража, на месте недостающих фрагментов – натянутая мешковина. Узнать изображенные на них библейские сцены было непросто. В то январское воскресенье, силясь угадать сюжет одного из витражей, я вдруг заметила, как в расцвеченное окно бьется муха. Она в панике снова и снова бросалась на стекло, пытаясь вырваться на волю. Как я понимала эту муху!

Бабушка запрещала мне вступать в разговоры с прихожанами, и они давно при встрече с нами ограничивались лишь вежливым приветствием. У меня было так мало опыта общения, что, когда мне все же приходилось обращаться к кому-нибудь, например к аптекарю или к женщине, работавшей на почте, я сразу краснела, как клубника, и не могла сообразить, что сказать. Окружающие, должно быть, принимали меня за дурочку или слабоумную.

Как всегда, мы не поднимались с нашей скамьи до тех пор, пока остальные прихожане не покинули церковь. Немощные и грязные толпились в задней части храма, прилично одетые с сознанием собственного достоинства занимали первые ряды. Вообще-то, на службе присутствовало немного народу, но к выходу все шли неторопливо, и прошло немало времени, прежде чем церковь опустела. Бабушка все это время неотрывно смотрела на большое распятие перед алтарем, перебирая четки, доставшиеся ей в наследство от матери. Я представляла, как вырываю четки у нее из рук и швыряю в проход.

Я вновь отыскала взглядом муху. Та на моих глазах нашла незавешенный фрагмент витража и улетела. Давай, приказала я себе. Я набрала полные легкие воздуха. Зря старалась.

– Опять будешь говорить, что хочешь меня бросить? – бабушкин подбородок так напрягся, что дернулся узел ее шляпки.

– Зачем ты так? – обиделась я. – Я хочу не тебя бросить, а устроить свою жизнь.

– Мы это не раз обсуждали, насколько я помню, – а я помню, хоть ты и думаешь, что я теперь слаба умом. Только душу мне рвешь каждый раз, дорогая. Сколько можно?

Я собралась было возразить, но она не дала мне и рта раскрыть.

– В Лондон, словно крысы, стекаются всякие отбросы – пьяницы, бродяги, развратные женщины. А в больницах людей расчленяют, так и знай! Отрывают руки-ноги, вспарывают. Тебе это по нраву?

– Так что же? Всю жизнь торчать здесь? Мне двадцать семь лет. Если у меня получится стать медсестрой, я смогу неплохо зарабатывать, нам с тобой хватит.

Бабушка остановила на мне взгляд своих белесо-голубых глаз.

– Ох-ох! Не в деньгах дело. А в том, что тебе не терпится освободиться от наставлений, без которых ты пропадешь. Меня в дрожь бросает, как подумаю, во что ты хочешь ввязаться. У тебя же нет силы воли. Греховность легко проникает в тебя. Но пока ты здесь, я могу удержать тебя от греха; вдвоем мы не допустим твоего падения. Хорошо, что твоего дедушки нет с нами. Его бы удар хватил, если б он узнал, что ты хочешь меня покинуть.

Ее белые, как бумага, пальцы все быстрее и быстрее перебирали четки. Я с тоской посмотрела на дыру в витраже, жалея, что не могу вылететь через нее, как муха. Церковь огласили бабушкины всхлипы. Известный трюк: она всегда начинала плакать, когда хотела уйти от разговора.

– Прошу тебя… не надо, не плачь. – Я накрыла ее руку своей ладонью, хоть жест мой и не был искренним. Я не любила прикасаться к ней – делала это только из чувства долга.

– Дурёха! Ты ведь жизни не знаешь! – сердито воскликнула бабушка, выдернув из-под моей ладони свою маленькую холодную руку.

– Так позволь мне уехать! – настаивала я.

На ее лице отразилось презрение.

Я огляделась вокруг. Никто не видел, как я пытаюсь подавить обиду.

– Откуда я могу что-то знать, если ты не выпускаешь меня из дома? – сквозь зубы процедила я.

– Отведи меня домой.

В глубине души я уже знала, как поступлю. Но теперь душе предстояло убедить разум. Упорно противясь моим желаниям и устремлениям, бабушка сама предрешила свою участь. Она ведь не всегда была такой, при дедушке уж точно. Он был более либеральным по отношению ко мне, и она уважала его мужской авторитет. В общем, девицам, как я убедилась на собственной шкуре, следует опасаться ревности вырастивших их женщин, ибо те, обрекая себя на затворничество, всеми правдами и неправдами стараются удержать воспитанниц при себе в качестве компаньонок.

В последние месяцы здоровье бабушки стало ухудшаться. Она быстро уставала, постоянно жаловалась на жар и недомогание, в основном чтобы привлечь к себе внимание. Местный доктор привык к частым вызовам, он посылал меня в аптеку за тонизирующим средством, которое я могла бы купить и без его предписаний, стоило ей попросить. Бабушка была несносна. Доктор, я знала, считал, что у меня ангельское терпение. Нередко бабушка забывалась и называла меня Кристабель (так звали мою мать). А когда она понимала, что я не Кристабель, ею овладевали апатия и печаль. Ночами она бродила по дому, все искала дедушку, а я приводила ее обратно в спальню и дверь запирала на замок, – как сейчас миссис Уиггс запирает меня. Есть ли разница между тем, чтобы запирать в комнате старую женщину ради ее безопасности, и тем, чтобы помочь ей отправиться к Господу? На мой взгляд, небольшая.

Я часто взывала в мольбах к Всевышнему, но, кажется, на них ответил дьявол. Я молила о возможности уехать, и такая возможность появилась три дня спустя. Как-то я зашла в сарай для пересадки растений. Мне нужна была садовая лопатка, чтобы заровнять ямку, которую выкопал в саду какой-то зверек. И пока я рылась в куче ржавеющего садового инвентаря, со старой полки (дедушка был не самым искусным плотником) на голову мне свалилась коробка. Коробка с пропитанными мышьяком липкими лентами от мух.

В тот вечер бабушка сказала, что будет ужинать в постели. Обычно я подавала ей бульон с хлебом, иногда еще кусочек баранины, если она могла его проглотить. Я отмочила липкие ленты в воде, и на этой воде приготовила бульон. Поднимаясь с подносом на второй этаж, я, надо признать, испытывала волнение по поводу того грандиозного события, которое скоро должно было произойти. С каждым шагом я думала про себя: нет, не смогу, она не станет есть, ничего не получится. Господь еще мог вмешаться.

Но после первого же вечера бабушка совсем слегла и уже не вставала. Я кормила ее отравленным бульоном каждый день до самого конца.

В последнюю ночь, когда она уже совсем ослабла, я, стоя на лестничной площадке, услышала, как она кашляет. Я поспешила к ее двери, но в комнату входить не стала – просто послушала, как она давится кашлем. Потом сбежала по лестнице вниз, через черный ход выскочила во двор и помчалась в дальний конец сада. Взяла в сарае для рассады большую лопату и стала рыть яму. Копала, копала и копала. Земля была твердая, но это не имело значения. Пошел дождь, а я все рыла и рыла яму в саду. Молилась о помощи, клялась, что сожалею о содеянном зле. Обещала, что, если ничего не получится, никогда больше не сделаю ничего подобного. Потом, насквозь мокрая, уселась прямо на земле. Под ногтями у меня скопилась грязь, потому как, устав орудовать лопатой, я стала выковыривать землю голыми руками. Яма получилась неглубокая. Никудышная я была копальщица.

Когда я наконец набралась храбрости и вошла к бабушке, она уже не дышала. Ее белое лицо посерело, открытые глаза вперились в потолок. Серебристо-белые волосы разлохматились и спутались оттого, что она металась в предсмертной агонии. Раззявленный рот застыл в безмолвном крике. Он был перекошен, словно что-то или кто-то, возможно мой сообщник, дьявол, нагнал в нее ветер, заставляя разжать губы, а затем запустил туда руку и забрал ее душу. Оставшиеся липкие ленты я отнесла в сад, бросила их в яму и засыпала землей. Мне казалось, я и есть та самая муха, а это – мое разбитое окно, путь на волю.

35

Тело миссис Уиггс вместе с ее отяжелевшими конечностями и широкими юбками я запихнула в буфет. Мною владела умопомрачительная паника; всякие здравые мысли, что еще оставались, рассыпались в прах. Я злилась на экономку. Если б она дала мне уйти, не погибла бы. Я отказывалась признать свою вину. Она сама была виновата. Я просто защищалась. Если б она не препятствовала мне, уцелела бы. Да, наверно, вовсю проклинала бы меня, но была бы жива и благоденствовала при своем сынке-изувере.

Ее юбки все вываливались из шкафа прямо мне в лицо, словно насмехались надо мной; слишком пышные, они не вмещались в буфет. Старомодные привычки этой женщины продолжали воевать со мной даже после ее смерти. Мысли мои стали беспорядочными, безрассудными, перемежались неоправданными взлетами оптимизма. Мне бы только добраться до моего поверенного, раздобыть немного денег, он бы мне помог. Я уехала бы за границу, укрылась бы во Франции, если надо, пешком добралась бы до Испании. Бежала бы без остановки, пока не свалилась бы с края земли.

Я вытащила из буфета миски для пудинга и фаянсовую посуду, рассовала все это по другим полкам и засунула в нижний отсек ее кровоточащее тело – сложила пополам и запихнула. Я не знала, когда Томас вернется домой вместе с доктором Шивершевым. Но если они войдут и увидят на полу ее труп, они сразу же вызовут полицию. Спрятав ее тело, возможно, я сумею ускользнуть, если буду действовать с умом.

Я представила себя в суде, в тюремной камере. Пытаюсь объяснить, что меня обратили в пленницу против моей воли, со скамьи подсудимых заявляю, что мой супруг и есть Джек Потрошитель – в общем, веду себя как типичная истеричка. Передо мной – ряды бледных, напыщенных мужчин в париках, их серые лица неодобрительно нахмурены. Когда они узнают, что я – дочь проститутки, что я лгала о своем происхождении, чтобы выйти замуж за дворянина, судьба моя будет решена. Выяснится, что я разгуливала по Лондону в мужской одежде, что скорбела по погибшей возлюбленной. Я не увижу завершения суда. Наверняка меня посадят в тюрьму, или повесят, или поместят в сумасшедший дом, правда, там не будет озера, вокруг которого можно прогуляться.

Из буфета капала кровь. Пытаясь вытереть пол без воды и мыла, я только размазывала кровь по всей кухне, пачкала столовое белье. На пустом месте создавала дополнительные улики. Я задыхалась, часто-часто хватая ртом воздух. Старалась вытереть все, что можно. Оставалось надеяться, что Томас не зайдет на кухню, а если зайдет, то не сразу. Подумает, что я сбежала, а миссис Уиггс преследует меня. Он будет ждать ее возвращения и труп обнаружит много позже. Только на это я и рассчитывала. На моем платье краснели пятна крови, руки тоже были в крови. Откидывая волосы с лица, я испачкала кровью щеки. Безнадежная затея.

Стук в парадную дверь разнесся по всему дому, словно раскат грома. Я подумала, что кости мои сейчас рассыплются в прах. Попыталась открыть дверь во двор, но она оказалась заперта на замок, а ключа не было. Если б я хоть немного соображала, смекнула бы, что ключ в кармане у миссис Уиггс, но мне это не пришло в голову. Ступая бесшумно, я поднялась по лестнице обратно в прихожую, на цыпочках пошла к входной двери. Услышала мужские голоса. За матовым стеклом шевелились тени. Это был Томас. Он привел с собой доктора Шивершева, чтобы тот диагностировал у меня сумасшествие. Только я приблизилась к двери, они снова постучали, да так громко, что меня затрясло.

Они ждали, когда их впустит миссис Уиггс. Тут я вспомнила, что, упав с лестницы, ключ от чердака зашвырнула под буфет. Томас забрал ключ миссис Уиггс, а она заказала новый взамен пропавшего. Прежняя жизнь пошла своим чередом, и я напрочь позабыла про потерявшийся ключ от чердака. Я опустилась на колени и нащупала ключ Томаса, покрытый пылью, там, куда его закинула. Я помчалась наверх, и когда была у лестницы, что вела на чердак, мужчинам наконец надоело ждать. Я благодарила небо за то, что Томас слишком полагался на миссис Уиггс; избалованный матерью, он трижды постучал в дом, прежде чем удосужился достать из кармана ключ и сам отпереть входную дверь.

Я закрылась на чердаке как раз в ту минуту, когда Томас и Шивершев вошли в переднюю. Меня окутала темнота. Окон на чердаке не было, но в боковой части крыши имелись отверстия, через которые прилетали и улетали голуби. В них проникали яркие, как факелы, лучи дневного света. Я помнила, что на столе стояла свеча, но не решилась ее искать: боялась уронить что-нибудь и наделать шума. Я ползла по полу на четвереньках под грохот собственного сердца. На чердаке было студено, но холода я не чувствовала, потому как от ужаса кровь в жилах клокотала. Пол провонял мышиной мочой и нафталином. Пыль, лежавшая на нем толстым слоем, липла к моим рукам и платью, летела мне в лицо. Голуби спали на балках, а все мелкие твари, прятавшиеся в темноте, бегали и ползали вокруг меня, издавая какофонию звуков – прямо целый оркестр. Я услышала, как Томас зовет миссис Уиггс, и содрогнулась.

Я нащупала край юбки на манекене и заползла под нее. К манекену был прилажен сломанный кринолиновый каркас; мне удалось уместиться под ним, свернувшись калачиком, и накрыться юбкой. Уткнувшись лицом в колени, я вдруг вспомнила, что оставила нож в теле миссис Уиггс. Подумала про ключи, что она носила на поясе. Какая же я дура. Здесь, на чердаке, я была как в западне. Извне пути к бегству блокировали двое мужчин, на кухне в буфете лежал труп моей экономки.

С приближением мужских голосов сердце в груди загрохотало еще громче. Лестница, ведущая на чердак, заскрипела под тяжестью мужа и его коллеги. Потом – тишина, поворот ключа в замке, и я оцепенела: сердце замерло, я затаила дыхание, даже пот на теле застыл. Я так крепко стискивала в ладони ключ, что с отпечатка, который на ней остался, пожалуй, можно было бы сделать еще один дубликат. Другой рукой я зажала рот, стараясь дышать ровно и бесшумно.

– Как! Здесь нет газового освещения? – воскликнул доктор Шивершев возбужденным голосом. Я была рада, что доставила ему неудобство.

– Подожди, я сейчас, – ответил Томас.

Вернулся он с зажженной свечой, и при ее свете я разглядела, что в юбке, под которой я спряталась, имеется прореха, а под ней – только прозрачная нижняя юбка. Через нее я различала мутные силуэты, но была уверена, что она скрывает блеск моих глаз. Томас подошел к манекену. Лица я не видела, но знала, что это он. Он держал свечу высоко и водил ею слева направо. Доктор Шивершев, в черном пальто и котелке, с медицинским саквояжем в руке, устало следовал за ним.

– Роберт, если она сбежала, всем нам конец. Так и знай, – произнес Томас.

– Что ты ей рассказал? – спросил доктор Шивершев.

– Да ничего, ничего конкретного, но, поверишь ли, она далеко не дура.

– Зачем вообще нужно было что-то говорить? Ты поставил под угрозу всех в этом доме.

– А ты попробовал бы пожить с ней! Она вечно лезла с расспросами, я не мог постоянно отмалчиваться.

– Надо иметь воображение – или хотя бы время от времени появляться дома, – сухо заметил доктор Шивершев. – Кто еще здесь живет?

– Больше никого нет. Вся прислуга уволилась. Осталась только миссис Уиггс, но я не знаю, куда она подевалась. Боже мой, вот незадача. Что же делать? Что делать, Роберт? Это не женщина, а сущий кошмар.

– Томас, сначала решаем неотложные проблемы. Поставь-ка свечу на стол. Нельзя терять самообладание. Главное, не поддаваться панике. – Голос у доктора Шивершева был такой же, как тогда, когда он осматривал мой язык.

Он поставил на пол свой саквояж, руками в черных перчатках открыл его, вытащил что-то похожее на кусок веревки или толстого шнура – и вдруг сделал резкий выпад вперед. Взрыв энергии. Шум отчаянной борьбы, шарканье каблуков об пол, напряжение всех сил, до изнеможения. Я попробовала выглянуть в прореху, но драка происходила слишком близко от меня, так что манекен шатался и мне пришлось его поддерживать. В какой-то момент ноги Томаса оказались под юбкой манекена, он чуть не лягнул меня.

Затем я услышала хриплый присвист, судорожные вздохи, как при удушье. Это продолжалось нестерпимо долго, а потом наступила тишина. Доктор Шивершев разжал руки, и тело Томаса с глухим стуком свалилось на пол. Вот и всё. Мой муж-мучитель был мертв. Меня трясло так сильно, что, должно быть, и манекен дрожал вместе со мной.

Доктор Шивершев копошился в своем саквояже. Вскоре я увидела, что тело Томаса рывками поднимается вверх, как флаг на мачте, и вот его ноги повисли в воздухе. Начищенные черные ботинки болтались всего в нескольких футах от моего лица. Доктор Шивершев тяжело дышал, словно старый пес. Он подтащил один из стульев, поставил его рядом с телом Томаса, сел, нагнулся вперед, протяжно выдохнул, вытер пот со лба. Посидел несколько минут, пока дыхание не успокоилось.

– Ну, а теперь, миссис Ланкастер, можете вылезать.

* * *

– Вы наследили, – объяснил он, как будто для того, чтобы в следующий раз я учла свои ошибки. – Как олень. Ваши следы ведут прямо сюда. Вы не пострадали?

Он осмотрелся. Голуби спокойно ворковали, ничуть не смущаясь тем, что их новый сосед покачивался, свисая со стропил. Мы оба проследили, как на ненужный комод с неблагозвучным «шлеп» плюхнулся помет, что уронила одна из птичек.

– Очаровательное местечко, – произнес доктор Шивершев.

Дыхание его выровнялось, он снова полез в свой саквояж. В доме больше никого не было, соответственно то, что он доставал, предназначалось для меня. Он вытащил длинный серебряный нож и принялся его вытирать, хоть тот и без того блестел в свете свечи.

Я сидела на полу, обхватив руками поднятые к груди колени. Доктор Шивершев оставался на стуле, глаза его сияли, как воксхоллское стекло[21]. Я понимала, у меня считаные минуты на то, чтобы поторговаться за свою жизнь, – ровно столько, сколько ему требуется, чтобы собраться с мыслями. Значит, медлить нельзя. Ноги моего мертвого супруга покачивались между нами, словно метроном, – наглядное напоминание о том, что мое время истекает.

– Вы пришли меня убить? – прямо спросила я.

Доктор Шивершев кивнул.

– Я могу сделать это быстро, – сказал он. – Больно не будет. – Голос его полнился сочувствием, словно он сообщал о гибели любимого питомца.

Я утратила самообладание. Вся затряслась, задрожала. Дышать стало трудно. Позабыв про гордость и достоинство, я разревелась. Умоляла не убивать меня, а он смотрел поверх моей головы куда-то вдаль. Я никогда не считала себя храброй.

– Отпустите меня. Вы же знаете, я умею хранить тайны. О Мейбл я никому словом не обмолвилась, а вот вы рассказали Томасу о моей матери. – Я сама удивилась, как быстро рассвирепела, увидев, что слезы не действуют.

– Ничего я ему про вас не говорил, – гулким эхом разнесся по чердаку голос доктора Шивершева. Невероятно. Человек, только что убивший моего мужа, оскорбился, что его обозвали сплетником. – Я сдержал слово, – отчеканил он. – И всегда держу…

Доктор Шивершев до блеска натер свой нож и, тыча им в мою сторону, продолжал:

– Ваш муж – отмечу, что вы сделали крайне неудачный выбор, – все знал. Его экономка разыскала одну женщину из Никола, и та рассказала ей про маленькую кареглазую девочку, которая орала как резаная, не желая вылезать из-под кровати, где она сидела в луже собственной мочи; ее пришлось тащить оттуда за ноги. Я уже говорил, что мы с вашим доктором Ланкастером закадычными собутыльниками никогда не были, стали встречаться только недавно, да и то по делу.

Он поднял глаза на покачивающееся тело Томаса. Я старалась не смотреть на труп, но, когда все же взглянула, увидела, что глаза у моего мужа выпучены, как у лягушки, язык торчит изо рта. Столь уродливая смерть – неслыханное унижение для человека, который при жизни весьма щепетильно относился к своей внешности.

– А как же тот экспонат – матка с эмбрионом в сосуде? Я видела его здесь, на чердаке, в ту ночь, когда меня столкнули с лестницы, а потом, придя к вам на прием, смотрю, он уже стоит у вас на полке, в вашей коллекции.

– Поэтому вы пропустили следующий прием?

– У меня не осталось никого, кому я могла бы доверять.

– А я ведь ради вас внес изменения в график приема. С кем еще вы поделились своими предположениями?

– Да с кем же мне делиться? – покачала я головой, поражаясь нелепости той ситуации, в которую угодила. – Я думала, что матку вырезали у Мейбл. Она не написала мне, потому что умерла. И получается, что я сама отправила ее к вам на смерть.

– Ею занималась моя коллега, румынка, столь же опытный хирург, как и я. А подобные процедуры она проводит даже еще более умело. Да вы ее знаете: это моя экономка, Ирина. Она сообщила, что ваша подруга ушла от нее живой, никаких проблем не возникло.

– Однако мне она так и не написала, – заметила я.

– Девица получила, что хотела. Зачем писать-то? Вот честное слово, Сюзанна, достали вы меня со своими дикими измышлениями и своим болтливым супругом. Вы, конечно, не сумасшедшая. Немного запутались, это да. Но никак не сумасшедшая. Меня направили сюда, чтобы разобраться с ним, а заодно со всеми, кого я найду в доме. Знаете, Сюзанна, я толком не сплю уже несколько дней.

Труп Томаса наконец перестал качаться. Я опасалась, что доктор Шивершев говорит мне все это, дает объяснения, чтобы не мучиться чувством вины, которое его накроет, когда он меня убьет. Можно подумать, я с радостью позволю себя убить, если буду понимать его мотивы, которые он мне излагает. Размышляя, как бы мне избежать неминуемого конца, я слушала его не перебивая.

Доктор Шивершев и Томас состояли в одной и той же организации, причем сначала не знали об этом. Доктора Шивершева привлекли к работе много лет назад, а Томасу предложили присоединиться к тайному братству ученых совсем недавно. Он был, можно сказать, стажером, рядовым в иерархической структуре организации. Братство представляло собой сообщество избранных; они во всем помогали друг другу, поклялись хранить верность своим товарищам и высокой цели. В основе этой цели была истинная свобода. Член братства мог быть кем угодно по собственному усмотрению: законы, применимые в отношении обычных людей, на избранных не распространялись; никакие религиозные и морализаторские учения в организации не принимались. Но злоупотреблять этими отношениями взаимного доверия и товарищества запрещалось. Пусть члены братства считали себя свободными от традиционных норм и устоев, но каждый был обязан содержать в порядке свой дом, вести себя благоразумно и осмотрительно. Именно эти два правила Томас, как выяснилось, соблюдать не мог.

Матку с эмбрионом, которую раздобыл Томас, он использовал для того, чтобы задобрить Шивершева, намереваясь попросить его об одолжении.

Он без конца жаловался всем подряд, как трудно ему живется с «женой-простолюдинкой». Она его окрутила с одной целью – чтобы выбиться в люди, рассказывал он коллегам; ему нужно от нее освободиться. В общем, сетуя на свою горькую участь при отсутствии авторитета среди членов организации, Томас прослыл нытиком и занудой. Он попросил братство поручить доктору Шивершеву, который стал личным врачом его супруги, помочь ему признать жену душевнобольной, чтобы на законных основаниях упрятать ее в психиатрическую лечебницу.

И такое поручение доктору Шивершеву дали, но на самом деле ему было велено разобраться с Томасом. Тот стал обузой для организации. Он был непредсказуем, ненадежен, а самое главное – теперь представлял опасность для братства: слишком много болтал, словно попугай или несмышленый ребенок. Кто-то слышал, как он рассказывал о сообществе избранных посторонним; хирургом он был нерадивым, не обладал должным профессионализмом и щепетильностью в работе, кои требовались от преданных членов братства. В результате было принято решение избавиться от него, а заодно и от его вздорной супруги. А для этого прежде нужно было удалить из дома всю прислугу, чтобы обеспечить соответствие улик мотивам преступления. Все должно было выглядеть так, будто Томас убил жену, а затем повесился, не выдержав тяжести унизительных финансовых и профессиональных проблем.

Доктор Шивершев сообщил, что это – последнее задание, которое ему предстояло выполнить для братства в Лондоне. Он собирался уехать в Америку. Решил сменить страну проживания, и ему дали особое разрешение на отъезд. Будучи евреем, он никогда не чувствовал себя до конца своим среди наиболее влиятельных членов братства. Его работу ценили, хвалили, он пользовался уважением, но стать в полной мере одним из них он не смог бы никогда. В каком-то смысле ситуация с Томасом сыграла ему на руку; он получил разрешение на отъезд в награду за преданность и выполнение деликатного поручения.

Кроме того, с некоторых пор доктора Шивершева перестали устраивать перемены в направлении деятельности братства, хоть он никому об этом не говорил. Теперь оно не имело ничего общего с первоначальным предназначением. Братство сбилось с пути, превратилось в непотребную контору, которая занималась добыванием человеческих органов для продажи богатым старикам. Клиентами организации, рассказывал доктор Шивершев, были в основном представители определенной категории английских дворян, увлекавшиеся коллекционированием всяких диковинок – чем новее и чуднее, тем лучше. Это такие люди, у которых уже все есть, но они желают иметь больше, особенно за счет других.

Я подумала о Томасе и о его пристрастии к коллекционированию; вспомнила усохшую голову из Южной Америки, которую он раздобыл лишь для того, чтобы услышать, как я визжу от ужаса. Я тоже была вещью из его коллекции, наряду с одеждой и сигарами, которые он не курил.

– А какую цель изначально ставило перед собой ваше братство? – поинтересовалась я.

– Приобретение знаний! Мы хотели понимать, как функционирует человеческий организм, чтобы более успешно лечить его, если он заболевал. Зачем полагаться в этом на Бога, если он не справляется! – воскликнул Шивершев, при этом глаза его блестели, в голосе звучала истинная страсть. – Почти пятьдесят лет назад появилась первая группа ученых-изгоев, просвещенных естествоиспытателей и астрономов, которых поддерживали свободомыслящие представители аристократии, тайно субсидировавшие их деятельность. Все они хотели исследовать возможности медицины, узнать, насколько простираются эти возможности. Они намеревались изучать человеческий организм без вмешательства со стороны церкви, не считаясь с религиозными и культурно-моральными ограничениями относительно того, что можно делать, а что нельзя.

Мне вспомнилась бабушкина церковь в Рединге (сколько часов я без толку там просидела!), вспомнилась и сама бабушка. Мысль о том, что кто-то может «играть в Бога», роясь в человеческом организме, приводила ее в негодование. Это – одна из многих причин, настроивших ее против моего намерения стать медсестрой.

– Не все одобряют медицинские эксперименты, – продолжал доктор Шивершев, словно читая мои мысли. У него эта тема вызывала огромное воодушевление. – Мы это понимали. Умирали ни в чем неповинные люди, и нам приходилось принимать непростые решения, но мы верили, что делаем это ради прогресса человечества.

«Ни в чем не повинные»? И как это понимать? Они что, реально убивали людей и копались в трупах якобы ради спасения человеческих жизней в будущем? Получается, догадка о том, что мой супруг – хирург – действительно и есть Уайтчепелский убийца, не такая уж дикая. А если это не Томас, может, сам доктор Шивершев? У меня снова участился пульс. Сейчас самое главное – избежать гибели. Доктора Шивершева я не одолею, физически он гораздо сильней меня. Значит, надо уговорить его, чтобы он меня отпустил. Но как?

– Больницы – прекрасные заведения, Сюзанна, но в административном плане – сущий кошмар. Ими руководят бюрократы, которые всюду суют свои носы. На самом деле им ничего не нужно, только бы перекладывать бумажки на столе да карманы набивать, а интересы науки им до фонаря. После работы они уходят домой, спокойно ложатся спать и даже не задумываются о том, какие возможны достижения. В те ранние годы мы совершали прорыв за прорывом, что было бы невозможно в условиях больницы, а сейчас эти завоевания используются в повседневной практике.

Вздохнув, доктор Шивершев бросил пренебрежительный взгляд на висящий труп моего мужа. Шея его начала вытягиваться, язык опух. Я отвернулась.

– Камнем преткновения, как это часто случается, стали деньги. Некоторые члены братства сообразили, что на частных коллекционерах можно неплохо нажиться, и все остальное перестало их интересовать. У богатых коллекционеров вдруг возникла мода на человеческие органы – засушенные сердца, почки в вине, груди девственниц, – и интересы науки были забыты. Вашего супруга это вполне устраивало. В больнице дела у него шли так себе, частных пациентов практически не было. Но азы хирургии он все-таки освоил. Полагаю, у него возникли большие денежные затруднения?

Я кивнула в ответ, сразу подумав про Аббингдейл-Холл, про то, что Томас, скончавшись, утратил право на свое наследство, а значит, мне тоже ничего не достанется. Миссис Уиггс просветила меня на сей счет. Все мои усилия удержаться в этом доме, сохранить свой брак ради безбедного будущего пошли прахом.

– Проблема в том, что он любил поговорить о себе, прихвастнуть и, посещая свои клубы и притоны, давал волю языку. Причем совершенно не учитывал, кому он это рассказывает. Потому и нужно было заткнуть ему рот. Тот человек в «Кафе Руаяль», о котором вы упомянули, с медалями… я сразу догадался, о ком идет речь. Он – довольно значительная фигура в братстве. И когда вы рассказали, что у Ланкастера с ним состоялся разговор, я понял, что вам грозит опасность. Помните, я говорил, что вам нужно спрятаться где-то на время?

– Но раз речь не обо мне, а о моем супруге, почему бы вам просто не отпустить меня? Болтать я не стану – вы же меня знаете.

– Знатный джентльмен покончил с собой, а его жена исчезла… Братство имеет возможность влиять на следствие: у нас большие связи в Министерстве внутренних дел, и с полицией проблем не возникнет. Но для газет история об исчезновении замужней женщины из Челси – материал вполне подходящий. А эти газетчики… Понимаете, мы пока… скажем так, не имеем на них достаточного влияния. И тогда вокруг братства поднимется шумиха, меня обвинят в том, что это я привлек внимание. Могут начаться проверки, а ученые этого не любят…

Доктор Шивершев удостоил меня объяснений, и это вселяло надежду. Дедушка говорил, что даже в самом отчаянном положении человек хватается за соломинку, продолжает надеяться, прямо как я сейчас. Правда, я старалась не выдать своих чувств. Доктор Шивершев неторопливо излагал свои резоны. Значит, буду сидеть и слушать.

– Есть еще одна проблема, – продолжал он. – Это мои друзья, с которыми вы меня видели в «Десяти колоколах». Мужчина, Уолтер, простой человек, мой извозчик, он покинет страну вместе со мной. А вот женщину, Мэри, никогда не выпустят. Ее роль – заманивать людей, источники человеческих органов. Начинала она проституткой – у нее вообще очень пестрое прошлое, как и у всех нас, – но она заслуживает лучшей доли, и я хочу забрать ее с собой. Когда члены братства поймут, что она пропала, они сразу догадаются, что она уехала со мной. Они будут недовольны, хотя, думаю, это их не удивит. Мне придется использовать все свое влияние, завоеванное за годы службы, иначе нам не выжить. Простой проститутке ни за что не позволят уехать из страны. Это, разумеется, чистое лицемерие. Братство гордится тем, что оно свободно от культурной тирании, но, когда речь заходит о женщинах, боюсь, вас по-прежнему считают собственностью мужчин. Теория – это одно, а практика – совсем другое…

Доктор Шивершев глубоко вздохнул и умолк.

Лекция о лицемерии ничего мне не дала, но я ее добросовестно выслушала. Во мне закипало негодование. Я злилась на саму себя за то, что угодила в такой тяжелый переплет, оказалась в безвыходной ситуации, которая была страшнее любой из прежних моих бед. С другой стороны, теперь все встало на свои места.

– В больнице я любезничала с ним, навещала его, когда он оказался на больничной койке, лежал, изображая мученика…

Доктор Шивершев вздрогнул и с интересом посмотрел на меня.

– А, значит, тогда вы сблизились? – он хохотнул. – Между прочим, подозревали, что это Томас устроил тот пожар в больнице?

– Как! Зачем? На Томаса это совсем не похоже. Зачем бы он стал поджигать сам себя?

– С ним там был еще один врач, доктор Ловетт.

– Да, я его знаю. То есть я с ним знакома. Ричард Ловетт был шафером на нашей свадьбе. Томас на руках вынес его из огня.

– Ну, вообще-то… Он был не только шафером Томаса, они вообще были очень близки какое-то время. Вы меня, конечно, понимаете?

Сама того не желая, я покраснела. Похоже на правду, ведь я видела Ловетта в притоне для гомосексуалистов.

– В ту ночь, когда случился пожар, Томас и Ловетт повздорили – полагаю, тот самый случай, когда «милые бранятся». Ловетт был уверен, что перед самым пожаром Томас ударил его по голове. Только что он был в сознании, и вдруг…

– А вы откуда знаете?

– Ловетт – племянник того господина с медалями, с которым вы столкнулись в «Кафе Руаяль». Когда их роман закончился, отвергнутый Ловетт сразу же донес дяде, что Томас ведет себя крайне неосмотрительно. Последней каплей стало появление в газетах статьи о том, что какой-то человек интересовался приобретением свежей матки для своего клиента. Источником этой информации был Томас: видимо, в пьяном виде болтнул лишнего в притоне гомиков. Причем в присутствии…

– …доктора Ричарда Ловетта.

– Именно.

Все, пора действовать, наслушалась. Пока доктор Шивершев говорил, я размышляла. И пришла мне в голову одна идея. Лучик надежды, что теплился во мне, мобилизовал все мои умственные способности.

– Я знаю, вы не хотите меня убивать… – начала я.

– Вы заслуживаете лучшего.

– …к тому же, думаю, я могу вам помочь. – Я посмотрела ему прямо в глаза, убеждаясь, что завладела его вниманием. – А что, если в газетах появится сообщение более сенсационное, чем информация об исчезновении какой-то домохозяйки из Челси? Допустим, станет известно, что убита Мэри? И если будет обнаружен труп, никто не догадается, что она сбежала с вами.

Возможно, наконец-то мой маниакальный интерес к уайтчепелским убийствам найдет практическое применение. Ведь я знала жуткие подробности каждого из них, все до единой.

– Вы сказали, что Мэри раньше была… ну этой… которых Джек Потрошитель как раз и убивает, так?

Доктор Шивершев с любопытством взглянул на меня. Значит, дошло, определила я. Понял, какую пользу он может из этого извлечь.

– Что, если вместо Мэри подсунуть труп другой женщины?

У него дернулись губы.

– Но не ваш, разумеется, так ведь, Сюзанна? Вы предлагаете, чтобы я дождался миссис Уиггс и вместо вас убил ее?

– Нет, – ответила я. – Она уже убита.

– Вот как, – промолвил он, меняя позу на стуле. Лицо его расплылось в улыбке. – Понятно.

Мари Жанетт

Большая Блондинка

Сердце у Мэри прыгало и трепетало. Напугана она не была, но ее снедало нетерпение. Она знала: времени остается все меньше. Многие беды она навлекала на себя сама, но вспыльчивой бывала только в пьяном виде. Немногие из женщин могли бы сравниться с ней в том, как прошла ее юность, когда она лежала под мужчинами, которые бесновались на ней, как свиньи, учуявшие трюфели, – и ничего не делала для того, чтобы облегчить бремя, с помощью алкоголя или как-то еще. И вот попалась – застряла между невозможным, между мужчинами, которые владели ею прежде, и теми, кто владел ею теперь – свирепыми типами, которые не испугаются даже самого тяжеленного груза.

Мэри имела рост пять футов и семь дюймов[22] и длинные светлые волосы. Ее сравнивали со всеми знаменитыми красавицами – Венерой, Саломеей, Клеопатрой. Мари Жанетт Большая Блондинка – так ее прозвали клиенты в Париже. Какие глупости выдумывали мужики, лишь бы залезть к ней в постель. Был только один, кто не облизывался, глядя на нее, не называл красавицей. На первых порах он, казалось, вообще ее не замечал. Этот человек был доктор, Роберт. Знакомство с ним стало для нее единственным утешением. Если все пойдет так, как планировал Роберт, уже завтра они оба уедут отсюда. И впервые в жизни Мэри станет действительно, по-настоящему свободной.

Послышалось шуршание юбок, затем – знакомый кашель, и в дверь протиснулась Лиззи Олбрук, спустившаяся с верхнего этажа, чтобы расспросить о Салли, которая тайно смылась на другую квартиру. Мэри была раздосадована ее вторжением, но встреча с Лиззи придется кстати, когда сама она исчезнет. Всех, кто общался с ней в этот день, будут расспрашивать о том, как она держалась, какое у нее было настроение, и она не должна показывать, что у нее какие-то особые намерения. Все как обычно.

И надо же – пока Лиззи была у нее, появился еще один гость. Именно сегодня! В дверь постучался Джозеф, что Мэри разозлило еще больше, ибо он прекрасно знал, что дверь легко открывается снаружи, ведь, черт возьми, ключ потерял именно он.

– Привет, Мэри, как жизнь? – начал Джозеф, бочком обходя дверь, словно заблудившийся щенок.

Искренний взгляд и светлые волосы, торчавшие во все стороны, придавали ему некое озорное очарование. Мужичок он был симпатичный, хотя уже появлялись морщины. От работы под открытым небом кожа его задубела, от скудного питания он похудел. При виде пива Джо не мог удержаться, всегда пропивал все деньги, какие у него были.

– Да все нормально, Джо, спасибо. Не ожидала, что ты придешь. Потерял что-нибудь?

Этой фразой Мэри рассчитывала его уколоть. Джозеф потерял ее, так как не смог обеспечивать, хотя и обещал. Но она ему уже не принадлежит, и нечего этому ясноглазому эльфу тереться возле нее.

Лиззи Олбрук, пожевав губами, укуталась в свою шаль, будто Джозеф Барнетт, придя сюда, напустил в комнату холода.

– Ну ладно, пойду я. – Лиззи оперлась на кулаки и неуклюже поднялась со стула, гремя костями. Потом, глядя на Джозефа, поджала губы, так что они стали похожи на кошачью задницу.

А Джо, стоя на пороге своего бывшего жилища, держал перед собой кепку, как девственник держит свой член.

Мэри пригласила его войти, но он будто прирос к полу. Она плюхнулась на кровать – старую латунную развалюху с визжащими пружинами, проседавшими чуть ли не до пола, – раздвинула ноги, выгнула спину, опираясь на локти, и склонила голову набок. Шляпки на ней не было, личико с круглыми щечками и приоткрытыми губами обрамляли светлые завитки.

– Так что тебе нужно, Джозеф? Если ты пришел посмотреть, как я здесь устроилась, разговор у нас будет недолгим.

– Мэри, зачем ты так! Я просто пришел посмотреть, как ты живешь.

– Ну, а ты как живешь?

– Хотел с тобой повидаться. Можно присесть? Вижу, пальто Салли тебе пригодилось. – Он кивком показал на черное пальто, которым было завешено окно.

Мэри со вздохом поднялась, подошла к единственному деревянному стулу и поставила его посреди комнаты. Джо рассчитывал, что она предложит ему сесть рядом с ней, но Мэри знала, что он только и будет ждать подходящего момента, чтобы полезть к ней с поцелуями. Видно было, что он соскучился по домашнему уюту и проклинает свои твердые принципы. Он ушел от Мэри, когда она отказалась прекратить общение с другими проститутками – с женщинами вроде Салли, которая все равно сбежала, не заплатив по счетам.

Мужчины, Мэри знала, всегда так поступают. Женщины готовы многое стерпеть, ждут, что их мужчины сдержат обещания. В конце концов ждать им надоедает и их чувства остывают.

Мужчины же, как всадники, готовы побыстрее ускакать подальше от нытья, но потом вспоминают, как трудно самим заботиться о себе, и приползают обратно. Для таких мужчин, как Джо, женщины – это родной дом. Именно поэтому она так ценила Роберта. Для него она – живой человек, а не полезный инвентарь, не источник утешения.

Мэри похлопала ладонью по деревянному стулу, Джо уселся на него, а сама она вернулась на свою провисшую кровать.

– Значит, вот так, да? Я не знал, Мэри, что мы больше не друзья.

– Друзьям не обязательно сидеть рядышком на кровати, а то они станут любовниками.

– Почему ты разговариваешь в таком тоне? Когда-то мы были близки.

Мэри опять вздохнула. Еще одно лишнее препятствие. У нее были четкие инструкции, и времени на Джозефа уже не оставалось. Ясно, что он хотел бы вернуться. Нужно побыстрее от него избавиться.

– Прости, Джо, но сейчас я очень устала. Зайди, пожалуйста, в другой день. Может, к тому времени ты найдешь работу, а я не буду так утомлена. Настоящие друзья должны радовать друг друга. А я на приятное общение сегодня совершенно не настроена.

– Ладно, – промолвил Джо. – Можно я зайду завтра?

– Да, завтра можно. Надеюсь, что за ночь я хорошенько высплюсь, – ответила Мэри, прекрасно зная, что завтра ее здесь не будет.

Джо потоптался в нерешительности и в два шага достиг двери. Оглянулся: убогая комнатушка в доме по адресу Миллерс-Корт, 13. Она и для одного человека была маловата, а они прожили в этой жалкой тесной клетушке несколько счастливых месяцев. В Николе, увы, частная интимная жизнь была недоступной роскошью.

– Значит, до завтра. – Джо надел кепку и посмотрел на разбитую секцию окна. – Застекли окно, сделай новый ключ. С открытой дверью жить опасно – маньяк этот ходит.

Мэри рассмеялась. Она боялась не маньяка. Но, не желая показаться легкомысленной, ответила:

– Он убивает женщин на улицах. Дома мне ничто не угрожает.

– Все равно, ключ надо сделать, – сказал Джо, прикрывая за собой дверь.

36

Доктор Шивершев ушел, оставив меня в доме одну с двумя трупами – моего мужа и экономки. Мне, пожалуй, повезло, что за время работы в больнице медсестрой я насмотрелась на мертвецов. Вернулся он вечером вместе со своим помощником Уолтером – мужчиной с рыжими бакенбардами. Они приехали на частном экипаже – старой хлипкой повозке, не внушавшей доверия. Казалось, эта колымага развалится от тряски по булыжным мостовым.

Мы поместили миссис Уиггс в старый сундук. Туда же положили окровавленную тряпку с теперь уже усыхающим человеческим органом, что я нашла в саквояже Томаса. Сундук принадлежал миссис Уиггс. Думаю, она не стала бы возражать; во всяком случае, не сомневалась бы в его чистоте. Доктор Шивершев показал мне, как сделать из ткани тампоны и заткнуть рану, чтобы кровь не сочилась из коченеющего тела, уже изменившего цвет. Потом велел переодеться в платье миссис Уиггс, а сам вместе с Уолтером понес сундук из дома. Я шла за ними. Мы создавали видимость, что миссис Уиггс вместе со своим багажом садится в экипаж и навсегда исчезает в неизвестном направлении. У любого, кому случилось бы нас заметить, сложилось бы именно такое впечатление. А я буду всем говорить, что она, наряду с остальными слугами, покинула нас из-за несносного характера Томаса. Предстояло, правда, придумать объяснение тому, как мне самой удалось выжить.

Я морщилась, надевая вещи миссис Уиггс. Внутренне съеживалась, ощущая на своем теле ее платье. В нос мне лез запах уксуса в смеси с гвоздикой, что исходил от ее соломенного капора, в котором застряли ее волосы, щекотавшие мне лицо. Я пошатывалась, наблюдая, как мужчины вдвоем поднимают сундук на повозку. Боялась, что он упадет, крышка откроется и тело миссис Уиггс вывалится на тротуар. Я, должно быть, неважно выглядела; доктор Шивершев даже хлопнул меня по спине, как это обычно делают моряки, подбадривая друг друга. Качнувшись, я споткнулась, чуть не вылетела на дорогу.

– Ничего, прорвемся! Мы же британцы, – сказал он.

Я согласно кивнула, хотя не совсем его поняла. Он ведь по происхождению был вроде как русский. Но уточнять не было сил.

– Мне всегда нравилась эта фраза, – объяснил доктор Шивершев, словно прочитав мои мысли.

Уолтер привез нас на Дорсет-стрит в Уайтчепеле, где вместе с доктором Шивершевым они сняли сундук с повозки и поставили на землю. Я не отрывала от него глаз, даже моргнуть боялась, в оцепенении думая, что, стоит мне смежить веки, произойдет ужасное.

К Уолтеру подбежал тощий мальчишка. Тот дал ему несколько монет, они обменялись парой слов, и мальчишка потащил лошадь с повозкой прочь.

– Куда же он? – спросила я.

– Дальше пойдем пешком, – ответил доктор Шивершев.

Вместе с Уолтером он подхватил сундук. Время было позднее, часов десять-одиннадцать вечера. На темных улицах ни души: страх перед Джеком Потрошителем разогнал всех по домам. Сундук с телом миссис Уиггс качался и трясся между ними, задевая обоих по ногам. Я тупо шла следом по булыжной мостовой, сдобренной грязью нечистот и конским навозом. Этот глинистый покров сначала высох, потом снова был полит недавним дождем. Мои ноги утопали в вонючей жиже. Мы шли мимо многоэтажных домов из мелкого кирпича, окна нижних этажей находились почти на уровне тротуара, многие были разбиты и завешаны газетами или мешковиной. Вдруг мы остановились. Между двумя деревянными дверями виднелся узкий арочный проход. Сама я бы его даже не заметила. Мы вошли в арку, и нас окутал мрак. Мы находились в самом сердце Никола. У меня волосы на затылке встали дыбом. Как же все это знакомо. Возвращение к истокам. То, чего я всегда боялась. Круг замкнулся.

Ощупью пройдя по узкому проулку, мы вышли в тесный внутренний дворик. Где-то текла вода, под ногами хлюпала какая-то гадость, ноздри забивал смрад гниющего мусора. Мы миновали лестницу справа, и я услышала шорох: это разбегались потревоженные нами крысы. Они снова сбились в кучу позади нас. Единственная лампа излучала слабое дрожащее сияние. По периметру я увидела семь маленьких комнатушек. Вряд ли в них происходило что-то хорошее.

Мы вошли в дверь с номером 13 во дворике Миллерс-Корт – обиталище подружки доктора Шивершева, Мэри Келли. Обстановка в ее тусклой каморке была скудная, дверь до конца не открывалась, упираясь во что-то изнутри. К ней специально что-то приставили. К этому трюку прибегали для того, чтобы предупреждать обитателей о вторжении незваных гостей. Помнится, мама тоже так делала.

Мы остались ждать снаружи, а доктор Шивершев проскользнул в щель, как угорь, и убрал препятствие, коим служила тумбочка, чтобы можно было занести сундук. Когда мы все вошли, он снова придвинул тумбочку к двери, зажег масляную лампу. На тумбочке стояли с полдесятка огарков, и мне подумалось, что, возможно, Мэри украла их из домов, где она подрабатывала поденщицей. Хотя, судя по тому, какой Мэри предстала мне в «Десяти колоколах», вряд ли она занималась поденной работой.

Доктор Шивершев занял деревянный стул в углу комнаты и жестом предложил мне присесть на железную койку у стены. Я опустилась на кровать. Она в несколько слоев была застелена одеялами, и некоторые из них были высокого качества, не из тех, что ожидаешь найти в жилище проститутки. Может, доктор Шивершев подарил или другие клиенты. А может, Мэри сама их купила на те деньги, что заработала, завлекая на встречу со смертью невинных людей – ничего не подозревавших поставщиков органов для коллекций джентльменов. Что, если и меня сюда заманили с той же целью? Очень удобный способ избавиться от человека.

Уолтер стоял у окна спиной к стене. Время от времени он всматривался в него, хотя стекло было непрозрачным. Вероятно, для успокоения нервов. Я уже начала ощущать ноябрьский холод, пальцы ног мерзли. В углу комнаты я заметила небольшой камелек и надеялась, что Мэри, подружка доктора Шивершева, затопит его, когда придет, но спрашивать я не посмела. Однако все равно сняла капор миссис Уиггс. Уф. Опять этот тошнотворный запах уксуса в смеси с гвоздикой.

За дверью раздались шаги. Мы все выпрямились, замерли. Доктор Шивершев вскинул палец, приказывая мне молчать.

– Добрый вечер, – послышался женский голос. – Хочу немного попеть.

Мужчины заметно расслабились. Эта была Мэри.

Дверь приотворилась, и ее изящная фигурка без видимых усилий проскользнула через щель в комнату.

– С кем ты разговаривала? – спросил доктор Шивершев.

– С Маргарет из последнего дома, что перед самыми туалетами. – В речи Мэри слышался акцент – валлийский или ирландский, с примесью лондонской грубоватости. Точно я не могла определить.

С ее появлением я встала. Меня смущало, что я сижу на ее койке, которая, я остро сознавала, служила ей местом для плотских утех, вполне вероятно, с моим личным врачом. Все взгляды сразу обратились на меня, словно я собиралась произнести тост. Я покраснела.

Мэри смерила меня взглядом и чуть раздвинула губы в улыбке, которую женщина обычно предназначает своей сопернице. Не отрывая от меня красивых глаз, она подошла к доктору Шивершеву, наклонилась, обеими ладонями обхватила его седоватую голову и приникла к нему в долгом поцелуе – устроила спектакль для меня. Я порывалась заверить Мэри, что не представляю для нее угрозы. Вероятно, она опасалась, что в его глазах мой статус дамы из среднего класса затмит ее красоту. На лице доктора Шивершева, как бывает с мужчинами в подобных случаях, появилось самодовольное выражение. Даже не знаю, что больше вызывало у меня тошноту. Меня ужасно ломало оттого, что я перестала принимать опиум, к тому же днем я своими руками зарезала свою экономку и на моих глазах убили моего мужа. Так что я вряд ли была в настроении соперничать за мужское внимание.

– Что теперь? – спросила я. Мне не терпелось поскорее перейти к осуществлению следующего этапа нашего плана.

Мэри затянула песню «Фиалка с могилы матери» и принялась плотно занавешивать единственное окно в комнате, выходившее во двор. Сначала опустила прибитую над ним старую лоскутную тряпку, а поверх закрепила, как ни странно, черное пальто.

Мне никто не ответил, и я, раздраженно вздохнув, снова села на кровать. Она заскрипела и запиликала на все лады, как струнные инструменты в оркестре. Если Мэри занималась проституцией, мне было жаль ее несчастных соседей.

– Мэри, затопи камин и зажги парочку свечей, – распорядился доктор Шивершев.

Она повиновалась. На ней были безукоризненно чистый белый передник, платье из грубой полушерстяной ткани и накинутая на плечи красная шаль. И никакого капора на голове. Мне вдруг подумалось, что все три раза, когда я ее видела, она была без головного убора. Свои длинные светлые волосы Мэри носила распущенными, и они, падая ей на спину, подпрыгивали и колыхались в такт ее движениям. Я сразу вспомнила Мейбл. Мэри была столь же очаровательна: широко распахнутые глаза, на лице застыла печать вечной юности. Мужчины, вне сомнения, находили ее привлекательной. Наверняка описывали такими словами, как «миленькая», «прехорошенькая». Только девушки вроде Мэри и Мейбл не нуждались в словах. Их и так обожали, им было незнакомо такое понятие, как невзрачность. И они могли оставаться в неведении сколько угодно, пока симпатичная внешность верно им служила. А нам, всем остальным, обыкновенным дурнушкам, и вовсе не имело смысла строить свою жизнь, полагаясь на нечто столь мимолетное, как красота.

Жилье, привлекательность, одежда, мебель – все свидетельствовало о том, что Мэри имеет доход выше среднего, но по ней не скажешь, что она много времени проводила на коленях, убираясь в чужих домах. На колени она, может, и вставала, но явно не для того, чтобы мыть и скоблить.

– Мэри, в котором часу ты встречаешься с нашим человеком? – спросил доктор Шивершев.

– Не раньше двух, Робби. Времени полно. Ты готов?

Робби? Брр.

– Ладно, я пошел. Пока, – сказал Уолтер. Он подмигнул Мэри, кивнул доктору Шивершеву, меня наградил настороженно-невыразительным взглядом и выскользнул за дверь. Я определенно была лишним колесом в их компании.

Мэри поставила тумбочку перед дверью и снова запела. Периодически она поглядывала на меня, а потом сказала:

– Извини, привычка.

– Прости, не поняла.

– Пение… Я пою, когда нервничаю. Привычка у меня такая.

Она встала перед сундуком. Туда же подошел доктор Шивершев.

– Ну что, Сюзанна, мы готовы? – осведомился он.

– К чему? – спросила я.

– К операции.

* * *

Я не сразу его поняла.

По плану мы должны были положить миссис Уиггс на кровать Мэри и инсценировать убийство, совершенное Джеком Потрошителем. Я полагала, что это будет сделано уже в мое отсутствие. Более пространных мыслей на эту тему я себе не позволяла. Но теперь сообразила, что они рассчитывают на мое участие. Я невольно рассмеялась.

– А успеем? – спросила Мэри.

– Да, – подтвердил доктор Шивершев. – Мы ведь не живую спасаем. Можно работать быстро.

– Ладно. – Мэри бросила на меня беспокойный взгляд и повернулась к нему: – Она не подведет?

– Нет, – ответил он и обратился ко мне: – Представьте, что мы в операционной, разве что условия еще более ужасные, чем в Лондонской больнице. Так, Сюзанна, помогите мне переложить тело на кровать.

– Я думала, мы выдадим миссис Уиггс за Мэри. Что, мы и органы будем из нее извлекать… прямо здесь? – уточнила я.

Мэри вытащила из-под кровати большой деревянный ящик, открыла его. В нем лежал полный набор хирургических инструментов.

– Сюзанна, оставить миссис Уиггс в том виде, как она есть, мы не можем. На Мэри она не похожа. Даже беспомощная лондонская полиция это разглядит. Нам предстоит сделать так, чтобы в ней нельзя было опознать ни Мэри, ни кого другого. Будем воссоздавать мизансцену очередного уайтчепелского убийства. Сюзанна, это была ваша идея, если помните.

– Я защищалась, – буркнула я.

– Ха! – фыркнула Мэри. – Попробуй убедить в этом полицейских.

Я сердито глянула на нее, но она повернулась ко мне спиной, отошла к окну и стала осматривать его снова и снова, как Уолтер, а потом запела. Ее тоненький голосок дрожал и вибрировал, как у писклявого ребенка. Действовал мне на нервы.

– Тот же рост, та же фигура. Волосы? Более или менее похожи, – констатировал доктор Шивершев. – К тому времени, когда мы с ней закончим, только по этим приметам ее и можно будет опознать. Сюзанна, повторяю: откройте этот чертов сундук.

Мэри хмыкнула, и мы оба обратили на нее глаза. Она сидела на стуле, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы ее крошечной убогой комнатушки.

– Мэри, проверь, плотно ли занавешено окно, – велел ей доктор Шивершев. – Любопытные глаза нам ни к чему.

– Я уже несколько раз проверяла.

– Проверь еще раз, не сочти за труд!

Я откинула крышку сундука, вытащила все тряпки, которыми мы обложили миссис Уиггс. Мэри принялась сжигать их в камине. Одну за одной, неторопливо. Иначе пламя взметнулось бы вверх и сожгло каминную полку. Она сидела, смотрела на огонь и напевала свою дурацкую песню.

Мы с доктором Шивершевым переложили миссис Уиггс на кровать. Он взял нож и разрезал на ней платье по всей длине тела, словно проводил вскрытие. Нижнюю сорочку оставил на ней, и слава богу: видеть ее голой мне не хотелось. Можете считать меня ханжой, но мне казалось, что для миссис Уиггс это было бы вдвойне оскорбительно. Да, миссис Уиггс я ненавидела, но подвергать ее унижению не желала. Ее вещи я передала Мэри, та сожгла их, одну за другой.

Тело миссис Уиггс сильнее окоченело с тех пор, как мы поместили ее в сундук, что немного облегчало нам работу. Прежде она была как тряпичная кукла, но теперь кровь осела в тазобедренной части, отчего с одного бока образовались лиловые и багровые пятна. Переместить труп и придать ему соответствующее положение не составило особого труда; требовалось произвести лишь кое-какие манипуляции. Вообще-то, эта процедура мало отличалась от той, что мы проделывали в больнице, когда уносили умерших – неодушевленные объекты. Если выживу, молча пообещала я себе, непременно побалую себя муками совести.

Мы положили миссис Уиггс на середину кровати. Плечи ее были расправлены, но тело немного искривлено влево, потому что в сундуке она находилась в скрюченном положении. Голова покоилась на левой щеке.

– Так, Сюзанна, вы у нас эксперт по уайтчепелским убийствам, учитывая ваш особый интерес к ним, – заметил доктор Шивершев. – Ваши предложения?

– Убийство должно быть жестоким. Но сперва следует перерезать горло, слева направо. Он всегда с этого начинает, – сказала я.

Доктор Шивершев коленями встал на кровать, поднял миссис Уиггс и посадил так, что она спиной прижималась к его ногам. Затем левой рукой взял за подбородок и правой ножом полоснул по горлу. Его взгляд был приклеен к деревянной перегородке, отделявшей эту комнату от соседней. Беспристрастное выражение обрюзгшего лица миссис Уиггс не изменилось, но из шеи вытекла лишь тоненькая струйка крови.

– Порез должен быть глубокий, до шейных позвонков, – указала я. – Чтобы крови было больше.

– Кровь мы соберем и размажем вручную. Будь она жива, кровь хлынула бы из нее и вытекла на кровать сбоку. Придется это воссоздать, – рассудил доктор Шивершев.

Он вскрыл миссис Уиггс, вспорол от живота вверх. Я старалась не терять самообладание. Нельзя допустить, чтобы мне стало дурно. Никак нельзя, это мне не поможет. Я представила, что нахожусь в больнице, ассистирую врачу, – я делала это неоднократно. Наблюдала, как доктор Шивершев опустошает брюшную полость в соответствии с моими описаниями, что я вычитала в газетах, во всех подробностях изложивших, как именно были выпотрошены предыдущие жертвы.

– Подождите, – остановила его я. – Надрезы получаются слишком аккуратные, как во время операции. Потрошитель резал со злостью, да еще и торопился. Он яростно кромсал свои жертвы. Нужно, чтоб было… небрежно, не надо стараться.

– Понял, – кивнул он, – давайте снабдим ваши драгоценные газеты грязными подробностями.

Он принялся отрезать груди, пилил, как мясо. У меня увлажнились щеки, и я тоже подумывала о том, чтобы запеть. Но когда он бросил груди на тумбочку, я стала мысленно читать «Отче наш». Думала, что молюсь про себя.

– Что вы сказали? – доктор Шивершев поднял на меня глаза. Руки его были по локоть в крови.

– Ничего. Просто молюсь.

– Поздновато спохватились.

Он оставил рваные раны на ее руках, точно таких форм, какие описывали газеты. У меня закружилась голова. Я вспомнила дедушку, и мне подумалось, что головокружение – признак того, что моя душа покидает тело наряду со всем хорошим, что мне досталось от него, или оно просто вызвано ужасным смрадом гари от сжигаемой одежды.

Доктор Шивершев по-прежнему резал искусно. Работа должна быть грубее, напомнила я ему. Издав досадливый возглас, он рассек ткани шеи до самой кости. Кровь сочилась тонкой струйкой, а не хлестала. Мэри все это время смотрела на огонь, раскачиваясь взад-вперед. Языки пламени с треском взмывали вверх, грозясь поджечь стену, что находилась над ними. Доктор Шивершев удалил матку с почками и положил – вместе с одной грудью – под голову. Другую грудь он бросил к правой ноге, печень положил между ступнями, кишки – с правой стороны от тела, селезенку – с левой. Мэри продолжала петь, своим тонким голоском пронизывая все мое существо.

– Тебе обязательно так заунывно петь? Твое пение наверняка так же раздражает соседей, как и меня, – обратилась я к ней.

– Я не знаю, что еще делать, – ответила она.

Доктор Шивершев кровью обрызгал правую сторону стены – якобы она била фонтаном из артерии. Потом сел, посмотрел на свои окровавленные руки, отер лоб чистым участком рукава. На его рубашке алела кровь. Он бросил нож на тумбочку, взял другой – с длинным серебристым лезвием. Тот самый, которым собирался зарезать меня на чердаке. Теперь он держал его за лезвие, рукояткой протягивая мне.

– Теперь ваша очередь.

– Не могу, – замотала я головой. – Я сестра милосердия, а не хирург.

– Берите нож. Я хочу поменять инструмент, мне нужна ваша помощь, – сказал он.

– Почему я? Мы же готовим побег для Мэри, пусть она и помогает.

Мэри издала недовольный возглас, снова отвернулась к огню и прошептала:

– Я же говорила, что она всех нас погубит.

– Мэри – не медик, – объяснил доктор Шивершев. – Я обещал отпустить вас в обмен на содействие. Сейчас мне нужна ваша помощь. Я должен быть уверен, что могу вам доверять, а для этого ваше соучастие должно быть более деятельным. Мы должны быть повязаны кровью. Сюзанна, не стройте из себя беспомощную девчушку. Эта роль вам не подходит. Давай, бери нож, – велел он. – А ты, Мэри, продолжай петь.

Я смотрела на нож, перебирая в уме разные варианты. Можно закричать, убежать, разбить окно и выскочить через него во двор, а там по осколкам нырнуть в узкий проход. Впрочем, нож можно и взять. Что уж тут такого? Миссис Уиггс не первая, кто погиб от моей руки. Наверно, поэтому я и способна делать то, что делаю. Бабушка была права: в основе своей я порочна, во мне бродит зло, в кровь подмешан деготь.

Я посмотрела на грязные руки доктора Шивершева, вымазанные в крови и месиве из вспоротого трупа, который некогда был миссис Уиггс. Потом достала из его саквояжа кусок ткани и, держа ее на ладонях, протянула к нему руки. Он положил в них нож, с которого я стерла кровь миссис Уиггс.

Я подала доктору Шивершеву нож, на который он показал, и встала рядом. Мы стали обсуждать, что делать дальше, и пришли к мнению, что было бы благоразумно отрезать миссис Уиггс нос, щеки, брови и уши. Он сделал надрезы на лице от губ до самого подбородка, а я предложила, чтобы он исполосовал ей рот, как у Кэтрин Эддоуз, о чем в красках расписали газеты.

Я всегда думала, что в существе своем я – человек добрый, но, наверно, ни один изувер не считает себя плохим. Наблюдая, как мой врач увечит женщину, которая расчесывала меня и выражала озабоченность по поводу того, что я не имею визиток, я поняла, что доброй быть никак не могу. У меня от природы черная душа, я готова абсолютно на все, лишь бы спасти свою шкуру. Отсиживаться под кроватью, отравить одну старуху, ударить ножом другую и допустить, чтобы их изуродовали после смерти. Я еще не ощущала всей тяжести своих преступлений, но думала о том, когда они придавят меня своим грузом.

Мысленно я смирилась с этим, а потом мы с доктором Шивершевым решили, что надо искромсать до кости правое бедро. С левого он тоже содрал кожу и мышцы до самого колена. По нашим прикидкам, между Мэри и миссис Уиггс разница в возрасте составляла около двадцати лет. Труп следовало обезобразить настолько, чтобы его не отличили от тела двадцатисемилетней женщины. Напоследок доктор Шивершев стал резать и колоть труп во все места без разбора, так что не оставил на нем ни одного нетронутого клочка.

Когда он закончил, мы извлекли сердце и отдали его Мэри. Та трясущимися руками завернула его в кусок ткани и упаковала в газету.

– Это на заказ. Мэри отдаст, – объяснил доктор Шивершев. – Кому-то понадобилось сердце юной девственницы. Боюсь, им придется довольствоваться сердцем миссис Уиггс.

К тому времени, когда дело было сделано, то, что осталось от миссис Уиггс, выглядело так, будто труп пропустили через мясорубку. Оба в крови с головы до ног, мы отошли от кровати. Поскольку миссис Уиггс мы резали уже мертвую, кровь из ее тела в основном стекла под кровать и собралась там на полу в вязкие лужицы.

– Подождите, – сказала я. И затем уложила ее ноги так, как, в моем представлении, должны лежать ноги проститутки. Широко раздвинула их, имитируя позу шлюхи самого низкого пошиба. Я никого не хотела оскорбить или обидеть, и уж тем более еще сильнее унизить и без того поруганное достоинство миссис Уиггс. Просто стремилась создать впечатляющую драматичную картину. Чтобы хоть как-то искупить вину за бесцеремонное обращение с останками миссис Уиггс, я уложила ее руки точно так, как лежали руки моей матери в момент ее смерти: левая, согнутая в локте, перекинута поперек туловища; правая – изящная – тихо-мирно покоилась на матрасе.

По указанию Шивершева я разделась до нижней сорочки. Мэри разрезала мою грязную одежду на лоскуты и сожгла в камине. С собой, как мне было велено, я принесла собственное платье. Должно быть, доктор Шивершев знал, как это будет разыграно, с той самой минуты, когда я озвучила ему свою идею на чердаке. Мэри болтала, пока я раздевалась. Речь ее была богата на разнообразные слова. Хрупкая, грациозная женщина, внешне и в манерах она была лишена грубоватости, присущей другим жертвам Потрошителя, если верить газетам. Мне она сообщила, что одно время жила в Париже и немного говорила по-французски, но ей там не очень нравилось, поэтому она вернулась и пытается здесь устроить свою жизнь.

Мы постарались отмыть руки скудным количеством воды, что имелась в комнате. Ее остатки доктор Шивершев вылил на труп. Вода просочилась под кровать, натекла в лужи крови. Доктор Шивершев взял флакон, примерно такой же, в котором я хранила свое зелье, зачем-то наполнил его кровью и сунул в карман пальто. Я сочла это странным, но спросить постеснялась. Подумала: глупо как-то. После всего того, чему я стала свидетельницей, в чем приняла участие, разве мог иметь значение какой-то там флакон с водянистой кровью.

Мэри взяла сверток с сердцем миссис Уиггс, чудесным образом превратившемся в сердце девственницы, и отправилась на встречу с человеком, которому ей предстояло его передать. Доктор Шивершев оглядел комнату.

– Проверьте, все ли сгорело дотла, и загасите огонь. И надо уходить.

– А сундук? – спросила я.

– С собой заберем, в Бостон. Там выбросим. А здесь он нам еще пригодится. Ну что, давайте отвезем вас в Челси.

37

Я должна была отправиться домой вместе с доктором Шивершевым, где он собирался нанести мне побои – поставить синяки, объяснил он, чтобы выглядело так, будто Томас совсем недавно избил меня, ведь мои старые ушибы почти зажили.

Во мраке глубокой ночи Уолтер доставил нас в Челси. Мы остановились в конце улицы, наблюдая за фонарем полицейского. Дождались, когда он пройдет, и пошли к дому. Доктор Шивершев топтался в холле, пока я зажигала свечу. Потом я вспомнила, что на чердаке до сих пор болтается мертвое тело моего мужа. При мысли о том, что я останусь с ним одна в темном доме, мне стало не по себе. Когда мы кромсали миссис Уиггс, мне и то было не так страшно.

– Возьмите и меня с собой! Я боюсь оставаться здесь. Меня арестуют и приговорят к смертной казни, я точно знаю. – Решимость моя растаяла без следа. Воспоминания о том, что произошло в этом доме, разом нахлынули на меня, и я испугалась, что выжить мне не удастся. Я заплакала.

– Сюзанна, вы справитесь. Нервы у вас крепкие. Из вас получился бы блестящий хирург, куда лучше, чем ваш супруг. Я видел мужчин, которые теряли сознание и при менее жутких обстоятельствах, чем те, в которых вы оказалась сегодня. Продержитесь еще немного, помните про наш план и не сдавайтесь. Вы почти у заветной цели.

– Не могу! У меня не получится. Если останусь одна, я за себя не ручаюсь. Вдруг позабуду свою историю, проявлю слабость. Что, если меня будут допрашивать снова и снова и я начну путаться в показаниях?

Доктор Шивершев привлек меня к себе, и я зарылась лицом в его пальто, так что дыхание сперло. На мгновение он обволок меня своим теплом, и это было чудесно. Я уже забыла, как восхитительно себя чувствуешь, когда есть на кого опереться, хотя бы на несколько секунд.

– Так, теперь запомните, – произнес доктор Шивершев, шершавым небритым подбородком корябая мой висок, – главное – не поддаваться панике.

– Что? – от этих слов у меня бешено забилось сердце. То же самое он сказал Томасу перед тем, как задушить его. Что это значит?

Я стала вырываться из его объятий, но освободиться не смогла.

Он сам отпустил меня, но потом, положив ладонь мне на грудь, пришпилил к стене в холле. Из меня вышибло дух. Сверкнуло лезвие, но мой взгляд не поспевал за ним. Я ничего не успела предпринять, чтобы защититься. Только поняла, что сейчас будет больно. Шею будто огнем опалило, когда металл рассек тонкую кожу.

Я невольно раскрыла рот, но не вскрикнула. Руки сами собой взметнулись к шее. Я ощутила тепло собственной крови, хлынувшей из меня. Из глаз потекли слезы. Но я не поддалась панике. Доктор Шивершев использовал меня. Выдал мою идею за свою, чтобы освободить Мэри, а я теперь умру.

Он держал меня за плечи, пока я сползала по стене. Наверно, так вот и Потрошитель опускал на землю свои жертвы перед тем, как искромсать их тела. Ладонью обхватив мою голову за затылок, он положил меня на пол.

Нож он начисто вытер о мою юбку и убрал его за пояс. Потом вытащил флакон с водянистой кровью и его содержимым облил меня и пол вокруг. Я лежала в луже крови, смешанной с водой, и своей собственной. Доктор Шивершев заключил мое лицо в ладони и поцеловал меня в губы.

– Желаю удачи, – сказал он и покинул дом через парадный вход.

38

Меня окружали руки пришедших на мое погребение: бабушкины, Мейбл, миссис Уиггс и всех жертв Джека от Марты Табрэм до Кэтрин Эддоуз. В действительности эти руки принадлежали медсестрам, которые прижимали меня к койке, веля успокоиться. В палату вплыл силуэт в черном одеянии с белой шапочкой. Это была матрона Лакс. С ее появлением я почувствовала, что теперь могу перестать сопротивляться, и провалилась в забытье. А может, еще и оттого, что мне вкололи снотворное.

Очнулась я с ощущением, что внутри у меня все тонко, как бумага, и лишено всякой влаги. Я попыталась опробовать свой голос, но лишь кашлянула, что причинило адскую боль. При малейшем движении или напряжении мышц шеи швы натягивались, раздражая воспаленную кожу. Я просунула пальцы под повязку и нащупала безобразные выступы на горле. Одно это вызывало у меня панику. Теперь я чудовище не только душой, но и внешне.

Что пробудило меня, что вывело из этого чистилища? Я услышала, как женский голос шепчет мне:

– Должно быть, он тебя очень любил… раз хотел забрать с собой.

Эти слова парили надо мной. Я точно не знала, услышала ли я их во сне или наяву. Скорее всего, фразу прошептала одна из медсестер, думая, что говорит сама с собой. Я вдыхала эти слова. Каждое забивало нос и душило меня, застревало в горле, вызывая кашель, от которого швы натягивались и грозили лопнуть. Меня раздирала ярость. Почему даже женщины воспринимают это кощунство, совершенное якобы моим мужем – его попытку перерезать мне горло, – как выражение любви? Почему нечто столь бестелесное, как мужское эго в его наивысшем проявлении, заслуживает большего сочувствия, чем изувеченное женское тело?

Последнее, что я помнила – это как выползла из дома на улицу. Брезжил рассвет. Меня ослепил яркий свет фонаря полицейского, озарившего мое лицо. Затем раздалась пронзительная трель его свистка. Очнулась я уже в больнице. У моей койки сидела Матрона Лакс, читая номер «Сестринского дела».

– Раньше поганый был журнальчик, а теперь ничего, за последний год стал намного интереснее, – произнесла она. И потом: – Знаешь, Сюзанна, любой приличный хирург, если б он действительно хотел убить, вонзил бы лезвие гораздо глубже.

Даже Матрона старалась пощадить мои чувства, не желая допускать, что мой муж пытался убить меня из ненависти. Она тоже пыталась его оправдать. Я промолчала; теперь это не имело значения. Никто не узнает от меня всей правды. Самое удивительное, что со смертью Томаса я вообще перестала о нем думать. Вот уж воистину, с глаз долой – из сердца вон. В дни замужества меня не покидало чувство, что я попала в западню, из которой никак не выбраться. То место, что он занимал в моей душе, заполнила пустота. Непривычное ощущение. Думаю, на меня снизошел покой.

В больнице, восстанавливая силы, я целыми днями изводила себя тревогой по поводу полицейского допроса. Мысленно репетировала свои ответы, надеясь, что следователи отнесутся ко мне с сочувствием, когда увидят шрам на шее. Потом как-то Матрона пришла и сказала, что меня вовсе не будут допрашивать. Один из администраторов счел своим долгом вступиться за меня и обратился за помощью к своим друзьям в Министерстве внутренних дел. Убедил их, что будет несправедливо, если полиция станет донимать меня после всего того, что я пережила. Ведь даже самому тупому полицейскому понятно, что произошло: мой жестокий супруг, обезумев от алкоголя и бремени долгов, прогнал всю прислугу и в приступе отчаяния попытался убить жену, а потом повесился. Да простит Господь его душу.

Про доктора Шивершева вообще никто не вспомнил. Ни у кого и мысли не возникло, чтобы проконсультироваться с моим личным врачом. Словно его вовсе не существовало. Доктор Шивершев оказался прав еще в одном: никто не подумал искать миссис Уиггс. Нашлись свидетели, которые видели, как некая женщина покидала дом в сопровождении некоего мужчины. С собой она увозила сундук. Полиция решила, что миссис Уиггс, как и остальные слуги, не захотела больше служить в семье, где царили насилие и разброд, и сбежала.

В больнице меня мало кто навещал. Изредка заглядывали медсестры, – думаю, просто из любопытства. Приезжал мой поверенный из Рединга, мистер Радклифф. Он был полон благоговения, исполняя возложенную на него миссию – сообщая мне, что моя великодушная золовка, Хелен, в письме выразила свое сочувствие и согласие заплатить полугодичную ренту за дом в Челси, чтобы у меня было время найти себе другое жилье. Я рассмеялась, когда мистер Радклифф прочитал ее письмо. Он, наверно, счел, что у меня нарушена психика, особенно когда я заявила ему, что после встречи со мной моя золовка изменит свое решение.

39

В результате долгой многословной переписки между нашими поверенными Хелен наконец-то согласилась меня принять. Она рассчитывала взять меня измором, надеясь, что у меня либо деньги скоро иссякнут, либо мотивация. Но я не сдавалась, понимая, что у меня больше шансов выторговать себе содержание, пока велик страх позора. Мне всего-то нужно было разбередить открытую рану, а это проще простого: ткнул пальцем – и готово.

Мой поверенный, пожилой джентльмен – из тех, кто убежден, что «знают лучше», доказывал, что мне, как вдове Томаса, следует добиваться улучшения своего финансового положения в судебном порядке, если я считаю, что у меня есть шансы. К моменту смерти Томас еще не вступил в права наследования, а мы с ним состояли в браке всего пять месяцев, посему суд, вероятно, постановит, что мне полагается лишь его доход от профессиональной деятельности, который, как всем было известно, состоял из одних долгов. Ланкастеры любезно оплатили все его крупные долги до проведения дознания. По большому счету, мои притязания неправомочны, сказал мистер Радклифф, но, может быть, суд войдет в мое положение и убедит Ланкастеров выделить мне небольшое пособие. Если я поведу себя неосмотрительно, меня ждет публичное унижение и порицание. Я не вняла его совету.

В Аббингдейл-Холл отправилась одна. Хелен собиралась встречаться со мной в присутствии своих адвокатов. Мистер Радклифф, как всегда, волнуясь за мои нервы, вызвался сопровождать меня, – на тот случай, если стервятники попытаются меня заклевать.

– Клювы обломают, – заверила я его, хотя сомнения у меня, конечно, были. Моя новообретенная отвага на самом деле была не чем иным, как отчаянием. Теперь мне, в буквальном смысле, терять было абсолютно нечего.

Томас описывал свой дом в поэтических красках – «бесподобный», «величественный». Вообще-то, он любил приукрасить, однако в данном случае, пожалуй, поскромничал. Огромное поместье, декоративные сады, фонтаны перед эффектным особняком в готическом стиле, ухоженные газоны. Горизонт рассекал шпиль фамильной церкви. Ланкастеры жили в роскошном уединении, вдали от горя и безысходности, не говоря уже про смрад Уайтчепела, и у них еще хватало наглости полагать, что достаточно заплатить полугодичную ренту за ободранный дом в Лондоне и они навсегда избавятся от меня? Их самонадеянность придавала мне уверенности. Но это было мое единственное преимущество. Я знала, что они считали меня авантюристкой, голодранкой, осмелившейся требовать объедки с их стола. Я не очень жаждала этого разговора, но должна же я как-то обеспечить себе комфортное существование. Как еще завоевывают богатство? Его присваивают, похищают, вымогают, отнимают силой или любыми другими необходимыми способами, а потом уж протестуй не протестуй – это никому не интересно. Я просто сыграю по тем же правилам.

Мне предложили подождать в холле, столь огромном, что наши голоса и шаги эхом разносились по нему. Пока я там стояла, заметила вазу – ту самую, с гречанками, которые несли воду. На заднем плане действительно была высокая девушка с угрюмым лицом. Томас не солгал. Меня кольнула жалость к маленькому мальчику, каким некогда был мой муж. Должно быть, он вел одинокое существование, зная, что он в этой семье кукушонок, и каждый раз столбенел при мысли, что его тайна будет раскрыта.

Меня проводили в большой сумрачный кабинет с резной мебелью из красного дерева и красными стенами. Хелен, словно матриарх, восседала за громадным столом, который лишь подчеркивал ее неказистость. За ее спиной выстроились в ряд седовласые адвокаты в очках, готовые по команде нагнуться, что-то написать или изобразить возмущение.

Сестра-двойняшка Томаса не оправдала моих представлений о ней. Она оказалась коренастой и полной. Как можно было принимать их за близнецов? Я поняла, что имела в виду миссис Уиггс, говоря, что все Ланкастеры еле-еле душа в теле. Хелен была похожа на свинью в шелковом лиловом платье. Безвольный подбородок, близко посаженные глаза, под ними – темные круги. Она привыкла общаться с умными людьми, но они все находились у нее на службе.

– Вы не такая, какой я вас себе представляла, – заметила Хелен, когда я опустилась на стул.

– Вы тоже, – парировала я. – Томас похож на отца?

– Судите сами. Вон его портрет. – Она жестом показала на большую картину маслом над камином. На ней был изображен сильно облысевший округлый мужчина с коротким туловищем, без талии. То же плоское лицо с толстым приплюснутым носом, свинячьими глазками и щетинистыми бакенбардами.

– Да, сходство есть, – произнесла я.

– В самом деле? Вы первая заметили.

– Я имею в виду – с вами. Вы определенно дочь своего отца.

Прищурившись, она взмахом руки велела одному из адвокатов выступить вперед. Тот положил передо мной документы.

– Мы понимаем, – начала Хелен, – что вы несколько неожиданно для себя оказались в положении вдовы. Мы полагали, что вы могли бы вернуться к своей семье, но, как объяснил нам ваш поверенный, родных у вас не осталось. Посему в качестве жеста доброй воли и в знак нашего сочувствия мы хотели бы предложить вам деньги в размере пятидесяти фунтов. Кроме того, мы оплатим аренду дома в Челси на несколько месяцев вперед. Подозреваю, что вы остались без средств…

– Ваше предложение не представляет для меня интереса. – Я отодвинула от себя бумаги, даже не взглянув на них.

Ее адвокаты – стайка пингвинов – недовольно закхекали.

У Хелен раздувались ноздри. Она смотрела на меня, силясь не кусать нижнюю губу.

– Скажу вам сразу… – она запнулась, не зная, как ко мне обращаться. – Ни одна вещь в этом доме никогда не будет принадлежать вам. Вы, очевидно, думаете, что вправе претендовать на земельные владения моего брата? Такого права у вас нет. Несомненно, вы горько разочарованы, что ваш брак во всех отношениях оказался неудачным, но, возможно, если б вы немного лучше знали моего брата, то не приняли бы его импульсивное предложение руки и сердца. Впрочем, догадываюсь, что на ваше решение повлияли не только его чары. Вам, в вашем-то возрасте, следовало бы быть более благоразумной, но, полагаю, деньги пробуждают в человеке все самое худшее.

– Хелен, вы ни разу не обратились ко мне по имени – «Сюзанна», – как сестра, не прибегли к обращению «миссис Ланкастер». Почему?

– Язык не поворачивается. Мы не сестры, и, с моей точки зрения, вы не заслужили право носить фамилию Ланкастер.

– Тогда ответьте, а вот это я чем заслужила? – я оттянула вниз ворот платья, обнажая красный рубец.

Вздрогнули все, кроме Хелен. Несомненно, она предпочла бы, чтобы ей сунули меж ног раскаленную кочергу, лишь бы не выдать свои чувства.

– Хелен, я хотела бы поговорить с вами наедине, всего один раз, чтобы объяснить, почему вам лучше без лишней шумихи достичь со мной договоренности по вопросам, затрагивающим наши взаимные интересы.

Ее адвокаты попытались вмешаться, но она взмахом руки велела им молчать. Они мгновенно замерли, как свора натасканных легавых. Мне сразу вспомнилось, что Томас вот так же всегда утихомиривал миссис Уиггс.

Едва адвокаты вышли, я изложила свои условия. Я приму от них солидную сумму, они купят и подарят мне дом в Челси. Как только мои требования будут удовлетворены, я их больше никогда не побеспокою.

Хелен рассмеялась, что было вполне ожидаемо.

– Почему вы решили, что я соглашусь на такое… вымогательство? – спросила она.

– Если откажетесь, я буду вынуждена предать огласке свою скорбную историю. Звучать это будет примерно так: ваш брат был садист и извращенец, издевался над женой, подвергая ее сексуальному и физическому насилию. Конечно, мне придется сообщить интимные подробности нашего супружества, а также то, что он уклонялся от работы и вообще в своем деле был не очень хорошим специалистом. А еще я открою позорную правду о том, что он был активным гомосексуалистом и, не стыдясь своего пристрастия, регулярно посещал соответствующие притоны. Гомосексуализм, как вам известно, три года назад объявили вне закона, так что его порочные наклонности лягут грязным пятном на репутацию вашей семьи. И последнее: я доведу до сведения общественности, что он вам вовсе не брат.

Кровь отлила от лица Хелен. Она пыталась выровнять свое участившееся дыхание. В годы раннего детства эта женщина делила с Томасом одну детскую, и в глубине души, какой бы нелепостью это ни казалось, она знала, что я не лгу. Просто, наверно, до меня никто не озвучивал ее инстинктивные догадки, которые она таила в себе с детских лет.

Я поведала ей то, что рассказала миссис Уиггс: однажды, подойдя к кроватке настоящего брата Хелен, она обнаружила, что младенец мертв, и подменила его на своего сына. Неужели Хелен никогда не замечала, что миссис Уиггс, как и ее брат, плохо различает цвета?

– Хоть у меня и нет своих детей, я никак не могла взять в толк, почему ваша мать не заметила подмены. Но Томас однажды сказал, что она спускалась вниз только на ужин или когда отправлялась на прием. Газеты, думаю, будут рады предаться спекуляциям на эти темы, – заключила я.

В одном я ей солгала: сказала, что, со слов миссис Уиггс, знаю точно, где похоронен сын Ланкастеров. Если Хелен не желает выносить сор из избы, она согласится на мои условия и заплатит мне без промедления. В противном случае, чтобы не умереть от голода и холода, я выложу все это первому журналисту, который пожелает меня выслушать.

– Где сейчас миссис Уиггс? – спросила Хелен. Надо было видеть ее лицо! И куда только подевалось ее самодовольство? Она судорожно соображала, как бы ей вернуть себе свое доминирующее положение. Но она привыкла оттачивать свой язычок на тех, кто находился у нее в услужении, а это не ахти какая практика.

– Право, не знаю. Видели, как она уезжала с багажом в сопровождении какого-то мужчины, – ответила я. – Может, наверстывает упущенное время.

– Вы готовы терпеть позор, вымогая пособие у семьи, которая ничем этого не заслужила? Вы ведь не единственная, кто пострадал от моего брата. Он рос жестоким ребенком, избалованным, взбалмошным. Мама просто столбенела от его выходок. И я тоже.

– Мне не нужно пособие, мне нужен шанс. То, что я прошу, для вас пустяки, но мою жизнь изменит навсегда. Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что я тихо удалюсь в неизвестном направлении после того, что мне пришлось вытерпеть от вашего брата, подарившего мне столь миленькое ожерелье. Дайте мне то, что я прошу, и больше вы обо мне не услышите.

Для Ланкастеров это была мелочь, а Хелен в благоразумии не откажешь. Конечно, ее бесило, что она никогда не узнает, блефую я или нет, но тем не менее она поручила своим адвокатам составить соответствующие документы.

Она не поднялась с кресла, когда я покидала кабинет.

– Маму я не хочу ставить в известность, однако скажите, где покоится мой брат, мой настоящий брат. Я хочу похоронить его по-человечески – без огласки, разумеется.

– Спросите меня снова через десять лет, – усмехнулась я. Со стороны Хелен это была, конечно, хитрость. Брат ее интересовал не больше, чем я.

– Забавно, вы не находите? – заметила она. – Мы обе носим траур по человеку, к которому не испытываем ничего, кроме злости.

К концу месяца я стала законной владелицей дома в Челси и 2000 фунтов стерлингов на банковском счете.

40

Я снова жила в Челси. Однажды, когда я с чем-то возилась в пустом доме, в дверь постучалась гостья, которую я меньше всего ожидала увидеть: мисс Мейбл Мулленс.

С нашей последней встречи она заметно поправилась, щечки ее порозовели. Она снова стала красавицей, и я поняла, что такой она мне нравится больше. Мейбл стояла на пороге и, подбоченившись, самодовольно улыбалась. С трудом верилось, что мы с ней ненавидели друг друга из-за какой-то глупости: боялись, что нам не хватит на двоих удачи. Но тот этап мы благополучно преодолели и от бурной ненависти почти сразу перешли к бурной взаимной симпатии.

– Ну-ка, показывай свой шрам. Все только о нем и говорят, – первое, что сказала она мне. И отныне нас с ней на долгие годы свяжет искренняя дружба.

Я сняла повязку и задрала вверх подбородок, демонстрируя свой шрам – все еще безобразный, воспаленный и покрытый струпьями.

– Да его почти не видно! А шуму-то! – фыркнула Мейбл.

Одно меня утешает, сказала я ей, что в тот день не дежурил доктор Хаслип, а то я очнулась бы с рукой, пришитой ко лбу, и по-прежнему открытой раной на шее. Я обратила внимание, что вокруг ее глаз собирались тонкие морщинки, когда она смеялась. Прежде их не было, но они ее не портили. Мейбл почти сразу же сообщила мне, что с мужчинами по-прежнему не связывается.

– От них одни неприятности. Ты не поверишь, но я теперь работаю сестрой милосердия в одной больнице. Старшая медсестра отделения. Стажерки меня боятся как огня. Беру пример с тебя.

– В «Рединг Юнион»?[23] Старшей медсестрой отделения тебя могли взять только в работный дом, – сострила я.

Нет, опять рассмеялась Мейбл, она устроилась в детскую больницу Восточного Лондона, где, словно пожар, распространился слух, что медсестру из Лондонской больницы едва не зарезал ее муж-хирург.

Я спросила, почему она не написала мне, как обещала. Мейбл поклялась, что отправила мне два письма. Второе – после того, как не дождалась ответа на первое, которое послала мне сразу же по возвращении на ферму отца. Она решила, что я не хочу с ней знаться, и больше уж не писала. Позже ее письма нашлись. Они лежали вместе с расческой Айлинг и деревянной шкатулкой со всеми ее сохранившимися вещами под половицами в комнате миссис Уиггс.

Мы с Мейбл проболтали несколько часов. Она пришла извиниться, сказала, что плакала ночами, когда поняла, что обременила меня своими проблемами, хотя я сама находилась в труднейшем положении, а я ведь ей ни слова об этом не сказала.

– А я-то думала, ты тут в золоте купаешься. Прости.

Я не посмела открыть ей правду. О том, как все было на самом деле, я вообще никому не рассказывала, хотя временами меня прямо распирало. Впрочем, это не совсем так: порой я беседовала с Айлинг, и она, я уверена, меня слышала.

Наконец мы заговорили о том, что случилось с Мейбл после того, как я дала ей адрес, который написал доктор Шивершев. Он направил ее на Принслет-стрит в Уайтчепеле. Придя туда, Мейбл увидела, что это сапожная мастерская – маленькая, грязная, заваленная материалами и инструментами для починки обуви. Из глубины выступил высокий чернобородый еврей в расстегнутой на груди рубашке. Он спросил, какое у нее к нему дело. На клочке бумаге ей было велено представиться женщиной, страдающей мигренями. Мейбл чувствовала себя полной идиоткой, произнося этот текст, но еврей кивнул и сказал, чтобы она шла на угол Фэшн-стрит.

Пока она, с замиранием сердца, ждала у фонарного столба, к ней, смеясь, подбежали две девочки-двойняшки. У одной была в руках прыгалка, у второй – шарф. Девочки принялись скакать вокруг нее, и Мейбл опасалась, что они обчистят ее карманы и она останется без денег на аборт.

– Давай играть? – предложила одна из девочек.

Им было лет по десять, рассказывала Мейбл. Обе с большими карими глазами и длинными темными волосами. Красивые девочки в одинаковых нарядах: чистые синие платья с отделкой из черной парчи, начищенные туфли, синие ленты в волосах, искусно причесанных заботливыми руками.

– Обе малютки были очень похожи на тебя, Сюзанна. Я сочла это за добрый знак и, хочешь верь, хочешь нет, позволила им завязать мне глаза.

Все так же смеясь, они встали по обе стороны от нее, взяли за руки и повели по дороге. Все вместе они вошли в какой-то дом. Мейбл опасалась, что ее убьют или ограбят, но у девочек были такие мягкие ласковые ручки; она почти перестала беспокоиться. Назад пути не было. Они провели ее через здание во внутренний двор. Мейбл на улице обо что-то споткнулась. Девочки заливисто рассмеялись и потащили ее в другой дом, и там, ведя из комнаты в комнату, наконец усадили в какое-то кресло. Одна из них, запрыгнув на подлокотник, чмокнула ее в щеку, вторая развязала шарф, который закрывал ей глаза. И обе, смеясь, убежали.

Глаза Мейбл привыкли к полумраку, и она едва ни вскрикнула, различив в углу кресло, в котором сидела старуха.

– На вид ей было лет сто, не меньше! Глаза белесые, кожа желтая. Я думала, она мертвая.

Мебели в этой темной комнате было мало, но все поверхности покрывали кружева, украшения, безделушки. Окна занавешивал плотный муслин и затейливые шторы с фестонами. Естественный свет сюда почти не проникал.

– Не обращай внимания на мою маму, – произнесла появившаяся в дверях женщина. – Она тебя не видит.

Женщина с ног до головы была одета в черное, лицо пряталось за черной кружевной вуалью. По словам Мейбл, в ее речи слышался акцент – французский или русский, что-то такое. Я, конечно, знала, что это была Ирина, экономка доктора Шивершева, но Мейбл ничего не сказала. Лишние вопросы ни к чему.

– Она могла быть кем угодно. Я видела только ее руки и на них не заметила ни пятнышка. Сквозь кружево вуали сияли ее глаза. Мне показалось, что она старше нас, но все еще привлекательна, хоть вуаль и мешала разглядеть ее лицо.

Мейбл последовала за Ириной наверх, в комнату, имевшую специальное предназначение. Окна были скрыты за тяжелыми портьерами, горело много ламп, хотя на улице вовсю светило солнце. Там Мейбл и посетила мысль, что ее ждет смерть.

В углу стояло старое родильное кресло – массивная громадина из красного дерева с откинутой назад спиной, кожаными ремнями на подлокотниках и деревянными планками, на которые клали раздвинутые ноги. Они тоже были снабжены кожаными ремнями. Сиденье было не цельное, имело выемку посередине. Под выемкой на полу стояло железное ведро.

– Не бойся, – сказала Ирина. – Кресло всех пугает, но оно хорошо служит своей цели. Тебе на нем будет удобнее, и ты мало что почувствуешь.

Мейбл разделась до нижней сорочки и села в кресло. Ирина пристегнула ее ремнями. Если ей суждено умереть, молилась Мейбл, то пусть это произойдет быстро.

Но она не умерла. Ирина велела ей сразу же отправляться домой и запереться в своей комнате с ночным горшком.

– Постарайся вести себя тихо. И никому ни слова, – наказала Ирина. – В моей помощи многие нуждаются. Если меня арестуют, кто им поможет?

Мейбл заплатила Ирине за ее услуги два фунта. Это были мои личные деньги – сумма, которую я не смогла бы взять у Томаса, не вызвав у него вопросов.

– Девочки отведут тебя туда, где ты сможешь нанять кеб. – Ирина проводила Мейбл в ту комнату, где сидела старуха. На каминной полке стояли часы с кукушкой, отбивавшие время каждый час. Те же девочки снова завязали Мейбл глаза и отвели ее на Коммершл-стрит, в самое начало улицы.

– Теперь леди чувствует себя лучше? – спросила одна из них.

– Да, пожалуй, – ответила Мейбл, хотя эфир еще не выветрился и сознание было немного затуманено. Девочки убежали.

– В этом вся прелесть Лондона. Можешь расхаживать по улицам с завязанными глазами, и никто бровью не поведет, – сказала она. – Неудивительно, что Потрошителя так и не поймали. Он, поди, бежал сквозь толпу с ножом в одной руке, с почкой – в другой, а на него просто не обращали внимания.

Трясясь над каждым пенсом, Мейбл, вопреки совету Ирины, домой поехала в омнибусе. Она планировала покинуть лавку галантерейщика на следующий день, но поняла, что не желает там задерживаться даже на минуту. Сбежала среди ночи, решив, что лучше подождет утреннего поезда на вокзале, чем будет торчать в лавке лишний час. На платформе к Мейбл подошел ночной сторож, поинтересовался, все ли с ней хорошо. Она грубо послала его, приняв за очередного извращенца. Сторож удалился, но спустя пять минут вернулся с одеялом в руках, и Мейбл расплакалась. Он предложил ей подождать в его каморке, пока не начнут ходить поезда, там есть камин.

– Не бойся, я не причиню тебе вреда: стар уже для таких дел. Но ведь в городе орудует убийца, даже думать об этом страшно, – объяснил он.

– Значит, не перевелись еще благородные мужчины, – заметила Мейбл. – Только они все мне в дедушки годятся.

Перенесенные испытания оставили отпечаток на ее лице. Пусть у нее не было уродливого шрама, как у меня, но вокруг глаз появились морщинки, черты обрели резкость. Она, конечно, довольна, что снова работает в больнице, тем более в детской, призналась мне Мейбл, но вот жить в одной комнате с другими медсестрами ей не очень нравится.

– А не хочешь ли снять комнату в Челси? – спросила я.

Я решила сдавать комнаты жильцам. И первым арендатором станет Мейбл. Плата будет невысокой. Я не собиралась на этом наживаться.

41

Убийство Мэри Келли стало настоящим оперным спектаклем. Кульминацией великолепной постановки, к созданию которой была причастна и я. Газеты писали об этом происшествии несколько месяцев. Сообщения о жутких подробностях убийства разлетелись по всему миру, кричали с каждой стены в Англии; Уайтчепел навсегда стал карикатурным символом Лондона.

В последующие дни и недели я много времени работала с моими тетрадками и газетными вырезками. Прятать их в малой столовой теперь не было нужды, ведь миссис Уиггс больше не могла совать в них свой нос. Оказалось, что читать свои прежние очерки не только интересно и увлекательно, но и полезно. Это занятие дало мне возможность поразмыслить о своих поступках, понять, кем я стала и почему. Я старалась не корить себя за это увлечение слишком строго, вспоминала объяснение доктора Шивершева по поводу того, почему он коллекционировал человеческие органы. По его словам, он пытался изучить их структуру и принцип работы, добывал знания. Он был прав: вначале не всегда ясно, к чему приведет нас любопытство, мы просто стремимся освоить что-то новое, даже точно не зная что. Я поняла, что мое любопытство возникло из потребности представить, хотя бы частично, что пришлось пережить моей собственной матери, избавиться от чувства вины за ее гибель. Теперь мне многое стало понятно, но я хотела лишь завершить оставшиеся главы, подвести итог. Тогда можно будет перевернуть эту страничку своей жизни и, вооружившись полученным опытом, двигаться дальше.

Во-первых, я описала последний вечер Мэри Келли – или Мари Жанетт, как я ее нарекла; разумеется, ни то, ни другое имя не имело отношения к изуродованному трупу женщины. Это была миссис Уиггс.

Затем я позволила своему воображению вернуться в прошлое, к тому дню около трех лет назад, когда у меня наконец-то появилась возможность уехать из Рединга и устроиться медсестрой в Лондонской больнице. Мне было интересно посмотреть, какой я была до знакомства с Томасом, до знакомства с Айлинг, взглянуть на себя глазами нынешней Сюзанны. Неужели уже тогда я была падшей, как утверждала моя бабушка? Неужели дурная кровь моего отца и первые пять лет жизни, что я провела в Николе, навечно отметили меня печатью порока?

Со временем Никол исчез, как и другие лабиринты убогих трущоб Уайтчепела. Их перестроили или снесли. На том месте раскинулись новые кварталы с новыми многоквартирными домами. Некоторые старые улицы сохранились, но от Дорсет-стрит и Миллерс-Корт не осталось и следа.

После происшествия с Мэри Келли убийства в стиле Джека Потрошителя прекратились. Беззащитных женщин Уайтчепела по-прежнему избивали и убивали, но теперь, как и прежде, это делали их собственные мужья, за закрытыми дверями, где эти несчастные умирали тихо, не привлекая к себе особого внимания. В газетах писали, что Потрошитель, вероятно, умер от сифилиса, заразившись от шлюх, которым он мстил, а может, сошел с ума и покончил с собой или попал в тюрьму за какие-то другие преступления. А может, иммигрировал?

Летом 1889 года я получила посылку, на которой стоял штемпель «Калифорния, Соединенные Штаты Америки». Это была коричневая коробка, немало поистрепавшаяся за долгое путешествие. Заинтригованная, я сразу же принесла посылку в большую столовую и вскрыла.

Внутри помещалась небольшая деревянная шкатулка, в которой я увидела два конверта, один – на мое имя, второй – для инспектора сыскной полиции Абберлина. На опилках, коими изнутри была выстлана шкатулка, лежал красный бархатный сверточек, к которому крепился клочок парчи с рваными краями, будто его выдрали откуда-то. Я распечатала конверт, адресованный мне, и прочла письмо:

Уважаемая Сюзанна,

Я очень обрадовался, узнав, что вы решили вступить в наши славные ряды. Примите мои наилучшие пожелания. Я часто думаю о вас.

От наших лондонских друзей поступило еще одно поручение. У меня к вам просьба: отправьте по почте прилагаемое письмо на имя инспектора сыскной полиции Абберлина. Только положите его в новый конверт и воспользуйтесь почтовым отделением, расположенным подальше от вашего дома. Ныне вовсю применяется новая методика установления личности человека по отпечаткам пальцев. Посему голыми руками письма не касайтесь – только в перчатках.

Ваш супруг встречался со своими единомышленниками во многих заведениях. Одно из них находится на Кливленд-стрит. Наши друзья и спонсоры, желая помочь сотрудникам полиции, решили мягко намекнуть им, чтобы они поискали приключений в этом новом направлении и пресекли осуществляемые там «преступные» деяния. В данном письме – информация об этом заведении и о том, что там происходит. Надеюсь, это позволит старику Абберлину заняться более плодотворной работой. Как знать, возможно, нам снова удастся наладить наш бизнес.

В посылку я вложил подарок для вас. Надеюсь, вы оцените мой юмор. Я долго раздумывал, стоит ли его посылать, и пришел к такому заключению: даже если эта вещь вас не позабавит, когда-нибудь она вам пригодится в работе. Простите, что шокировал вас.

Ваш верный русский,

В

Я развернула бархатную тряпицу, и из нее выпал длинный тонкий серебряный нож. Тот самый, которым он кромсал труп миссис Уиггс в полумраке комнаты Мэри Келли. Тот самый, который я потом тщательно вытерла. Тот самый, которым он полоснул меня по горлу.

Поначалу я растерялась. А потом расхохоталась и взяла нож в руки. На свету лезвие ярко блестело, и я вспомнила, как оно сверкнуло перед тем, как им перерезали мне горло.

Никто не слышал, как я смеялась. Мейбл была на работе, остальные где-то в доме занимались своими делами. Сара, наша прежняя судомойка, теперь служила у меня экономкой. Она вернулась ко мне, откликнувшись на объявление в «Таймс». Сара сообщила, что она не сама ушла, что всю прислугу уволила миссис Уиггс. Я снова приняла на работу и ее, и нашу прежнюю кухарку. Теперь Сара постоянно орет на неловкую девушку по имени Флоренс. У меня три квартирантки: довольно странная русская, необщительная индианка и чрезмерно дружелюбная женщина из Эдинбурга. Все они учатся в Лондонской школе медицины для женщин. Как и я.

Видите ли, я решила выучиться на врача. Один человек когда-то сказал, что из меня получился бы блестящий хирург.

Об авторе

Британская писательница Клэр Уитфилд живет в пригороде, где главным культурным объектом является торговый микрокомплекс «Товары для дома» и кафе «Старбакс». У нее есть муж (художник-татуировщик), ребенок – милый малютка диктатор, а также черный пес лабрадор (для поддержания эмоционального равновесия). Она работала танцовщицей, автором рекламных текстов, агентом по закупке товаров, занималась огнеглотанием (на любительском уровне) и тяжелой атлетикой (без особых достижений). Это ее первый роман.

Примечания

1

Брайтонский пирс был сооружен в мае 1899 г., а у нас пока действие развивается в 1888 г. (Прим. пер.)

2

Июнь считается наиболее благоприятным месяцем для вступления в брак (особенно в странах Запада). Месяц назван в честь Юноны – древнеримской богини брака, семьи, материнства и женственности (Зд. и далее примечания переводчика).

3

6 футов 2 дюйма = 1 м 88 см.

4

5 футов 9 дюймов = 175, 259 см.

5

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – британская сестра милосердия и общественный деятель Великобритании, основоположница современного сестринского дела.

6

6 футов 4 дюйма = 193,04 см.

7

6 фунтов = 2,721 кг.

8

20 фунтов = около 9 кг.

9

40 футов = 12 м 192 см.

10

«Echo» – первая вечерняя газета в Лондоне, стоимостью полпенса. Выходила ежедневно, кроме воскресенья. Была основана в 1868 г. Просуществовала до 1905 г.

11

Майское дерево – столб, украшенный цветами, разноцветными флажками и т. п., вокруг которого танцуют на майском празднике в Англии.

12

Имеется в виду Великий голод в Ирландии 1845–1849 гг. Картофель являлся основным продуктом питания в Ирландии. В результате неурожая, вызванного поражением культуры фитофторозом, около миллиона человек умерли от голода и еще миллион эмигрировали в разные страны, в том числе в Великобританию.

13

Банши – в ирландском и шотландском фольклоре особая разновидность фей, опекающих старинные роды; дух, вопли которого предвещают смерть. Может принимать различные обличья: от уродливой старухи до бледной красавицы.

14

Отделение «J» (J Division) – в XIX в. одно из 20 отделений Столичной полиции (Лондон); осуществляло надзор за порядком в районе Бетнал-Грин (Ист-Энд).

15

Роберт Брюс по прозвищу Освободитель (1274–1329) – шотландский король с 1314 г. Его победа над войсками английского короля Эдуарда II обеспечила Шотландии независимость с 1328 г.

16

Благотворительная организация для оказания помощи бездомным, существует с 1860 г.

17

Royal Pavilion – бывшая приморская резиденция королей Великобритании в Брайтоне, пышное здание в восточном стиле. Королевский павильон построен по приказу принца Уэльского, позднее принца-регента в конце XVIII – начале XIX в.

18

«Черная страна» (Black Country) – район каменноугольной и металлообрабатывающей промышленности с центром в Бирмингеме (Великобритания).

19

Примерно 1 м 80 см.

20

Джек Пружинки на Пятках, Джек Прыгун (Spring-Heeled Jack) – персонаж английского фольклора Викторианской эпохи, гуманоидное существо, примечательное прежде всего своей способностью совершать прыжки поразительной высоты. Самые первые сообщения о появлении Джека Прыгуна в Лондоне датированы 1837 г. Его так и не удалось поймать и разоблачить. Существует большое количество теорий о природе и личности Джека Прыгуна, но ни одна из них не получила научного подтверждения.

21

Воксхоллское стекло. Изначально термин относился к имитациям ювелирных камней, произведенных по технологии фирмы «Vauxhall Glass-House», а в дальнейшем так стали называть и все стеклянные имитации черных ювелирных и ювелирно-поделочных камней (гагата, мориона, черного «оникса»). Часто вставки из стекла Воксхолл имеют зеркальное покрытие на павильоне. Известно с 1612 года – с момента основания стекольного завода близ Воксхолла, но особую популярность приобрело в период конца XIX – первой трети XX в.

22

Примерно 1 м 70 см.

23

Работный дом в г. Рединге (графство Беркшир) существовал с 1624 по 1929 г.

Content

Клэр Уитфилд
Падшие люди

И эта тоже в Лондон подалась

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Об авторе

Примечания