Анатолий Петухов

Люди суземья

Повесть

1

Колхозный грузовик целый час петлял по извилистому проселку в светлых березняках и в густом мелколесье, и вот, наконец, впереди из-за поворота показались на холме тесовые и шиферные крыши домов.

Василий Кирикович разволновался, снял шляпу, протер стекла очков носовым платком.

— Это, Гера, и есть Сарга, — объявил он сыну. — Последняя деревня перед Ким-ярь... Отсюда начинается страна Вепсария.

Герман, юноша лет семнадцати, с девически свежим и чистым лицом, живо обернулся к отцу, спросил:

— И здесь живут чухари?

— Да. Только запомни — еще раз говорю! — не чухари, а вепсы. Вепсы! Чухарь — это по-старому, вроде прозвища...

— Усвоил... Русский язык, надеюсь, они знают?

— Разумеется! Причем великолепно.

Василий Кирикович смотрел на деревню и не узнавал ее. Ему помнились серые приземистые домишки — в одном из них он много раз ночевал в далекие годы юности, когда учился в Чудринском педагогическом училище; помнилось, что слева, на окраине, между сараями и дворами возвышалась выбеленная дождями и солнцем силосная башня. Но теперь ничего этого не было: ни тех домишек, ни сараев, ни башни. Обновленная деревня, выросшая по крайней мере втрое, широко раскинулась по холму. Высокие дома обшиты вагонкой и покрашены, и почти над каждым — телевизионная антенна. На месте силосной башни и сараев — длинные скотные дворы, крытые шифером.

Машина пропылила по центральной улице мимо изб с резными наличниками и зарослями черемух в палисадниках и остановилась возле почты.

— Сгружай багаж, а я справлюсь, приехали ли за нами, — сказал отец сыну и осторожно спустился на землю.

В просторном помещении почты, со стен которого яркие плакаты призывали подписываться на газеты и журналы, за столиком возле коммутатора сидела чернобровая девушка с коротенькими косичками. Она приветливо улыбнулась Василию Кириковичу, но, выслушав его, помрачнела.

— Понимаете, вашу телеграмму вручить не удалось...

— Как? — Василий Кирикович поднял брови. — Я подал ее неделю назад!

— Знаю. Но у нас нет связи с Ким-ярь.

— Что значит — нет связи?! Кто здесь начальник?

— Начальник — я...

— Почему вы не приняли мер по исправлению линии? Сколько времени она не работает?

— Пожалуйста, не кричите. У нас нет связи с Ким-ярь двенадцать лет. Что на меня так смотрите? Двенадцать лет нет ни телефона, ни телеграфа.

Василий Кирикович почувствовал слабость. Поглаживая грудь, он вышел на улицу. Запоздало подумалось, что нужно было переговорить с шофером, и тот, быть может, согласился бы доехать до Ким-ярь. Но грузовик уже пылил в конце улицы.

— Ну что, пришла за нами тачка? — спросил Герман.

— Зайди ты, поговори, — Василий Кирикович тяжело опустился на чемодан. — Я не могу!..

Герман сунул руки в карманы брюк и нехотя отправился на почту.

— Ух, какая милая крошка! — воскликнул он, переступив порог.

Девушка смотрела хмуро, темные глаза ее были влажными.

— Чем обидел тебя мой невоспитанный предок? Между прочим, и ты его малость шибанула. Валидол сосет...

— Я не виновата, что не с кем было отправить вашу телеграмму!

— Усвоил. Телеграмма не вручена. Нас не встретили. Но это же сущий пустяк! Сейчас мы позвоним в эту самую... Кимору и вызовем тачку.

— Видно, вы в самом деле ничего не знаете. В Ким-ярь нет телефона, и машины туда не ходят. Нет дороги.

Улыбка сошла с лица Германа.

— Тогда я не понимаю, кто и как должен был нас встретить. Сколько туда километров?

— До Лахты тридцать шесть. Вас могли встретить только на лошади.

— Гм... Это уже совсем интересно. Ну, спасибо!..

Василий Кирикович, ссутулясь, сидел на чемодане. Герман закурил «Столичную», лег на траву и уставился в безоблачное июльское небо.

— Выяснил что-нибудь?

— Выяснил. К твоим предкам нужно добираться на динозаврах.

— Я серьезно спрашиваю!

— А я серьезно отвечаю. Если не найдем динозавра, можно взять копытное и катить на телеге. Ни много ни мало, — тридцать шесть кэмэ... Словом, начинается романтика-экзотика, о которой ты так много говорил.

Василий Кирикович вздохнул и снова побрел на почту.

— Раз телеграмму не вручили, подскажите, что нам делать?

— Идите к бригадиру и наймите лошадь, — сухо ответила девушка.

— Лошадь? В наше время ехать на лошади?! Неужели невозможно найти машину?

— Но я же сказала: туда нет дороги. Понимаете? Нет до-ро-ги! — по слогам повторила она.

— Не понимаю. Дорога была, и она должна быть! Ездят же люди.

— На лошадях и ездят.

— Удивительно!.. Столько суток ехать, добраться до Сарги и застрять здесь в таком нелепом положении...

— Да вы напрасно расстраиваетесь, — уже мягче сказала девушка. — Бригадир у нас хороший, поможет. Сейчас он на пожнях. Ким-ярской-то дорогой пойдете, так за мостиком, налево... Там совсем близко!..

Василий Кирикович без труда отыскал эту пожню. Он еще издали услышал шум машин и людской гомон.

Работа была в разгаре. Два трактора «Беларусь» — один с граблями, другой с копновозом — стягивали сено к центру пожни. Там медленно двигался неуклюжий стогометатель, сновали женщины в белых платках, подростки, несколько мужчин.

Василий Кирикович был одет в легкий бежевый костюм, белую шляпу держал в руке и шагал по пожне медленно, в расчете, что его заметят издали и бригадир сам выйдет навстречу. Люди у стогометателя, действительно, скоро увидели его, но встречать никто не спешил. Шагах в десяти от работающих Василий Кирикович остановился, стер с лица пот и густым баритоном, внушающим невольное уважение, крикнул:

— Кто тут бригадир?

Подошел загорелый сухощавый мужчина с лоснящейся от пота грудью, негромко и почтительно поздоровался.

— Я — Тимошкин, — сказал Василий Кирикович. — Еду в Ким-ярь. Мне срочно нужна хорошая лошадь.

Бригадир понимающе кивнул, вытащил из кармана мятую пачку «Севера», постучал мундштуком папиросы о коробку.

— Чего же... Раз надо, какую-нибудь найдем.

— Мне нужна не какая-нибудь, — с нажимом произнес Василий Кирикович. — И надежный сопровождающий. Нас двое, да и порядочно багажа.

— Рабочие лошади все заняты — сенокос!.. — бригадир долго прикуривал, спрятав огонь спички в ладонях и что-то прикидывая в уме, потом обернулся, позвал: — Ванько!..

Прибежал подросток, такой же сухой и смуглый.

— Придется съездить в Лахту, — по-вепсски сказал ему бригадир.

Парнишка настороженно зыркнул глазами на Василия Кириковича, и лицо его с облупившимся носом стало по-взрослому озабоченным.

— Запряжешь Мальку. Волокуши за конюшней. Слабенькие, но в одну сторону выдержат. Там их и бросишь. Обратно приедешь верхо́м... Да почту не забудь взять. — И Василию Кириковичу, уже по-русски: — Подите с ним. Он все сделает. За лошадь на́ сторону — десять рублей в сутки. Так в колхозе постановлено.

— Это что же, он и повезет нас? — Василий Кирикович с недоверием оглядывал подростка, которому было лет одиннадцать-двенадцать. — А если по дороге что случится?

— Все будет ладно! — бригадир махнул рукой и направился к стогометателю.

Спустя полчаса подвода стояла у почты. Белая лошадь — старая мослатая кобыла Малька — была запряжена во что-то несуразное: две длинные жерди, они же и оглобли и полозья, с набитыми поперек досками.

Как что-то очень далекое, виденное в пору детства, вспомнилось Василию Кириковичу, что на таких волокушах возили в Ким-ярь во время бездорожья соль, спички, другие необходимые товары и почту.

— Ты хочешь везти нас на этой... штуке? — спросил он у Вани.

— Не вас, а вот это! — и показал на гору багажа.

— А мы на чем поедем?

— Ни на чем. Пешком пойдете.

— Во! Это правильно, — засмеялся Герман. — Полезно для здоровья и для связи с жизнью. А то привык на черной «Волге» катать...

— Хватит зубоскалить!.. — оборвал сына Василий Кирикович.

Ваня размотал длинную веревку, что лежала на волокушах, расстелил на досках широченный брезент и начал деловито грузить вещи. Неторопливый, в сером латаном пиджачке, в больших резиновых сапогах и с полевой сумкой на боку, он представлялся Герману, с интересом наблюдавшему за этими приготовлениями, маленьким мужичком. И руки у Вани были совсем взрослые, темные от загара, с широкими мозолистыми ладонями.

— Не знаю, как ты все погрузишь на эти жерди... Неужели настоящей телеги нет? — ворчал Василий Кирикович, прохаживаясь вокруг повозки.

— Телеги-то есть... — Ваня ворочал громоздкий рюкзак, который никак не вмещался на волокуши между чемоданами.

— Так в чем же дело?

— Вы, дяденька, будто с луны свалились.

Герман расхохотался.

— А ты скажи толком! — начал кипятиться Василий Кирикович.

— Да чего говорить-то! Вот поедем, и сами увидите, какая туда дорога.

Василий Кирикович вздохнул. Он же великолепно помнил эту дорогу, потому что много раз хаживал по ней еще до войны, когда учился в педучилище. Но сейчас подавленно молчал: если уж телефонной связи нет между Саргой и Ким-ярь, вполне возможно, что и дороги не стало...

Уложив багаж, Ваня завернул углы брезента наверх и долго и старательно увязывал поклажу веревкой.

— Ну, все! — объявил он. — Вот квитанция. За лошадь десять рублей.

Василий Кирикович рассчитался. Ваня сбегал на почту, вынес сверток в целлофановом мешочке, сунул его между вещами, проверил, хорошо ли держится прилаженный сверху топор, и взялся за вожжи. Но тут увидел, что Василий Кирикович и Герман в полуботинках.

— У вас разве сапог нету? — спросил недоуменно.

— Сапоги? Есть. В рюкзаке. А что?

— А ничего!.. — и Ваня стал развязывать веревку...

2

Тридцать шесть километров пешком!.. Такого в жизни Германа еще не бывало. Распахнув полы пиджака и засунув руки в карманы брюк, он бодро шагал за повозкой.

Укатанная машинами дорога тянулась краем полей к синему лесу. Идти было легко: ни пыли, ни грязи; под сапогами поскрипывал песок. Пахло травами, а от поспевающей ржи наносило влажным теплом. Когда поля остались позади, начались пожни с высокими, поразительно схожими меж собой стогами сена — каждый стог как гигантское яйцо, поставленное тупым концом. Все они однотонно поблекли под солнцем, а на пожнях сочно зеленела отава.

Но вот и пожни кончились. Опять, как перед Саргой, дорога нырнула в мелколесье.

А полуденное солнце пекло, становилось жарко ногам. Герман уже хотел было выразить свое неудовольствие и недоумение — зачем, собственно, переобувались? — как вдруг перед стеной высокого леса эта сухая плотная дорога вильнула вправо, а лошадь пошла прямо то ли просекой, то ли тропой.

— Ты правильно поехал? — крикнул сзади Василий Кирикович.

— Правильно!.. — не оборачиваясь, ответил Ваня. — Та дорога на Первомайский, в лесопункт.

Василий Кирикович только плечами пожал: раньше В этих краях не было никаких лесопунктов...

В лесу пахло хвоей, древесной прелью, папоротниками. Герман, задрав голову, таращил глаза на островерхие ели, в сравнении с которыми новогодняя елка на городской площади выглядела бы просто карликом. Это уже была настоящая тайга, какую он до сих пор не видал. С еловых лап свисали мохнатые лишайники. Он трогал их руками — мягкие, нюхал — ничем не пахнут, вернее, пахнут лесом, и качал головой: деревья-то, оказывается, как и люди, разные! Есть блондины — у них бороды светло-зеленые, но есть и брюнеты — у тех бороды дымчатые, почти черные. А какие осины в этом лесу!.. Он не утерпел и привернул к особенно могучему дереву с темной щербатой корой. Раскинул руки — полных два обхвата!..

А Василий Кирикович брел по проселку и верил и не верил, что это та самая дорога, по которой ходко ездили колхозники и сельповские заготовители на больших двухосных телегах. Помнилось, что по обочинам тянулись глубокие чистые канавы. Но от тех канав остались лишь следы: две параллельные борозды, густо поросшие молодыми деревцами. Как доказательство того, что это не охотничья тропа, не просека, а именно дорога (в прошлом почтовый тракт), кое-где попадались на глаза покосившиеся столбы телефонной линии. И было непривычно видеть на этих столбах ряды белых изоляторов с обрывками ржавых проводов.

— Гера, прошу тебя, не сворачивай с дороги! — крикнул Василий Кирикович, заметив, что сын то и дело уходит то вправо, то влево от проселка.

— Я ищу какую-нибудь птицу, — отозвался Герман. — Тайга есть, а почему птиц не видно?

— Ты лучше гляди, — посоветовал Ваня. — Да одеждой-то не шабаркай по сучьям.

Герман пошел осторожнее. Он крутил головой, пристально всматривался в переплетения сучьев, в вершины деревьев — и никого не видел. Но стоило остановиться, как голоса птиц явственно доносились со всех сторон.

— Иди сюда! — позвал Ваня. — Ястреба покажу.

Герман бросился на голос, но споткнулся и упал; по лесу пошел треск.

— Чего, как медведь, ломишь?.. Гляди, вон там, на елке, видишь? — Ваня показал рукой в прогал меж деревьев.

Герман вставал на цыпочки, тянул шею, наклонялся — никого!

— Да воно-то, на суку-то! Неужто не видишь?.. Ниже смотри, ниже!

И Герман увидел. Шагах в двадцати, не далее, на еловой лапе сидела крупная желто-серая птица. Хорошо был виден ее крючковатый темный клюв и желтый немигающий глаз.

— Ух ты какой!.. — выдохнул Герман. — Чем бы в него кинуть?

— А зачем кидать? — скосил глаза Ваня. — Пускай сидит, ведь не мешает, — и побежал за лошадью.

Герман нашел в траве полусгнивший сук, отломил от него конец и только замахнулся, птица неслышно скользнула с ветки и скрылась в чаще.

Дорога пошла под уклон. Лес стал ниже и реже. Под ногами зачавкало: грязь — не грязь, а какая-то болотина, и чем дальше, тем глубже увязали ноги в сыром мягком грунте. Иногда под сапог попадало что-то твердое — деревья, что ли, там лежат? — нога соскальзывала, вязла, из-под нее вырывалась и брызгала вверх желтая жижа.

— Обождите, так же невозможно! — раздался голос Василия Кириковича.

Ваня остановил лошадь, оглянулся. Василий Кирикович осторожно преодолевал вязкое место.

— Чего боитесь-то? — крикнул Ваня. — Лошадь прошла, мы прошли... Впереди не такие болотины будут.

Герману же вдруг вспомнилось, что именно так, тщательно выбирая, куда поставить ногу, шел отец по загроможденной, залитой цементом и битумом территории строящегося завода (было однажды, отправляясь «на объекты», Василий Кирикович взял с собой и сына: решил показать размах стройки). Отца сопровождала целая свита — начальник строительства, инженеры, прорабы. Те шли по сторонам, подсказывая Василию Кириковичу, где лучше пройти, а сами пробирались по трубам, ступали в битум и при этом на лету ловили каждое замечание, с готовностью обещали «поднажать», «ускорить», «улучшить»...

Тогда, наблюдая все это, Герман был преисполнен чувством гордости за отца и втайне сам желал когда-то вот так же приехать «на объект» и так же пройтись с достоинством, осторожно, оберегая себя от малейшей случайности и мимоходом отдавая распоряжения... Теперь же беспомощность отца, его излишняя осторожность не вызывали в душе ничего, кроме жалости.

— Поедем? — нетерпеливо сказал Ваня.

— Надо подождать, — Герман закурил.

Василий Кирикович подошел, тяжело дыша. Стер с лица грязь и пот, сказал раздраженно:

— Ведь хорошо помню: на этой трясине была гать. И песком засыпана. Куда все подевалось?.. Даже присесть не на что.

— А чего садиться? Болотину перейдем, там и отдохнете. Как раз шесть километров будет.

— Сколько? — Герман недоверчиво взглянул на Ваню.

— Шесть. На горушке и столбик еще стоит.

— Ну и ну!.. — Герман покачал головой. Ему казалось что позади осталась по крайней мере треть пути. А если только шесть километров, значит, впереди еще пять раз по стольку! Это, пожалуй, многовато...

Ваня шевельнул вожжой, чмокнул. Лошадь тронулась.

— Ты, Гера, поосторожней, — предупредил отец, увидев, что сын быстро зашагал за повозкой. — Настил-то, видимо, в болото засосало. Попадет нога между бревен — вывихнуть можно.

Герман не отозвался. Он шлепал по грязи, стараясь ступать след в след за Ваней. Он видел, как на брезент, в который были завернуты вещи, из-под копыт лошади брызгала темная жижа, как волокуши то приподнимались, попадая на бревно, то глубоко врезались в грязь, и удивлялся предусмотрительности Вани, взявшего брезент, и изобретательности людей, придумавших столь примитивный экипаж, незаменимый в условиях бездорожья.

— Много ли будет такой дороги? — спросил он.

— Четыре болотины.

— Порядочно.

— Да еще семь бродовых ручьевин.

— Чего? — не понял Герман.

— Ручьи, говорю, еще будут! — громко, думая, что Герман не расслышал, повторил Ваня. — Без мостов. Мосты-то сгнили. А один ручей — с мостиком.

— Ты что, не первый раз тут едешь?

— Конечно! Первый раз дак папка и не отправил бы. Я уже по два лета туристов в Ким-ярь возил.

— А зачем они туда ездят?

— Туристы дак!.. Озерины смотрят, рыбу ловят...

За болотом, на пригорке, поросшем старыми осинами, они остановились. Герман подошел к волокушам, потрогал веревку.

— Придется развязать, — сказал он. — Надо термос достать. Отец кофе пить будет.

...Уже второй час Ваня ее возле Мальки, обмахивая ее березовым веником, — оберегал от оводов, а Тимошкины, казалось, и не думали двигаться дальше. Герман спал, уткнувшись лицом в траву и укрыв голову полотенцем, а Василий Кирикович лежал на обочине в тени осинника и то ли дремал, то ли думал что-то. Ваня не решался беспокоить его напоминанием, что время идет и пора уж трогаться в путь. Он надеялся, что Василию Кириковичу надоест смотреть на эту бесконечную ходьбу вокруг лошади и он сам догадается, что отдыхать довольно.

Но Василий Кирикович не видел ни лошади, ни Вани. В мыслях он был в далеком сорок пятом году, когда вернулся с военной службы. Только один месяц пожил он тогда в родительском доме, но и месяц тот показался ему годом: за Уралом, в Северном Казахстане, ждал его друг Карп Семенович Деревянко, подполковник медицинской службы. Впрочем, только ли друг? У Деревянко была взрослая дочь, и фотографию ее Василий Кирикович уж давно носил в кармане кителя, у сердца.

Если бы он сказал тогда отцу о своих тайных надеждах, тот, может быть, лучше понял бы причину поспешного отъезда сына. Но отец ничего не знал и рассуждал по-своему: сын — большой человек: с войны пришел майором, так разве ж останется дома?..

Для отца тот месяц пролетел, как день, и, провожая сына, он просил только об одном — не забывать родную сторонку.

Они ехали тогда в такой же знойный июльский день по этой самой дороге. Тощая лошаденка еле-еле тащила большую двухосную телегу. Это раздражало Василия Кириковича, но утешало отца: какой-то лишний час он побыл возле сына. В Сарге, прощаясь, отец сказал:

— Хоть письма чаще пиши. Сам-то уж, чую, не приедешь из этакой дали...

По щекам отца текли слезы, и, чтобы успокоить его, Василий Кирикович пообещал:

— Что письма! Каждый год в отпуск приезжать буду!

Разве мог он думать тогда, что обратная дорога выпадет только через двадцать пять лет?..

Сначала семья — с малыми ребятами в такую даль не поедешь, — потом заочная учеба в вузе и стремительный взлет по служебной лестнице от директора небольшого завода до управляющего крупнейшим строительным трестом, учеба жены в ординатуре... и закрутилось!

Лет десять Василий Кирикович, кажется, вообще не помнил о Ким-ярь и о своей деревне Лахте. Однако связь со стариками поддерживал: слал им на праздники открытки, а домработница Даша, тихая и исполнительная, по его распоряжению время от времени отправляла в Лахту посылочки или деньги.

Из Лахты, тоже очень редко, приходили коротенькие письма, написанные соседкой Нюрой Маркеловой, поскольку отец и мать были неграмотны. Кроме обычных поклонов, в этих письмах перечислялось, кто приезжал в Ким-ярь в отпуск, да кто еще, говорят, собирается наведаться в родные места. О себе старики сообщали неизменно одно и то же: «Мы покуда, слава богу, живы-здоровы, и дома все ладно». Мысль навестить родину пришла Василию Кириковичу прошлый год, когда он оформился на персональную пенсию. Оказавшись без дела, он сначала так, от избытка досуга, стал вспоминать свою деревню. Большая, дворов полсотни, не меньше, она раскинулась по высокому берегу озера Ким-ярь; за деревней — поля да пожни с опаханными одиночными деревьями да островками собранного камешника.

В памяти, как из редеющего тумана, вырисовывались подробности: родной дом, приземистый, широкий, стоит лицом к озеру, берег под крежом[1] песчаный и чистый, там хорошо было купаться.

Все чаще и чаще он вспоминал отца и мать. Сам Кирик — мужик-кряж, жилист, широкоплеч, мать тогда тоже была крепкая, румяная, бойкая, всю войну за плугом ходила... Он силился представить, как выглядят старики теперь, и не мог, и у него начинали гореть уши, хотелось ехать немедленно, на крыльях лететь в Лахту, пожить там месяца два или даже три и тем скрасить жизнь отца и матери, искупить свою вину перед ними за все прошедшие годы...

Сейчас, уже в пути, когда до Лахты оставалось всего каких-то тридцать километров, недавние тревоги и мысли не казались такими обоснованными. Под назойливое гуденье оводов после утомительного перехода думалось иначе — бесстрастно и вроде бы объективно.

В самом деле, в чем его вина, если в жизни, при большой работе и учебе, не нашлось времени вот на такую поездку? Теперь есть время, и он терпеливо сносит дорожные муки. А письма? Как бы он стал их писать, заведомо зная, что они будут прочтены чужими людьми? Зачем посторонних, ту же Нюру Маркелову, посвящать в подробности своей жизни? Денег, конечно, можно было посылать больше, но на что старикам деньги? У них наверняка есть корова, поросенок, овцы, куры, хороший огород; они и пенсию получают. Да и в письмах они никогда не жаловались на нужду. Если бы хоть раз намекнули, что трудно, — послал бы с радостью, сколько нужно.

О том, что в далеком и тяжком сорок пятом отец и мать тоже не жаловались на нужду, он не помнил.

— Дак вы чего, ночевать, что ли, здесь собираетесь? — не выдержал Ваня.

— А? — Василий Кирикович повернул голову. — Да, да, надо идти... Гера, вставай, пора!..

И опять была изнурительная ходьба под жарким солнцем по заросшей кустами и лесом проселочной дороге.

3

На двадцатом километре Василий Кирикович заявил, что дальше идти не может. В мокрой от пота рубашке он в изнеможении опустился на мшистую кочку и привалился спиной к дереву. Руки бессильно пали на колени и нервно вздрагивали.

— Итак, мой предок выдохся! — Герман скривил тонкие губы. — Между прочим, я — тоже! — и свалился в траву.

— Крикни этому... как его... Ваньке. А то уедет, оставит нас...

Ваня прибежал минут через десять.

— Вы чего? — он смотрел то на Василия Кириковича, то на Германа. — Ноги стерли?

— Будем отдыхать...

— Дак ведь только что отдыхали! Трех километров от того места не прошли.

— Нет... Отдохнем капитально. Часика три-четыре.

Выгоревшие брови Вани полезли на лоб.

— Да за четыре-то часа до дому можно дойти!.. Здесь и воды нету. Через два километра ручей будет, там бы уж...

— Заворачивай лошадей и сделай костер, — сдержанно сказал Василий Кирикович. — И воду найди. Кофе надо попить.

— Мецамизь тийдь откаха, йёугатомидь![2] — в сердцах выругался Ваня и пошел к лошади.

— Да... Чтобы с аборигенами ладить, надо знать их язык. Или возить переводчика.

Василий Кирикович промолчал. Он не раз думал о том, что, в сущности, не знает своего сына. Дома, оказавшись с ним наедине, он тяготился тем, что не мог придумать, о чем разговаривать с сыном. И сейчас он не понял, смеется над ним Герман или сочувствует.

Подъехал Ваня. Лицо насуплено, губы плотно сжаты, брови сдвинуты. Распряг лошадь, снял хомут, смотал на руку вожжи.

— Дак сколько тут сидеть-то будете?

— Тебе уже было сказано.

Ваня вскочил на Мальку, тронул повод.

— Стой! Ты куда? — привстал Василий Кирикович. — Сначала разведи огонь и принеси воды.

— Спички у вас есть, топор на волоках — управитесь. А я хоть лошадь той порой покормлю, — он взмахнул вожжами, и Малька затрусила тяжелой старческой рысью.

— Вот так, — вздохнул Герман. — Попили черного кофе...

— Достань хоть коньяку. Из черного чемодана. Пить страшно хочется.

Герман долго развязывал веревку, потом выложил багаж на дорогу, благо место сухое, заодно вытащил из рюкзака плащи, а из хозяйственной сумки — полиэтиленовые стаканчики да два апельсина.

Выпили по полстакана, закусили апельсинами и улеглись, завернувшись в плащи.

— Постарайся уснуть‚ — посоветовал отец. — Сон хорошо снимает усталость.

Он опять стал думать о сыне, вспоминал вечера, когда по телевидению передавались хоккейные матчи. Оба, и отец и сын, «болели» дружно, и тогда атмосфера натянутости и отчужденности бесследно исчезала. Но как мало было таких вечеров!..

Втайне Василий Кирикович надеялся, что поездка в деревню, жизнь без привычного комфорта, рыбалка, ночевки у костра — все это сблизит их и сдружит по-настоящему, по-мужски. И к радости своей он чувствовал, что Герман проявил к путешествию искренний интерес. Но в пути сын опять стал дерзок и язвителен.

«Утомился, вот и сдают нервы», — думал Василий Кирикович.

Мысленно он не раз пожалел, что перед выездом не поинтересовался, как лучше попадать в Ким-ярь. Может, теперь ездят через Сохту, с севера? Что бы позвонить в ту же Саргу и все разузнать!..

А Герман вспоминал, как отец, собираясь в эту поездку, легко и просто рассчитывал попасть на свою родину — в экзотический, как он выражался, край вепсов. В его дорожных планах, кроме поезда, были и такси — от станции до Чудрина, и райкомовская «Волга» — от Чудрина до Сарги, и колхозный «газик» — до самого дома. Не утомительная поездка, а этакое развлекательное турне! Но все оказалось иначе. От станции до Чудрина — целых сто десять километров! — пришлось ехать в пыльном автобусе, от Чудрина трястись в кузове грузовой автомашины и вот теперь идти пешком.

Сама по себе ходьба по таежной дороге была бы для Германа приятна, если бы идти пришлось километров пять — десять. Но тридцать шесть — это уж слишком. Пройдено немногим больше половины, а все тело болит, не хочется ни на что смотреть. Да еще мошкара донимает... Герман поднялся.

— Хочу все-таки костер разжечь, — сказал он, — а то комары сожрут.

— Да, да, хорошо бы костерок-то! — обрадовался отец.

Герман побрел в лес. Гудели ноги, ныла спина.

«А абориген-то ходит по этим дорогам, как по асфальту», — с завистью подумал он о Ване.

Он долго чиркал спички, прежде чем желтый язычок огня взметнулся вверх и стал расползаться по сухим сучьям. Василий Кирикович сел.

— Вот видишь, с огоньком веселее.

Треск хвороста в костре и запах дыма воскресили в памяти Василия Кириковича ту далекую пору, когда он мальчишкой ходил со своими сверстниками вот в такой же глухой лес за грибами и ягодами. И тогда тоже были костры, так же весело плясал огонь и так же пахло дымом. И пусть нелегким было детство — лапти да холщовые штаны, картошка да ломоть черного хлеба, посыпанный солью, — все равно это была прекрасная пора!

— Ничего, Гера, потерпи. Как-нибудь мы одолеем эту дорогу, — сказал отец, ласково взглянув на сына. — Но зато впереди какой отдых, сколько впечатлений! Я уверен, что тебе не придется сожалеть об этой трудной поездке.

— Будем надеяться! — позевывая, отозвался Герман.

Тепло костра навевало дрему. Он расстелил на земле плащ и лег. А Василий Кирикович, весь отдавшись воспоминаниям, незряче смотрел в огонь. Он вспоминал, как в детстве рыбачил на лесных озерах, как вместе с братьями, погибшими в войну, помогал отцу и матери загребать и метать в стога сено, как бегал за коровой в поросшую колючим можжевельником поскотину и как в пору уборки огородов пек в костре картошку. И чем больше он вспоминал, тем острее ощущалась им близость родных мест. Ему даже почудилось, что с низины, от болота, тянет морошкой, а где-то далеко-далеко курлычут журавли... Но скоро и его сморили тепло и усталость, и он тоже лег, чтобы отдохнуть перед трудной дорогой.

...Ваня возвратился, когда в вершинах деревьев погас последний солнечный луч. Стало сумеречно. С низины, от болота, потянуло сырью.

Возле прогоревшего костра, завернувшись в плащи болонья и скрючившись, спали отец и сын. Весь багаж был беспорядочно сложен на дорогу.

«Плащи доставали», — догадался Ваня.

Он осторожно слез с лошади. В большой берестяной коробке плескалабь вода. Ваня бережно поставил коробку под дерево, привязал лошадь, взял с волокуши топор. Чтобы не разбудить спящих, отошел подальше, выбрал нетолстую сухую осину, свалил ее, разрубил на чурки.

Скоро костер запылал жарким ровным огнем.

В полевой сумке у Вани было десятка полтора грибов, которые он собрал дорогой да по окрайку пожни у ручья. Он нагреб углей, вырезал перочинным ножом несколько березовых прутышков, очистил от коры и, заострив, нанизал на них плотные шляпки молодых подберезовиков и подосиновиков.

Когда грибы на углях отмякли и увлажнились, он посыпал их мелкой солью из бутылочки и снова положил в жар — пускай пекутся; вырубил шестик и рогатульку для котелка, чтобы сразу, как только городские проснутся, поставить воду кипятиться. Он еще хотел уложить на волокуши багаж, но передумал: вдруг опять понадобится что-нибудь доставать из рюкзаков и чемоданов...

Перевернув грибы, подгреб свежих угольков, постоял над костром в задумчивости; потом огляделся, отыскал глазами подходящую березу, подошел к ней, ладонями стер тонкие, как луковая шелуха, берестяные пленочки, уже отслоившиеся и отмершие, сделал ножом, не сильно нажимая, прямой разрез сверху вниз и аккуратно содрал влажную желтую пластину.

— Ну вот!.. — произнес удовлетворенно и вернулся к костру.

Грибы к той поре испеклись. Ваня присел на корточки и стал снимать их с прутышков. Сосредоточенно и внимательно осматривал каждый грибок. Четыре шляпки, чуть подгоревшие, положил себе на колено, остальные кучкой сложил на бересту. Теперь можно и перекусить. Из полевой сумки вытащил горбушку домашнего хлеба, разломил ее. Одну половинку спрятал обратно, вторую стал есть. Откусил, пожевал, взял подгоревший грибок, улыбнулся чему-то и сунул в рот.

Он и не заметил, как съел эти четыре грибка, а хлеб остался. Посмотрел на горку грибов на бересте, подумал и взял один. Покончив с ужином, поправил костер, сел на осиновую чурку, обхватил руками колени.

Выезжая из Сарги, он надеялся вернуться домой ночью, по холодку. Когда же в пути выяснилось, что Тимошкины — ходоки некудышные, когда пришлось через каждый час останавливаться на отдых, Ваня расстроился: он понял, что раньше утра в Ким-ярь не попасть. Это значит, обратно тоже придется ехать в зной, когда много оводов, и идти на сенокос неспавшим.

Но он уже смирился с тем, что поездка получилась непутевая. Ничего не поделаешь. Они тоже не виноваты, раз идти не могут. Вот туристы — те шибко ходят, шпарят впереди лошади, только поспевай за ними...

Тревожно и неожиданно громко в тишине вечернего леса захрапела Малька. Заворочался Василий Кирикович. Ваня вскочил, подошел к лошади, погладил ее по тяжелой сивой морде, шепнул по-вепсски:

— Медведя чуешь? Не бойся, к костру медведь не придет.

Малька поводила ушами, подняла голову, раздула ноздри и всхрапнула еще громче. Василий Кирикович порывисто сел.

— А? Что случилось? — спросил сиплым со сна голосом.

— Лошади стоять надоело.

Василий Кирикович поднес к глазам часы.

— Ого, половина одиннадцатого? Ничего себе...

— Дайте котелок. Я воды-то привез, дак чай можно греть.

— О, это хорошо! Мы не чай — кофе сварим, — Василий Кирикович, кряхтя, поднялся. — А ноги-то болят. Раньше, бывало, по пятьдесят километров в день хаживал, а теперь...

Ваня наполнил котелок водой и повесил на шестик над огнем.

— Вы вот грибов поешьте, — он придвинул Василию Кириковичу бересту с горкой печеных грибов. — Пока не остыли...

— Грибы? Где ты их взял? Мы ни одного гриба не видели.

— Дак я впереди шел. Вот и собрал. Да там, у ручья...

— Что ж, попробую...

Василий Кирикович двумя пальцами взял грибок, оглядел его, понюхал, и глаза его вдруг изумленно расширились. От гриба пахло... детством. Да, да, именно детством! Он втягивал в себя этот неповторимый и несравнимый ни с чем аромат, и ощущение было такое, будто время стремительно повернуло вспять, в мгновение ока промелькнули десятилетья, и он уже не пожилой, много поживший человек, а такой же парнишка, как этот Ваня, что сидит по другую сторону костра.

— Вы чего? Думаете, не испекся?

Василий Кирикович вздрогнул.

— Нет, нет, испекся, — он сунул грибок в рот и долго, смакуя, жевал. — Ах, какая прелесть!

— Вы ежели ничего не будете из мешков да чемоданов доставать, дак я запрягу да начну складывать. Время-то идет!

— Да, да, складывай. Плащи мы на себя наденем... Нет, погоди! — он порывисто придвинул к себе сумку и, суетясь, стал выгружать из нее на бересту снедь. — Ну-ка, поешь сначала. Вот корейка, колбаска, апельсины... И хлеб этот еще наш, казахстанский. Попробуй!

— Спасибо, я ведь ужинал.

— Ничего не знаю! Садись и ешь, — и Василий Кирикович стал будить Германа.

4

Лесная дорога из Сарги в Ким-ярь была хорошо знакома Мальке. За шестнадцать лет, которые она ходила в упряжке, путь этот был проделан ею десятки раз. Малька помнила каждую болотину, каждую гору, каждый ручей. Перед трудным местом она непременно останавливалась, чтобы дать людям возможность проверить, все ли ладно с упряжью и поклажей, и уж потом осторожно двигалась дальше.

Для нее будто и не существовало времени суток: днем ли, ночью ли, в проливной, дождь или в метель — Малька всегда вела себя спокойно и шла ровно своим обычным шагом. И теперь она тоже не спешила, но заметно волновалась, изредка тревожно и глухо всхрапывая.

А ночь была темна. Над дорогой, в разрывах ветвей, то тут, то там виднелись звезды, но они не только не давали света, а еще более подчеркивали темноту.

Стояло безветрие. Тайга, разогретая в течение дня июльским зноем, теперь щедро отдавала тепло, и недвижный воздух был настолько напитан запахами трав, хвои, смолы и грибов, что казался густым, а темнота осязаемо вязкой.

Ваня ходко шагал за повозкой, с наслаждением вдыхая лесные запахи. Он вообще любил ночную езду в летнюю пору, когда вокруг стоит эта таинственная черная тишина, нарушаемая лишь цоканьем подков о камни да мерным шорохом и поскрипыванием волокуш. Интересные картины рисует в такие минуты Ванино воображение: он представляет, как спешат покинуть дорогу, заслышав шум подводы, шустрые зайцы, как в чаще леса останавливается и замирает насторожившийся медведь, как вздрагивает на еловом суку пестрый рябчик и, выпростав из-под крыла голову, слепо смотрит в темноту испуганными глазами; а меж деревьев, бесшумно махая широкими крыльями, плавают серые совы — ищут себе добычу.

— Стой, стой! Обожди!.. — раздался позади крик.

Ваня остановился. Василий Кирикович и Герман стояли на дороге и светили под ноги электрическими фонариками.

«Неужели что-нибудь выпало? — встревожился Ваня. — И завязал вроде бы хорошо...» Он поспешил к Тимошкиным.

— Посмотри, это же след медведя! — Василий Кирикович освещал на грязи отчетливый отпечаток широкой когтистой лапы.

— Ага... Тут их много ходит!

— Вот как? А они не нападут на лошадь? Я помню, у нас за деревней медведь задрал племенного жеребца.

— Не... Они людей боятся. Вы шибче идите, не отставайте от лошади, дак никто не нападет.

Подействовал ли на Тимошкиных совет Вани «шибче» идти или после отдыха они вновь обрели силы, но километров десять оба ни на шаг не отставали от повозки. Потом опять был двухчасовой привал, на этот раз на берегу лесного озера.

До Лахты осталось всего шесть километров.

Утренний туман был настолько плотен, что очертания белой лошади растворялись в десяти шагах. И хотя вокруг ничего не было видно, кроме густой влажной пелены, Василий Кирикович знал, что слева от дороги простирается приболоть, поросшая голубикой и чахлыми сосенками, справа, за луговиной, — озеро Ким-ярь, а впереди — высокая гора Кюндл-мяги. Потом дорога опять нырнет в ложбину с бурным ручьем Киви-оя, вновь потянется в гору и выведет в Лахту, которая стоит на берегу озера.

Начался крутой подъем. У Василия Кириковича подкашивались ноги, хотелось опуститься на росную траву, закрыть глаза и полежать хотя бы пять-десять минут! Но на гору надо было подняться, а уж там можно и передышку сделать.

Дорога ползла и ползла вверх. Туман поредел и остался позади, внизу.

Дивной красоты панорама открылась взору с вершины холма. Над пенными космами и валами неподвижного тумана, скрывающего собой Ким-ярь, в розоватой дали висел, прозрачно темнея, заозерный лесистый берег. На том берегу картинно и величественно возвышалась поросшая лесом, сизая в утренней дымке островерхая гора. Солнце всходило как раз из-за этой горы и огненным ореолом охватывало ее вершину.

— Ничего видок! Это уже пахнет экзотикой.

— Самая высокая гора в Ким-ярь, — пояснил отец. — Муна-мяги.

— Отдыхать-то будете или дальше пойдем?

— Да, да, пойдем дальше! — махнул рукой Василий Кирикович.

Они снова окунулись в туман и скоро спустились к ручью. Прозрачная вода журчала меж обкатанных гладких камней в извечном движении под уклон, к озеру. Забрели на середину и умывались долго, с наслаждением.

По склону холма поднимались медленно. Молчали.

Серые силуэты домов вынырнули из тумана неожиданно. В первое мгновение они показались огромными — туман, стелющийся понизу, как бы раздвигал и приподнимал их над землей. Но какими-то необычными были эти дома — однообразно темными, безликими, в них чего-то не хватало. И хоть бы одно окно сверкнуло в лучах солнца!

Когда подошли ближе, Василий Кирикович понял: деревня пуста. Дома с заколоченными окнами топорщились обломками стропил, крыши многих изб провалились посредине, будто их раздавило громадное тяжелое колесо; кое-где меж стропил зеленели высокие — в рост человека — деревца; в траве возле изб валялся полуистлевший тес.

Василий Кирикович знал, что давно, лет десять-пятнадцать назад, в Ким-ярь произошло то ли слияние, то ли переселение колхозов и часть людей куда-то уехала. Но и зная это, он никак не ожидал, что застанет родную деревню в таком запустении.

На протяжении последних километров он многократно представлял, как въедет в Лахту, как женщины, пораженные его появлением, по старому обычаю будут низко кланяться, а мужики степенно здороваться и поздравлять с приездом; а вокруг будет суетиться босоногая шумливая детвора. Так было, когда он вернулся с войны.

Еще представлялось: из-под плетней вылезут горластые деревенские собаки, а хозяева будут окликать бестолковых псов, попутно делясь друг с другом впечатлениями о нежданных гостях; и говорить будут только хорошее и громко, чтобы приезжие слышали те похвальные слова.

Но Лахта встретила безлюдьем и тишиной.

Среди всех изб, поразительно схожих запустелостью, резко выделялся высокий, несомненно жилой дом со множеством пристроек во дворе. Дом этот стоял возле берез, белел крашеными окнами и был крыт шифером.

«Это не наш!» — сразу понял Василий Кирикович. Он хорошо помнил, что изба отца была обращена фасадом к озеру и никаких деревьев возле нее не было. Он перевел взгляд на крайнюю избу. Память услужливо подсказала: по правой стене было четыре окна. И тут четыре. Впрочем, эти внешние признаки уже не имели значения. Василий Кирикович и без того понимал, что это и есть тот просторный пятистенок, в котором он родился и рос и где живут отец и мать.

У дома с шиферной крышей злобно залаяла собака. Одно из белых окон тотчас отворилось, и на улицу выглянула женщина. Она прикрикнула на собаку, проводила любопытным взглядом тучного низкорослого человека за повозкой, мельком глянула на не по-дорожному одетого парня и скрылась: мало ли какие туристы приезжают в этот красивый обезлюдевший край!.. А Василий Кирикович с волнением ждал от нее приветствия. Нет, он не узнал в этой женщине хохотушку и плясунью Нюру, в первый послевоенный месяц вышедшую замуж за Ивана Маркелова. Но он так хотел услышать еще не забытое «во́йтэйк»[3]. И не услышал. И будто стал еще ниже ростом.

Ваня направил лошадь к крайнему дому.

Может, там, в том доме, увидели, что подвода направляется к ним, или случайно так получилось, но на крыльцо вышел тощий сутулый старик в холщовых кальсонах и в длинной исподней рубахе.

«Отец?.. — вздрогнул Василий Кирикович и весь напрягся. — Не может быть!..»

Опираясь сухой рукой о дверной косяк, старик подслеповато уставился на подъезжающую лошадь, потом перевел взгляд на Василия Кириковича, на Германа, поддернул левой рукой спадающие кальсоны, вздохнул тяжко и стал ждать. Лицо его, сморщенное, серое, поросшее седыми волосами, осталось равнодушным. Оно было чужим.

У Василия Кириковича отлегло от сердца: отец и мать всегда отличались добротой, и ничего удивительного, что они пригрели этого дряхлого, может, совсем одинокого старца.

Подъехали к крыльцу, остановились.

— Ке́дак жо, Ва́нийхут, тойдь?[4] — спросил старик.

Ваня, привязывая лошадь к изгороди, весело отозвался:

— Есэ и́чийж по́йгат эд ту́ндиштанд![5]

5

Кирик Савельевич сидел на лавке, размазывая по лицу слезы и бессвязно восклицал по-вепсски:

— Пришел, на родимый берег пришел!.. Дай-ко на тебя посмотреть, сыночек! Господи!.. Думать забыл, ждать устал, а ты... Вспомнил, пришел! Теперь с легким сердцем помру...

Акулина Матвеевна, высокая сухая старуха, причитала в голос. Она кидалась то в объятия сына, то спешила к внуку, дрожащими пальцами поворачивала к себе его лицо, пытаясь разглядеть, но слезы мешали. Она терла уголком платка покрасневшие глаза и вновь бросалась к сыну. Наконец, будто опомнившись, схватила самовар и выбежала на крыльцо.

А Герман как сел у порога на табуретку, так и сидел оглушенный.

Ни дома, ни в пути он не утруждал воображение экзотическими картинами отцовской родины и деда с бабкой совершенно не знал. Но в нем жило как-то само собой сложившееся представление о том, что такое вообще дедушка и бабушка. Пусть иноплеменные и иноязычные, но все равно непременно невысоконькие, опрятненькие, седенькие, с румяными улыбающимися лицами, с ласковыми хитроватыми глазами; на уме у них одни шутки да прибаутки, и живут они в домике маленьком, но уютном и светлом...

Со страхом и невольной брезгливостью смотрел он на костлявого, с бельмом в левом глазу старика в длинной, почти до колен рубахе с замусоленными свясточками на вороте. Он боялся взглянуть, но все равно видел его полуоткрытый блеклый рот с длинным желтым зубом, видел тонкую, серую от морщин шею, отросшие и спутанные космы на голове неопределенного пепельного цвета.

Не менее тяжкое впечатление производила на него изба с низенькими тусклыми оконцами. Стены, некогда оклеенные газетами, изъедены мышами, рыжи и голы, некрашеный пол сер, половицы — одна выше, другая ниже. На коричневом потолке широкие щели, и оттуда свисают какие-то тряпки. Большая печь, занимающая четверть избы, облупилась, осела, продавив пол.

Длинные, во всю избу лавки вдоль стен, старинный стол грубой работы, такой же древний шкап с одной дверкой, ржавая, перевязанная проволокой железная кровать в углу да три табуретки с прожженными сиденьями — вот и вся мебель.

И тяжелый дух нежили, запах плесени и чего-то гниющего...

Герман вытащил из кармана сигареты и, шатаясь, вышел на крыльцо.

Пока грелся самовар, старики понемногу приходили в себя. Савельевич нарядился в новые хлопчатобумажные штаны в полоску и в синюю сатиновую рубаху — это был неприкосновенный наряд для погребения, но по такому случаю старик нарушил древний обычай. Матвеевна тоже надела неношеный цветастый сарафан, повязала на голову повойник, подмела пол, выскребла и вымыла столешницу. Герман и Ваня внесли в избу чемоданы, рюкзаки.

— Рассказывай, Васенька, как вы там живете-то? Чего же Га́люшку-то не привезли? Хоть бы я невестку поглядела! — по-своему говорила Акулина.

— Ты бы, мама, по-русски...

— Ой, дура я старая!.. Ты, поди, и говорить по-нашему забыл! — и громко, будто Василий Кирикович сказал, что недослышит, спросила: — Женку-то, говорю, чего не взяли сюды?

— Куда ей в такую дорогу!..

— И правда... А внученька-то, Светушка, поди, большая?

— Светлана замужем.

— Ой-ой-ой! Поди-ко ты — замужем!.. А сам на старой работе али где?

— С прошлого года на пенсии.

— На пензии? — удивился Савельевич. — Неужто годы вышли?

— Вышли. Для меня — вышли.

— Дак велика ли пензия?

— Не обижусь. Персональная.

— Неужто как у Митрия?

— У какого Митрия? — не понял Василий Кирикович.

— Да у Маркелова-то, у Ванькиного-то батька.

— Я не знаю, какая у него пенсия, — пожал плечами Василий Кирикович. — У меня — персональная, союзного значения.

— Во, во! — закивал Савельевич. — И у Митрия эдакая. Он ведь, Митрий-то, революцию делал, царя спехивал, с самим Лениным на беседе бывал! Как в Москве бумаги об нем нашли, так и дали ему эту пензию, большую пензию!.. Ежели у тебя такая, дак жить можно...

Акулина не без труда подняла на стол латунный самовар с прозеленью возле крана и ручек, достала из шкапа три граненых стакана, поставила посреди стола блюдечко с мелко-мелко наколотым сахаром, внесла из кухни половинку ржаного хлебца. Василий Кирикович спохватился, стал открывать чемоданы.

— Дай-ка, мама, тарелок!

— Тарелок? — Акулина растерялась. — Дак нету тарелок!

— Блюдо, блюдо неси! — подсказал Савельевич.

Акулина метнулась в кухню, вылила из алюминиевой миски вчерашний картофельный суп в чугунок, сполоснула, вытерла передником и поспешно подала сыну.

— Это — блюдо?

— А другого, Васенька, нету.

— Сбегай к Маркелам! — посоветовал старик. — Позови чаевать, а заодно и стаканов спроси да тарелок. Вилок бы еще...

— Не надо, — остановил ее Василий Кирикович. — Маркеловых пригласим вечером. Сначала посуды купим, а то... неудобно.

— Посуды? Где ты ее купишь? — воскликнула мать. — Ведь магазина у нас нет!

— Как? Во всем Ким-ярь нет магазина?

— Какая магазина, ежели людей нету? — вздохнул Савельевич. — Наши в Хийм-ярь уехали, сарьярские — в Каскь-оя, хабъярские — на Оять.

— В Хийм-ярь?.. — слабой искоркой что-то вспыхнуло в памяти. —А где это Хийм-ярь?

— Далёко!.. У Онега. Боле сотни верст отсюль будет.

— Да, да, припоминаю. Было от вас такое письмо. О каком-то переселении... Но неужели все уехали?

— Все, Вася. Остались такие, как мы, да и тех мало. А с семьей одни Маркелы на всю волость.

— И деревни пустые?

— Пустые. Видел, какая Лахта стала? Так везде. Двенадцать годов осенью будет, как пустые.

— Как же вы тогда живете? Коровку-то хоть держите?

— Что ты, Васенька! Какая с нас коровка? — отозвалась мать. — Девятый год никакой животинки. Картошку ростим, дак и ту Маркелы пособляют и садить, и копать... Я-то еще брожу, а батько, считай, только на крылечко и выходит...

Больше Василий Кирикович ничего не спрашивал. Он молча принялся выкладывать на стол колбасу, консервы, фрукты, конфеты.

6

Что может быть приятнее после долгой изнурительной ходьбы испить свежего чаю и свалиться на охапку душистого сена в сумеречной прохладе деревенского сарая! Еще покачивалось кольцо на сарайной двери и тихо позвякивала приклепанная к нему медная цепочка, а Василий Кирикович и Герман уже спали мертвецким сном. Старики же, едва гости ушли на покой, держали между собой совет.

— Не поглянулось Василью дома, — тоскливо сказал Савельевич, окидывая избу растерянным взглядом.

— Не поглянулось, — вздохнула Акулина.

— Что-то надо делать...

— Пол-то я вымою. И самовар почищу.

— Чего — пол? Пока спят, всю избу перемыть надо, печку обмазать и выбелить, занавески на окна повесить.

— Все-то не успеть. Буде Люську у Нюрки попросить.

— Во! Беги, пока они на покос не ушли. Растолкуй Нюрке — поймет. На вечер позови, не забудь. Да посуды-то спроси.

— Может, посуды-то заказать? Люська поедет в Саргу — привезет. Стаканов да тарелок каких...

— Закажи, — зрячий глаз Савельевича вдруг заблестел. — И пусть-ко материи купят. Мне на рубаху да штаны и тебе на сарафан да платье. Нюрка с Катькой сошьют.

— Думала уж я, да ведь времени шить у них нету.

— Не сейчас — потом сошьют. И потихоньку, чтобы Василий не знал, а то... неловко.

Акулина прошла за печку, покопалась в сундуке и достала жестяную банку из-под чаю, в которой хранились стариковские сбережения.

— Сколь денег-то дать? — спросила она. — Материи ведь и на исподнее надо, и на простыни...

— Дай сотню, дак Нюрка сама распорядится. Она знает, чего нам надо. С Иванком потолкуй. Может, барашка заколет? Молока и масла спроси... Иванко дорого не возьмет, а чтобы питанье хорошее было!

Акулина собралась уже уходить, но в это время дверь отворилась и в избу, согнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел Иван Маркелов, крупный ширококостный мужик с коричневым от загара скуластым лицом. Он не видел, как к дому Тимошкиных подъезжала подвода, а саргинскому парнишке, который занес почту, не поверил, что приехали сын и внук Кирика Савельевича. Однако при первом взгляде на лица стариков понял: парнишка сказал правду. Широко улыбаясь, он шагнул к Савельевичу и долго тряс в своей лапе его сухую руку.

— Вот и ладно!.. Вот и дождались!.. — с радостным облегчением говорил Иван.

— Ты бы чуток пораньше! — огорченно воскликнул старик. — Ведь только что спать в сарае легли. А может, позвать? Может, еще не уснули?

— Не, не. Мы на работу срядились, и они с дороги пускай отдыхают. Лучше скажите, чего пособить надо.

— Спасибо, Иванко! — прочувственно сказал Савельевич. — Сам знаешь, ничего у нас нету...

— Нету — будет, — и обернулся к Акулине. — Пойдем, Матвеевна. В таком деле без Нюрки не обойтись.

— Погоди! — Савельевич схватил Ивана за рукав. — Вы уж сегодня долго-то не работайте. В гости ждать будем!

— Добро!

Иван и Акулина ушли.

Маркеловы были давнишними соседями Тимошкиных. Всю жизнь они прожили в дружном согласии, и только однажды получилась между ними размолвка. Было это двенадцать лет назад, когда Иван Маркелов, в послевоенные годы бессменный лахтинский бригадир, первым высказал мысль о переселении колхозников на новые места. Для ким-ярских стариков, в том числе и для Тимошкиных, такое предложение было громом средь ясного неба. Оказавшись на общем колхозном собрании в меньшинстве, старики обвинили Ивана во всех смертных грехах. Говорили, что он будто бы таким способом хочет сбежать из колхоза, что по его вине люди разорятся и останутся без крыши над головой, а земля, обжитая дедами, пропадет без всякой пользы. Предрекали, что ничего, кроме великого горя, переселение не принесет людям и потом они сами проклянут не только Ивана, но и тот день и час, когда послушались его и согласились на такое неслыханное разорение родной земли.

Когда началось переселение, со всех концов потянулись в Ким-ярь те, что уже давно жили в городах и рабочих поселках и приезжали к своим отцам и матерям лишь летом, в гости. Теперь они увозили стариков с собой, навсегда прощаясь с землей детства.

Заметались, не зная, как быть, Кирик и Акулина Тимошкины. Они тоже ждали Василия, но не дождались: знать, не дошла до сыновьего сердца тревога отца-матери.

— Тебе что? — с горьким укором говорил тогда Ивану Кирик Савельевич. — Тебе хоть в сузёмной болотине место отведи — не пропадешь: сам в силе, женка здоровая, батько еще работать может, и ребятенки растут. А мы куда денемся? Нам-то как жить? Остатнее хозяйство нарушить, хоромину бросить и в Хийм-ярь, как головой в омут? А ежели работать силушки нету?

— С вас никто работу не спрашивает, — хмуро ответил Иван. — И под открытым небом не останетесь. Огород тоже будет. А если боитесь в Хийм-ярь ехать, поезжайте к своему Ваське. Других-то стариков сыновья да дочки к себе забирают.

— Других забирают, а ежели Василий не приехал? Да и до нас ли ему? Он на большой службе, на письмо и то времени нету.

— Совести нету!

— Бог тебе судья, Иванко! — заплакал старик. — Останемся одни, и наше горюшко на твоей совести.

Однако Кирик и Акулина остаться в Лахте не рискнули. Они уложили все свое имущество в сундук и стали терпеливо ждать очереди на переезд. Уехать они решили в числе последних в тайной надежде, что, может быть, за эти оставшиеся до отъезда недели сын все-таки приедет.

Но по мере того, как одна за другой пустели ким-ярские деревни, молва доносила до Тимошкиных вести о том, что еще кто-то из стариков отказался от переезда, еще кто-то надеется на приезд то ли дочери, то ли сына. И чем дальше, тем больше было таких вестей.

— А что, матка, — не выдержал Кирик, — раз другие остаются, чего мы станем зорить свое хозяйство? Давай, тоже останемся. Не одни будем. В людях хорошо, а дома — лучше! Дома и стены пособляют жить.

Акулина не возражала.

В хмурый ноябрьский день, уже по санному пути, пришли трактора за последними переселенцами. С этими тракторами приехал и Иван Маркелов, уезжавший смотреть новое место. К той поре семья Маркеловых уже полностью подготовилась к переезду, осталось только забить окна дома деревянными щитами, которые старательно сколотил из струганых досок Митрий Маркелов.

И вдруг Иван объявил семье:

— Развязывайте узлы, наводите в избе порядок. Мы останемся здесь.

Кирик Савельевич, узнав о таком обороте, прибежал к Ивану с покаянием.

— Не серчай, ради Христа, не таи обиду за те слова, которые я тебе по глупости говорил! — взмолился старик. — Соседями были — соседями останемся.

— Брось, Савельевич, — вздохнул Иван. — Какая может быть обида? Вы и так обиженные.

Первые три года Маркелов и Тимошкины жили одним хозяйством. Кирик помогал Митрию и Ивану пасти телят, которых стали пригонять на откорм из Хийм-ярь, Акулина ходила на сенокос. Но доля стариков Тимошкиных в совместном труде быстро таяла: силы иссякали. На четвертый год Савельевич сказал Ивану:

— Я больше так не могу. Мы ведь твой хлеб едим. И корова вашим сеном сыта.

Тогда Иван согнал корову Тимошкиных в Саргу и продал. Старикам отдал все деньги.

С тех пор соседи жили каждый своим домом. Но Иван по-прежнему вёснами пахал Тимошкиным огород, за «спасибо» обеспечивал их дровами и рыбой. Когда Маркеловы ездили в Саргу, они безотказно привозили старикам из магазина все, что те заказывали. Но жизнь для Кирика и Акулины год от года все более теряла смысл, заказы их становились все скромнее и скромнее. Наконец, лишившись надежды когда-нибудь свидеться с сыном, Тимошкины махнули на все рукой. Они быстро одряхлели и стали жить, как говорится, одним днем, безразличные и равнодушные ко всему на свете.

Бывало, истопит Нюра баню, зайдет к Тимошкиным, скажет: «Сходите-ко, помойтесь да попарьтесь, а я той порой хоть в избе у вас приберу да вымою!» — «А зачем? — уныло ответит Савельевич. — Нам и так ладно. Ты уж, Нюра, не тревожь нас...»

И вот теперь, когда Акулина ушла к Маркеловым, Кирик Савельевич долго оглядывал избу. Он будто впервые увидел всю убогость своего жилища, груды пыльного хлама в углах и на полках, который копился годами. Он принес из сарая плетеный кузов, поставил его посреди избы и с радостным остервенением принялся швырять в него все лишнее, истлевшее, источенное мышами. Пыль поднялась — до потолка!

Акулина, возвратившаяся от соседей, открыла дверь да так и замерла — испугалась, что дед на радостях тронулся умом.

— Чего стала? Пособляй! — прикрикнул на нее Савельевич. — Все выкинем, чтобы это барахло настроенье Василью не портило, чтобы в доме было, как у людей, чтобы... — он, размахнувшись, бросил в кузов кирзовые сапоги с отопревшими подошвами.

Вслед за Акулиной в избу вошла Люська Маркелова, тоненькая рослая девчонка. В охапке она держала большую кипу газет.

— Дедо! Ты сильно не пыли, — сказала она строго. — Я стены оклеивать буду.

Савельевич просиял.

— Айда Люська, ай да молодец!.. Да втроем-то мы... — он потряс бородой, не находя слов. — До чего жить охота стало!..

...К вечеру изба Тимошкиных преобразилась: посветлела, и даже низкий потолок будто стал выше. У печки, обмазанной белой глиной, жаром блестел самовар. Нашлись и занавески на окна, и домотканый половик к порогу, и стекло к десятилинейной лампе.

Савельевич, удовлетворенный, сидел у раскрытого окна и аппетитно курил самокрутку. Акулина жарила на тагане рыбу.

Старик с прошлой осени не ходил к соседу — был слаб, а тут почувствовал силу и мучительно думал, какое бы найти заделье, чтобы наведаться к Маркеловым и поделиться с ними радостью, распиравшей душу. Конечно, через час-полтора Маркеловы сами придут в гости, да это ведь больно долго ждать! До той поры еще в баню надо сходить... И вдруг старика осенило.

— Придется мне, матка, до Маркелов дойти, — сказал он озабоченно.

— Почто?

— Пусть-ко Митрий волосье постригет. А то неловко, оброс, как батюшко. Перед баней-то как раз бы хорошо.

— Ладно. Поди. Только, смотри, потихоньку!

— Да я уж тихонюшко!.. — обрадовался старик понятливости и уступчивости жены.

7

Вот и в дом Тимошкиных пришел праздник.

Василий Кирикович, взволнованный и улыбающийся, сидел, как и положено, в красном углу и смотрел то на отца, то на мать. В эти минуты он чувствовал себя счастливейшим человеком. Пусть тяжела и долга была дорога к отчему дому, но тем желанней этот отдых, тем полней радость, тем приятней сидеть вот так между отцом и матерью в родном доме, в том доме, где появился на свет и рос.

За столом было оживленно, как бывает всегда в деревенских семьях при наезде долгожданных гостей, и разговор велся самый что ни на есть бесхитростный. Акулина Матвеевна уже второй раз сообщала Нюре Маркеловой, дородной крупной женщине с добродушным широким лицом, о том, как накануне молилась за сына и его семейство и как утром, едва затопила печку, уголь так и скочил прямо в подол.

— А это верная примета, что гости будут! — забываясь, говорила она по-вепсски.

Савельевич же рассказывал Митрию Маркелову, маленькому старичку с ясными, как у ребенка, глазами, недавний сон: будто он, Кирик, выйдя на крыльцо по нужде, увидел на озере большой белый пароход, и будто этот пароход плыл прямёхонько к лахтинскому берегу, и много света было от него вокруг.

— Я и не знаю теперь, сон ли то был, а может, видение? — растерянно говорил Кирик, заглядывая в лицо Митрия. — И все гадал: перед какой радостью эдакое привиделось? А на-ко вот, сын приехал!..

Василий Кирикович вглядывался в лицо своего отца, и ему казалось нелепым и странным, как он мог в первый момент встречи не узнать его. Слов нет, отец очень постарел и как-то усох, сжался за эти четверть века, поседела его голова. Но высокий лоб, если поубавить морщин, — прежний, и брови те же, густые и кустистые, и крупный прямой нос, и широкие скулы...

«Нет, это просто замечательно, что мы здесь, что мы, наконец, вместе!» — мысленно заключил он и глянул на сына. Герман сидел рядом с бабкой, опустив голову, и вяло ковырял вилкой жареную рыбу. Брови Василия Кириковича чуть сдвинулись. На какой-то миг он представил себя на месте сына и понял: Герману одиноко и скучно за этим столом. Если б еще говорили не по-вепсски... Он взял вилку и постучал по стакану. Сразу стало тихо.

— Я бы попросил всех говорить по-русски, — извиняющимся голосом сказал Василий Кирикович.

Нюра виновато опустила глаза, Савельевич и Акулина пришибленно сникли, а дед Митрий удивленно спросил:

— Неужто, Васька, ты напрочь забыл наш язык?

Такое обращение покоробило Василия Кириковича, но он не подал виду, сухо ответил:

— Дело не во мне. Здесь еще и Герман.

— Ну, ну, — закивал Митрий. — Понимаю. Только хочь по-русски, хочь по-татарски, а молодому со стариками сидеть, что с нелюбой под венцом стоять!

«Не у тебя ли мне спрашивать, где сидеть и что делать?» — уязвленно подумал Герман.

Наступило неловкое молчание. Все сидели понуро, и лишь Иван Маркелов невозмутимо хлебал деревянной ложкой уху.

— Да, жизнь все-таки интересная штука, — задумчиво сказал Василий Кирикович, желая как-то. сгладить неловкость, вызванную последней фразой Митрия Маркелова. — Я всегда считал, что наши ким-ярские места лучше саргинских — богаче озерами и лесами, живописнее. И тем не менее Сарга поднялась, отстроилась — теперь ее не узнаешь! — а Ким-ярь опустело... Просто удивительно!

— В Сарге земля лучше, — вступил в разговор Иван. — Стянул колхоз все деревеньки в одно место, обзавелся тракторами да комбайнами — и пошло дело.

— Хорошо. А почему здесь так не сделали? Деревенек по нашим лесам тоже немало раскидано.

— Деревень много — земли нету.

— То есть как — нет земли? — не понял Василий Кирикович.

— А так. Какая это земля? Слезы одни. Кафтанные заплатки... Пока на войне не побывал, и я не знал, что такое настоящая-то земля, не ведал, какая она есть. А прошел Белоруссию, Украину, Польшу, Германию — насмотрелся. Ох, какие есть на свете зе́мли, какие поля!.. Сутками бы на тех полях работал. И все мечтал: останусь жив, уеду на Украину — пускай душа тешится.

— Почему же не уехал?

Иван грустно улыбнулся.

— Видишь ли, в народе говорят: хилое дитя сильней к сердну прикипает. Так и у меня вышло. Вернулся домой, а здесь — разруха, бабы на тощих лошаденках по тем кафтанным заплаткам за плугом ходят, у Нюрки моей — невестой еще была — ладони от мозолей заскорузлели, а батько на работе до того изошел — кожа да кости... Ну куда я поеду?! Худа земля — камень на камне, и родит мало, однако своя, до боли сердечной родная. Вот и остался. Принял Лахтинскую бригаду, да так и тянул эту упряжку до переселения.

— Да, ничего не скажешь, трудное было время, очень трудное, — покачал головой Василий Кирикович. — Но все-таки вернемся к началу нашего разговора. Я понял так, что слить здешние деревни в одну, как в Сарге, было нецелесообразно — нет хорошей земли. И что же? Тогда колхозники решили переселиться? Так, что ли?

— Надо ли, Васенька, старое ворошить? — осторожно вмешалась Акулина, которой не хотелось вспоминать за праздничным столом то полное тревог и отчаяния время.

— Надо, мама. Это же очень интересно! — возразил Василий Кирикович и вновь обратился к Маркелову: — Верно я тебя понял?

— Не совсем. Стягивать здешние деревни в одну никто и не собирался. Нас просто хотели объединить в один колхоз. Хозяйство получилось бы на полрайона, из конца в конец километров на тридцать. А какой толк? В Сарь-ярь — за пятнадцать-то километров — только летом попасть можно и то на лодке, в Хаб-ярь — только зимой, когда болота промерзнут... Мы, конечно, от такого объединения отказались и стали просить районные власти, чтобы нам разрешили переселиться на новые места.

Василий Кирикович вскинул голову.

— Даже так?!. Значит, инициатива переселения исходила от самих колхозников? И чем же вы мотивировали свое желание переселиться? Ведь нужно было как-то объяснить, обосновать.

— А чего доказывать? И так всем всё было понятно. Полянки наши — сплошной камень. Технику применить невозможно. На пахоте — конный плуг, посев — из лукошка, хлеб убирали серпом да косой. А в других местах, в том же Хийм-ярь, хорошие земли запускались, трактора простаивали, потому что не хватало рабочих рук.

— Но откуда вы узнали про Хийм-ярь? — любопытствовал Василий Кирикович. — И вообще, это же чрезвычайно сложное дело — организовать переселение целых деревень.

«Нашел тему для разговора!» — тоскливо подумал Герман, которого меньше всего интересовало, когда и как произошло в этих краях переселение.

— Узнали просто. Земля, говорят, слухом полнится. Кроме того, на общем собрании ходоков выбрали — толковых хозяйственных людей, выделили им денег из колхозной кассы и отправили в командировку подыскивать подходящее место...

Герман не выдержал, поднялся из-за стола.

— Ты что, Гера? — встревоженно спросил отец.

— Схожу на улицу, проветрюсь. А то здесь душно.

— Да, да, конечно. Сходи, подыши деревенским воздухом, — и Маркелову: — Рассказывай, Иван Дмитрич, как же дальше развертывались события?..

Герман вышел на крыльцо.

Догорала вечерняя заря за лесом. В небе густой россыпью светились звезды. Под горой, теряясь в мрачной, седой от тумана дали, простиралось озеро. Чужое. Таинственное. С непонятным и странным названием — Ким-ярь.

Напрямик, без тропки, Герман спустился на берег. Под ногами заскрипела галька. Остановился и долго смотрел в туманную даль. Потом представил на мгновение, что вокруг на много, много километров нет ни души, нет никого, кроме диких зверей в дебрях лесов, и ему стало одиноко и неприютно под этим небом. Он закурил и побрел вдоль берега.

«А наши сейчас где-нибудь в ресторанчике, — вспомнил он о своих друзьях. — Коньячок тянут. И Розка, конечно, с Владиком...»

Он настолько живо увидел свою любовь, будто она была вот тут, перед ним — стройная и легкая, как балерина, на тонкой белой шее тяжелые бусы из граненого горного хрусталя, кокетливый, всегда чуть насмешливый взгляд больших голубых глаз, и губы — красивые, чуть подкрашенные, так любившие целоваться... А рядом — Владик. Он, конечно, не упустит момент поволочиться за Розалией. Этот самовлюбленный удачник, привыкший сорить деньгами направо и налево, на удивление легко умеет завлекать и опутывать девчонок, а потом с не меньшей легкостью порывать с ними. Впрочем, Розалию опутывать нечего. Сама подмазывается к тому, у кого денег побольше... Невольно подумалось, что в далеком городе сейчас никто не помнит о нем, никто по нему не скучает, никто не томится оттого, что он уехал. Понимать это было очень невесело.

А в прибрежных кустах свистели, щебетали и сыпали дробь соловьи. Герман брел по берегу, вслушиваясь в пение птиц, — он не знал, что это поют именно соловьи, ведь никогда прежде не слыхал их — и чувствовал, как сердце понемногу успокаивается и душу наполняет тихая грусть. Так он шел долго, очень долго. В голове даже мелькнула нелепая мысль — не заблудиться бы! Но тут же он посмеялся над собой: ведь если идти берегом назад, то никуда, кроме Лахты, не придешь!

Неожиданно из-под ног с хлопаньем крыльев и надрывным криком шарахнулась в озеро дикая утка с выводком. В первое мгновение Герман оторопел, но быстро сообразил, в чем дело, однако дальше не пошел и повернул к деревне.

Когда поднимался от озера, в доме стариков грянула песня. Герман усмехнулся: похоже, деловая часть закончилась!..

Песня с незнакомым мотивом, видимо, вепсская, лилась в открытые окна дома просторно, напористо. В ней отчетливо слышался сочный женский голос. Он как бы вбирал в себя остальные голоса, не заглушая их, но и не позволяя вырываться. Если же кто-то выбивался из стройного напева, этот голос начинал звучать сильнее и незаметно выравнивал песню.

«А ведь неплохо поют!» — отметил Герман и уселся на крылечке.

8

На траве еще лежала роса, хотя солнце стояло уже высоко и успело нагреть воздух. Трещали кузнечики; в маркеловском огороде громко ссорились молодые скворцы; с берега доносились печально-звонкие вскрики чаек. Василий Кирикович шагал по улице, вслушиваясь в эти звуки, и задумчиво смотрел на пустые дома. Он силился вспомнить, кто именно жил в том или ином доме, и удивлялся, что память не сохранила такие детали. Впрочем, ничего странного в том не было: с тех пор, как он покинул Лахту, прошло сорок лет. Да, да, полных сорок лет. Ведь если говорить по справедливости, то годом отъезда надо считать год поступления в Чудринское педучилище, а это было еще до коллективизации. Верно, на летние каникулы он приезжал домой и потом, когда работал учителем, свой отпуск тоже проводил в Лахте. Но отпуск — не постоянное жительство: иные интересы, иные заботы.

За деревней Василий Кирикович остановился и долго оглядывал окрестность. На бывших полях, по косогорам, куда ни глянь, всюду стояли уже поблекшие стога сена — работа Маркеловых, а дальше зеленым полукружьем возвышался густой лес. Прежде, помнилось, лес был ниже, прозрачнее, и стоял он намного дальше. К нему через поля тянулись от деревни торные тропы и дороги — на дальние покосы, на болота, к лесным озерам. По этим дорогам возили дрова, по ним же можно было попасть в залесные деревеньки.

По мягкой отаве Василий Кирикович пересек поле и направился вдоль опушки в надежде отыскать хоть какую-нибудь тропу. Но сколько он ни шел, глаз нигде не заметил следов былых дорог и тропинок.

Высокий березняк, что тянулся вдоль скошенных полей, звенел голосами птиц. От него пахло росным разнотравьем, муравейниками, спелой земляникой и еще чем-то медвяным и сладким. Василий Кирикович свернул в лес, прошел немного, остановился. Он смотрел на эти белые, устремленные в небо, прямые, как свечи, стволы берез, и в сознании его исподволь возникало странное видение: белый-белый снег, каряя лошадка, запряженная в дровни, на дровнях — отец в рыжем нагольном полушубке, за спиной у него, под сыромятным ремнем, сверкает отточенным лезвием топор, а в задке дровней на охапке сена — парнишка лет десяти, в серых подшитых катаниках, в суконной, на вате тужурке и в большой не по голове шапке; руки, чтобы не зябли, засунуты глубоко в рукава; а по-за дорогой куда-то назад уплывают скирды необмолоченного хлеба и стога́ с большими снежными шляпами на макушках, потом — кусты, молодые березки и елки... Какая долгая была тогда езда за дровами! Уезжали из дому еще в предрассветных сумерках, а возвращались с возом уже в темноте, когда в Лахте желто светились окна.

Василий Кирикович вздохнул и побрел березняком вдоль полей в обратную сторону. То тут, то там меж берез зеленели малинниками небольшие каменные островки. На некоторых островках малина почему-то не росла, и камни покрылись бархатистым зеленым мошком. Василий Кирикович не сразу понял, кому и зачем понадобилось собирать камень в лесу, а потом вдруг сообразил, что эти березы поднялись на бывших полях. Ну да, конечно! Эта земля когда-то пахалась, и на таких вот каменных островочках среди полей он мальчишкой собирал первую землянику. А еще земляника рано поспевала на Тишкином запольке... Он живо вспомнил маленькую круглую полянку среди молодого сосняка, полянку солнечную и теплую, наверно, потому, что лахтинские ребятишки бегали туда только в хорошую погоду. Там они жгли костры, копались в мелком желтом песке, пекли на углях картошку и грибы... Тишкин заполек был где-то в этой стороне, но где именно, Василий Кирикович вспомнить не мог.

Он снова вышел на опушку и направился к Сохтинской дороге, страстно желая увидеть, найти хоть что-нибудь знакомое, уцелевшее в неизменном виде за последние десятилетья. Но всё: и эти поля, и одиноко растущие на них старые деревья, и этот лес — решительно всё было настолько неузнаваемо, что он ни о чем не мог сказать: вот это я помню, на то дерево я залезал, здесь я сидел!..

По всему окрайку леса до самой Сохтинской дороги также не встретилось ни единой тропы. Василий Кирикович с горечью подумал, что теперь он не смог бы найти путь не только к дальним лесным озерам, но даже и к хорошо запомнившемуся озерку Ситри-ярвут, до которого и всего-то полтора километра от Лахты.

Помнилось, что тропка на это крохотное озерко тянулась мимо гумна с большущим зеленым колесом конного привода. Но гумна не было.

«А может, то гумно теперь стоит в лесу? — подумал Василий Кирикович. — Ведь лес-то приблизился... Но где его будешь искать?..»

Сохтинская дорога, в прошлом широкая и пыльная, за что ее называли Белой дорогой, густо заросла травой и мелким ольховником. Василий Кирикович прошелся по ней немного, поражаясь все теми же необратимыми изменениями, которые произошли здесь, и грустный и разочарованный возвратился в деревню. Он испытывал состояние человека, жестоко обманувшегося в чем-то большом и важном. Да, в сущности, так оно и было: он шёл на свидание с землей своего детства, но свидание это не состоялось — земля преобразилась, время бесповоротно стерло с нее те давние приметы, которые хранились в памяти...

Под окнами дома, развесив на изгороди старые сети, копошился Савельевич. Он пытался из отживших век снастей соорудить нечто пригодное для рыбной ловли. Василий Кирикович устало опустился на завалинку и долго смотрел, как отец непослушными пальцами продергивает в ячеи суровую нитку.

— Чего, Вася, молчишь? Расскажи, куда ходил, чего поглядел?

— А представь себе, прошелся вокруг полей и решительно ничего знакомого не увидел. Все так изменилось — поверить трудно. Нигде ни одной тропки! А лес какой вымахал!.. Даже Белая дорога и та заросла.

— Правда, Вася, правда, — покачал головой старик. — Ладно, Маркелы поля выкашивают, а то бы лес в самую деревню пришел, — он помолчал. — Земля, она, вишь ли, быстро обличье свое меняет, не то что вода. Вода всегда одинаковая. Взять хоть наше озеро. Сколь помню, таким оно и было. И через сто годов таким останется.

— Это верно, — согласился Василий Кирикович. — Я, когда сюда ехал, все думал, что мы с тобой еще побываем на лесных озерах. Очень уж хотелось мне показать их Герману.

Савельевич отложил сеть, сел на завалинку рядом с сыном.

— Простился я, Васенька, с теми озерами... Навек простился! А вы — чего же? Вы побываете... Помнишь, на Вешким-ярь, на лудах, каких окуньев таскали? По кошелю за утро.

— Помню. А что толку? — с горькой отрешенностью произнес Василий Кирикович. — Не хочу себя обманывать: без троп и дорог мне не найти тех озер. И Вешким-ярь не найти.

— Даром, Вася, не расстраивайся! — Савельевич положил руку сыну на плечо. — Бог с ними, с лесными озерами. Душу-то отвести и на своем озере можно.

— Это, конечно, так. А все равно — грустно...

9

Сияло полуденное солнце. Разомлевшее от зноя озеро рябило мерцающим светом. В недвижной раскаленной сини лениво кружили желтоклювые чайки.

Заложив руки в карманы брюк, Герман одиноко брел по берегу. Настроение было скверное. Чего только не говорил отец, когда собирались в эту поездку! Там молодежь до сих пор пляшет под гармошку кадриль и устраивает лодочные гулянья на озере, там рыба клюет — только успевай забрасывать удочку, а уж о грибах и ягодах говорить нечего; а какая природа, какие леса и озера — вторая Карелия!..

Природа... Но он не Робинзон наслаждаться этой природой в одиночку!..

«Знать бы, что придется жить среди стариков, уговорил бы кого-нибудь из друзей составить компанию, — подумал Герман, но тут же возразил себе: — Впрочем, какой толк? Все друзья, как и он сам, до мозга костей городские. С ними хорошо лазить по темным закоулкам парков, толкаться на танцплощадках, устраивать пикники. А здесь?..» От этих мыслей стало еще тоскливей.

Вдали, на песчаной косе, снежно белея, отдыхали чайки. Герман набрал горсть камней и стал осторожно подбираться к птицам. Но те, заподозрив недоброе, одна за другой начали взлетать.

— Тоже соображают! — Герман швырнул камни в прибрежные кусты.

Затрещали, затараторили потревоженные столь бесцеремонным вторжением дрозды. С ошалелыми криками они вылетали из густой зелени, но, будто опомнившись, снова ныряли в кусты и еще долго гомонили, перекликаясь между собой.

С песчаного мыса Лахта не была видна, но взору открывалась широким сияющим разливом северная часть озера. По всему берегу, насколько хватал глаз, ложбины, поросшие лесом, перемежались с проплешинами лугов и полей. К удивлению Германа, среди этих полей, подступая к воде или отдаляясь до самого горизонта, в зыбком мареве июльского дня россыпью домов темнели деревни. Влекомый смутным предчувствием, что там непременно встретит людей, Герман направился к ближней деревеньке, что лепилась, подобно аулу, на береговом склоне.

Он не удивился, когда из-за деревни показалось большое пестрое стадо. Живой рекой устремилось оно к озеру. Скоро на береговом гребне появился и пастух в длинной белой одежде. Он остановился на юру, глянул вниз, где сморенная жарой скотина разбредалась по мелководью, и растянулся на траве.

Герман далеко стороной обошел стадо и поднялся к пастуху. К величайшему разочарованию, он увидел, что это не кто иной, как Митрий Маркелов. Старик сощурил в улыбке голубые детские глазки, воскликнул:

— Вот те ёрш!.. Бог гостя послал. Здоровушко, Герма́н! — и хлопнул ладонью возле себя. — Садись-ко рядком, да поговорим ладком!.. Пока мои робятёшка купаются.

Герман недоуменно глянул на озеро...

— Да пестряки-то. Ишь, полощутся! А другие есть — плавать любят, как лоси. Дай волю — за озеро уплывут. По́ год семь штук туда уплыло. Вот страху-то натерпелся! А не потонули... Ну, как тебе здешняя санатория, нравится?

— Ничего... Только скучно, — и закурил. — А в тех деревнях тоже, что ли, никто не живет? — он кивнул на прибрежные холмы.

— Никто. Ни души нету. Только за озером — отсюль не видать — есть в одной деревушке старик, да еще подальше — две старухи. Вот и весь народ. Ну, и в Сарьярь, в пятнадцати верстах — двое стариков.

— Тогда чьи же это коровы?

— То не коровы, а бычки да телушки, — уточнил Митрий. — Они совхозные. Издале-ека пригнаты!.. — старик был настроен доброжелательно, ему хотелось поговорить; он сел, вытащил из кармана полотняного балахона кисет. — С той поры, как народ-то наш переселился, каждое лето из Хийм-ярь телятешек на откорм сюда пригоняют. А мы пасем. Кормина хорошая, чего не пасти? Через наши руки, считай, тыщи голов прошло. Не шутка!

— Но ведь плохо так жить, без людей, — сказал Герман.

Митрий согласился.

— Зимой, правду говоришь, худо. А летом, с ребятами да с работой, вроде и ничего.

— Все равно скучно.

— Э, парень, летом скучать некогда! Поговори-ко с Петькой, дак он скажет.

— С каким Петькой? — удивился Герман.

— Да с нашим-то, с внуком-то моим. Ему другой раз и суток не хватает.

— А я и не знал, что у вас есть внук.

— Надо знать, раз в соседях оказался... У меня внуков много, всех-то одиннадцать душ. А здесь, Ванькиных-то робятишек, четверо... Петька-то ой головастой! Наш век, считай, прошел, а что мы знали о своем Ким-ярь? Да ничего! Сказывали старики, что житье здесь спокон веку, что против монголов наши чухари выстояли, в смутное время поляков посекли. А как это было, правда ли — никто не знал. И вот Петька доколупался. Погоди, он тебе всего порасскажет!

— А где он сейчас?

— Петька-то? — старик недоуменно глянул на Германа. — Да на покосе. Вишь, погода какая! Самое время сено класть. — Он помолчал, будто вспоминая что-то, попыхтел цигаркой. — А вот Мишка, старший, не такой. Тому бы по лесу пошататься, на птичек да зверушек глаза попялить. Другой раз уйдет весной за мошниками[6], утром, еще по теми, да только к вечеру и воротится. И хлеб в котомке нетронутый — за весь-то день кусок сжевать времени не хватило!.. А на покосе, бывало, загребает, загребает сено да и станет, будто уснет. Окликнешь — молчит, голову не поворотит, подойдешь, а он перстом грозит — тише!.. Глянешь, а на сене какая-нибудь тварь ползучая — гадюка али медяница... Не знаю, в кого эдакой удался. Живет в Питере, а душа здесь. Скоро приехать должен, давно в отпуск ждем. — Митрий глянул на берег и вдруг пронзительно закричал: — Куды потянулись, мокрохвостые? А ну, вертайте! Вот я вам!.. — и погрозил темным костлявым кулачком.

Стадо, растянувшись по мелководью, медленно двигалось вдоль берега к песчаной косе.

— Буржуй! Вертай обратно! — завопил старик срывающимся голосом.

Пегий бычок, который брел по брюхо впереди стада, заметно прибавил ходу.

— Вот и всегда так! — Митрий в сердцах хлопнул ладошкой по колену. — И до чего вредён! Ведь знает, что ему кричат, понимает, что велят ворочаться, дак он пуще прет. Настоящий буржуй! Придется бежать...

— Пускай они идут. Никуда ж не денутся!

— Дак ведь к Лахте утянутся! Весь домашний берег своими лепехами заляпают... Ты погоди тут, я их счас заверну! — и Митрий шустро, только полы балахона развеваются, побежал под откос.

Герман не стал ждать, пока старик обойдет стадо. Ему хотелось двигаться, хотелось куда-то идти. А куда? Зачем? Смотреть безлюдные деревни было неинтересно, но что-то тянуло его, звало, и он пошел дальше.

Берег был сплошь истоптан скотом. В застоявшемся воздухе пахло навозом, роилась мошкара, летали большие зеленые мухи. Герман свернул в березняк, но и там не было свежести, трава помята, молодая поросль объедена, видно, бычки и телочки любили этот светлый прибрежный лесок.

За березовой рощицей путь преградил ручей. Он был широк, но мелок: с обрыва хорошо просматривалось дно, устланное галькой и обкатанным камешником; сверкали на солнце шлифованными лысинами белые валуны. И здесь тоже пахло скотом, и в изобилии вилась мошкара.

За ручьем, в отдалении, окруженная высокими темными елями, белела церковь. Если бы Герман знал, что выше через ручей есть мост и к церкви ведет проселок, он бы непременно сходил туда. Но он не знал этого и потому повернул обратно. Ему захотелось свежести, захотелось возвратиться на чистый и нетоптаный лахтинский берег.

10

По тропке к озеру шли двое. Он — высокий, поджарый, в синем спортивном костюме, она — в белом платье; толстая каштановая коса свисала ниже пояса и змеей плавно изгибалась на спине девушки при каждом шаге.

Ошеломленный внезапным появлением молодых людей, Герман так и прилип к окну.

— Бабушка, кто это? — спросил он.

Акулина, заслоняясь рукой от вечернего солнца, глянула на улицу.

— Дак это Петька да Катька маркеловские. Брат с сестреницей.

— Такие... взрослые?

Когда дед Митрий говорил о своих внуках, они почему-то представлялись Герману подростками.

— Дак ведь Иванко-то одного году с твоим батьком! — охотно пояснила бабка, радуясь случаю поговорить с молчаливым внуком. — Первой-то сын у него — Мишка — армию уж давно отслужил, а Петька второй будет. Он в Петрозаводском учится. А Катька — третья. Она в Чудрине училася.

— В каком классе?

— Десять кончила. Нюрка сказывала, нонче осенью на работу заступать будет... Хорошая девка!

— А куда они пошли? Купаться?

— На лодке плавать. Он кажный вечер катается. Хочь ветрено, хочь дождь — разденется и катается. Удалой парень! А ежели сестреница слободная, они вместях ходят...

Герман смотрел, как Петр и Катя подошли к лодке, столкнули ее с берега и уселись: он за весла, она на корму. Греб он размеренно и сильно. Весла, отражая закатное солнце, то вспыхивали огненными крылышками, то гасли, погружаясь в воду.

Странная улыбка блуждала по лицу Германа. Ему казалось нелепостью — кататься девчонке с братом, и он уже видел себя в лодке гребцом, и на душе от этого становилось томно и сладко.

Дощаник маячил на озере не менее часа. Герман видел, что Петр купался. Пока он плавал, сестра его сидела за веслами, изредка подгребая, и лодка стояла недвижимо, будто вмерзшая. Когда дощаник направился к домашнему берегу, Герман вышел на крыльцо и с равнодушно-скучающим видом уселся на верхнюю ступеньку.

Савельевич по-прежнему возился со своими сетями. Глянув на внука, он сказал:

— Все маешься?.. Погоди, вот починю сетку, и будете вы с батьком рыбицу ловить. Ушицу из свеженькой рыбки страсть люблю!

— Свежая рыба — вещь! — согласился Герман. — Но я бы сейчас и лососевого балычка с удовольствием поел.

— Барычок-то у нас не водится. Хоть бы окунишек да плотиц половить...

Герману стало весело.

— Неужели балычок не водится? А я думал, в вашем озере и заливная осетрина есть!

Старик не понял шутку.

— Не-ет, — серьезно ответил он, — сетрины тоже нету. Даже не слыхал этакой рыбины. Она, поди, в морях...

Лодка пристала к берегу. Черная лодка, синее озеро — и белое платье. Красиво!.. А дед, не замечая, что внимание внука отвлечено, продолжал:

— Другие, верно, любят морскую рыбу, а по-моему, дак наша озерная рыбица — самолучшая! Из окуньев-то — а они ведь здоровые бывают, которые и с лапоть! — ох и добра уха... А щука жареная, особо мелконькая — м-мых! — он потряс бородой и повернул к внуку посветлевшее лицо. — А сушеную салаку не пробовал?

— Нет.

— Ну-у!.. Да в ей и косточек-то не найдешь! Сама в роте тает...

Поравнявшись с домом Тимошкиных, Петр направился к Герману, а Катя пошла дальше, к своей избе.

«Даже не взглянула!» — отметил Герман и спустился с крыльца.

Знакомясь, Петр сильно давнул руку и улыбнулся так, будто невзначай встретил старого приятеля. Был он выше и плечистее Германа, черты лица грубее: нос крупный, глаза расставлены широко, надбровные дуги бугристы, чисто бритый подбородок тяжел. Но это лицо, которое отнюдь нельзя было назвать красивым, оставляло неожиданно приятное впечатление. В нем сочетались черты мужественности и добродушия, особенно заметного в открытом взгляде светло-серых, с голубизной, глаз.

— Загораем?

— А что делать? — Герман пожал плечами. — Тишина, покой.

— Да, у нас тихо... Непривычно после города?

— В общем-то — ничего.

— Ты, Петька, почто нашего парня стороной обегаешь? — неожиданно обрушился на Маркелова дед Кирик. — В гости не пришел, дак хоть бы на лодке кататься позвал.

Петр смутился.

— Извини, дедо, не догадался!.. — и Герману: — А в другой раз — пожалуйста, в компанию, без церемоний. Я ведь каждый вечер плаваю. Это у меня тренировка.

— Увлекаешься греблей?

— Нет. Я пловец. Но и греблю тоже люблю... Между прочим, если, конечно, желаешь, мы можем утречком махнуть на рыбалку. С дорожками.

— С удовольствием! — ответил Герман, хотя не имел ни малейшего понятия, что это за «дорожки» и как ими ловят рыбу.

— Вот и договорились. Я зайду за тобой.

Когда Петр ушел, дед сказал:

— Я ведь на него нарочно шумнул. А парень он ходовый, нам со старухой много пособляет. И работящий. В батьку.

...Утро было прохладное. Плотный туман росой оседал на одежду, мелкой пылью струился над лодкой, которая, казалось, не плывет — летит над черной бездной.

Герман поежился: как в океане, даже берегов не видно!..

Он сидел на корме притихший. Все для него было непривычно и ново в этом зыбком неземном мире, в котором, кажется, никого и ничего нет, кроме их двоих да черной, странно оснащенной лодки.

Два можжевеловых прута с колокольчиками на вершинках торчали по бортам мачтами-коротышками, лесы дорожек пятидесятиметровыми антеннами тянулись от этих мачт в холодную загадочную глубь рыбьего царства, и где-то там, сзади, почти у дна, стремительно скользили блесны. Все представлялось: вот-вот какая-нибудь большая рыба, привлеченная блеском полированного металла, ринется вдогонку или наперерез блесне и схватит ее зубастой пастью. И тогда враз натянется антенна-леса, вздрогнет мачта-коротышка, звякнет колокольчик — не зевай, рыбак!..

— Люблю с дорожками плавать! — говорил Петр. — Особенно, когда берет крупная щука. Ох и поволнуешься, пока ее выводишь! Как мой дедушка говорит, поседеть можно, пока до лодки дотащишь.

По оживленному с неистребимой улыбкой лицу Петра было видно, что рыбалка доставляет ему большую радость. И греб он с каким-то особенным наслаждением, играючи, весла погружались в воду без всплеска и так же неслышно взмывали вверх.

— А что, щуки очень крупные бывают? — спросил Герман.

— Не знаю. В книгах есть упоминания о щуках до шести метров длиной и чуть ли не в полтора центнера весом. Но я в это, конечно, не верю: еще никто таких щук не видал. А в наших краях самая большая щука была достана в Сарь-ярь лесником Кагачевым. Двадцать четыре кэгэ!

— Ничего себе!.. — покачал головой Герман.

— А на этом озере рекорд пока держит мой дедушка. Его щука была на семнадцать килограммов.

— Тоже большая.

— Не большая — огромная! Ты бы на нее посмотрел — крокодил, а не щука. Дедушка вытаскивал ее на дорожку полчаса. Тащит, тащит, а она как рванет вглубь или в сторону, так почти всю леску обратно и возьмет — крепко-то держать нельзя, иначе оборвется! Он ее снова тащит... И все-таки взял в лодку.

На левом борту дзинькнул колокольчик. Герман вздрогнул, схватился рукой за леску, осторожно потянул. — Тащи, тащи! Окунишка попался. Саженками, на полный мах выбирай.

Герман торопливо и неловко заработал руками. Желтобрюхий окунь, резко выдернутый из воды, ударился о борт и, сбитый с крючка, плюхнулся в озеро.

— Ой!.. — вскрикнул Герман и растерянно глянул на Петра.

— Бывает!.. — ничуть не огорчился тот. — Невелик и был, пускай подрастет. А в другой раз аккуратнее, плавно поднимай.

Леса опять стала уходить в темную воду. Глядя на белые руки Германа, на его длинные и тонкие пальцы, Петр спросил:

— Ты в каком институте?

— Я?.. Еще не решил... Нынче школу кончил. Хочу годик отдохнуть.

— Роскошно! — то ли позавидовал, то ли не одобрил Петр. — Только поступать труднее будет, многое забудется... Конечно, за год можно и подготовиться.

— Мне что готовиться? — скромно заметил Герман. — У меня медаль. Один экзамен сдам — и порядок.

— О, это здорово!.. — и в глазах, и в голосе Петра теперь была нескрытая зависть. — А я позапрошлый год все лето за книжками просидел. Знал, что конкурс в университет большой, вот и корпел, даже на рыбалку не ходил. А щука так здорово на дорожку ловилась!..

Желая переменить тему, Герман спросил:

— Послушай, почему ты не пришел к нам в тот вечер, когда мы приехали?

— Как тебе сказать?.. Я даже и не подумал об этом. Ведь ни тебя, ни твоего отца я не знал... Кроме того, у меня дело было.

— Дело? Какое?

— Читал.

— А-а... Понятно... Ну, а сегодня чем думаешь заняться?

— Мы же сенокосничаем. Вот в шесть утра уйдем из дому и до семи вечера.

— Но ты вчера был на сенокосе! — вспомнил Герман разговор с дедом Митрием.

Петр улыбнулся.

— В сенокос, Гера, выходных не бывает.

Резко и требовательно зазвенел колокольчик. Можжевеловый прут на правом борту согнулся в дугу. Герман схватил леску, лодка качнулась.

— Не горячись. Эта рыбка серьезнее.

Капроновая леса раз, другой скользнула в руках. Герман стал наматывать ее на ладонь.

— Не наматывай! Пальцами сжимай. И не давай слабины.

Неожиданно рыба пошла легко, и Герман едва успевал выбирать лесу.

— Сошла?

— Н-нет... Кажется, нет!

Рыба метнулась вбок. Жилка со свистом заскользила в воду. Герман машинально обернул ее вокруг ладони, и петля лесы тотчас врезалась в руку.

— Спокойно, Гера!.. Сними петлю и больше леску не захлестывай. Плавно тащи...

На верхней губе Германа выступили капельки пота. Выбирая упругую лесу, он явственно ощущал, как вглуби, упираясь, плывет неведомая рыба.

— Энергичней, вверх пошла!.. — подсказал Петр; но было уже поздно.

Крупная щука взвилась свечой, почти полностью выскочив из воды. Леса ослабла. Рыба судорожно тряхнула головой, и блесна вылетела из раскрытой пасти.

— Эх!.. — выдохнул Петр.

А Герман, побледневший и растерянный, смотрел, как по воде расходятся широкие круги, и смятенно бормотал:

— Как она вымахнула!.. А пасть-то!.. Вот это — рыба...

Взошло солнце. Порозовел и пришел в движение туман; с юга подул слабый ветер.

Плыли молча. Герман все еще находился под впечатлением пережитого, и Петр не хотел отвлекать его разговорами: он понимал, что именно в такие минуты рождается рыбак…

11

Бабка Акулина только еще растапливала печь, когда дверь распахнулась и в избу влетел Герман. В вытянутой руке он держал большую щуку.

— Ой, ой, ой!.. Щучина-то до чего добра!.. — всплеснула руками старуха. — Поди, фунтов десять потянет. Неужто сам изловил?

— Конечно! — лицо Германа сияло. Он шмякнул щуку на стол. — Трех щук вытащил. Те, правда, меньше. Да две рыбины сошло... Уха из нее будет — люкс!

— Из своей-то рыбки уха всегда слаще, — отозвался дед, проворно слезая с печи.

— А у тебя, дедушка, дорожек нет?

— Есть, да только лески, поди, сгнили. Раньше лески-то нитяные делали... А чего, поглянулось?

— Очень! Днем бы еще половить... Лодка у них свободная...

— На дорожку по утрам да вечерам клюет. Днем лучше удочкой.

— Удочкой-то я никогда не ловил. Получится ли?

— Чего ж не получится? — удивился дед. — Дорожка мудренее, и то, вишь, получилося.

— Можно попробовать. Мы тонкой жилки много привезли и крючков всяких.

Пока Герман искал в рюкзаке лески да крючки, старик внес в избу два длинных прямых удилища, а потом долго мял в заскорузлых пальцах скрипучие мотки капроновой лески.

— Вот эта, пожалуй, самая подходящая, — он остановил свой выбор на жилке в 0,3 миллиметра. — Размотай-ко, у тебя глаз вострее, да и привяжем... А крючки?

— Здесь, — Герман открыл пластмассовую коробочку. — Какие были в магазине, всех по десятку взял.

— Дак я, парень, и не вижу ничего! — дед склонился над коробочкой. — Погоди-ко, чайное блюдце достану. — Он взял из шкапа блюдечко, положил на стол. — Во, сыпь сюда!

Герман высыпал крючки, а дед уселся на лавку, взял в руку спичку.

— Господи, чего есть-то! — поразился он. — А мы, помню, из гвоздей да из булавок делали. Да на эдакие крючки прорву рыбы можно наловить! Вот такой, мелконькой, — он ткнул спичкой в крохотный крючок, — на плотичек в ручье дак в самый раз, а этот — кажись, еще и кованой! — на озеро годится. Такой и надо!

— Не мал? — после дорожечных якорьков выбранный крючок показался Герману слишком мелким.

— Не, не, в самый раз! И плотица попадет, и окуня сдержит.

Бабка Акулина краем уха прислушивалась к этому разговору и умильно посматривала то на мужа, то на внука. Что-то трогательно доброе и светлое было в этих приготовлениях к рыбалке. Они напоминали Акулине ту далекую пору, когда вот так же возились с удочками сыновья-подростки...

К тому времени, когда поднялся Василий Кирикович, все приготовления к рыбалке были закончены.

За завтраком Савельевич подробно и длинно объяснял, где, в каких именно местах лучше ловить рыбу, но Василий Кирикович плохо помнил названия мысов и заливов, ручьев и луд и потому в объяснениях отца разобраться не мог.

— Ну хоть луду Плешь-пя знаешь? — спрашивал огорченный старик. — Она у Черной ямы.

— Но Черная яма на той стороне озера!

— Верно. Дак вот перед ямой, маленюшко левее и ближе к мысу Мюрк-немь — луда Плешь-пя. Там и кол должен стоять. С этой луды хорошо видно большие шо́лли[7]. Как смотришь на Мюрк-немь, так их и видно... В тех шоллях всегда здоровые окуни клюют.

— Ладно, посмотрим. Может, и поближе тра́вы найдем.

— Искать-то будете, дак хорошенько глядите, — советовал дед. — Где вода блестит, там и шолли.

Озеро рябило мелкой волной. Небо было чисто, лишь кое-где над горизонтом тающей дымкой висели легкие облака. День опять обещал быть знойным.

В белой рубашке и черных брюках, в сверкающих полуботинках и в шляпе Василий Кирикович совсем не походил на рыболова, да и шел он по тропке, круто сбегающей к озеру, настолько осторожно, что Герман опять подумал о том, насколько привык отец оберегать себя от малейшей случайности. Ведь даже бабка и та бойко спускается к озеру по этой тропинке, а дед Митрий запросто бегает за своими телятами по косогору, где берег еще круче. Подошли к лодке. Василий Кирикович подозрительно оглядел ее, спросил:

— Как она, не очень протекает?

— Нисколечко.

— И устойчивая?

— Как теплоход!.. Да ты не беспокойся, на этой посудине я гарантирую тебе абсолютную безопасность!

Они спустили лодку на воду, и Герман придержал ее, пока отец влезал в дощаник и пробирался на корму, потом оттолкнул лодку от берега и лихо заскочил в нее.

— Грести уж придется тебе, — сказал Василий Кирикович. — Для меня это, пожалуй, тяжеловато.

— А для меня — удовольствие!

В тайных планах Германа, когда он собирался на эту рыбалку, именно гребля занимала центральное место: ему еще никогда не приходилось сидеть за веслами, и, чтобы не оконфузиться перед Петром и Катей, нужно было хоть немножечко потренироваться. Герман надел весла на уключины, сел поудобнее, уперся ногами о шпангоут.

— Итак, куда?

— Давай прямо. Немного отплывем, а потом завернем вдоль берега направо.

— Есть, капитан! — широким взмахом Герман занес весла за спину и ударил ими по воде. Правое весло врезалось глубоко и будто увязло, зато левое скользнуло лопастью по поверхности и окатило брызгами Василия Кириковича.

— Ты поаккуратней!

— Маленький душ. Для освежения, — нашелся Герман, но второй гребок сделал осторожнее, плавно; лодка тронулась.

Очень скоро Герман понял, что гребля не такое простое и легкое дело, как казалось во время ловли дорожками. Он почувствовал, насколько упруга и неподатлива вода: при заглубленных веслах нужно немалое усилие, чтобы разрезать лопастью ее толщу, если же весла не заглублять, вода расплескивается и гребок получается холостым.

Медленно, зигзагами лодка все же подавалась вперед. Василий Кирикович вытягивал шею и вглядывался вдаль, отыскивая глазами хорошо запомнившиеся с детства зеркальные пятна спокойной воды, — где на поверхности такое пятно, там и шолли.

— Вижу! — воскликнул вдруг Василий Кирикович и приподнялся на скамеечке.

Герман оглянулся.

— Левее смотри, левее! Видишь, вода блестит?

Но Герман ничего не увидел. Ему казалось, что вода везде блестит одинаково.

— Ладно, ты греби, я подскажу!.. Неплохое должно быть место. И от берега далековато. Правым поднажми. Еще! Вот так. Теперь — прямо...

Ему вспомнилось, как он подростком таскал на удочку окуней и плотиц где-то здесь, в больших и густых травах, и почему-то подумалось, что впереди именно те травы. Его охватило волнение.

— Потише. Не булькай. Подплывем аккуратно, чтобы не спугнуть рыбу, — шепотом предупредил он сына. — Еще гребок!.. Так, так... Довольно!

Герман осторожно убрал весла, а лодка еще продолжала медленно двигаться вперед. В воде показались длинные плети травы с продолговатыми желто-коричневыми листьями.

— Очень хорошие травы! — удовлетворенно прошептал Василий Кирикович и сделал порывистое движение, будто хотел что-то взять со дна лодки. — Постой, а чем причаливать? — он растерянно посмотрел на сына.

— Что? — не понял Герман.

— Я говорю, как причаливать? Шеста-то нет!

— А-а!.. — Герман сообразил, в чем дело.

Плыть за шестом на берег ему совсем не хотелось — неумелая гребля силой одних лишь рук быстро утомила его, и он предложил причалить удилищем.

— Ты будешь удить, а я — загорать и осваивать твой опыт. Идет?

— Ладно, — согласился отец, — в самом деле, не плыть же на берег. А ловить будем по очереди.

Пока Герман чалился, Василий Кирикович выбрал из банки червя покрупнее, старательно насадил его на крючок и сделал первый заброс. Едва насадка затонула, поплавок вздрогнул и часто-часто закивал. Подсечка. Пусто.

— Это плотичка, — шепотом сказал Василий Кирикович и поднял указательный палец. — Ее выловить не так-то просто.

Подсечки следовали одна за другой, но вытащить рыбу не удавалось. Василий Кирикович начал нервничать.

— Мелочь! А червь крупный, вот и не могут взять, — объяснял он свою неудачу, отыскивая в банке насадку помельче.

— А по-моему, ты рано дергаешь, — предположил Герман.

— Ну да! Наоборот, запаздываю. Надо сразу, вот так! — он подсек, едва поплавок кивнул первый раз, и опять пусто. — Ну что ты скажешь! Обманывают...

Герман, поначалу с интересом следивший за уженьем, снял рубашку и растянулся на скамеечке.

— Когда вытащишь — разбуди, — сказал он.

— Ыгы, ыгы!.. — послышалось в ответ странное мычание.

Герман привстал, повернул голову и увидел, что отец кого-то тащит. В следующее мгновение в лодке трепетала, сверкая на солнце, большая плотица.

— Вот видишь, взяла покрупней — сразу и вытащил! — торжествовал Василий Кирикович. Он зажал рыбу меж коленей, высвободил крючок и бережно положил плотицу в корзинку. А когда насаживал свежего червя, Герман заметил, что руки отца дрожат, как дрожали у него самого, когда утром вытащил на дорожку первую щуку. — Я еще поужу, ладно? А потом ты.

— Лови, лови, — великодушно согласился Герман и снова улегся на скамейке.

А Василий Кирикович входил в азарт. То ли он приноровился к осторожным поклевкам, то ли к зарослям рдеста в самом деле подошел на кормежку косяк крупной плотвы, но пустые подсечки случались все реже. Даже длинное гибкое удилище будто стало легче и послушней в руках.

— Ыгы... Есть!.. Вот так! — короткими восклицаниями вполголоса сопровождал Василий Кирикович удачную подсечку. Или, если рыба сходила с крючка: — Ыгы... Ой!.. Ах ты, черт возьми!..

Он, как в детстве, радовался каждой пойманной рыбе, сопел от усердия, торопливо наживляя крючок, и очень огорчался, что сын ничего не видит и не разделяет эту его рыбацкую радость.

Герман же, накрыв лицо майкой, недвижимо лежал на скамеечке. В это утро он поднялся очень рано, и приятная дрема овладела им. Он слышал короткие возгласы отца, слышал шлепок бьющейся в корзинке рыбы, но эти звуки проходили мимо его сознания. То ли во сне, то ли в воображении мерещился ему манящий образ смуглой длиннокосой девушки в ослепительно белом, как крыло чайки, платье. Он пытался приблизиться к ней, страстно желая увидеть ее лицо, но девушка неуловимо отдалялась, вернее, не то чтобы отдалялась — просто расстояние до нее оставалось неизменным, хотя он шел и шел к ней.

— Ыгы... Ыгы!.. О-оп!

Это были уже новые звуки. Видение мгновенно исчезло. Герман встрепенулся, скинул с лица майку. Он увидел красное от напряжения лицо отца, удочку, согнувшуюся в дугу, и порывисто сел.

Василий Кирикович выводил крупного окуня. Растопорщив спинной плавник, рыба зигзагами ходила на туго натянутой лесе, медленно, но неумолимо приближаясь к корме лодки. И вот уже Василий Кирикович протянул руку, чтобы взяться за лесу и поднять рыбу, но в этот момент окунь сошел. Удилище, вздернув леску, резко выпрямилось.

— Ой! — вскрикнул Василий Кирикович и выронил удочку.

— Кажется, рыбак поймал сам себя! — засмеялся Герман и с сожалением добавил: — А окунь-то был хорош!.. Ты бы его ко мне подвел, а я — за жабры!

Василий Кирикович молчал, разглядывая свою руку. Крючок глубоко, по самый изгиб, сидел в мякоти ладони.

— Давай вытащу, — предложил Герман.

— Нет, нет! — Василий Кирикович отвел руку подальше от сына. — Еще обломаешь... Да и сначала надо бы обработать. Хотя бы спиртом или йодом... У нас есть в аптечке спирт?

— Должен быть.

— Отчаливай. Поплыли!

— Домой, что ли?

— А как же?! Это тебе не шутка! — Василий Кирикович потряс рукой со злополучным крючком.

— Н-да... — Герман вздохнул: возвращаться с озера ему не хотелось. — Рыбы-то много наловил? — он привстал и заглянул в корзинку. — Ого! Десятка полтора будет. Молодцом!.. Значит, все-таки отчаливать?

— Конечно!

Василий Кирикович обрезал лесу, положил удочку на дно лодки, а руку с крючком положил на борт. Пока плыли до берега, он так и не пошевелил этой рукой, будто она была неживая.

Савельевич, босой, в белой рубахе навыпуск, сидел на завалинке — отдыхал.

— Чего же скоро воротились? — спросил он. — Али не клюет?

— Понимаешь, такая беда — крючок воткнулся! — и Василий Кирикович показал отцу руку.

— Дак выдери! Делов-то...

— Вот и будем сейчас доставать.

— Хирургией займемся, дедушка, хирургией!..

Старик проводил сына и внука долгим взглядом и недоуменно пожал плечами.

12

Вечер был тих и тепел. На озере штиль. В высоких березах не шелохнется ни один листок. И далеко слышно, как мирно перекликаются чайки.

«Ну и погодка! Будто специально для лодочной прогулки», — подумал Герман и направился к дому Маркеловых.

На нижней ступеньке крыльца, наслаждаясь покоем, курили самокрутки Иван и дед Митрий. Герман учтиво поздоровался с ними, спросил, дома ли Петр.

— Поди, поди, дома! — отозвался старик.

Герман поднялся на высокое крыльцо и в дверях неожиданно встретился с Катей. Была она в простеньком выгоревшем платьице, тесноватом и коротковатом, и в руке несла большое деревянное ведро. Легкое смятение успел он разглядеть в ее глубоких, с синевой, глазах и поспешно посторонился, уступая дорогу.

— Нет, нет, проходите! — сказала она.

Но Герман смотрел на смуглое, почти абрикосового цвета лицо девушки и будто не слышал ее.

— Ну проходите же! — громко повторила она.

— А и́че ми́да си́йжут, а́войньсу?[8] — бросил отец.

Катя шагнула на порог и, зардевшись, сбежала с крыльца.

Петр, примостившись на подоконнике, что-то писал, его младшая сестра, востроглазая голенастая Люська, сновала по избе — собирала ужин; возле печки грелся никелированный полуведерный самовар.

— Не стишки ли сочиняешь? — Герман панибратски хлопнул Петра по плечу.

— А, это ты?.. Нет, не стихи. Мыслишки кой-какие. Сейчас кончу.

Изба Маркеловых была разделена на две половины. Крашеный пол устлан домоткаными полосатыми дорожками, стены оклеены светло-зелеными обоями, окна и двери отсвечивали бледно-голубой эмалью. На передней стене, над срединным окном, красовались роскошные лосиные рога — Герман насчитал на них двадцать три отростка.

Но меблировка избы оставляла ощущение чего-то незавершенного, будто хозяева начали заменять устаревшие вещи новыми, но передумали. Были здесь и широкие старинные лавки вдоль стен, но были и современные полумягкие стулья с низенькими гнутыми спинками, и раздвижной, на поролоне, диван-кровать; рядом с громоздким посудным шкафом возле срединной стены сверкал стеклами и лаком сервант.

Особенно же Герман удивился, когда увидел в углу на треугольном столике магнитофон «Орбита».

— О, да у тебя музшкатулочка есть!

— Что? — Петр перехватил его взгляд. — А-а, есть...

— Покрутим?

— Для тебя, пожалуй, нет ничего интересного. Я вепсскую речь записываю. Сказки, предания, поверья...

Герман разочарованно присвистнул.

— Хочешь увековечить язык последних могикан?

— Последних — не последних, а через десять-пятнадцать лет будет поздно.

— Не велика потеря, — усмехнулся Герман.

— Как сказать, — Петр закрыл тетрадь, положил ее на магнитофон и взял в руки большой том в сером переплете. — Даже в этом новейшем академическом издании некоторые вепсские слова уже даны без перевода. Представляешь? Значения тех слов уже никто не знает.

— Можно посмотреть? — Герман взял книгу. — Ничего себе талмуд! — он уселся на диван поудобнее. — Никак не думал, что есть вепсский словарь.

Петр сел рядом с Германом.

— Вот я начал тебе говорить о словах. Но слова всетаки, худо-бедно, учтены, а как быть с топонимикой? Только в нашем крае десятки деревень, больше сотни озер, а сколько речек, ручьев, болот! И все это было названо. Да что озера — заливы, мысы, горушки, полянки, пожни, перекрестки дорог — всё имело названия.

— Понятно. И ты их записываешь.

— Да. Но что я знаю? Только вокруг своей Лахты. Сотую часть, не больше. Остальное бесповоротно утрачено. Разве не потеря для науки — такая брешь в топонимике? А иногда только по названиям удается ученым установить, какой народ осваивал землю. Ведь что получается, — увлекаясь, с жаром продолжал Петр. — Людям, которые когда-то опять будут здесь жить, — а я убежден, что Ким-ярь не останется на карте белым пятном! — снова придется окрещивать урочища, придумывать названия всем этим озерам, рекам, болотам...

— Когда люди уезжали отсюда, надо было им колышки поставить с табличками: деревня такая-то, озеро — такое...

Петр обиделся.

— Я думал, тебе интересно, а ты какую-то ерунду несешь!

— Но я пошутил! — засмеялся Герман. — Плохо я понимаю такие премудрости. Ты лучше скажи, на лодке кататься пойдем?

— Чаю попью, и пойдем.

— Вот и порядок.

В избу вошел Митрий. Увидев в руках Германа вепсский словарь, он хитровато прищурился, спросил:

— Не ладишь ли выучить?

— Ну что вы! Я только посмотреть.

— Дак ведь и я нарочно говорю, — добродушно признался старик и сел на лавку. — Погоди, вот с сеном управимся, дак и тебе веселее будет. С робятишками за ягодами ходить станешь, рыбу ловить, грибы собирать. На Муна-мяги Петька тебя сводит, там татарский хан похороненный...

На ужин собиралась вся семья. Прошмыгнул в кухню с пучком луковой травы белоголовый Колька, самый младший в семье, появились Иван и Нюра. Последней вошла Катя. Она вошла свободно, как хозяйка, без тени смущения на смуглом лице, и Герману показалось, что в избе сразу стало светлее.

Где-то она успела переодеться. Простенькое светло-голубое платье с закрытым воротом, перехваченное в талии узким пояском, было как раз впору и мягко облегало се. Катя прошла к столу, и на какой-то миг Герман ощутил своим лицом едва уловимое движение воздуха и тонкий аромат луговых цветов.

— Садись-ко, Герман, поужинай с нами, — сказала Нюра.

— Спасибо, я ужинал, — и не утерпел, еще раз скользнул взглядом по лицу Кати.

Темные, плавно изогнутые брови, аккуратный прямой нос, немного крупноватые, чуть вздутые губы — лицо как лицо, ничего особенного. Но в нем, как и во всей фигуре девушки, была непередаваемая скрытая прелесть, глубокое спокойствие и достоинство.

— Дак ты сядешь к столу али нет? — это уже голос Митрия.

— Пожалуйста, не беспокойтесь! Честное слово, я сыт.

— Ну и леший с тобой! — махнул рукой старик. — Был бы потчеван.

— Ты чего так? Ведь человек обидеться может! — упрекнула Нюра свекра.

— Пускай и не ломается, когда угощают.

Герман листал словарь и не прислушивался к мирной беседе за столом, хотя говорили по-русски. И вдруг до его сознания дошла фраза, сказанная Петром:

— Пусть едет. Мы и без нее обойдемся. Погода хорошая, спешить не придется.

Герман насторожился: о ком говорят? Кто должен ехать? Куда?

— Ладно, — Иван глянул на Люську. — Дела справишь, и сразу обратно. Никаких кино.

— Я и не собиралась в кино, — Люська передернула острыми плечиками.

«Куда же поедет эта девчонка? — гадал Герман. — Неужели в Саргу? А где еще может быть кино?..»

За ужином Петр ничего не ел, но ждал, когда мать начнет разливать чай. Выпив стакан крепкого чая, он обернулся к старшей сестре.

— Пойдешь?

Герман понял, что речь идет о катанье на лодке, и напряженно ждал, что ответит Катя.

— Посуду надо вымыть, — не сразу ответила та. — Люська спать ляжет. Ей рано вставать.

— Даром посуда, поди! — сказала Нюра. — Сама вымою.

Гора с плеч!..

Втроем они вышли на крыльцо.

— А вечерок-то сегодня — удивительный! — воскликнул Герман, сдерживая шаг и желая, чтобы Катя прошла вперед. — Между прочим, как по-вепсски «удивительный»?

— Никак, — ответил Петр. — Только описательно можно перевести. Или сказать проще: вечер очень хороший... Вообще в нашем языке эпитетов мало. Наверно, предкам некогда было любоваться красотами.

— Понятно...

Герман чувствовал себя неловко оттого, что девушка идет сзади, но боялся предложить ей пройти вперед: вдруг она остановится, как тогда, в дверях, а то и домой повернет. Однако на узкой тропинке он все-таки посторонился. Катя, не поднимая глаз, быстро прошла за братом, прошла настолько близко, что Герман, кажется, ощутил запах ее волос.

Едва подошли к лодке, Петр сбросил с себя трикотажный спортивный костюм и остался в одних плавках.

— Надо же так загореть! — ахнул Герман, с восхищением и завистью оглядывая шоколадно-кофейное тело Петра. — Как индеец!

— Есть маленько! —с легким самодовольством усмехнулся Петр и распорядился: — Катеринка — на корму, а ты, Гера, в нос. Сталкиваем! — и взялся рукой за борт. Когда лодка оказалась на плаву, Петр взглянул на часы, сделал глубокий вздох и взмахнул веслами. Лодка дернулась и стала быстро набирать скорость, зажурчала рассекаемая килем вода.

Герман сразу почувствовал, что это уже совсем не такая, как утром, гребля, не легкая прогулочка, а спорт.

Петр греб мастерски, мощно, не сбивая дыхания. В рассчитанных движениях угадывалась большая натренированность. Ритмично ходили под темной кожей широкие лопатки, буграми переливались на плечах мускулы, пружинисто сгибалась и разгибалась сильная спина.

Герман смотрел на атлетическую фигуру Петра и, кажется, каждым мускулом ощущал свою слабость перед этим парнем. И было стыдно вспоминать, как сам сидел за этими веслами...

«Конечно, целыми днями на свежем воздухе. Да и столько времени тренируется», — думал Герман, оправдывая перед собой собственную слабость. Он перевел взгляд на Катю.

Она сидела на кормовой скамеечке чуть вполоборота, плотно сомкнув загорелые круглые колени. Коса, перекинутая через левое плечо, огибала высокую грудь и браслетом была обвернута вокруг запястья; кончик косы девушка накручивала на палец и при этом задумчиво смотрела вдаль, за озеро, будто чего-то ждала оттуда, надеялась что-то увидеть. Герман тоже посмотрел в ту сторону. Далеко-далеко, как хлопья пены, белели на зеркальной глади озера чайки. За ними, еще дальше, зеленел лесистый берег. Днем он был в синей дымке — это Герман хорошо помнил, — а теперь зеленел одноцветно и сочно.

«Уплыть бы туда вот так, втроем, — подумал он, — развести бы костер, сварить уху...» А вслух сказал:

— Между прочим, сегодня мы с отцом на вашей лодке удить плавали.

Петр не отозвался — он продолжал греблю, а Катя спросила, как показалось, без всякого интереса:

— И чего наловили?

— Отец вытащил одиннадцать штук. Ну этих, белых таких...

— Плотиц?

— Точно!

— Только и всего?

— А что? По нашим рыбацким способностям это немало. А я вообще не ловил, — Герман вздохнул.

— Почему?

— Все несчастья начались с того, что мы забыли взять шест и швартоваться пришлось на мою удочку.

Катя улыбнулась. У нее, как и у Петра, были крупные белые зубы, ровные и плотные, и, может, потому, улыбающаяся, она очень походила на своего брата.

— И закончилась наша рыбалка, — продолжал Герман, — совсем бесславно: отец засадил в ладонь крючок, и мы вынуждены были срочно смотаться.

— Из-за такого-то пустяка?

— Ну да! Какой же это пустяк? Крючочек маленький такой, острый, того и гляди, совсем под кожу уйдет. Вот и пришлось мне, не имея диплома, заняться хирургией. Я-то, конечно, предлагал просто выдернуть этот крючок, но отец — ни в какую. Полчаса стерилизовал я в самоваре ножичек и пинцет, на три раза мыл с мылом руки — не из умывальника! — а бабушка из ковшика поливала, потом по всем правилам обработал операционное поле спиртом и — резал! Крови вытекло — целая... капля! Теперь отец ходит по избе с забинтованной рукой и ни о какой рыбалке слышать не хочет.

Катя засмеялась, а Петр повернул к Герману улыбающееся лицо, сказал:

— Ну ты и сочинять!..

— Честное благородное джентльмена! Можете спросить хоть у бабушки, хоть у дедушки. Я ему целых два бинта на руку намотал!

Петр перестал грести, расхохотался.

— Тебе смешно, а мне каково?.. Кстати, раз уж ты втянул меня в рыбалку, вношу предложение: завтра, к примеру, вечерком, только пораньше, чем сегодня, уплыть на лодке вон туда, за озеро, — Герман показал рукой на далекий берег, — половить рыбешку часика полтора-два и высадиться... Сварим ушицу, покупаемся, анекдоты потравим... Идет?

— Все впереди, Гера! — ответил Петр. — Дай отсенокосничать, и твое предложение будет принято, как говорится, единогласно! — он снял часы и подал их сестре. — А теперь садись на мое место: плавать буду.

Они поменялись местами. Петр встал на носовую скамеечку, обождал, пока лодка остановится, и упруго метнулся в воду.

Он плыл стремительно и красиво. Легко и свободно мелькали над водой загорелые руки. Тайная зависть снова шевельнулась в сердце Германа. Он обернулся к Кате, спросил:

— И долго он так поплывет?

— Десять минут. Потом я крикну, и он — обратно.

— А ты хорошо плаваешь?

— Не знаю.

— Отсюда до берега доплыла бы?

До домашнего берега было не менее километра — расстояние в понятии Германа очень большое, и, хотя он считал себя неплохим пловцом и даже год посещал бассейн, преодолеть его вплавь не рискнул бы.

— А чего тут плыть? Я через все озеро плавала, — ответила Катя. — Правда, не одна, а с Петькой и Мишкой. Одной как-то... страшно.

— Здорово!.. — искренне восхитился Герман.

— Мы же на воде выросли.

Странное дело, пока они были в лодке втроем, Герман чувствовал себя совершенно свободно. Он мог шутить и болтать сколько угодно, а теперь, когда оказался наедине с Катей, эта легкость вдруг пропала, и он не знал, что говорить и как себя держать. Сильно сковывало и то, что он замечал: Катя избегает встречаться с ним взглядом, будто знает о нем что-то нехорошее, неприличное. Помолчав, Герман спросил:

— Вот вы целыми днями на сенокосе. Разве не надоедает?

— Это наша работа, — бесцветно отозвалась она.

— Да. Но такое однообразие!

— По-моему, наоборот, — она пожала плечами.

— Но все равно — тяжело!

— Я и не говорю, что легко. Мы привыкли, — она встала, сложила ладони рупором и крикнула брату: — Время-а-а!..

И тотчас на этот крик отозвалось эхо сначала на одном, потом на других берегах; и долго еще звонкий девичий голос носился над тихим озером.

— Вы сколько еще сенокосничать будете? — спросил Герман, когда эхо смолкло.

— Не знаю. Неделю-то покосим. Какая погода будет…

— А потом?

— Потом другие дела будут, — Катя впервые за все время, пока плавал Петр, быстро взглянула на Германа.

— Какие именно?

— Разные.

Разговор явно не клеился.

— Тебе, наверно, надоели мои глупые вопросы? — Герман грустно улыбнулся.

— Почему — глупые?

— Мне так кажется.

— Значит, надо задавать умные, — с легким лукавством ответила она.

— А если на умные ума не хватает? — быстро спросил Герман, настраиваясь на шутливый тон.

— Надо ума накопить, — столь же быстро парировала она.

— А если это долго и ждать не хочется?

— Можно взаймы взять.

— У кого?

— У кого ума много.

— У кого его много?

— У Туйко.

Герман непонимающе уставился на Катю. Она рассмеялась.

— Один — ноль в твою пользу, — признал свое поражение Герман. — А кто такой Туйко?

— Неужели не знаешь?.. Это наш песик. Очень умный песик!..

Герману опять стало легко и весело. Ему показалось, что после этой шутки Катя тоже испытывает чувство внутренней раскованности. И она уже не отвела глаз, когда их взгляды встретились. На какое-то мгновение Герману почудилось, что он видит в этих чистых глазах всю девичью душу — нежную, светлую, не тронутую ни пошлостью, ни обманом, ни случайным увлечением.

«Да она же удивительно хороша! — подумал он. — Не просто хороша — прекрасна!..» Но застеснявшись собственных мыслей, Герман сказал:

— Если говорить серьезно, то самое умное, что я могу сейчас выдать: пусть завтра будет такой же чудесный вечер, как сегодня. Ты согласна?

— Не знаю, — она улыбнулась.

— Не знаешь? Тогда не скажу.

— Чего не скажешь?

— Ишь какая хитрая.

— Ну почему хитрая? — искренне удивилась она.

— Потому что так спрашиваешь, — Герман понизил голос до шепота и таинственно продолжал: — Я сделал одно открытие. Очень важное и очень интересное. И хотел завтра рассказать тебе о нем.

— А почему не сегодня?

За спиной послышались всплески — подплывал Петр.

— Не все сразу! Сегодня я рассказал про нашу знаменитую рыбалку.

Катя тихо засмеялась.

Петр медленно, отдыхая, проплыл вокруг лодки и проворно влез в нее.

— Ну ты и даешь!.. — покачал головой Герман. — Наверно, разрядник?

— До мастера спорта трех секунд не хватило. Представляешь, какая досада? Вот я и хочу эти секунды за лето сбросить.

В словах Петра не было бахвальства, но они остро задели самолюбивую натуру Германа.

— Тебе хорошо: тренироваться можно. А мне?.. Искусственного льда здесь нет.

— Коньки?

— Фигурное катание. Танцы на льду.

— О!.. — Петр уважительно посмотрел на Германа. — Сам я на коньках в жизни не стоял, а фигурное катание люблю смотреть больше хоккея... И какой разряд?

— Первый.

— Ух ты!.. В республиканских участвовал?

— Нет. Пока нет. Но в эту зиму — надеюсь.

Пока плыли к берегу, Катя не проронила ни слова. Она опять сидела вполоборота и смотрела куда-то за озеро, но Герману показалось, что лицо ее теперь было не столько задумчивым, сколько печальным.

Он ни разу не сумел перехватить ее взгляд даже на берегу, и только возле дома на его «до завтра!» Катя повернула голову и чуть заметно кивнула. В глазах ее — в этом Герман убедился — была грусть.

«Отчего бы это? — с тревогой подумал он. — Ведь все было так хорошо, она так искренне смеялась!..»

Он решил, что завтра же непременно спросит у Кати, что вызвало у нее эту печаль.

13

Люське было три года, когда отец впервые, играючи, посадил ее на мягкую спину Орлика. Сияющая от удовольствия девчушка вцепилась всеми десятью пальцами в холку лошади и задрыгала ножонками.

— Пусти!.. Не держи. Я сама!..

— Упадешь — не хнычь, — ответил Иван и отошел.

К той поре понятливый мерин уверенно носил на себе удалую маркеловскую ребятню, но тут почувствовал, что седок слишком уж легок — он чем-то напоминал ласкающую ладонь хозяина, — и Орлик не решился тронуться с места.

— Но, но!.. — кричала Люська, теребя жесткую холку. — Тяпай! — и пыталась колотить пятками по бокам лошади, как это делал старший брат Мишка.

Орлик покосился на нее фиолетовым глазом и осторожно шагнул раз, другой, третий...

Люська завизжала от восторга.

— Тяпай, тяпай!..

Мерин перешел на рысь. Он бежал необычно, мягко и плавно переставляя тонкие ноги, но все равно Люська медленно сползала с его гладкой спины. Тогда Орлик остановился и, подгибая одновременно передние и задние ноги, начал ложиться. Когда пальцы Люськи, онемевшие от напряжения, разжались, под ногами девочки уже была земля...

С тех пор прошло десять лет.

Все маркеловские ребята очень любили Орлика, берегли его, чистили и купали в озере, открыто, а чаще тайком давали ему лакомые кусочки: то отломят пирога, то целую калитку[9] скормят, то угостят сахаром или конфеткой. За все это Орлик платил безупречным послушанием. Стоило свистнуть, и он галопом спешил с пастбища и покорно шел за любым из ребят. Но при всем этом его особые симпатии всегда были отданы Люське. Ей, чтобы сесть верхом, когда она еще не могла заскакивать в седло с земли, не нужно было подводить мерина к изгороди. Она просто шлепала его ладошкой по груди, и мерин ложился...

К девяти годам Люська настолько уверенно держалась в седле и так умело управляла Орликом, что отец разрешил ей съездить в Саргу. Дело было не спешное и не очень важное — купить ламповых стекол, но оно требовало большой аккуратности в обратном пути. Люська справилась с ним блестяще. С той поры год от года девочка все чаще ездила в Саргу — за почтой, за продуктами, а на этот раз отец отправил ее за материей и посудой по заказу бабки Акулины.

В поездках бывало всякое: Люська попадала в бурю и в проливной дождь, не раз случалось, на дорогу выходил медведь, и тогда Орлик останавливался, прижав уши и нервно вздрагивая, и ждал, когда косолапый скроется с глаз, а потом стелющимся карьером пролетал место, где в воздухе еще держался леденящий лошадиную кровь звериный запах.

Было просто удивительно, как мог Орлик в такие мгновения настолько точно ощущать пространство, которое занимала припавшая к гриве Люська, что всегда благополучно проносил ее под нависшими над дорогой сучьями деревьев.

Изредка в пути встречались туристы — в последние годы они все чаще проникали в глухой ким-ярский край. Еще издали, заслышав людей, Орлик поднимал голову, начинал прясть ушами, а завидев, тонко и коротко ржал, будто приветствовал. Но мимо незнакомых всегда проходил широкой пружинящей рысью, готовый в любой миг перейти на галоп.

И вот теперь, когда Орлик неожиданно вскинул голову и запрядал ушами, Люська поняла, что впереди человек. Она подобрала поводья, плотнее уселась в седле, глубже просунула в стремена ноги. Орлик пошел быстрее и вдруг пронзительно и длинно заржал. Это было необычно. Люська смотрела во все глаза, но никого не видела.

«Уж не Мишка ли?» — пронзила радостная догадка. Она невольно сжала ногами бока мерина, пригнулась, и Орлик пошел в галоп.

По дороге навстречу действительно шел человек. И конечно же, это был Мишка, старший брат: высокая, немного сутуловатая фигура, неторопливая походка — по лесным дорогам и тропам он любил ходить медленно, неслышным охотничьим шагом; и ружье за плечами, и большой зеленый рюкзак...

Орлик, как вкопанный, стал перед Михаилом, коротко всхрапнул и ткнулся мягкими губами ему в плечо. Люська спрыгнула на землю.

Они не виделись год, но поздоровались сдержанно, со стороны могло бы показаться, даже холодно: такова была манера всех Маркеловых — здороваться и прощаться без поцелуев, объятий и восклицаний.

— В Саргу?

Люська кивнула.

— Ну, ну... Поезжай, — Михаил гладил ладонью морду Орлика. — Узнал!..

— Акак же!.. — Люська улыбнулась и потрепала мерина за гриву. — Ты рюкзак-то оставь здесь. Обратно поеду — привезу.

— Ладно. Дома все хорошо?

— Ага. Сенокосничаем.

— Дедко и бабка Тимошкины здоровы?

— Ой, бабка теперь бегом бегает! Даже дедко к нам приходил. У них ведь гости — Васька с сыном приехал.

— Васька?!. Смотри-ко ты... Конечно, старикам радость... А Туйко — на цепи?

— На цепи. Вот обрадуется-то!.. С ума сойдет. — Люська вскочила в седло. — Ну, я поеду.

— Поезжай, поезжай. Счастливо!..

Михаил скинул рюкзак, положил его на обочину и налегке тронулся дальше.

«Правду говорят — в родном краю каждый кустик согреет. Даже тут повезло!..» — думал он, широко и мягко ступая по заросшему проселку.

...В два часа пополудни показалась Кюндл-мяги — Гора Слез. Дорога, вынырнув из сырого приболотья, потянулась вверх, к лесной кромке, за которой угадывалась пустота ким-ярского раздолья.

Метко окрестили люди гору. Сколько саней и телег разбилось здесь! Сколько слез пролили подростки и бабенки, когда возвращались с подводами из Сарги и когда усталым лошадям не под силу оказывался крутой подъем!

Михаил лишь один раз ездил под извоз, это было в последний год перед объединением колхозов, во время зимних каникул, но на всю жизнь запомнил ту поездку. И теперь, поднимаясь в гору, он будто наяву слышал тяжелый храп лошадей, скрежет утрамбованного снега под подковами, визг полозьев и хлесткие удары кнутов по заиндевелым конским спинам.

Тогда обоз состоял из шести подвод, и именно у Михаила лошадь не выдержала, остановилась на миг, и воз тотчас заскользил вниз, увлекая изможденного коня.

Крики возниц, треск оглобли, ругань, слезы...

Еще перед войной собирались мужики сделать объездную дорогу, да не успели...

Справа, под горой, лежало озеро. Расплавленной лазурью разливалось оно — привольное, широкое, вековечное. И эта лазурь под легким ветром струилась и бесконечно текла, сверкая под солнцем, превращаясь в густую прозрачную синь. И казалось, что эта синь столь же глубока, как и небо, и в ней есть все на свете: и водяные, и кикиморы, и золотые рыбки, и тайные клады древних разбойников.

Зато с наветренной стороны озеро изумрудно сияло отражением высоких берегов. Там воздушно колыхались в мареве сизые увалы с темными деревеньками.

И всюду — тишина. Тишина такая, будто этот дивный простор — озеро, леса, увалы, все, что доступно глазу, — накрыт стеклянным колпаком, и потому не достигают сюда гудки пароходов с Ладоги, лязг трамваев из Ленинграда, грохот железных самосвалов с Чудринской дороги.

Мир красок, покоя и безлюдья представлялся настолько нетронуто первобытным, что Михаил не удивился бы, если б в эту минуту на озере вдруг появились долбленные челны с людьми, одетыми в звериные шкуры, с копьями и луками.

Он бы не испугался их — зачем пугаться предков? Он радостно приветствовал бы древних жителей на их родном языке, он попросился бы к ним в челн, сам набросил на плечи звериную полость, взял в руки копье и лук и был бы счастлив разделить участь первых поселенцев этого края...

Озеро манило, звало чистотой и прохладой вод, и Михаил не устоял перед соблазном. Как в детстве, на ходу содрал прилипшую к потному телу одежду, швырнул ее на песок и, дробя расплавленную лазурь, побежал по мелководью. Брызги, поднятые выше головы, радугой вспыхпули вокруг него.

Бежал, а потом брел до тех пор, пока вода не обняла тело. Тогда он раскинул руки, упал на спину и закрыл от наслаждения глаза.

Он лежал, подставив лицо солнцу, и волны нежно расчесывали его волосы, смывали с висков соленую слезу.

Ким-ярь узнало его. О, если б еще понять, что нашептывают у самого уха эти мягкие волны!.. Наверно, они рассказывают, как бережно носили на себе верткие и неустойчивые долбленки рыбаков, как убаюкивали на просторе влюбленных, как замирали вечерней порой под звуки гармошек, как поили и ублажали усталый деревенский люд в страдную пору и как осиротели, когда народ покинул здешние берега...

Тихо-тихо, чуть шевеля руками, Михаил плыл на спине и смотрел в небо. Он отдыхал. Ему казалось, что он мог бы покоиться на волнах бесконечно долго: день, неделю, месяц, а может, целую вечность...

Над головой проскользила ослепительно белая чайка. Были хорошо видны ее черные глаза.

— Здравствуй, чайка, вольная птица! — крикнул Михаил. — Люблю тебя и завидую тебе!..

— Кай-я!.. — отозвалась чайка и, сложив крылья, упала в воду. А когда взлетела, в ее клюве сверкнула пойманная рыбешка.

— Это что? Ты вот так попробуй! — и Михаил, перевернувшись через голову, нырнул в глубину.

Нижний слой обдал леденящим холодом. И сразу вспомнилось, что в этой воде два года назад утонул брат... Михаил тотчас всплыл и саженками устремился к берету. Прелесть и очарование озера мгновенно исчезли, оно вдруг представилось равнодушным и даже враждебным, захотелось скорей вырваться из его обманчиво нежных объятий и ощутить под ногами землю, которая лишена коварства и никогда не предаст. И еще подумалось, что у родного дома одиноко тоскует на цепи Туйко, который ждет не дождется своего хозяина...

Михаил вылез из воды, торопливо оделся и быстро зашагал в гору.

...Туйко лежал на завалинке возле своей конуры и в полудреме смотрел, как шустрые воробьи шныряют вокруг пустой миски. И напрасно старый воробей то и дело тревожно привставал на тонюсеньких ножках, чтобы поглядеть на пса: Туйко и не собирался разгонять воробьиное семейство. Он будто понимал, что подросшим воробьятам очень нужен хлебный корм, которым здесь, в Лахте, не так-то просто разжиться. Но когда молодой воробьишка прыгнул на край корыта с водой, намереваясь устроить купанье, пес приподнял голову и зарычал: купаться можно в любой луже или на озере, возле бережка, нечего поганить питье.

Воробьи мигом взлетели и с недовольным чириканьем расселись по краю крыши. Туйко посмотрел на них, зевнул, широко раскрыв пасть, потом перевел взгляд на корыто с водой. Захотелось пить. Но вставать было лень, и он снова уронил голову.

Туйко шел восьмой год, но ему казалось, что он живет вечно и вся жизнь его — нескончаемое ожидание хозяина.

Его никто не обижал, и был он всегда сыт. Людей, живущих в этом большом доме, он глубоко уважал, издали различал по голосам, по походке, по запахам и каждого из них всегда приветствовал радостным повизгиванием и неустанным помахиванием завитого в кольцо хвоста. Он лег бы костьми, если б кто-нибудь посягнул на любого из этих людей, на любую вещь во дворе. И за каждым он с радостью пошел бы хоть на край света. Но по-настоящему, безраздельно он любил лишь одного, преданность которому была не просто долгом, а чем-то неизмеримо большим — эта преданность была для Туйко вершиной собачьего счастья.

Запах того человека — запах истинного и единственного хозяина — он впитал в себя еще в тот день, когда месячным щенком отнятый от матери, оказался за пазухой — в темном зыбком тепле. С этим запахом было связано не только начало новой жизни, но и все повороты судьбы, все самые острые ощущения и переживания: первое знакомство с тайгой и первый выстрел, первая облаянная в жизни белка и первая ночевка у костра в сузёме[10], первая встреча с крупным зверем и первая разлука. И еще море вольной жизни, которой Туйко не помнил, но она часто снилась ему, и он как бы повторял ее в своих снах.

За три года жизни на цепи Туйко, наверное, забыл бы этот разжигающий кровь запах хозяина и отдал бы всю полноту любви и привязанности людям, которые были рядом не в снах, а в реальной жизни. Но время от времени хозяин возвращался, и сны становились явью: опять была воля, тайга, азарт преследования, выстрелы, теплая звериная кровь, ночные костры... А потом снова цепь и — ожидание...

Зимой и летом, днем и ночью, даже во сне ни на мгновение не отключался слух Туйко, раз и навсегда настроившись на улавливание шагов хозяина и его голоса. И в любой миг он безошибочно выделил бы их из всех окружающих звуков.

Еще тараторили на крыше неугомонные воробьи, но уже привиделось Туйко в чутком собачьем сне что-то тревожно-радостное... И вдруг... Мелкая дрожь прошла по телу собаки. Туйко поднял голову, навострил уши, затаил дыхание. Нет, это не сон! Он вскочил, громыхнув цепью, и, не дыша, замер. Вот еще один шаг, еще... Кровь ударила в голову, радостный вопль застрял в горле, и Туйко со сдавленным стоном рванулся навстречу шагам.

Натянувшаяся цепь с жестокой силой осадила его. Пес перевернулся в воздухе, упал на бок, и вновь рванулся вперед. Цепь не пускала. Тогда он взвился на дыбы и, весь трепеща от восторга, завизжал, завыл, заплакал.

Нет, он еще не видел хозяина и чуткий нос еще не улавливал того единственного запаха, но слышал, слышал шаги!

Михаил одним прыжком перемахнул изгородь и по грядкам, по спутанным плетям картофеля напрямик кинулся к изнемогающему от счастья псу. Он тискал его с жаром натосковавшегося в одиночестве человека, мохнатил густую шерсть, прижимался горячей щекой к морде Туйко. А тот, дрожащий, приглушенно стонал, тыкался мокрым носом в лицо хозяина, исступленно лизал его шею, подбородок, виски — все, до чего мог и успевал дотянуться жгучим шершавым языком.

Он чувствовал, что руки хозяина нащупывают пряжку ошейника, но замереть хоть на мгновение не было сил. Когда же разомкнулся жесткий ремень, Туйко пулей обежал двор, бросился на грудь хозяина, сшиб его с ног, и оба, человек и собака, покатились по траве. А с крыши смотрели на них притихшие воробьи...

14

Посреди прихожей, напротив входной двери, лежал старый кот Рыжко. Он выпялил на Михаила круглые зеленые глаза, вскочил и шмыгнул за печь. И пока Михаил оглядывал избу, вешал на стену ружье, а потом, задумавшись, сидел на диване и курил сигарету, два немигающих глаза призрачно светились в темном углу.

Волнение, вызванное бурной встречей Туйко, схлынуло, и теперь Михаил наслаждался тихой радостью, что снова видит родную избу, что впереди встреча с отцом, матерью, дедом, братьями и сестрами, что опять есть возможность бродить по заветным тропам суземья, с замиранием сердца спешить на призывный лай Туйко и отдыхать под звездным небом у ночного костра.

Но вместе с тем на душе было тревожно и грустно. Все-таки в жизни сделан слишком крутой поворот. Чем он обернется, что принесет?

— Поживем — увидим, — вслух сказал Михаил и поднялся.

С запоздалым сожалением он подумал, что не спросил у Люськи, где сенокосничает семья, и вышел в сени. На длинной полке в ряд белели стеклянные банки с молоком. Когда-то мать разливала молоко в глиняные горшочки и ставила в печь париться, и такое пареное молоко Михаил очень любил, но с тех пор, как разбился последний горшочек, он пил только свежее. Отыскав по тонким сливкам утреннее молоко, Михаил опорожнил литровую банку и вышел на крыльцо. Туйко опять начал восторженно прыгать ему на грудь и лизаться.

— Ну хватит, хватит, уймись! — он жестко осадил пса за холку.

Из дома Тимошкиных кто-то смотрел в кухонное окно.

«Наверно, бабка, — подумал Михаил. — Зайти, что ли, проведать стариков!..»

Он прислонил к двери палку и направился к соседям. Лицо в кухонном окне тотчас пропало, и через минуту на крыльце появилась Акулина. Она улыбалась каждой морщинкой, и глаза ее смотрели молодо и весело.

— Здравствуй-ко, Мишенька! — старуха низко поклонилась. — Думала, кто это через огороду скочил да к собаке побежал, а на-ко вот!..

«Ишь как она по-русски шпарит!» — подивился Михаил и сказал, пожимая костлявую бабкину руку:

— Ты, Матвеевна, вроде как на десять лет помолодела.

— Ой, не говори-ко! — она приблизила к нему сияющее лицо и полушепотом сообщила: — Ведь Василий в гостях, еще и с внуком!.. Поди в избу-то, поди! — она подтолкнула его сзади. — Все дома.

Год назад, во время отпуска, Михаил разок заглянул к соседям. Но тяжким было то короткое посещение: не изба — сарай, и жильем в ней не пахло, будто смерть уже вселилась в дом, да что-то замешкалась; старики — одна тень, в глазах унылая тоска, даже не тоска, а пугающая отрешенность. И только один вопрос: «Опять приехал? Ну и слава богу!..» «На ладан дышат», — с грустью подумал тогда Михаил. Прощаясь, он был уверен, что видит стариков последний раз, что они не переживут зиму.

Теперь же, когда вошел в избу Тимошкиных, он устыдился тех своих мыслей.

— Михаилу Ивановичу!.. — приветствовал его старик, вставая с лавки.

— Доброго здоровья! — поклонился Михаил, и ему радостно было пожать живую стариковскую руку.

Он так же уважительно поздоровался с Василием Кириковичем и Германом.

Акулина немедля взялась за самовар.

— Не клопочи, бабушка, ради бога! — сказал Михаил. — Я только что молока напился.

— Ну — молока! Как же без самовару? Ты ведь с дороги, да и мы еще чаю не пили. Садись-ко пока да хвастай, как живешь. Не женился?

— Какая женитьба! Все место себе ищу.

Акулина налила в самовар воду, разожгла пучок лучины.

— Дак ты счас-то в Питере, али где?

— Уехал я оттуда. Совсем.

— Ну-у!.. — Акулина сунула лучину в самовар, приладила трубу. — А чего так? Али худо там?

— Не то что худо... Домой тянет, поближе к лесу.

— Раз уж смалу к охоте пристрастился, тянуть будет, — сказал Кирик Савельевич.

Герман хорошо помнил, как дед Митрий говорил о странностях в характере и увлечениях старшего внука, и теперь с интересом присматривался к Михаилу.

Внешне Михаил был очень похож на Петра: такой же светлоглазый, большеносый, скуластый. Но было в его лице что-то мужиковатое, не хватало тон интеллигентности, которая уже успела наложить на будущего филолога свой отпечаток.

— И по какой же специальности ты работал в этом... Питере? — спросил Василий Кирикович.

— Крановщиком. Ну, и еще на бульдозере недолго.

— Любопытно. Если тебя интересует лес, то и специальность следовало выбрать соответствующую.

— Это конечно, — согласился Михаил.

— Дак теперь-то куда ладишь? — спросил Савельевич.

— Не знаю. Вот отгуляю отпуск и посмотрю. Хотелось бы поближе к дому.

— Эдак, Мишенька, эдак! — одобрила Акулина. — Худо ли, когда от батьки да матки недалеко.

Михаил закурил, помолчал, думая о чем-то своем, потом вдруг обернулся к Василию Кириковичу.

— Вот вы человек, так сказать, государственный, знаете экономику и политику... Раз уж такой разговор зашел, вопрос у меня будет... В общем, как вы считаете, есть у Ким-ярь перспектива?

Василий Кирикович привалился спиной к стене, закинул ногу на ногу, смерил Михаила долгим оценивающим взглядом и ответил:

— Безусловно, есть.

— Какая?

Брови Василия Кириковича сдвинулись: ему не понравилась поспешность, с которой был задан вопрос. Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Перспектива есть уже потому, что со временем не останется ни одного гектара земли вне эффективного экономического использования. Но когда очередь дойдет до Ким-ярь, на это трудно ответить. Здесь нет полезных ископаемых, край чрезвычайно удален от железных дорог и промышленных центров, а сельскохозяйственное освоение этой земли уже невозможно: нет людей.

— На целине тоже не было людей, — осторожно возразил Михаил.

— Верно. Но это несравнимые вещи. Там была готовая — подчеркиваю! — готовая для пахоты земля, земля очень плодородная, поэтому затраты на переброску рабочей силы и на жилье быстро окупились. А здесь что? Пересеченная местность, мелкоконтурность полей, лес, камень... О плодородии же и говорить нечего. Осваивать такую землю привлеченной силой абсолютно убыточно.

— Вообще-то, конечно... — Михаил вздохнул. — Ну а почему бы не сделать здесь рыболовецкий колхоз или совхоз? У нас же столько озер!

— Озер много, а рыбы ценных пород нет. Разводить искусственно?.. Для этого заболоченные озера не годятся, а в проточных, скажем, в этом же Ким-ярь, трудно и даже невозможно уничтожить сорные породы... Для рыбоводства есть более подходящие места.

Михаил долго молчал, глядя на забинтованную руку Василия Кириковича.

— А если построить туристскую базу? — неуверенно предложил он. — Ведь в других местах...

— Нереально, — перебил Василий Кирикович. — Базы мало. Пришлось бы строить сквозную автодорогу Сарга — Ким-ярь — Сохта. Это без мала сто километров. Так, кажется? А зачем? Здесь же по сути дела нечего смотреть!

«Ну и дает!.. Как третейский судья», — подумал Герман.

— Почему нечего? Лес, озера, Черная и Белая ямы...

— Это интересно «диким» туристам, — усмехнулся Василий Кирикович, — а они ходят пешком, носят с собой палатки и в базах не нуждаются.

Вскипел самовар. Акулина тихонько, чтобы не мешать разговору, сняла трубу, заварила чай и опять встала возле печки, скрестив руки и с затаенным дыханием слушая мудреные речи сына.

— Хорошо. Есть еще вариант: заповедник.

— Заповедник? — лицо Василия Кириковича оживилось. — Это мысль! Природа края, конечно, интересна, но видишь ли, в чем дело... Заповедники, как научно-исследовательские учреждения, слишком дорого обходятся государству. Это же навечно изъятая из пользования земля и плюс большие затраты средств без материальной отдачи. Я очень сомневаюсь, что в данном случае расход был бы оправдан той незначительной ценностью, которую может иметь этот край для науки.

— Ну почему же! Здесь больше тыщи лет жили вепсы, есть старинные курганы, кладбище поляков за Маслозерской согрой, гора Муна-мяги с захоронением татарского хана...

— Мало. Для того, чтобы открыть заповедник — мало! Нужно что-то уникальное, особо ценное — редкие виды зверей и птиц, рыб, растительности, памятники старины хотя бы...

— Но те же ямы — разве не редкость?

— Ради этих ям создавать заповедник? — Василий Кирикович улыбнулся. — Это же, молодой человек, несерьезно. Реальней иная перспектива, — лицо его стало по-деловому строгим. — Если бы хозяйственное использование Ким-ярь зависело лично от меня, я бы прежде всего послал сюда экспедицию по исследованию запасов леса. Для леспромхоза база, вероятно, мала. Но здесь вполне мог бы функционировать лесопункт с вывозкой древесины машинами. Если строить лесовозную дорогу круглогодового действия невыгодно, можно организовать зимнюю вывозку по временным дорогам. Устройство таких дорог не требует капитальных затрат. Это, по-моему, самая реальная перспектива.

Идея лесопункта не увлекла Михаила. Он спросил:

— Ну а потом что, когда лес-то будет вырублен?

Василий Кирикович развел руками.

— Ввиду отдаленности территория эта пошла бы под естественное лесовозобновление.. Проводить лесопосадочные работы по условиям грунта и рельефа едва ли оказалось бы возможным.

Михаил закурил новую сигарету.

— Жалко. Такой кусок земли пропадает!..

— Историю не поторопишь. Всему свое время.

Почувствовав, что разговор закончен, неслышно задвигалась по избе Акулина — начала накрывать стол к чаю. А Савельевич все еще сидел, не шелохнувишись, и с трепетным уважением и тайной робостью взирал на сына немигающим глазом. В эти минуты Василий Кирикович представлялся ему недосягаемо мудрым и таким большим человеком, что старик был готов усомниться: а правда ли, что это его, Кирика, сын?..

Чтобы не обидеть стариков отказом, Михаил все-таки сел к столу. С минуту он задумчиво смотрел, как Акулина разливает в стаканы крепкий пахучий чай, потом перевел взгляд на Василия Кириковича, невесело улыбнулся.

— Вот ведь как получилось в жизни!.. Не уехали мы отсюда в свое время, и теперь мне кажется, что я опоздал родиться...

— Ты сожалеешь, что вы остались здесь? — с сочувствием спросил Василий Кирикович.

— Не жалею, а так... Если бы мне было лет восемнадцать, когда началось переселение, я бы тоже уехал. Не обязательно в Хийм-ярь. Но уехал бы. И все получилось бы иначе. А я был мал и глуп. Мне даже интересно показалось, что из ребятишек мы остались в Ким-ярь одни. Свобода!.. Пойдешь на рыбалку, все заветные местечки — наши, ягоды и грибы в лесу — наши, ночные костры — тоже наши! Э, да что говорить!.. Мы пасли телят, ходили на сенокос, ловили рыбу, катались на Орлике... А после восьмого класса я собаку завел, охотой занялся. Три года до армии пролетели — моргнуть не успел: не жизнь — счастье!.. Только боком вышло. Теперь где ни живу, меня сюда тянет.

— Эдак, Мишенька, эдак! — подтвердила Акулина. — Родимая-то сторонка всегда любее.

Герману, который внимательно слушал весь этот разговор, тоже казалось, что он хорошо понимает Михаила, его душевное состояние. И он сказал:

— А ты оставайся здесь. Ваши-то живут...

— Живут... Только что я тут делать буду? Рассуждать просто, а на деле все сложнее и все не так, — Михаил вздохнул. — Я вот Петьке завидую. У него голова душой командует. Ему и пацаном здесь тесно было. Исходил все, посмотрел каждую озерушку, каждую деревеньку и успокоился. За книжки сел. Вольным был — вольным остался. Ему Ким-ярь каждую ночь сниться не будет.

— Видимо, твой брат сумел найти свой путь, — подытожил Василий Кирикович. — А ты его, этого пути, не нащупал. И сестра у тебя тоже не определилась?

— О ней-то что говорить!.. Катька — девка. Для нее все это, — Михаил сделал круговой жест рукой, — как молодой утке старое гнездовье. Куда замуж выйдет, там и будет вить гнездышко.

Василий Кирикович хотел было возразить, что для девушки выбор профессии еще более сложное и тонкое дело, чем для юноши, но промолчал: слишком уж примитивными и ограниченными представились ему рассуждения Михаила. Герману же такое сравнение показалось настолько грубым и обидным, что интерес к Михаилу мгновенно пропал, исчезло всякое желание продолжать разговор. Он сразу вспомнил, как дед Митрий говорил о Михаиле: «Ему дай на птичек да на зверушек глаза попялить...» — и заключил: чокнутый. А в голове застряло нелепое: Катька — утка, замуж выйдет — гнездышко совьет...

15

После долгого и трудного разговора с Василием Кириковичем Михаилу хотелось побыть одному, и он отправился по Сохтинской дороге в сторону кладбища. Для каждого мирянина эта дорога была первопутком жизни и последним земным путем. По этой же дороге, но уже мимо кладбища и церкви, на Сохту и еще дальше шел и ехал ким-ярский люд, покидая обжитую предками землю и надеясь на лучшую долю в новых местах.

У Михаила с проселком были связаны воспоминания о той светлой поре детства, когда появился Орлик и когда можно было галопом мчать мимо пустых домов и полей, не опасаясь, что кто-то грубо окликнет: «Чего попусту лошадь гоняешь, шельмец!..» С замиранием сердца проносился Мишка по гулкому мосту через широкий ручей Вилу-оя мимо таинственной водяной мельницы, где работал белый от мучной пыли и седины, похожий на колдуна, дед Семен, а потом шагом подъезжал к белокаменной церкви, привязывал лошадь к какой-нибудь могильной оградке и карабкался по прогнившим ступеням колокольни.

Оттуда, с высоты, открывался широкий вид на озеро, на деревни, лепившиеся по его берегам, и далеко был виден: синеющий лес, которому, казалось, нет ни конца, ни краю. И когда он смотрел на север, в сторону Сохты, думалось, что именно за тем лесом, далеко-далеко, живут сверстники. А он — здесь, и они не знают, что он смотрит сейчас в ту даль и вспоминает их. От этого становилось немножко грустно...

Мост через ручей был еще крепок: по нему два раза в год — весной и осенью — проходит откормочный гурт, и отец время от времени заменяет прогнившие бревна настила. Зато плотину вешние воды размыли начисто. Они подрыли фундамент мельницы, ставленной всем миром, и это высокое мрачное строение беспомощно накренилось, готовое вот-вот рухнуть. Михаил подумал, что, когда мельница обрушится, паводок унесет бревна в озеро, И долго они, эти кондовые смолистые бревна, будут плавать по Ким-ярь, перегоняемые волнами и ветром от берега к берегу, пока не наволгнут и не обрастут зеленым илом. Потом они затонут, их засосет в песок, а ручей опять станет таким, как лет триста назад, когда люди еще не умели ставить водяных мельниц...

На берегу мельничного пруда, возле самой плотины, белела в траве половина жернова — большущее каменное колесо, утеха былых ким-ярских силачей. Мальчишкой Михаил очень любил сидеть с удочкой на этом камне: Все мечтал выловить огромного окуня, который, по словам мельника, жил в омуте перед плотиной. Случалось, он вытаскивал с шестиметровой глубины такого горбача, что все ахали, и только мельник, поглаживая бороду, усмехался: «Не тот!.. Тот много больше!..»

Давно это было. Тайной осталось, шутил старый мельник над доверчивыми мальчишками или в самом деле в омуте жил окунь-великан, но для Михаила это место, около плотины, осталось тем заветным и памятным кусочком земли, о котором он не раз и не два вспоминал все эти годы.

Михаил постоял возле камня и пошел дальше. За мостом, на горушке, от дороги отвернула вправо, к церкви, широкая тропа.

Строгие линии храма четко пропечатывались на фоне темнохвойных кладбищенских елей. И. казалось, что древняя церковь и ее ровесники — многовековые ели взирают с высоты глазами предков. Но как взирают? Одобрительно, что он идет навестить последний их приют? Или равнодушно?

По мнению Михаила, предки никогда не были равнодушны к судьбам потомков. И, будь они живы, они недоуменно сожалели бы, что потомки не смогли устроить жизнь на уже освоенной земле...

Над ржавым куполом, как всегда, гомонили галки, а вокруг обезглавленной колокольни со свистом носились длиннокрылые верткие стрижи. Михаил полюбовался виражами стремительных птиц и тихо прошел вдоль белой стены к кладбищу.

В густой и влажной тени елей, в глухой дремотной тишине, как вехи прошлого, серели кресты: резные, тонкой работы; струганые — из прочно сбитых брусков, и тяжелые, грубые — тесанные топором. В них вся история края.

Резные кресты самые древние. Их делали искусные мастера, которыми в прошлом широко славились заозерные деревни. Насквозь просмоленные, эти кресты десятилетиями не подвергались тлену. Но и над ними властно время, многие уже покосились и пали.

Когда перевелись в Ким-ярь умельцы-резчики, на смену резным крестам пришли брусчатые; их строгали и сбивали столяры и плотники. А тесанные топором появились в годы войны. Ничто новое их не сменило: топор был в каждой семье, и каждая женщина, не говоря о стариках, худо ли, хорошо ли, умела владеть им.

А сколько могил без крестов! На одних они сгнили, на других никогда не стояли. Эти могилы давно безвестны. Впрочем, кто придет сюда искать последний приют сородичей? Забываются детьми и здравствующие, а что говорить о мертвых?.. Михаил подавил вздох и направился на восточную окраину кладбища к могиле брата.

Рябинка, посаженная в головах покойного, принялась и источала тонкий аромат; у подножия креста лежала еще не засохшая сосновая ветвь, значит, всего несколько дней назад наведывался сюда кто-то из родных. Михаил опустился на могилку.

Сашка был моложе на семь лет. В раннем детстве он рос слабым и болезненным, когда же Михаил вернулся из армии, Сашка догонял ростом и силой Петра. Но запомнился он, запал в душу именно тем бледным и большеглазым, каким приходил когда-то на пастбище. Он всегда появлялся незаметно, будто вырастал из земли. Придет, сунет тонкую руку в карман штанов, вытащит пестрого жука, цветастый камушек или замысловато извитый корень и скажет: «Миш, гли, чего я нашел!..»

Михаил постоянно удивлялся редкой остроте его зрения, умению видеть вокруг такое, чего сразу и не заметишь. Как-то лежали они в траве возле разморенного жарою стада и смотрели в небо. И вдруг Сашка сказал:

— Миш, а тучки-то, как снежок, — тают. Вон там смотри, ма-ахонькая белая тучка! Видишь? — и тянул вверх слабую руку. — Вишь, тает... Во! Уже и нету. Одно небо осталось...

С тех пор Михаил любил подолгу смотреть на облака, наблюдая, как они истаивают в небесной глуби, и в такие минуты всегда вспоминал брата.

Вовек не забыть последнюю с Сашкой рыбалку на Вой-ярь, куда они ходили всего за месяц до Сашкиной смерти.

Была белая ночь. Блеклую ширь окоема украшали редкие, лишь самые крупные звезды. Горел костер, но казалось, что неяркий трепетный свет излучало все вокруг: озеро, острова, желтые стволы сосен на берегу, дымная от росы трава, замершие в безветрии листья деревьев. Перекликались кукушки, то ли между собой, то ли с эхом, сверчком нескончаемо верещал козодой, тихо повизгивал во сне Туйко. А братья молча лежали у костра и зачарованно смотрели на озеро.

Дивный простор открывался их взору. Недвижная вода, темная у берега, чуть дальше мягко голубела, затем голубизна переходила в светящуюся розовость, а где-то от средины и до противоположного берега озеро сияло золотистым разливом. Потом спустился легкий туман, дальний берег растаял, и озеро сомкнулось с зарею, охватившей всю северную половину неба. И почудилось, что никакого озера нет, а берег — не что иное, как край земли, за которым простирается сама небесная твердь. Сашка тихо сказал:

— Ты хочешь уехать... А как будешь жить без этого? Я бы не смог...

И Михаил почувствовал, что то был не минутный порыв под впечатлением белой ночи, а нечто большее, уже выстраданное братом-подростком. Он понял, что Сашку страшит будущая разлука с этой землей, как она страшила его самого, уже испытавшего на себе отрыв от родных мест... Что ж, теперь Сашка уже никогда не покинет эту землю...

Еще ни разу жизнь не ставила перед Михаилом столько сложных вопросов, как в этот приезд. До призыва в армию он вообще мало задумывался над будущим. Оно рисовалось ему просто: после демобилизации уедет в город, как уезжали все ким-ярские парни, тем же путем покинут Лахту младшие братья, разъедутся сестры; потом отец и мать выйдут на пенсию и переедут к кому-нибудь из детей — всё столь же естественно, как смена времен года.

Служба в армии, когда он впервые познал тоску по земле детства, хоть и поколебала этот взгляд, но не настолько, чтобы он изменил свое решение. Отсчитывая по календарю дни, оставшиеся до демобилизации, он мечтал о том, как приедет домой на побывку, как на утренних зорьках будет рыбачить на туманных озерах, уйдет с Туйком за глухарями на болото, а еще будет метать в стога пахучее сено и в ночную пору пасти телят. Так пройдет месяц, а потом — прощай, Ким-ярь, и здравствуй, Ленинград! Там уже начнется настоящая жизнь. И, оправдывая перед собой тот будущий отъезд, Михаил внушал себе, что постоянно жить в обезлюдевшем Ким-ярь, пусть прекрасном и дорогом сердцу, все-таки невозможно: неинтересно и перспектив никаких.

Но все оказалось сложнее. Город напоминал о Ким-ярь на каждом шагу. Слетит на тротуар воробей — и Михаилу вспоминается, что в Лахте воробьи выводили птенцов за резными наличниками окон, а на зиму обживали скворечни; увидит на берегу Невы мальчишку с удочкой — и сердце замрет от воспоминания, как ловил окуней у мельничной плотины; упавший к ногам желтый лист напоминал золотую пору, когда в Маслозерской согре поспевает брусника и из-под самых ног тяжело поднимаются на крыло взматеревшие глухари. А когда случалось видеть человека с собакой, в памяти тотчас всплывал Туйко, картины былых охот лепились друг на друга, и Михаил ходил, как сомнамбула, работа не шла на ум.

Вот тут-то и стали вкрадываться в душу первые сомнения: не ошибся ли, что устроился в городе, а может, лучше было уехать в то же Хийм-ярь, ведь чем-то увлекли, сманили земляков те места? И прежде чем приехать домой, Михаил все-таки побывал в Хийм-ярь, и та поездка свежа в памяти, будто он и сейчас еще там, а не дома.

Он видел широкие хийм-ярские поля, разметнувшиеся по сторонам великолепной шоссейки, видел дома — просторные, светлые, видел кирпичные постройки животноводческого комплекса, совхозные мастерские и гаражи и понял: здесь уже иная, современная жизнь.

Правда, ким-ярские старики скорбели о своих оставленных избенках, ударялись в сентиментальные воспоминания, тосковали по озерам. Создавалось впечатление, что до сих пор они живут прошлым, безвозвратно утраченным. Зато сверстники жили в настоящем. Они тоже помнили свои деревни и озера, помнили заветные места в том далеком лесном краю. Но все это для них не более как детство, которое ушло, как и положено ему уходить, когда наступает зрелость. Здесь у них были свои дома, работа, а у многих — семьи и дети, которые слыхом не слыхали о каком-то Ким-ярь. И Михаил впервые подумал о том, что сам он тоже не отстал бы от сверстников, если бы отец уехал из Лахты вместе со всеми...

Особенно врезался в память разговор с бывшим однодеревенцем Афанасием Прохоровым, у которого Михаил остановился на ночлег.

Усатый здоровяк, бригадир совхозной строительной бригады Афанасий держал себя с достоинством и говорил без обиняков, даже чуть грубовато.

— Вот что, Мишка, — сказал он тогда, — зачем ты сюда приехал — не знаю, но людей не баламуть. Было время, Ким-ярь нас устраивало, — так и сказал «нас», будто был уполномочен говорить от имени переселенцев, — но времена те прошли.

Михаил возразил:

— Ты считаешь, что оставаться в Ким-ярь не было никакой возможности, а старики говорят другое: если бы молодые не переселились, никто бы не тронулся с места и Ким-ярь стояло бы до сих пор.

— Старики!.. — Афанасий усмехнулся. — Чего на них кивать? Они свое отработали, и им Ким-ярь, конечно, годилось. Для спокойной старости. А нам? Нам надо было вперед глядеть, свою жизнь устраивать, о своих детишках думать.

— Но ты забываешь главное, — не сдавался Михаил. — Ким-ярь — родина, твоя родина, моя...

— А здесь что — чужбина?

Вот тут-то и сорвалось:

— Значит, ты готов жить где угодно, лишь бы полегче, посытнее, лишь бы у тебя были полированные серванты да шифоньеры?

— Патриёт!.. — засмеялся Афанасий. — Но что же сам-то после армии в Питере приткнулся? А я — на земле остался!

Из соседней комнаты вышла жена Афанасия, белокурая невысоконькая женщина, и укоризненно сказала:

— Вы бы потише... Ведь ребята спят.

Афанасий сверкнул глазами.

— А не люблю, когда тычут такими словечками — «родина», «счастье»... Теперь моя родина здесь. Здесь пацаны родились. А Ким-ярь — я его давно из сердца выкинул. Вот так!..

Даже сейчас, вспоминая тот разговор, Михаил почувствовал, как стало гореть лицо. Прав был Афанасий, тысячу раз прав! Для него, как и для всей ким-ярской молодежи, Хийм-ярь явилось воротами в большую трудовую жизнь.

Но тот разговор — еще не все. Именно от Афанасия Михаил впервые узнал, что инициатором переселения был не кто иной, а его, Михаила, отец, в ту пору депутат райсовета и бригадир в Ким-ярь.

— Тогда сам-то он почему не переехал сюда? — спросил Михаил, пораженный такой новостью.

— Это уж ты у него спроси, — ответил Афанасий. — Может, славы захотелось? Дом ему здесь от колхоза предлагали, причем хороший дом, и работа была прежняя — бригадиром. Но он отказался. Кстати, жилье для новоселов у нас всегда есть — строим много, и он, если бы пожелал, мог переехать сюда в любое время, хоть сейчас. Но, по-моему, и там ему живется неплохо: сам себе хозяин, зарабатывает много, и почет большой, на откорме дает самые высокие привесы по району, все годы на доске Почета. Здесь такой славы добиться не легко...

Слава... При чем тут слава, если речь идет просто о жизни?!.

О цели своего приезда Михаил так и не сказал Афанасию: после его упрека «ты в Питере приткнулся» и после намека, что отец остался в Ким-ярь ради славы, не захотелось говорить о своих сомнениях и неустроенности. Больше того, теперь он знал, что в Хийм-ярь, которое в общем-то вполне годилось, чтобы начать новую жизнь, он не останется...

Михаил положил ладонь на могилу брата, погладил траву.

— Вот так-то, Сашка! — вслух сказал он. — А ведь если бы мы переехали, ты бы остался жив...

Туйко, дремавший у ног хозяина, поднял голову. Михаил встретил взгляд умных собачьих глаз и вдруг устыдился своих слов: уж не упрекает ли он отца? За что? Рок слеп. Никто не застрахован от случайностей, и никто не может знать, что с ним случится через месяц, через год...

Солнце уже повисло над лесом, наступил вечер, а Михаил все еще сидел на могильном холмике, и главный вопрос — как и где жить? — оставался без ответа.

16

В полосатой пижаме, в мягких домашних туфлях и широкополой шляпе Василий Кирикович прогуливался по Лахте. Унылый вид заколоченных домов, обвалившихся сараев и заброшенных колодцев уже не вызывал в его душе неприятных ощущений: в былые времена целые города исчезали с лица земли. Для отдыха это даже лучше, рассуждал Василий Кирикович, ни шума, ни пыли. И очень хорошо, что нет любопытных глаз, нет надоедливых вопросов и никому не надо объяснять, почему он так долго не навещал родной край. Да и ходить по деревне, по этой чистой мягкой траве вот так, по-домашнему, — одно удовольствие.

Напротив дома Маркеловых Василий Кирикович остановился. Уверенный в том, что соседи всей семьей на работе и его никто не может видеть, он с откровенным интересом рассматривал усадьбу Ивана.

Дом что надо: высокий, просторный, на цементированном каменном фундаменте. Матёрые бревна подрубки из трех венцов, сделанной, видимо, в прошлом году, просмолены, крыша из аккуратно подогнанного шифера. Под общей крышей с домом — сарай, тоже просторный и прочный, с обновленным въездом для лошади. Близ сарая амбар, баня, колодец с воротом. Тут же телега, две волокуши; к стене прислонены сани и подсанки.

«Хозяйство, как прежде у кулака, — подумал Василий Кирикович. — На что ему цивилизация?..»

Он хотел было двинуться дальше, но в это время дверь дома Маркеловых неожиданно отворилась, и на крыльцо вышел Митрий.

— Во́йдик[11], Кирикович! — поклонился старик и спросил по-вепсски: — Чего же издали смотришь, не зайдешь?

Василий Кирикович, будто его застигли за непристойным делом, смутился.

— Вот смотрю — хороший у вас дом. Не то что наша развалюха.

— В старопрежние-то времена по дому да по упряжи хозяина судили.

— Иван — хозяйственный мужик. Да и в силе.

— Да ты заходи на беседу-то! Чего через двор кричать? Один я!.. — уже по-русски пригласил Митрий.

Этот шуплый старикашка был неприятен Василию Кириковичу, но отвергнуть приглашение он не решился. Сели на крыльцо, в тени. Дед свернул самокрутку, глянул на забинтованную руку Тимошкина, спросил:

— Чего с рукой-то?

— Так, пустяки. Заживет.

— Ну и слава боту. А я вот захворал. Спину ломит. Должно, погода переменится.

— Плохо, если дожди пойдут.

— Почто плохо?

— Ну как же! В хорошую погоду и настроение хорошее.

— Это правда. Только, вишь ли, понятие у нас с тобой разное: тебе солнышко хорошо, а нам — дождик.

— Но вы же сенокосничаете!

— День-другой мокрый сенокосу не помеха. А дождя до зарезу надо. Земля пересохла, картошка не растет, трава худая стала, да и по грибочкам соскучились. Теперь дождик — великая радость!

— Вчера я с твоим старшим внуком беседовал, — желая сменить разговор, сказал Василий Кирикович. — Жалко парня, ошибся в жизни.

Маленькие глаза Митрия тревожно блеснули.

— Мишка ошибся? В чем?

— В жизни. Не свою дорогу выбрал. Ему, видно, никто вовремя не подсказал, не помог... Конечно, мы пробивали себе дорогу сами, а нынешняя молодежь не такая. Нам за них приходится думать, на путь наставлять.

— Погоди, погоди, я чего-то не пойму, — растерялся Митрий. — Про Мишку-то ты чего говоришь?

— Что тут непонятного? Его лес привлекает, а он выучился на крановщика.

— А-а... Это правда.

— Ему бы лесорубом работать.

— Э-э, нет!.. — Митрий потряс бородой. — Мишке лес рубить? Да он и деревину-то тюкнуть топором жалеет!

— Тогда лесоводом. В общем, нужно было выбрать специальность по душе.

— Вот те ерш!.. — Митрий хлопнул ладошкой по острому колену. — По душе... Будто это рубаха какая, поглядел и выбрал. Мишка — мужик, крестьянин. Его дело — на земле сидеть.

— Странно ты рассуждаешь, — усмехнулся Василий Кирикович. — Где ни возьми, везде в колхозах нужны люди. Раз он крестьянин, пусть едет! В любом месте с радостью примут. Парень здоровый, работать может.

— Как у тебя все просто!.. — вздохнул Митрий. — Да ежели душа-то к этой, к родимой земле тянется!

— Ну, это уже прихоть, каприз.

— Вон как — каприз? А ты у своих отца-матери спроси, каково им будет с родимой-то земелькой прощаться. А ведь страсть глядеть было, как они горюшко мыкали, и все равно жалко уезжать.

— По-моему, они и не собираются никуда ехать, — пожал плечами Василий Кирикович.

— Им чего собираться? Ты их собирать будешь... Я так разумею, что и приехал ты за ними. Хватит, натосковались, намучились, — Митрий встретил холодный взгляд Василия Кириковича и осекся. Он вдруг понял, что тот и не думал увозить отца и мать. Приехал навестить и снова уедет, а старики как были забыты, так забытыми и останутся. И сказал: — Олёшка Стафеев перед смертушкой своей в прошлом годе от единственного сына отрекся и последние свои деньги по завещанью государству обратно отдал. Вот так!.. — Митрий поднялся и пошел к себе в избу.

Василий Кирикович быстро шагал к отцовскому дому. Кто он, этот стоящий одной ногой в могиле старикашка, чтобы своими плоскими намеками хамить ему, Василию Кириковичу Тимошкину, перед которым, бывало, директора заводов стояли, как школьники перед учителем?! Всю жизнь ковырялся в земле. Участвовал в революции? Случайность! Угадал в струю — вот и выплыл. А гонора — на всю жизнь...

Савельевич все так же копошился возле сетей. От помощи сына он отказался — латать снасти тоже надо умеючи, — и сам занимался этим лишь в те немногие часы, когда поблизости не было сына, которому казалось, что отец все делает не так.

— Лесовик безголовый! — по-вепсски ругал себя старик. — Что бы сетки-то на гвоздь повесить, на вышку или в избе, дак я их на сарай бросил, на корм мышам... Теперь бы, глядишь, на зиму рыбы насушили, приварок был бы свой...

Василий Кирикович, не взглянув на отца, прошел в сарай. Герман валялся на постели, курил. Красный глазок сигареты тускло мерцал в полумраке.

— Ты с этим куревом устроишь когда-нибудь пожар! — проворчал отец и с тяжелым вздохом опустился на свой матрац.

«Что-то не в духе», — определил Герман и сказал:

— Пожара не будет. Гарантирую. А у тебя не рука ли разболелась?

— Нет, рука не болит, — не сразу ответил отец. — Просто хочется полежать...

— Понятно!.. — Герман загасил сигарету, проворно поднялся, отряхнул брюки. — Не буду мешать! — и вышел на улицу.

Когда проходил мимо деда, остановился, увидел, как дрожат его корявые пальцы, и сказал сочувственно.

— Зря, дедушка, стараешься. Лучше бы грелся на солнышке.

— Почто так? — встревожился старик.

— Некому их ставить. Ты не можешь, я не умею...

— Дак батько-то!

— Какие с него сети!.. А в общем, не знаю, — и пошел к озеру.

Он не смог бы объяснить почему, но после приезда в Лахту отец становился ему день ото дня неприятнее. И дело было не в том, что ким-ярская действительность оказалась весьма далекой от тех представлений, которые сложились из рассказов отца перед поездкой. Герман уже смирился и с безлюдьем, и с убожеством жилища стариков. Но его раздражало благодушие отца, бессловесное раболепие деда и бабки перед собственным сыном, ленивые прогулки Василия Кириковича по Лахте с гордо поднятой головой, его бесконечные поученья и наставленья.

Германа возмущало, когда отец за обедом тщательно вытирал белоснежным носовым платком стакан, ложку, вилку или брезгливо морщился и отодвигал тарелку, если в суп попадал уголек или волос.

«Но ведь и дома он всегда был таким!» — думал Герман, вспоминая, как отец вытирал салфетками ножи и вилки, как грубо выговаривал Даше — домработнице за малейшую оплошность. Однако там, дома, все это почему-то воспринималось иначе, как должное...

А история с крючком?.. Герман знал, что при пустячной царапине отец обязательно принимал уколы противостолбнячной сыворотки. Но и зная это, он готов был заподозрить его чуть ли не в симуляции: лишь бы никуда не ходить и не подвергать себя случайностям.

«В общем-то мне все равно! — махнул рукой Герман. — Главное, здесь есть Катя, милая чудесная девушка, а больше — больше ничего не нужно...»

Снова и снова он мысленно переживал те короткие моменты встреч, которые запали в душу. Он опять любовался девушкой, когда она шла к озеру, заглядывал в ее чистые глаза при нечаянной встрече в дверях маркеловского дома, с нежностью смотрел на нее, задумчивую и тихую, в лодке, а потом видел ее улыбку, слышал ее смех, ловил ее взгляд и страстно желал, чтобы все это повторялось и завтра, и послезавтра, и каждый день. Но повторения не было. Не было ничего, кроме томительного и напрасного ожидания: на вечерние тренировки Петр стал ходить со своим старшим братом, а Катя вообще перестала показываться на улице.

17

Телята отдыхали в березняке близ ручья. Пасла их Люська. Была она в полинялом платье неопределенного серовато-сиреневого цвета, слишком просторном для ее угловатой сухой фигурки, и Герман догадался, что это платье, должно быть, когда-то носила Катя.

— Вы скотину-то по графику, что ли, пасете? — спросил он.

Люська не без робости вскинула большие серые глаза и молчала.

— Интересно, — Герман усмехнулся. — А ты не боишься, что тебя корова забодает?

Что-то похожее на улыбку тенью мелькнуло по загорелому скуластому лицу и растаяло.

— Понятно. Ты не желаешь со мной разговаривать. Печально, но факт! — Герман пригнул к земле березку, сел на нее и стал закуривать. Корни березки затрещали.

— Зачем ломаешь?

— Виноват!.. — Герман встал, распрямил деревце. — Между прочим, я шел сюда поговорить с твоим дедушкой. Ты, может, подскажешь, где его найти?

— Он дома. Болеет, — Люська продолжала стоять, склонив голову, и смотрела диковато, исподлобья.

— Печально! А мы разок с ним здесь так мило посидели...

— Люсь-коо!.. — раздалось от ручья.

Но девочка и ухом не повела.

— Кто это тебя зовет?

— Колька.

— Почему же не откликаешься?

— Так.

Герман глянул в ту сторону, откуда раздался крик, и увидел, что там над кустами курится дымок.

— Ладно. Паси свою рогатую скотину, а я к Кольке пойду. У него и костришко есть. Гуд бай!..

«Совсем дикая. Людей не видела», — заключил Герман.

На берегу ручья на ровной площадке с чудом уцелевшей нетоптаной травой у крохотного костерка сидел Колька. Он поднял на Германа синие глаза и улыбнулся. Что-то располагающее было в его доверчивой улыбке и в широко расставленных ясных глазах.

— Здорово, мужик! Ты почему сегодня не на сенокосе?

— Телят пасу. С Люськой. Дедушко заболел, дак мы и пасем. — Колька взял березовый прут и стал ворошить им в костерке.

Герман увидел, что в углях лежат три окуня с обгоревшими плавниками.

— А рыбу зачем в костер бросил?

— Я не бросил. Я пеку.

— Сам, что ли, наловил? — Герман присел на корточки.

— Ага... А на Кривом колене щучину тащил. Здоровущую! Да леска лопнула... Там ведь глубоко, Петьку и то скроет. — Колька выгреб из костерка одного окуня, поперекидывал с руки на руку — горячий! — потом сточенным лезвием железного складешка поскреб обгоревшую чешую и вопросительно посмотрел на Германа. — Хочешь?

— Давай. За компанию, — Герман взял рыбу и лег в траву.

— Хлеба надо?

— Нет, я так попробую.

— Я печеную тоже без хлеба ем.

— Ты Люську-то на окуней звал?

— Звал, да не идет дак, сытая!.. — Колька вздохнул. — На пожне все равно лучше. Пасти скучно... А там — хорошо! И обратно на Орлике. Ка-ак дашь вицей, дак он все скоком, все скоком, до самого дому.

Печеный окунь оказался вкусным, слегка отдавал дымком, и Герман невольно взглянул на тех двух окуней, что лежали на дотлевающих углях.

— Бери, бери! Я ведь уже третий раз пеку. И Люська ела. Сегодня не жарко, телята не разаются[12], хоть весь день удь да пеки, — он вытер ладони о траву. — Поглядеть, сколько еще пасти-то! — и задрал левый рукав рубашки до плеча.

Герман расхохотался: на руке мальчишки, выше локтя, были пристегнуты часы.

— Чудак, кто же так часы носит?

— Они Петькины, часы-то, — ничуть не растерялся Колька. — У него рука толстущая, а у меня, вишь, как тут тонко! — и обхватил пальцами коричневое запястье. — Через два часа папка приедет, телят в шестую загороду перегонять будем.

Герман не понял, что это за «шестая загорода», но выяснять ничего не стал и только спросил, не пасет ли телят Катя.

— Не, счас не пасет, — покрутил белой головой Колька. — Пока не косили, дак ночью пасла.

— Ночью? Зачем?

— Ведь как же! Днем надо, и ночью надо.

— Но теперь-то вы по ночам не пасете?

— Теперь сено косим, дак телята сами в загороде пасутся. У нас семь загород сделано. В одной три ночи держим, потом — в другой, потом — в третьей... А через три недели опять в первую загоняем. К той поре там опять трава вырастет. А косить кончим, дак папка сам пасти будет.

— О, да ты, оказывается, опытный пастух, все тонкости дела знаешь!

— Я еще в позапрошлое лето пасти начал. Как Сашка потонул, так я и стал вместо его.

— Какой Сашка? — ни о каком Сашке Герман не слыхал ни от Маркеловых, ни от деда с бабкой.

— Братик. Он старше Люськи был, — и Колька опять вздохнул глубоко и протяжно.

— Как же это получилось?

— А так... Сетки были спущены, а дедушко хворал. Сашка и пошел их поднимать. Он всегда сетки смотрел, ежели дедушко не мог. А ветрено было. Вот и потонул.

— Он не умел плавать?

— Сашка-то?! — Колька вскинул на Германа синие глаза. — Да он с Петькой через все озеро плавал, вот!

— Тогда почему не выплыл?

— Дак ведь он в сетку запутался. Сшибло его волной, он в сетку-то и попал... — Колька обхватил руками колени, сжался в комок, будто ему стало зябко, и уставился на кострище.

Что-то нежное шевельнулось в душе Германа к этому сухонькому ясноглазому парнишке, пережившему гибель своего брата. Взгляд его упал на Колькин складешок, который лежал возле окуней.

«Я ему подарю свой!» — решил Герман и вытащил из кармана ножичек с перламутровой ручкой и с набором двенадцати предметов.

— Держи! — он протянул ножичек Кольке.

Тот расширил глаза.

— Лови! За угощение.

Мальчик ловко поймал подкинутый нож, повертел его без особого интереса и возвратил Герману.

— На что мне два?

— Но этот лучше!

Колька неопределенно пожал плечами.

— Тогда давай меняться, — предложил Герман. — Ты бери мой, а я — твой. На память.

— Не... — Колька поднял с земли складешок, пошоркал о штаны и спрятал в карман. — Этот ножичек Сашкин. Мне папка его отдал... — Помолчав, спросил: — Дак не будешь окуней-то есть? Тогда я их Люське унесу.

Он спустился к ручью, зачерпнул кепчонкой воды и стал заливать угли...

В глубокой задумчивости возвращался Герман в деревню. Ему было жаль Кольку. Не только потому, что его брат утонул, но и потому, что Колька должен с утра до вечера торчать возле телят. А Люська, та вообще растет дикой. И уж совсем горько было знать, что Катя ночами пасла стадо.

Почему они так живут, почему делают то, что им не нравится? Что или кто заставляет их так поступать?

Герман вспомнил Ивана Маркелова, крупного большерукого мужика с медным скуластым лицом, и вдруг понял: он заставляет! Петром он уже не может помыкать, Петр взрослый и делает, что ему нравится: катается на лодке, плавает, ловит рыбу дорожками, читает, ходит на сенокос, а Катя — девчонка, ее можно на ночь выгнать из дому и послать пасти скотину. А уж что говорить о Люське и Кольке!.. И Митрию Маркелову — в его-то годы! — тоже не велика радость бегать за телятами. А бегает. Потому и заболел. Тут не только заболеть — загнуться можно. Старичок такой маленький, хилый...

18

Вечером Герман видел, что Михаил спустил собаку с цепи и отправился куда-то по дороге вдоль деревни. Ушел он без ружья, но в пиджаке и в сапогах, хотя на улице было тепло и сухо. Значит, возвратится не скоро.

Уверенный в том, что на этот раз Петр пойдет на свою тренировку с Катей, Герман уселся на крылечке и стал ждать. Время от времени он с тревогой посматривал на озеро. Оно было темным и неприветливым. Волны не стихали, наоборот, то тут, то там забелели гребешки. Они как бы напоминали, что именно в такую ветреную погоду утонул брат Кати.

Герман отгонял это навязчивое воспоминание. Он знал, что поплывет с Петром и Катей в любую погоду, если даже волны станут в пять раз выше. А там — будь что будет!..

Петр появился из-за дома неожиданно. Он был один и нес в руке большую корзину.

— Привет, Гера! Пошли смотреть сети.

— Сети? — Герман даже вздрогнул.

— Заодно я и поплаваю.

Герман почувствовал, как неприятный холодок стал подбираться к самому сердцу.

— Что-то настроения нет...

— Ну, как хочешь. Пока!.. — и Петр быстрой пружинящей походкой спортсмена зашагал к озеру.

Будто наяву в ушах Германа прозвучал Колькин голос: «Сети были спущены, а дедушко хворал...» Какое зловещее совпадение! Герману подумалось, что и Петр, ничего не подозревая, тоже, может быть, идет навстречу своей смерти.

— Чего он к тебе подходил? — услышал Герман за спиной голос отца.

— В компанию приглашал. Сети смотреть.

— Правильно сделал, что не пошел.

— Почему правильно? — все так же, не оборачиваясь и продолжая смотреть на Петра, спросил Герман.

Василий Кирикович опустился на одну ступеньку, сел рядом с сыном.

— Потому что всегда надо сохранять свою самостоятельность...

Петр уже подходил к лодке. Герман вскочил, крикнул:

— Алё!.. Погоди, и я с тобой! — и побежал к озеру.

Плыли при боковом ветре. Лодка раскачивалась, волны хлюпали о крутой борт, но улыбчивое лицо Петра было, как всегда, спокойно. И Герману стало совсем нс страшно. Он с грустью подумал о том, как было бы хорошо, если б с ними в лодке сидела Катя. Что́ у нее могло случиться? Почему она не показывается вечерами на улице? Герман думал, как бы поделикатнее спросить об этом, но вопросы получались примитивные, лобовые, и он решил подождать более подходящего момента.

Петр пришвартовал лодку к колу, к которому была привязана сеть, сказал:

— Через десять минут крикнешь.

Герман опять смотрел, как свободно и быстро плывет Петр, и вновь жгуче переживал свою слабость перед ним. Это было очень неприятное чувство, но как заглушить его, чем?..

«В конце концов, не всем же быть мастерами спорта! — подумал он. — Каждому свое». Но на душе легче не стало, наверно, потому, что сам-то он не знал, что́ у него это «свое» и есть ли оно вообще.

После плаванья Петр смотрел сети. Он предложил и Герману вынимать рыбу — работать, как говорится, в две руки, — но тот отказался, признавшись, что никогда не имел дела с сетями и предпочитает понаблюдать, как это делается.

Волна шла поперек сетей, и не было надобности подгребать веслами. Петр, сидя на кормовой скамеечке, перебирался руками по верхней тетиве снасти, ловко вынимал попавшую рыбу — окуней и крупную плотву и бросал в корзину. По точным и быстрым движениям чувствовалось, что дело это ему привычно, да и лицо Петра было спокойно-сосредоточенно. Но все равно Германа не покидало ожидание чего-то непредвиденного, страшного. Конечно, он понимал, что волна невелика, такой волной сидящего человека из лодки не вышибет, и тем не менее было тревожно.

— Теперь через сколько дней их смотреть? — спросил Герман.

— Завтра, — не прерывая работу, отозвался Петр. — Вода теплая, рыба быстро портится. А осенью можно и через день. Этим у нас дедушка заведует. Но раньше и я любил сетями ловить. Каждый раз загадывал, сколько в сетке рыбин, и не было случая, чтобы угадал. Как в спортлото! — он засмеялся, оскалив зубы.

Герман окончательно успокоился, когда позади осталась последняя сеть и Петр направил лодку к домашнему берегу.

— Я хотел у тебя спросить... Это правда, что Катя по ночам пасла скот?

— А как же! Пасла, — ответил Петр, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

— И ты считаешь такое нормальным?

— А чего ненормального? Было время, и я пас, и Мишка пас.

— Вы — другое дело. Но Катя?.. Она же девчонка!

Петр расхохотался. Его смех представился Герману не только неуместным, но и оскорбительным.

— Конечно, тебе смешно. Ты живешь в свое удовольствие, а каково Кольке, Люське, Кате? Как домашние рабы...

— Ого!.. — воскликнул Петр, меняясь в лице. — Шуточка, по-моему, не очень удачная.

— А я и не шучу. У ребят каникулы, а они с утра до ночи привязаны то к сенокосу, то к телятам. Неужели тебе их не жалко?

— А ты поговори сам, как ты выразился, с «домашними рабами».

— Я говорил.

— Ну и что? — Петр перестал грести и смотрел в глаза Германа.

— Колька признался, что пасти скучно.

— Хорошо. А что предлагаешь?

— Ничего. Просто надо дать им свободу. Они должны отдыхать. На то и лето.

— Дать свободу... Надо же! Такие слова... — Петр покрутил стриженой головой и легонечко начал грести. — Скажи, тебе такая свобода дана?

— Само собой.

— Отлично. Ты свободен. Ты отдыхаешь. А тебе не скучно?

Герман смешался.

— Я один.

— Не в том дело. Тебе нечем заняться, вот и скучно. Не пойми, что я хочу тебя уколоть. Просто пытаюсь объяснить. С другой стороны, нет такого занятия, которое было бы сплошным удовольствием. Даже веселиться долго и то скучно! Дай Кольке и Люське, как ты выразился, «свободу», они с тоски заревут, сами на пожни или к телятам прибегут.

Герман молчал. Он оставался при своем мнении, но нить разговора ускользнула. Доказать он ничего не сумел. Больше того, он чувствовал, что Петр во многом прав. В самом деле, разве ему не надоедали парковые развлечения и бесцельные шатания по городу? Свободный, он и там знавал скуку, и не только скуку, а и нечто большее, когда уже ничего не хочется и когда всё, вплоть до самого себя, противно. С толку сбивало и то, что Петр, оказывается, тоже находится в какой-то зависимости: сети он смотрел потому, что заболел старик, а ловить рыбу дорожками или просто съездить за озеро на отдых не может потому, что поджимает сенокос.

В молчании они приплыли к берегу.

— Во что бы тебе рыбы положить? — оглядывая лодку, спросил Петр.

— Ни во что.

— Обиделся?

— Нет, — Герман передернул плечами. — Просто не надо рыбы и всё.

— Как хочешь... А обиделся зря. На твоем месте, может, и я бы так рассуждал.

— Ладно. Не будем об этом, — Герман пошарил в кармане брюк, вытащил сигарету, закурил. — Вот еще что... — Он поднял глаза на Петра и с неожиданной для себя решимостью спросил: — Почему Катя перестала ходить с тобой на озеро?

Петр смутился.

— Понимаешь, ей некогда. Домашние дела... Передать привет?

Герман утвердительно кивнул.

Василий Кирикович сидел на крыльце.

— Сядь, — сказал он миролюбиво. — Поговорим маленько.

— Потом. Я хочу есть.

— Не потом, а сейчас! — с нажимом произнес отец. — Ты начинаешь вести себя, как мальчишка. Что ты хотел доказать своим вывертом? Бросился за этим... Маркеловым... Разве я сказал тебе что-нибудь плохое?

— Ты не сказал ни плохого, ни хорошего. Все это — демагогия. Я пошел ужинать!

В избе было душно. Пахло кислым — бабка месила квашню — и махорочным дымом — дед лежал на печи и там, в темном углу, красным угольком тлела цигарка. Герман сдернул со стола полотенце, которым был накрыт ужин, пошарил глазами и взял кусок рыбника.

— Сетки с Петькой глядели? — спросила Акулина. — Митрий-то болеет дак...

— Глядели.

— Много ль рыбы попало?

— Полкорзины.

— Хорошо... Дак Петька не дал тебе рыбы-то?

— Давал, да я не взял.

— Почто так? Ведь ты пособлял ему. Надо было взять... — Она помолчала и, понизив голос, заговорщически продолжала: — Ты бы с Петькой-то поговорил да и наши-то сетки спустили бы. Дедко сетки-то починил!

— Не умею я... сетками.

— Дак Петька научит! Вместях и глядеть стали бы.

— Ты не сбивай его с толку! — сказал появившийся в дверях Василий Кирикович; он любил вот так, неслышно, входить в помещение и властно вторгаться в разговор. — И без того на побегушках у этого Петьки!

Герман метнул на отца раздраженный взгляд, но ответил спокойно:

— На побегушках я ни у кого не был и не буду.

— На словах. А на деле — наоборот. Самостоятельность трудно выработать, но потерять можно в два счета.

— Опять за свое, — Герман поморщился. — Неужели тебе больше не о чем говорить? Между прочим, у Петьки есть чему поучиться.

— Вот, вот. А ты бы так себя поставил, чтобы он у тебя учился.

— Интересно, — усмехнулся Герман, — что бы я мог передать ему из своего арсенала? Как хиппи по-новому танцуют шейк? Или как готовить и пить коктейли?.. Пойду лучше спать! — Герман выпил пол-литровую банку молока и вышел.

Акулина мало что уразумела из разговора сына с внуком, но в который раз уже почувствовала: не ладно у них дело! Набравшись духу, она с легкой укоризной молвила:

— Что же ты, Васенька, с парнем-то, как с неродным сыном?

Василий Кирикович резко обернулся к матери, спросил, ошеломленный:

— Ты с чего это взяла?

— Да как же? Вместях не ходите, разговору путного у вас нету...

Лицо Василия Кириковича покраснело.

— Ты еще Маркеловым это скажи!

— Почто Маркелам? Я тебе говорю... Парню головушку некуда приклонить, все один. Вот и тянет его к Петьке. А чего же? Петька худому не научит... — и умолкла.

Старик только покряхтел на печи, но голоса не подал.

Василий Кирикович заходил по избе взад-вперед. Он и сам чувствовал, что в Лахте сын отдалился еще больше.

«Был бы отец здоров, как прежде, — думал он, — все получилось бы иначе. Но что делать, если старик совсем слаб и ходить не может?..»

Думая так, Василий Кирикович не хотел признаваться себе в том, что после первой прогулки по окрестностям Лахты его уже не влечет никуда. И рыбацкий азарт, проснувшийся было в нем на озере, тоже погас, как только крючок нечаянно впился в ладонь. Именно тогда он явственно ощутил, какая огромная пропасть отделяет его, сегодняшнего Василия Кириковича, от того мальчишки-рыбака с холщовой сумкой на боку, и это ощущение перерождения больше уж не покидало его.

19

Ночь была безмолвна, без обычных таинственных звуков, без птичьих голосов, лишь ветер шумел березами да где-то в углу сарая старательно и монотонно грызла дерево мышь. А может, и все ночи были такими, но Герман не знал этого, потому что всегда засыпал раньше...

Время перевалило за полночь. Уже давно уснул Василий Кирикович, но в доме Маркеловых все еще светились два окна. Герман лежал на боку и сквозь щель меж бревен неотрывно смотрел на эти окна.

Было странно, что Маркеловы, которые уйдут на сенокос около шести утра, до сих пор не спят. Хотя не спит, наверное, один Петр — опять что-то читает. А Катя?.. Может, и она не спит? Что она делает? Какая работа приковала ее к дому? Почему вопрос о ней смутил Петра? А вдруг он сказал неправду?.. Спросил, передать ли привет, а ведь мог бы и пригласить, не поздно еще было! Нет, тут что-то не так...

Герман терялся в догадках. Неожиданно в голову пришло, что в доме Маркеловых, за этими светящимися в ночи окнами, творится что-то неладное. Может быть, Катя так же одинока, как и он, и ее никто не понимает и никто не жалеет. Наоборот, ее загружают всякой работой, не дают свободно шагу ступить, она постоянно недосыпает...

— А что, если в самом деле так? — прошептал Герман.

Сразу вспомнилось, как в тот вечер, когда он пошел к Маркеловым и в дверях встретился с Катей, отец ее сказал что-то такое, отчего она вся покраснела. И на озеро с братом она не решилась идти, пока ее не отпустила мать.

«А та, наверно, хотела показать себя доброй!..» — с неприязнью подумал Герман о Нюре.

Он искал подтверждения своим мыслям и, как ему казалось, без труда находил их. С откровенным пренебрежением высказался о Кате ее старший брат: «Катька — утка», да и Петр недалеко от него ушел, если считает нормальным, когда девушка ночами пасет скотину...

Герман уже не сомневался: Кате живется очень не легко. И конечно же, он поможет ей, только бы поговорить наедине! Но где встретиться? Если вечером уйти за деревню, дождаться, когда Маркеловы пойдут с сенокоса, и отозвать Катю в сторону или попросить задержаться на минутку? Не схватит же ее за руку мать! Но опять надо ждать до вечера, целый день ждать! Сделать это утром? Но Маркеловы будут спешить на работу... Нет, лучше вечером. Пусть долго ждать, зато надежнее. А утром надо посмотреть, куда, в какую сторону они пойдут...

Герман поднялся в половине шестого. Так рано он впервые проснулся самостоятельно. Думая, что дед и бабка еще спят, он осторожно, чтобы не скрипнуть, открыл в избу дверь. Дед, сгорбившись, сидел на лавке у окна, в руке его дымилась цигарка.

— Доброе утро, дедушка! — весело, чтобы скрыть смущение, воскликнул Герман.

— Доброе, внучек, доброе!.. — мотнул головой Кирик. — Чего же тебе не спится?

— Не знаю. Наверно, в другие дни выспался. А где же бабушка?

— К Маркелам ушла, — дед глянул в окно. — Вон, уж обратно идет. Тебе, поди, самовар надо поставить? Али еще спать пойдешь?

— Нет, не пойду.

— Счас бабка распорядится... А что, у батьки рука-то вправду болит? — неожиданно спросил он.

— Там и болеть-то нечему!

— Не болела бы — не завязал.

Вошла Акулина. В руках ее была плетеная берестяная корзинка и литровая банка с молоком.

— Ой, Германушко встал! — просияла она. — Не хочешь ли молочка? Самое свеженькое!

— Давай, — Герман не утерпел, заглянул в корзинку. В ней лежали окуни и плотицы, конечно, те самые, которых вечером Петр вынимал из сетей; поверх рыбы было положено несколько яиц и стояла пол-литровая банка с маслом. — Это все... от Маркеловых?

— От них. Откуда же больше, — ответила Акулина, наливая в стакан молоко.

— Покупаете, что ли?

— Покупаем. Да ведь Иванко недорого, полцены и берет. Пей молочко-то, пей!

Герман смотрел на корзинку с ободравшейся по краям берестой и молчал. Его поразило не то, что бабка покупает продукты у Маркеловых, а то, что сам он ни разу не подумал, откуда берутся в доме молоко, мясо, масло, яйца, рыба. Бабка готовила завтраки, обеды, ужины, он ел, часто просил добавку, а откуда все это — не задумывался, будто жил не в Лахте, а дома, где благодаря заботам все умеющей тети Даши солянки, окрошки, бифштексы, антрекоты и прочие кушанья были столь же естественны, как вода в кранах или воздух в квартире.

— Значит, все это от Маркеловых... — рассеянно повторил Герман.

Акулина с беспокойством взглянула на внука.

— Дак ведь ежели у самих нету... Была бы лавка, в лавке покупали бы.

— Ну, ну...

Герман не сомневался, что отец дал старикам денег, но все равно отчего-то стало неловко, неприятно на душе. Он отвернулся к окну.

— Поставь-ко, матка, самовар, — подсказал дед.

— Счас!.. — Акулина подхватила берестяную корзинку и ушла в кухню.

Герман видел, как Нюра Маркелова выпустила из хлева большую черную корову, блестящую и гладкую, пестрого теленка и целое стадо — не меньше десятка — овец. На крыльцо выбежали Колька и Люська. С хворостинками в руках они погнали всю эту живность улицей вдоль деревни. Герман догадался — на пастбище, к телятам.

Спустя несколько минут из дома вышли Иван, Михаил и Петр, за ними — Катя. Она была в белом платье, которое показалось очень нарядным, и в руке несла довольно объемистую сетку.

«И тут-то ее нагрузили! — отметил Герман. — А трое мужиков идут с пустыми руками».

Тесной бригадой Маркеловы свернули налево, в проулок, и двинулись мимо заброшенных сараев к лесу, что темнел за Саргинской дорогой.

«Вот там, на дороге, и надо будет их встретить вечером, — решил Герман. — Как будто случайно: вышел погулять и встретил».

Савельевич, заметив, что внук пристально смотрит в окно, тоже вытянул шею и из глубины избы глянул на улицу.

— А чего, Митрий-то все болеет? — спросил он.

— Видать, болеет, — отозвалась Акулина. — При мне Иванко распорядился, чтобы дома сидел... Бережет батьку.

Герман усмехнулся.

— Батьку бережет, а ребят заставляет по полсуток работать.

— Ему нечего заставлять, — вздохнул дед, — ребята сами дело знают.

«Узнаешь дело, если будут на ночь из дому выгонять!» — подумал Герман, но промолчал.

— Нюрка сказывала, последнюю луговину сегодня выкосят и на том кончат. На илью ослободятся.

— Пора уж, — кивнул дед. — До ильи всего три дня и осталось.

— А что такое «илья»? — спросил Герман.

— Да праздник-то, ильин-то день, — пояснил Савельевич. — Старинный праздник, большой. Все здешние старики к Маркелам соберутся.

— Это интересно!

— Теперь-то какой интерес, а ежели тебе рассказать, чего прежде делалось!..

— Так ты расскажи!

— Худо, вишь ли, я говорить-то умею, нескладно, — засмущался старик и полез в карман за кисетом. — Вот Митрий дак тот бы рассказал. Он ловко умеет говорить и помнит много.

По лицу деда, ожившему и посветлевшему, Герман вдруг понял, что старику очень хочется рассказать о чем-то далеком и еще не забытом, которое до сих пор живет в его сердце. И хотя после приятных новостей, что Маркеловы кончают сенокос и что впереди какой-то праздник, причем отмечать его будут у Маркеловых, Герман не особо был расположен слушать старика, который к тому же вряд ли расскажет что-нибудь по-настоящему интересное, но все же настойчиво повторил:

— А ты расскажи, как умеешь!

— Ну, ежели так, ежели хочешь послушать, чего же...

Пока грелся самовар и пока Акулина жарила рыбу, дед вспоминал, какие бывали ярмарки в Лахте в ильин день, как парни катали девушек на лодках и часто, шутя, опрокидывали лодки на глуби; какие иногда случались между парнями драки — партия на партию — в изгородях не оставалось ни одного целого кола.

По мере того как он рассказывал, в памяти, видимо, всплывали все новые и новые подробности, и старик сбивался, перескакивал с одного на другое, возвращался к уже рассказанному, но все равно слушать его Герману было любопытно.

— А вот еще один случай был. Тоже в ильин день, — с особенным оживлением сказал старик. — Я еще холостовал. Ну, с бабкой-то твоей давно погуливал! Она ведь счас-то старая, а раньше была эдакая невеста!..

— Ой, будет тебе не дело-то говорить! — крикнула от печки бабка, но лицо ее при этом было не просто радостным — оно светилось счастьем и восторженным изумлением, наверно, она тоже вспомнила, какой была в молодости.

— А чего? — обиделся дед. — Я правду говорю. Самопервая невеста в Лахте была, не хуже маркеловской Катьки.

Герман улыбнулся и невольно взглянул на бабку, но представить ее такой, как Катя, у него не хватило воображения.

— И сватов к ей уже много ходило, — продолжал дед, — и батько ее, поди, отдал бы: хорошие женихи сватались! Да как отдашь, ежели она, Акулинушка-то, согласья не давала? А согласья потому не давала, что мы с ей за овинами, вон там, у Саргинской-то дороги, — старик махнул сухой рукой на окно, возле которого сидел Герман, — не одно уж летушко потихоньку целовалися!.. — и дед заулыбался, прищурив глаза и поглаживая бороду.

— Ой, дедко!.. Ты ведь про ильин день начал! — опять воскликнула бабка. Но и она тоже улыбалась, и Герман верил, что все это, конечно, так и было, и оттого, что сам непрестанно думал о Кате, его вдруг охватило странное волнение. Дед и бабка представились ему такими понятными, что он, кажется, уже видел их — молодыми, красивыми, целующимися за каким-то темным строением на окраине деревни близ Саргинской дороги. И дед был очень похож на него, на Германа, а бабка — длиннокосая, стройная, ясноглазая, и на ней было белое платье...

— Дак я про ильин день и рассказываю! Ты только не сбивай меня, — и опять повернулся к Герману. — Ну вот... Значит, на ильин день в тот год, как и всегда бывало, приплыли сарь-ярские парни. Это пятнадцать верст отсюда водой. Как счас помню, на десяти лодках приплыли. Ну, девки тоже, конечно, ихние были, и мужики, и бабы-молодки, дак те не в счет. Народ гуляет, все вино пьют, песни поют, пляшут... И кто-то слух пустил, будто сарь-ярские парни мою Акулинушку ладят с собой увезти, силой аль по сговору, а увезти.

— О господи! — вздохнула бабка. — Сколь раз тебе говорила: не было сговору!

— Ну, не было, знаю, что не было. А тогда-то не знал и поначалу совсем расстроился.

— Еще бы! — воскликнул Герман, на мгновение представив, что какие-то парни хотят тайком увезти Катю неведомо куда.

— Вот, вот! Расстроился я и растерялся. А сарь-ярских парней много было, поди, десятка три. Ну, наших, лахтинских, конечно, больше, что и говорить: деревня была — сотня с лишним дворов. Да ведь парни-то по партиям, и у каждой партии в эдакий праздник свои заботушки. А в нашей-то партии, с нашего-то конца деревни, всего человек десять, не боле. Думали мы, гадали, да и надумали. Подговорили ребятишек, как Колька маркеловский, чтобы они потихоньку все сарь-ярские лодки дегтем напятнали. Лодок-то на береге, поди, сотня дак чтобы потом не перепутать. Они, робятешка-то, и затяпали заячьей лапой, деготком, носы лодок.

Дед раскурил потухшую цигарку, прокашлялся. Герман, заинтригованный рассказом, ждал.

— Ну вот, — старик затянулся, выпустил из ноздрей две густые струи дыма и продолжал: — Когда совсем тёмно стало — а в илью ночи черные! — мы, наша-то партия, спустились на берег и давай сарь-ярские лодки искать. По запаху. Ходим между лодок и нюхаем...

— Ловко!..

— А как же! Быстренько лодки нашли и на воду спустили. Все десять штук. А одиннадцатую свою.

— Свою-то зачем?

— Слушай!.. Связали мы эти лодки друг с дружкой и за озеро поплыли. Перегнали на Мюрк-немь — есть на той стороне этакой крутой мыс, — затянули на бережок и оставили, а сами на своей лодке обратно. Вернулись в деревню, будто ничего и не было. Я побежал свою Акулинушку искать, а остальные из нашей партии слушок пустили, будто парни из Шать-ярь сарь-ярские лодки в озере утопили.

— Ну вы и давали!.. — покачал головой Герман.

— Правда, внучек, правда! Чего уж было — то было... Сарь-ярские сразу на берег. Видят, вправду, нету лодок. Они в деревню да за колья, да на шать-ярских парней. А те и знать ничего не знают!.. Так мы, дураки, всем людям праздник спортили...

— Ну, а бабушка-то, она-то где была?

Дед опять заулыбался.

— А нигде. Дома сидела. Девки своим табуном хороводились. Прослышали, какой умысел у сарь-ярских парней, и упредили Акулинушку. Она скоренько домой с праздника-то. И заперлася. Не украдешь! Там я ее и нашел. По всей деревне шум да гам, а мы с Акулинушкой в темных сенях целуемся!.. Так вот и гуляли.

Герман, улыбаясь, смотрел то на деда, то на бабку, и оба они казались ему теперь такими понятными и близкими, будто он знал их давным-давно.

— А с лодками что?

— С лодками-то?.. А чего с лодками. До утра никто ничего не узнал. Тогда мы своей партией к сарь-ярским парням пошли. Ставьте, говорим, ведро вина, тогда скажем, где лодки. Те — куда деваться? — поставили. Выпили мы с ними это вино да сами же ихние лодки обратно и пригнали. Так все миром и кончилось. И той же осенью я Акулинушку сосватал... Шеисять годов с той поры прошло. Осенью шеисять будет...

Дед умолк и начал скручивать новую цигарку, а бабка вздохнула грустно и стала подавать завтрак...

20

С запада упруго и ровно дул свежий ветер. Белели волны, расстилалась, шелковисто поблескивая, прибрежная осока, ныряли над озером легкие длиннокрылые чайки.

Казалось бы, какое отношение мог иметь к Герману рассказ старика о своей молодости? Все когда-то гуляли, все любили, и мало ли что было здесь больше полувека назад! И тем не менее воспоминания деда разволновали Германа, что-то подсказали ему, что-то прояснили. Он убедился, что надо действовать.

Теперь Герман знал, что́ скажет Кате вечером, когда встретит ее у Саргинской дороги. Он не только объяснит, что жить так, запертой в четырех стенах, заваленной всякими делами с утра до ночи, невозможно, но и подскажет выход. Выход простой: ей надо уехать. И он, конечно, тоже уедет с нею. Куда? Это они будут решать вместе. В конце концов они оба взрослые и имеют право действовать самостоятельно, устраивать свою жизнь, как им хочется.

Герман представил, какой переполох вызовет внезапное исчезновение его и Кати. Отец будет психовать и обвинять Маркеловых, а Маркеловы — пусть-ка они поживут без Кати! — всю вину свалят на него, на Германа. И только дед и бабка все поймут, никого не осудят, никого ни в чем не станут винить: сами были молодыми, сами любили...

В кустах за спиной тревожно и громко затрещали дрозды. Их надсадные скрипучие крики отвлекали, мешали думать. Герман обернулся. Из кустов на берег выбирался Колька Маркелов. Мальчишка тяжело дышал, лицо его горело.

— Ты что тут делаешь? — удивился Герман.

— Буржуй потерялся дак... — Колька шмыгнул носом.

Герман тотчас вспомнил пестрого бычка, на которого как-то кричал дед Митрий.

— Как же он мог потеряться?

— Не знаю. Мы с Люськой пришли телят из загороды выпускать, а они уже у ручья. Сами как-то вышли. И Буржуя нету. Поискали, поискали, вот я и пошел сюда... Он всегда в эту сторону любил бегать.

Герман подумал, что мальчишке, должно быть, здорово влетит от отца, если теленок не найдется, и он сказал:

— Что ж, раз такое дело, пойдем искать вместе.

Колька глянул на тонкую белую рубашку Германа, на чистые отглаженные брюки, нахмурился.

— Тебе нельзя. В кустах штаны замараешь и рубаху порвешь.

— Подумаешь, рубаха!.. Пошли.

Вдвоем они направились по зарослям ивняка вдоль берега.

— Он хитрый, Буржуй-то! — говорил Колька. — Звать станешь, дак он, наоборот, дальше уходит, а то совсем спрячется, будто его и нету. За лето уже не раз терялся. Оводно было, дак он залез в Рандужке в избу и сидит там. А мы его целый день искали...

Но чем дольше они лазили по кустам, разыскивая теленка, тем молчаливей и замкнутей становился Колька.

— Да ты не расстраивайся, — успокаивал его Герман. — Не провалился же он сквозь землю!

Они заглядывали за каждый куст, забирались в такую чащу, в которой, кажется, не только теленок, но и собака не смогла бы продраться. Однако именно в таком месте они и обнаружили Буржуя.

Пестрый — по белому полю желтые пятна — бычок лежал на крохотной лужайке в окружении сплошных зарослей ивняка. Он и ухом не повел, когда Колька и Герман, ломая кустарник, пробирались к нему.

— Я ведь говорил, что он хитрющий! Вишь, даже голову не поворотит. Ну-ко, вставай, хватит прятаться!

Бычок нехотя поднялся и с ходу сунулся в кусты.

— А ты чего больше не приходишь к нам? — спросил Колька.

— Куда — к вам?

— Домой. Ну, и туда, за Рандужку, — Колька махнул рукой на прибрежную, похожую на аул, деревушку, возле которой Герман встретился с дедом Митрием, когда первый раз пришел на пастбище.

— Так вы же все — занятые люди! Боюсь помешать. У вас и свет каждый вечер до полуночи горит. Значит, делом занимаетесь.

— Это Петька да Катька сидят.

— Что же они делают?

— Петька летопись читает. Толстущая такая книга! И про Ким-ярь там есть, только как-то не по-нашему написано. Другое дак и разобрать не может.

— Ну, Петька читает, а Катя?

— Катька-то?.. Дак она шьет.

— Что шьет?

— А все. Исподнее твоему дедушке сошила да две рубахи. Теперь бабушке сарафан шьет. А штаны мамка шить будет. Катька еще не умеет штанов.

Что угодно предполагал Герман, но только не это!

— Обожди! — остановился он, ошарашенный такой новостью. — Ее кто просил шить?

— Дак бабушка и просила. Люська за материей в Саргу ездила, — мно-ого всякой материи привезла! А теперь Катька шьет. Только бабушка не велела ничего сказывать твоему батьке, а то, говорит, осердится... Ты тоже не сказывай, ладно? — на Германа смотрели ясные правдивые глаза мальчишки.

— Не скажу, — пообещал Герман.

— Дак чего стоишь-то? Туда-то пойдем! — Колька кивнул в сторону пастбища. — Теперь Буржуй нашелся, дак можно и поудить. Потом окуньев печь будем...

— Нет, я, пожалуй, вернусь.

— Как хочешь, — с огорчением сказал Колька. — Или потом приходи, — и побежал за своим Буржуем.

Герман закурил. В голове была невообразимая путаница.

Каждый вечер он с нетерпением ждал, когда на улицу выйдет Катя, а она, оказывается, шьет для его деда и бабки одежду! Так кто же виноват в том, что она работает до полуночи, а то и дольше, и утром, не выспавшись, идет на сенокос? Сама, что ли? Или бабка? Какая чепуха! В том, что у стариков нет одежды, есть и его вина. Когда собирались в деревню и отец решил взять в подарок для деда шляпу, шарф и перчатки, а для бабки — мохеровый платок, он согласился, даже не то что согласился, а вообще не придал этому значения. А на что старику шляпа? На что перчатки?..

С запоздалым раскаянием думал Герман о том, что нужно было привезти деду хороших рубах, и костюм надо было ему купить, а бабке — платьев, разных, красивых, пусть бы теперь носила. А то одарили платком. Глупо!.. И самое досадное, что уже невозможно ничего исправить.

Но на этом мысли Германа не остановились. Он вдруг понял, что все, о чем думал и что хотел сказать Кате, разом рухнуло, потеряло опору. Хуже того, теперь он уже не сможет вот так, запросто, на глазах у всех подойти к Кате и попросить ее задержаться «на минутку» — стыдно! Ведь и Иван, и Нюра, и Петр всё знают. Они посылали Люську за материей, от них бабка носит продукты, они видят, что Катя шьет старикам одежду.

На какое-то мгновение Герману показалось, что круг замкнулся. Все пути встретиться с Катей отрезаны, и он сам невольно способствовал этому. Значит, опять ждать? Но сколько можно ждать! Сколько можно мучить себя этим ожиданием! Он вспомнил: через три дня праздник. И сенокос Маркеловы кончают. Что ж, раз все так обернулось, эти три дня он переживет. И вообще надо у самой Кати все узнать, расспросить...

И вдруг Германа осенило. Не надо ждать, не надо встречать Катю у Саргинской дороги — все можно сделать проще, легче, лучше: надо передать Кате записку. Конечно! Написать и отдать Кольке. Парнишка толковый, похоже, не из болтливых, он сделает!..

Спустя час с небольшим Герман уже сидел с Колькой у костра на берегу ручья. Стадо паслось возле устья; там же, стоя по колени в воде, удила рыбу Люська.

— А я так и знал, что ты придешь, — улыбаясь, говорил Колька и укладывал на горячие угли небольших окуньков.

— Почему — знал?

— Дак ведь тебе все равно делать нечего!

— А-а... Понятно. — Записка лежала в нагрудном кармане пиджака, но Герман медлил, присматриваясь к Кольке: можно ли ему довериться, не подведет ли? — Рыбу-то эту Люська поймала? — спросил он.

— Не, сам ловил. Вот тут‚— Колька кивнул на ручей. — Люська только счас начала удить.

— Что она у вас такая дикая? Прошлый раз я хотел с ней поговорить, а она молчит.

— Зато дома больше всех болтает.

— Вот как!.. А Катя? Она тоже любит поговорить?

— Дак она ведь большая.

— Значит, молчит?

— Не молчит, а так... Про работу да про всякое... — Колька сморщил нос и махнул рукой.

— Так и должно быть. Ей же много приходится работать.

— Зато она сама чего хочет, то и делает.

— Ну уж это ты загибаешь!

— А чего, правда! — Колька поднял на Германа наивные круглые глаза. — Мы с Люськой сколь просили у папки ночью телят пасти, дак он нам не дал, а Катька только сказала — и всё. Целую неделю пасла. Она и в Саргу ездит, когда захочет, и на косилке папка дает ей работать.

— Интересно!.. Разве ночью пасти — это хорошо?

— Еще бы!.. — Колька мечтательно вздохнул.

— Значит, ей неплохо живется?

— Она большая!..

Ему показалось, что Колька говорит о старшей сестре с оттенком то ли обиды, то ли зависти, и Герман спросил:

— Хоть и большая, но, я думаю, тебя не обижает?

— Катька-то? Дак ведь она — сестра!

— Разве сестра не может обижать?

— Как это?.. — Колька смущенно заулыбался. — Ведь я ей — брат!..

Чем дальше шел разговор, тем труднее Герман и Колька понимали друг друга. Уже были съедены окуньки, кроме трех, которых Колька отложил для Люськи, и в костер не раз приходилось подбрасывать хворост, а записка все еще лежала в кармане, и Герман решительно не знал, как приступить к тому главному, ради чего, собственно, он и пришел сюда. Сбитый с толку наивностью парнишки и его странными рассуждениями, он, наконец, задал прямой вопрос:

— Ты можешь хранить тайну?

Колька неопределенно пожал плечами.

— Ну хорошо. Вот ты сказал мне, что Катя шьет моим дедушке и бабушке одежду и просил меня никому не говорить об этом. И я не скажу. Потому что это — тайна, твоя и моя.

— Дак ведь это бабушка твоя не велела говорить! — захлопал глазами Колька.

— Ну бабушка. Все равно. Она не велела, а ты мне сказал.

— Дак ты сам спросил, чего Катька делает! Тогда нечего было и спрашивать, — Колька надулся, взял в руки прут и стал ковырять им в костре.

— Это верно. А если бы я не спросил, ты бы сказал?

— Я ведь не дурак!.. Чего спрашивал, я то и говорил.

— Понял, — Герман вытащил из кармана вчетверо сложенную бумажку и подал Кольке. — Можешь даже прочитать: от тебя секретов у меня нет.

— Была нужда! Отдам и все.

— Кому отдашь? — вздрогнул Герман.

— Катьке. Кому же еще! — и спрятал записку в карман выгоревших хлопчатобумажных штанов.

— Верно... В общем, ничего плохого в этой записке нет, но я бы все-таки хотел, чтобы о ней, кроме тебя и Кати, никто не знал.

— А кто спрашивать-то будет!

— Ладно. Договорились. Вечером я буду на крыльце, в случае чего — прибежишь. Хорошо?

Колька кивнул.

— Долго Люська удит, — помолчав, сказал Герман, — наверно, хочет много рыбы наловить. Ты бы позвал ее, а то окуни уж давно остыли.

— Она не придет.

— Почему?

— Она тебя видела.

— Странно. Что из того, что видела?

Колька опять взял в руки прут, пошевелил в костре сгребая обгоревшие концы хвороста в кучу ответил:

— Она тебя не любит.

Что-то кольнуло в груди Германа.

— Не любит? — переспросил он растерянно. — За что? Я, по-моему, не сделал ей ничего плохого.

Колька молчал, насупив белые брови.

— Нет, ты все-таки скажи: почему?

— Не знаю... Наверно, ничего не делаешь дак... И одеваешься, как в праздник.

— Ну и ну!.. — Герман смущенно улыбнулся. — А что мне, собственно, делать? И как я должен одеваться?

— Почем я знаю!.. — с заметным раздражением сказал Колька.

— Ну что ж... Раз не любит, ничего не поделаешь. Пойду, — и Герман встал. — А вечером все-таки я буду тебя ждать. Хорошо?

Колька не отозвался.

21

Выбирать удобный момент, чтобы передать записку с глазу на глаз, Колька не стал: вечером, когда вся семья в сборе, такой момент мог бы и не представиться. Он просто ушел в другую половину избы и позвал оттуда:

— Катька, иди-ко сюда!

— Чего тебе? — Катя приоткрыла дверь, но увидела, что брат трогает швейную машину, и быстро подошла к нему. — Ты что тут делаешь? Не крути ничего!

Колька молча подал записку. Катя открыла было рот что-то спросить, но встретилась глазами с братом, о чем-то догадалась, взяла бумажку и тут же развернула ее.

«Катя! Я потерял всякую надежду увидеться с тобой, а мне так много надо сказать тебе. Поэтому не сочти за бестактность, что я посылаю эту записку. Я не смею просить тебя о встрече, но если можешь, то хотя бы сегодня выйди с П., когда он пойдет на тренировку.

Гера».

Кольку так и подмывало заглянуть в записку, но он крепился и тупо смотрел на загорелую руку сестры с белым от часов ободком на запястье. Потом поднял глаза, увидел смущенное, покрасневшее лицо Кати и тихо спросил:

— Чего ему сказать-то?

— Ничего, — Катя сунула записку под машину. — Ну что смотришь?

— Дак ведь, — пролепетал Колька, — он меня ждать будет. На крыльце.

— Ты прочитал, что там написано? — заглядывая братишке в глаза, спросила Катя.

— Еще чего!..

— Ну и молодец. Скажи, что я с Петькой на озеро пойду. И всё. А машину не трогай, — и Катя вышла.

Среди множества мелких домашних дел в обязанность Кольки входило рвать к столу луковую траву. Но прежде чем отправиться в огород, он побежал к Тимошкиным. Герман сидел на крыльце, курил.

— Вам луковой травы не надо? — спросил Колька.

— Нет, — удивился Герман. — А что?

— Так. Я за травой пошел, — и, не понижая голоса, выпалил: — Катька сказала, что пойдет с Петькой на озеро.

— Ну спасибо!.. — Герман благодарно хлопнул мальчишку ладонью по плечу, и тот исчез.

Герман не мог знать, входило ли в намерения Кати идти на озеро в этот вечер, но одно то, что она откликнулась на записку и послала Кольку, было приятно и вселяло надежду. Правда, погода для лодочной прогулки совсем неподходящая — все озеро белеет высокими волнами, но какое это имеет значение, если рядом будет Катя!

Они появились на улице в обычное время — в половине восьмого. На Кате был трикотажный спортивный костюм, такой же, как у брата, но с белыми полосками по вороту, опушке и манжетам; коса была уложена на голове и пришпилена, от этого шея казалась женственней — длиннее и тоньше.

— Привет! — Петр приподнял левую руку (в правой он держал корзину). — Нет желания на волнах покачаться?

— Не откажусь! — Герман сбежал с крыльца.

— Тогда сходи, переоденься. Обуй сапоги и возьми плащ.

— Думаешь, будет дождь?

— От волны промокнешь. Иди, мы подождем.

Герман влетел в избу, сдернул с гвоздя брюки и рубаху, предназначенные для рыбалки.

— Ты куда? — изумился отец. — Опять на озеро? Разве не видишь, какой ветер?!

— Ну и что? — Герман торопливо застегивал пуговицы.

— Я убежден, что все это плохо кончится!

— А я убежден в обратном, — Герман сунул ноги в сапоги, схватил плащ и убежал.

Ветер и в самом деле был штормовой. На крышах домов гремели доски, где-то хлопала, жалобно скрипя петлями, дверь; с озера доносился монотонный гул прибоя.

Когда подошли к лодке, Петр глянул вдаль, где катились пенные валы, и вдруг сказал:

— Топай-ка ты, Катеринка, домой. Чего тебе мокнуть?

— Боишься, что растаю? — пошутила Катя, но было видно: она растеряна.

— Не растаешь. Просто ни к чему в такую волну троим плыть.

— Наоборот, троим веселее! — сказал Герман.

— Веселья и без того хватит, — бросил Петр, раздеваясь.

— Ну, если так — я пошла! — Катя повернулась и быстро зашагала к дому.

Герман беспомощно, с сожалением, посмотрел ей вслед.

Едва лодка оказалась на плаву, волны с жестокой силой обрушились на нее. Петр уверенно развернул дощаник.

— Плащ надень! — перекрывая шум прибоя, крикнул он Герману и начал греблю.

Волны бились о правый борт, каскады брызг сыпались на Петра, но он словно не замечал этого. Наклон вперед — весла врезаются под волну, наклон назад — мощный гребок, весла взмывают кверху, пролетают над волной за спину и вновь стремительно погружаются в воду.

«Все складывалось так хорошо, и все получилось так глупо!..» — уныло думал Герман. Он смотрел на пенящиеся волны, которые спешили к далекому неприютному чернеющему берегу, и не испытывал ни малейшего удовольствия от этого плавания. Но и страха тоже не было, не было ничего, кроме разочарования и досады.

По плечам и груди Петра, по извитым желобкам меж мускульных бугров на его животе струилась вода. Но и Германа не спасал плащ. Волны, дробясь о борт, швыряли на него пригоршни воды. Она попадала за ворот и стекала по спине. И на скамейке тоже была вода. Скоро Герман почувствовал, что брюки промокли насквозь и вода уже течет с них в сапоги.

«Пожалуй, хорошо, что Катя вернулась, — подумал Герман. — В самом деле, мокнуть вот так — мало радости».

— Вычерпай воду! — подсказал Петр. — Банка у тебя под сиденьем.

Герман вытащил из-под скамейки литровую консервную банку и очень удивился, что она легко наполняется водой.

Гребля до ближней сети отняла больше времени, чем рассчитывал Петр, и поэтому он решил сначала осмотреть снасти, а потом, уже на обратном пути, сделать тренировочный заплыв. Схватившись рукой за кол, он жестом попросил Германа взять место за веслами, а сам быстро перебрался в нос лодки, перегнулся через борт и свободной рукой схватил верхнюю тетиву сети. Лодка закултыхалась на волнах, зарываясь носом в гребни; снасть затрещала.

— Поддай вперед! Еще, еще!..

Герман сделал несколько удачных гребков. Натяжение ослабло, но лодку стало наносить на сеть.

— Левым! Левым!! — крикнул Петр через плечо. — Хорош!..

Он уселся на носовую скамеечку спиной к Герману и начал перебирать снасть. Руки его сновали с виртуозным проворством. Они успевали все: вынимать рыбу, перехватываться, удерживать сеть, смягчать натяжение под ударами волн и даже править лодкой, не давая ей накрывать днищем снасть. Лишь изредка, когда ударом особенно крутой волны лодку бросало на сеть, Петр коротко подсказывал:

— Поддай! Левым, покрепче!..

Но какими ни были быстрыми руки Петра, осмотр сетей затянулся до захода солнца. В лодке опять плескалась вода.

«Запоздали!.. Плавать, пожалуй, не придется», — с сожалением подумал Петр, усаживаясь за весла и поворачивая дощаник к домашнему берегу. Но тут он увидел, как спокойно вычерпывает воду Герман, и в голову пришла блестящая идея: можно успеть возвратиться домой засветло, если плыть все двадцать минут в одном направлении, к берегу. За это время не лишку нахлещет воды, и Герману не надо надсаживаться, чтобы держать лодку на месте.

Когда Герман вычерпал всю воду, Петр опять попросил его на гребную скамеечку.

— Я поплыву к лахтинскому берегу, — объяснил он свой план. — Держись за мной. Греби полегоньку, осторожно, за волной следи. Ну и, конечно, меня не протарань! — Петр оскалил в улыбке белые зубы. — Через двадцать минут крикнешь. Понял?

Герман кивнул.

Прямо через борт Петр метнулся в уходящую волну.

Лодка, на какую-то минуту потерявшая управление, развернулась бортом к ветру. Герман попытался выправить ее — не получилось: правое весло врезалось слишком глубоко, «увязло» и слетело с уключины. Пока он ставил его на место, новая волна неожиданно обрушила на колени ведра два воды. Герман растерялся, схватил банку. Но лодка раскачивалась, вода переливалась по дну, и зачерпнуть ее не удавалось.

«Нет, надо грести, — подумал он, — и поворачивать на ходу». Но и гребля не давалась. Лодка то взмывала на гребень, то опускалась меж волн, и Герман не мог приноровиться, чтобы одинаково заглублять весла: то одним, то другим веслом гребок получался вполсилы, а то и вовсе впустую. Лодка беспомощно юлила, почти не подаваясь вперед. Минут через пять Герман оглянулся на берег. Он сразу заметил, что Лахта сильно сместилась влево: волнами и ветром лодку быстро несло почти вдоль озера. Это встревожило. Но еще тревожней стало оттого, что Петр куда-то исчез. Герман вытягивал шею, вглядывался в волны — нигде ничего, кроме белых гребней и темных провалов меж ними. Забыв об осторожности, он встал, на какой-то миг засек мелькнувшие вдали руки Петра, но тут лодка покачнулась, и он упал, больно ударившись коленями о шпангоут.

«А ведь он надеется, что лодка сзади!» — пронеслось в голове. Потирая колени, Герман поднялся, сел на скамейку и стал поворачивать лодку. Она не слушалась. Тогда он обеими руками взялся за правое весло и греб до тех пор, пока не повернул дощаник почти против ветра. Но едва сделал несколько гребков двумя веслами, лодка опять упрямо подставила волне левый борт. Снова пришлось грести правым.

И тут Герман понял: Петра не догнать. Страх мурашками пополз по спине к лопаткам. Но может быть, Петр сам заметит лодку и повернет навстречу? Тогда во что бы то ни стало надо держаться, не давать волнам и ветру нести лодку вдоль озера и, сколько можно, двигаться к берегу. И Герман снова и снова греб то одним то обоими веслами, не замечая, как волны швыряют в дощаник острые гребни...

Около месяца Петр плавал по двадцать минут каждый вечер и с точностью до нескольких секунд чувствовал, когда истекает время заплыва. Не услышав условленного сигнала, но уверенный в том, что Герман плывет сзади, он проплыл еще сотню метров. И когда уже руки ноги, спина — все тело стало сигнализировать, что время вышло, Петр перевернулся на спину и оглянулся назад. Пусто, лишь волны белеют. Посмотрел влево, по ветру, но и там волны, одни только волны. Тогда, дождавшись высокого вала, он взвился из гребня вверх. Лодка чернела не менее чем в километре. Это было так неожиданно, что Петр сразу почувствовал, как усталость свинцовой тяжестью потянула вниз. Он расслабился, запрокинул лицо, раскинул руки. Отдохнуть хотя бы одну минуту, полминуты, а уж потом туда, к лодке.

Ему было ясно: с Германом что-то случилось. Растянул связки или упал в лодке и ушибся? Или надломилось весло? В такую волну всякое может быть, достаточно одного нерассчитанного движения...

После минутного отдыха Петр снова поднялся на гребне, засек направление, сделал поправку на волны и ветер и поплыл. Расстояние не смущало — он не раз переплывал Ким-ярь, — беспокоило другое: если случилось что-то серьезное и Герман не сможет грести, лодку понесет через озеро, а дрейфовать в штормовую погоду да еще в сумерках слишком опасно.

Он плыл не спеша, экономно расходуя силы и время от времени посматривая вперед, все ждал — вот-вот там зачернеет лодка. По времени она уже должна была показаться. Петр опять остановился, заглубил ноги и, когда накатила волна, рванулся вверх. Лодка не стала ближе и по-прежнему была развернута бортом к волне. Петр похолодел: понесло, теперь не догонишь! Надежда была лишь на то, что дощаник зацепится за песчаную косу Янь-немь, далеко вдающуюся в озеро. Если же он проскочит косу, тогда... Петр боялся и думать, что тогда может произойти. Но все равно надо плыть за лодкой туда, по волнам. Надо спешить! Где-то в глубине сознания возникла мысль, что и у самого может не хватить сил: слишком много их уже отдано, да и вдоль озера плыть — не поперек, но Петр старался не думать об этом. Главное — плыть, плыть, плыть...

..Беспорядочная гребля быстро изматывала, от мозолей горели ладони, но Герман знал, что будет грести до тех пор, пока в руках хватит сил поднимать весла. И вдруг он увидел, что в лодке плавает мертвая рыба. Корзина, что ли, опрокинулась?..

Почему-то именно вид этой рыбы довел чувство реальной опасности до того физически ощутимого предела, когда и мысли, и инстинкт как бы сливаются воедино, подсказывая единственно верный путь к спасению... Корзина не перевернулась, ее залило! Герман перестал грести, убрал весла в лодку, чтобы не сшибло их волной, разулся и сапогом — он все-таки больше банки! — стал вычерпывать воду. Делал это сосредоточенно, без суеты, зачерпывал непременно полный сапог и выливал только через подветренный борт.

Вода убывала медленно: наполовину залитая лодка сидела глубоко, и почти каждая волна швыряла в нее свою долю. И все же вода убывала! Когда ее осталось так мало, что обнажились шпангоуты, Герман отложил сапог и вновь взялся за весла. Он несколько энергичней, чем бы следовало, попытался развернуть дощаник в наветренную сторону, и правое весло опять соскочило с уключины. И как раз в этот момент «девятый вал» жестоко ударил о борт. Лодка, казалось, повисла над водой. Герман выпустил весло и инстинктивно схватился руками за борта. Дощаник ухнул меж волн, потом, раскачиваясь с борта на борт, стал медленно подниматься на новом гребне, а весло — весло уже плавало за кормой.

Самообладание изменило Герману. Впившись пальцами в скамейку, он бессмысленно смотрел, как увеличивается расстояние между плавающим веслом и лодкой, — дощаник парусил высокими бортами... Последняя надежда выбраться из бушующего озера покинула Германа.

Рыба опять плавала в лодке. Болтались у ног залитые водой сапоги, точно напоминали: пора вычерпывать воду, пора! Но почему-то страшно было пошевелиться, ни руки, ни ноги не слушались, а волны все хлюпали и хлюпали через борт, летели в лицо брызги, и ветер свистел в мокрых волосах.

Внезапно в сознании возникло лицо Кати.

«Ну почему ты сидишь?! — явственно прозвучал ее голос. — Вычерпывай воду, возьми второе весло, ведь ты и раньше почти все время греб одним веслом!..»

Пальцы разжались. Герман плюхнулся на колени, нашарил на дне лодки сапог и быстро-быстро стал вычерпывать воду. Но тут дощаник резко покачнулся, накренился, и вода хлынула через борт. Волны забушевали еще яростнее. Оцепеневший от страха Герман видел, как быстро они заливают лодку и не имел сил ни пошевелиться, ни крикнуть. Он понял: пришел конец!..

...Все медленнее и медленнее плыл Петр среди белых шипящих волн. Берег уже скрылся в вечернем полумраке, и волны были единственным ориентиром. Если даже ветер изменит направление, они еще долго будут катиться в ту сторону, куда унесли Германа. Плыть по волнам, только по волнам и смотреть до рези в глазах — перед собой, вправо, влево, — не покажется ли лодка. Что бы ни случилось, но где лодка, там и Герман.

За последние полчаса Петр оглянулся назад всего один раз, будто хотел убедиться, там ли, на месте ли Лахта. Она издали светила ему двумя желтыми огоньками. Эти огоньки придавали сил, но и вносили в сердце еще большее смятение: Петр хорошо представлял, как тревожно в эти минуты у тех огней.

Он казнил себя за то, что велел Герману плыть сзади. А надо было плыть сбоку, только сбоку, рядом! Как он не сообразил этого сразу?! И нельзя было настолько увлекаться, плыть, не поднимая головы, не контролируя лодку. Ведь если бы он вовремя заметил, что с Германом что-то случилось, можно было быстро прийти на помощь. А теперь? Теперь приходилось рассчитывать на счастливый случай.

Инстинкт подсказывал, что без передышки переплыть озеро не хватит сил, и Петр, сам того не замечая, постепенно забирал все ближе и ближе к берегу. Он вздрогнул от неожиданности, когда слева, почти рядом, вдруг вспыхнул в темноте яркий свет. Герман?.. Петр рванулся навстречу огню, и через минуту рука под водой скребнула по песку. Он поднялся, вглядываясь, но свет резал глаза.

— Петька?! — раздался в темноте испуганный возглас Кати.

И сразу опустились руки.

Шатаясь от усталости, Петр побрел к берегу. Сестра бросилась ему навстречу.

— Что случилось? Где лодка?

Он привалился к ней плечом.

— Не знаю... Все должно быть в порядке... Почему я так сильно устал?.. — Петр закрыл глаза и потряс головой.

Теплая ладонь сестры легла на подбородок, приподняла голову; свет фонаря ударил в глаза.

— Герман где?!

— Да, да, пойдем... Туда!.. — Петр слабо махнул рукой в сторону Янь-немь.

Волны нескончаемо катились на песчаную косу. Здесь, на мелководье, будто возмущенные преградой, они пенились еще больше, но, обессиленные, падали с тяжелыми вздохами.

Петр и Катя не сразу увидели лодку. Она показалась как-то неожиданно среди шипящих волн и пены. И жутко было видеть в ней, захлестанной прибоем, скрюченную фигурку неподвижно сидящего человека...

22

Еще вечером с крыши сарая сорвало ветром две тесины, и теперь Василию Кириковичу казалось, что оттуда, сверху, несет сыростью и холодом. Он то и дело подтыкал стеганое ватное одеяло, которым был накрыт Герман, прислушивался к ровному дыханию сына и пристально вглядывался в его по-нездоровому раскрасневшееся лицо.

Был второй час ночи, но сам Василий Кирикович и не думал ложиться. Желто светила увернутая лампа, поставленная на перевернутую рассохшуюся бочку, рядом, на табуретке, зеленела бутылка «Плиски», стояли два стакана — один пустой, другой с холодным черным кофе; тут же, на газете, лежали очищенные половинки апельсина, медицинский градусник, аспирин и еще какие-то таблетки.

Чуяло сердце Василия Кириковича беду, когда сын вечером спешно собирался на озеро. Так оно и вышло. И теперь он ругал себя за то, что не проявил упорства, позволил Герману отправиться на эту нелепую прогулку по штормовому озеру. Он содрогался при одной мысли, что сын мог погибнуть из-за его попустительства, и каялся, что вообще предпринял эту небезопасную поездку в край детства. А если уж поехал, то не нужно было брать Германа. Зачем взял? Хотел теснее сдружиться с ним? Глупости! Они и так достаточно дружны. Сын есть сын...

Он смотрел на такое родное, спокойное, по-детски добродушное лицо Германа, и мысли о непонятности и отчужденности сына представлялись ему совершенно необоснованными. Какая может быть отчужденность, если сын и всего-то еще мальчишка, наивный и доверчивый! Ну, иногда дерзит, но с кем этого не бывает в молодости? Болезнь роста. Хочет казаться взрослым, самостоятельным, независимым. Все это временное, и все пройдет. Только бы здоровье не подорвал из-за своей доверчивости.

Василий Кирикович бережно положил ладонь на горячий и потный лоб Германа.

«А вдруг получится воспаление легких? Что тогда делать? — в трепетном страхе думал он. — Попросить Маркелова съездить за врачом? Но как будет добираться сюда врач? Не пешком же! Хорошо бы вызвать санитарный вертолет и улететь в Чудрино. Там должна быть приличная больница...»

Герман, не просыпаясь, стал выпрастывать руки — жарко! Но Василий Кирикович осторожно придержал одеяло, потом снова натянул его сыну до подбородка и с тревогой посмотрел вверх, где черной пустотой зияла широкая щель.

«Надо было, пожалуй, уложить его в избе, — подумал он с сожалением. — Так ведь сам не захотел...»

В сенях прошаркало, в сарай заглянула Акулина.

— Спит? — тихо спросила она.

— Спит! — и Василий Кирикович махнул рукой. — Закрой дверь — сквозняк!

Бабка хотела сказать, что согрела самовар и заварила крепкого чаю, но поспешно притворила дверь и только потом спросила:

— Может, чаю тебе принести? Горяченького!

— Ничего не надо. Пожалуйста, не беспокойся! — громким шепотом отозвался Василий Кирикович.

Герман проснулся на рассвете от нестерпимой жажды. Чадила лампа — кончался керосин, возле постели, сидя на согнутом пополам матраце, спал отец. Он был в костюме, одетом поверх пижамы, и в домашних тапках. Герман протянул было к нему руку — разбудить, узнать, почему он так спит, и вдруг вспомнил: ночь, кипящие белые волны, лодка, заполненная водой, и жуткое ожидание, когда она станет тонуть... Потом откуда-то появились Катя и Петр; они подошли к лодке прямо по воде, будто она держала их, говорили что-то хорошее, а сами стали вытаскивать его из лодки в озеро, и он понял — они хотят его утопить, и еще крепче вцепился в борта. Тогда Петр так сжал его своими железными руками, что не возможно стало дышать, оторвал от лодки и куда-то понес. И опять он шел по воде, как по суше, а Катя брела рядом, и на ее ногах были белые туфли...

Какой страшный сон!.. Герман привстал в постели, увидел на табуретке бутылку с коньяком, стаканы, половинки апельсина, градусник и таблетки, несколько мгновений непонимающе смотрел на все это и понял: то был не сон! Дрожащей рукой взял стакан, наполненный чем-то темным, понюхал — кофе, жадно выпил и упал на подушку.

Он вспомнил, как хотел плыть за Петром, но лодка не слушалась, ее захлестывало волнами, и он вычерпывал воду сапогом. А потом за борт упало весло, и лодку потащило вдоль озера, в темноту еще быстрее.

Все это вспомнилось настолько отчетливо, что Герман, кажется, вновь ощущал, как раскачивается лодка, как в ногах плещется вода и в ней плавает скользкая мертвая рыба. Он хорошо помнил, что лодка начала тонуть: вода хлынула через борт и полностью залила ее, и он уже сидел в воде, но его спасли Катя и Петр. Откуда они взялись и как шли по озеру, почему их держала вода, — этого Герман объяснить не мог. И уж совсем не помнил, как пришел домой, когда лег спать...

Болела голова, хотелось курить. Герман пошарил рукой возле постели, где обычно оставлял брюки, но брюк почему-то не было. Тогда он встал и как был, босой, без майки, в одних трусах, направился в избу. В дверях обернулся. Отец спал, свесив голову на грудь и уронив на колени белые руки.

Дед и бабка сидели на лавке рядышком, видно, о чем-то говорили, но, когда Герман вошел, умолкли.

— Вы что, никогда не спите?

— Какое тут спанье! — вздохнул дед. — Эстолько расстройства...

— Что за расстройство? — Герман полез за сигаретами в чемодан.

— Да ведь как же! У батьки рука болела, теперь ты захворал...

— Ничего я не захворал! — Герман распечатал пачку «Столичных». — Закури-ка лучше сигарету!

— Непривыкший я. Сроду их не куривал, — однако протянул сухую руку и неверными пальцами долго выуживал сигарету. Герман дал ему прикурить, сел напротив, к столу.

— Дак у тебя чего хоть болит-то? — спросила бабка.

— Ничто не болит. Голова немножко кружится.

— Ну и слава богу!.. А мы так спугались, когда Петька да Катька тебя привели... Лица на тебе не было — весь белый, мокрый, и на ногах не стоишь...

— Да, конечно, нехорошо получилось, — вздохнул Герман.

— Ты расскажи, как вышло-то? — попросил дед. — Почто на Янь-мень-то унесло?

— Я весло в воду уронил.

— А-а!.. — закивал старик. — Тогда конечно. И двумя-то веслами в эдакую ветрину не враз выгребешься. А я у Петьки спросил, чего получилося, а он еле языком ворочает, так путем ничего и не сказал.

— Испугался я, когда весло упало.

— Э, парень! Тут кто хошь спугается... — Дед увидел, что сигарета выгорела до мундштука, сказал: — А папиросинки у тебя вправду хорошие, легкие и духовитые!..

— Вот и кури на здоровье! Все лучше, чем махорка, — и подал деду пачку. — А я пошел досыпать.

...В это утро Нюра Маркелова сама прибежала к Тимошкиным. Передавая Акулине двухлитровую банку молока, она с беспокойством спросила:

— Ну, чего с парнем-то? Как он?

— Недавно выставал, — заулыбалась бабка. — С дедком покурили, поговорили... С виду веселой, а голова, сказывал, болит. Поспит, так и головушка пройдет.

— Вот и хорошо!.. А мы сегодня раньше срядились. Росы нету, так не удастся ли высушить, что вчера косили. Правда, батько дождь к обеду сулит...

— Дождь будет, — подтвердил Савельевич.

— И бог с ним. Дождя тоже надо.

23

Трава, скошенная накануне в первой половине дня, сверху подсохла, а снизу была зелена и свежа.

— Придется переворачивать, а то не высохнет, — сказал Иван и посмотрел на небо. Оно было синё, лишь редкие облака проплывали на восток.

Все пятеро встали друг за дружкой по краю пожни. Замелькали отполированные ладонями грабловища, зашелестела переворачиваемая трава.

Впереди шла Нюра в выгоревшей юбке из чертовой кожи и штапельной, с поблекшими цветами кофте. Ловкими движениями граблей она поддевала срезанную конной косилкой траву и переворачивала подсохшей стороной книзу. На душе у нее было спокойно, как у всякой матери, когда семья в сборе и когда работа в радость. Потом, уже осенью, этот покой надолго покинет ее: Мишка куда-то поступит на работу — ближе бы к дому, не хуже, — Петька уедет в далекий Петрозаводск, Люська и Колька уйдут в Саргу, в интернат. Тревожней всего за Катьку — собирается устроиться в Чудринском леспромхозе. Как-то она будет там жить?.. Но пока дети дома, пока на ее глазах и здоровы, Нюра наслаждается этим тихим материнским счастьем. И как часто бывает в минуты душевного покоя, сейчас она ни о чем не думает — просто живет, дышит утренней свежестью, запахом увядшей травы, слушает, как шумит лес под напористым ветром, смотрит на подсохшие луговые цветы. А руки делают свое дело.

За Нюрой идет Иван. Ворот синей рубахи расстегнут, лоснится могучая грудь. Ивану непривычна эта немужская работа, грабли выглядят в его больших руках игрушкой, и на лице Ивана, во всей его крупной фигуре — вынужденное смирение. Петр видит, как неловко, коротенькими шажками переступают ноги отца, и ему становится смешно.

— Ты бы заказал дедушке головку-то к граблям в сажень, так, глядишь, ловчее дело пошло бы! — говорит он.

Иван молчит, однако прибавляет шагу, чтобы не отстать от жены; грабли мелькают быстрее, но дело не ускоряется: зубья то царапают землю, то поддевают траву слишком высоко и потому нечисто. Иван делает шаг в сторону, пропускает вперед Петра. Но за Петром плотно идут Катя и Мишка. Лицо Михаила насуплено, взгляд рассеян. Работает споро, размашисто, но чует отец: не видит сын ни травы, ни граблей, и в мыслях он не на пожне, а бог весть где.

— Чего, Мишка, может, перекурим?

— А?.. Перекурить?.. Можно, — Михаил ткнул грабловище в землю и полез в карман за сигаретами.

— Что-то ты больно снурый сей год приехал, — сказал отец, понизив голос и пытливо вглядываясь в лицо сына. — Все ли у тебя ладно? Уволился-то по-хорошему, без провинки?

— Конечно. Было бы что — сказал.

— А думаешь о чем?

— Не ко времени, тато, разговор этот...

— Может, и не ко времени, но как погляжу на тебя — работа с рук валится. Облегчи душу, скажи свою думку!..

Михаил долго прикуривал, потом спрятал остаток сгоревшей спички под донышко коробка, затянулся глубоко, выпустил струю сизого дыма.

— Ладно. Хотел как-нибудь потом с тобой поговорить, но раз уж ты хочешь сейчас... В общем, тато, я в Хийм-ярь был. Перед тем, как сюда приехать.

— Вон как!.. — лицо Ивана посветлело. — Ну-ка, пойдем, сядем.

Они отошли в сторонку, сели на поваленное дерево. Иван вытащил из кармана кисет с табаком, стал свертывать цигарку.

— От всех наших большой тебе поклон.

— Спасибо!.. — отец удовлетворенно кивнул головой.

— Была у меня мыслишка работу там подыскать, но... передумал...

— Ну? — Иван пристально вгляделся в лицо сына.

— Понимаешь, какая штука, — Михаил наморщил лоб, подыскивая нужные слова. — Отстал я... Ровесники мои давно при деле, старожилами там стали, многие семьями обзавелись...

— Так ведь и ты не век станешь холостовать!

— Тоже верно, а что-то неловко. Если бы сразу после армии... Не успел там оглядеться, а меня уж упрекнули — в городе приткнулся!

Иван нахмурился.

— Кто же это тебя?.. Наше семейство в совхозе не последнее.

— Прохоров. Афанасий.

— Афонька?.. — Иван живо вспомнил этого веселого крепкого мужика, которого когда-то сам рекомендовал в ходоки как человека делового и хозяйственного. — Ежели он такое сказал, значит, ты сам в том виноват был. Афонька зря не скажет. Он семью нашу уважает.

— Может, и я виноват. Сгоряча ему лишнего наговорил. Ну, это ладно... Еще вот что. Он мне сказал, что переселение здесь ты первый затеял. Это правда?

— Правда.

— А почему сам не уехал?

Иван попыхтел цигаркой, поднял на сына задумчивые глаза.

— Я знал, что ты спросишь об этом... Ты мал еще был и, конечно, не помнишь, а мы к переезду готовились, уже на чемоданах сидели... Я ведь думал, когда переселенье предлагал, что народ весь уедет, до последнего человека. А вышло не так. В одной деревне старики отказались уехать, в другой, в третьей... Силком ведь их не потащишь! А как им жить?

— Об этом колхоз должен был позаботиться.

— Правильно, — кивнул Иван. — И правление колхоза, и сельсовет, и партбюро — все голову ломали, как со стариками быть. Сначала уговаривали переехать. Кой-кого уговорили. А шестнадцать человек ни на какие уговоры не поддались. И все в разных деревнях. Пособия им выделили — пожизненно, кто согласился, тех на очередь в дом престарелых поставили, некоторым алименты с детей выхлопотали, лошадей предлагали — мало ли, в лавку съездить, в больницу. А что еще можно было сделать?

— И тогда ты решил остаться? Надеялся один всех стариков обогреть? Так, что ли?

— Не торопись, Мишка, — нахмурился Иван. — Не так!.. В Хийм-ярь я ездил. Был на ихнем партийном собрании, когда обсуждали, как землю здешнюю использовать. Решили молодняк на откорм сюда пригонять. Значит, пастухи понадобятся. Вот я и попросился, чтобы нас на месте оставили. Пастухами. Сначала не соглашались — бригадиром меня метили, а когда сказал, что, кроме откорма, по десять тонн сена своей семьей для колхоза ставить буду, — согласились... И старикам, конечно, поддержка. Кому дровишек заготовишь, кому огород вспашешь, рыбешки подкинешь... Да ведь дело, Мишка, не только в этом. Когда людей нету, каждой живой душе рад! Встретишься, поговоришь — и самому жить легче. Так вот и живем, друг за дружку держимся.

— Понимаю, тато. А дальше-то как? Ведь и стариков уже немного остается.

Иван вздохнул.

— А считай, почти никого. Кирика да Акулину Васька всяко уж теперь к себе заберет, Окся да Фекла из Каскь-немь согласье дали в дом престарелых уехать. Осенью уедут. Один Тимой в Чуру-немь останется. Ну, и еще Кагачевы в Сарь-ярь, дак о тех меньше заботы. Сами еще крепкие, и дочки, только весточку дай, за ними приедут... — Иван умолк.

— В Хийм-ярь-то не собираешься переехать? Я слышал, там и жилье для нас готово?

— Не знаю, Мишка. Жилье есть. Дом новый поставлен, на хорошем месте — сам смотрел. Только внутри еще не отделан. Переехать можно в любое время, да надо ли с этим спешить? Хийм-ярь никуда не уйдет. А мы здесь, что ни говори, уже приобыкли. Вы поднялись, Колька и Люська тоже помощники, да и работать много легче стало. Луговины, которые на сено косим, в порядке, малость подрасчищены, загоны для телят так скроены, что хоть мокрое лето, хоть сухое — привесы можно держать высокие. Чего же не работать? А вот ты насчет Хийм-ярь подумай. На нас с маткой не гляди.

— Подумаю, тато!

— Ну и добро!.. — Иван загасил окурок цигарки, вдавил его в землю каблуком сапога.

Оба, и отец и сын, разом встали и взялись за грабли, чтобы продолжить прерванную работу.

...К полудню небо заволокло тучами. Ветер закрутил, стал жестче. Огонь костра трепетал, желтыми лоскутьями срываясь с поленьев. В подвешенную кастрюлю, в которой кипела уха, залетал пепел. Нюра огорченно морщилась и терпеливо снимала его ложкой. На хвое, с наветренной стороны костра, было разостлано беленое домотканое полотенце, и Катя складывала на него большие ломти ноздреватого круглого хлеба, который резала по-крестьянски, упирая каравай о живот.

На пожне глухо раздавались удары топора: там Иван с сыновьями готовил стоговища.

— Кажется, зря старались, — сказала Нюра, взглянув на небо.

— Может, мне начать в копны складывать? Которое посуше?.. — отозвалась Катя.

— Погодим маленько. Мужики-то придут, так тогда буде...

Первые капли дождя упали, едва Маркеловы взялись за ложки. Катя и Петр вскочили.

— Ешьте! — остановил их отец. — Не успеть!..

Ослепительно голубоватым светом сверкнула молния. Небо будто раскололось надвое. Хлынул дождь.

«Поди, не догадались Люська да Колька перегнать стадо в лесок, — вздохнула Нюра. — И сами мокнут...»

Ее не очень-то огорчило, что сено не успели досушить: и так на погоду грешно обижаться — лето было для сенокоса добрым.

О том же думал Иван. Пусть полощет! Земля давно просит воды. Даже и не удастся досушить это сено, урон невелик, без того уж поставлено тонн пятнадцать, не меньше. Зато трава в загонах поднимется, посвежеет. И еще он думал, что за пастьбу пора браться самому: последний месяц — главный, лучшие загонные пастбища за время сенокоса стравлены и, чтобы удержать привесы на диком разнотравье, пасти надо с умом, а ребята пускай отдохнут, за грибами да ягодами бегают да рыбу в охотку ловят...

24

Ильин день праздновали в Ким-ярь испокон веков. Предки Маркеловых и Тимошкиных еще участвовали в обряде умилостивления лесных духов — закалывали в жертву им годовалых бычков. На берегу разводился большой костер, и в огромном котле варилась говядина, которой должен был угоститься всякий, кто приходил на праздник.

На памяти Митрия Маркелова и Кирика Тимошкина уже не было никакого жертвоприношения. Но костры на берегах жгли, и обычай угощать друг друга сохранялся. В Ким-ярь устраивалась большая пестрая ярмарка, на которую стекался народ из всех окрестных поселений. Наиболее отчаянные парни приезжали на верховых лошадях из Сарги и Сохты. Ким-ярские деревни захлестывало всеобщее гулянье. Молодежь пела песни, устраивала возле костров пляски и хороводы. Любители лапты затевали за Лахтой, на широком лугу, лихую игру, и кожаный мяч, туго набитый шерстью, черной точкой таял в небе.

После переселения, когда старикам, оставшимся доживать свой век в опустевших деревнях, было не до праздников, ильин день все-таки сохранился. Этому способствовало то случайное обстоятельство, что одиннадцать лет назад истосковавшиеся в одиночестве старики, будто по сговору, пришли второго августа в Лахту проведать Маркеловых и Тимошкиных, а заодно и сходить на кладбище, на могилки. Пришли они, а у Маркеловых гулянье: отмечают день рождения Петьки и окончание сенокоса.

Радушно принятые хлебосольной семьей, старики так славно провели тогда уже забытый было праздник, что уговорились каждый год собираться в Лахте второго августа. Так ильин день стал для них датой ежегодных встреч. Об этом дне все помнили, загодя запасали гостинцы, чтобы угощать друг друга; в этот день надевались самолучшие наряды. Старики пели еще не забытые песни, вспоминали свою молодость, делились заботами и думами и расходились посветлевшими, готовыми и дальше терпеливо нести свой крест.

И вот теперь к Маркеловым опять стекались последние жители края. Еще с вечера прибрели из-за озера, из деревеньки Каскь-немь, старушки Окся Карачова и Фекла Мишкина; поутру из Сарь-ярь приплыл на новенькой просмоленной долбленке лесник Степан Кагачев со своей женой Натальей, а в десятом часу утра на озере показалась еще одна лодка — это попадал на праздник из деревни Чуру-немь старейший ким-ярский житель Тимой Онькин.

Как обычно, Маркеловы всей семьей готовились принимать гостей. Столы были вынесены на улицу и покрыты новенькими клеенками с голубым клетчатым узором по желтому полю. На алюминиевом круглом подносе пасхальным солнцем горел ведерный самовар красной меди; в золотистых берестяных плетенках румянились сдобные замысловато извитые ватрушки и домашние пряники, горками возвышались на разостланных льняных полотенцах калитки с картофельной, творожной и пшенной начинкой; на белой осиновой доске, гладкой и чистой, лежал огромный рыбник.

Поодаль от столов пылал костер — какой же ильин день без костра! — и в большом котле варилась баранина. Возле костра дежурила нарядная, в розовой кофточке и черной юбке Катя. Она следила, чтобы огонь был равномерным и не очень жарким и чтобы суп не лился через край. Петр выносил из избы скамейки и стулья, Нюра, румяная и веселая в шелковом небесного цвета платье, раскладывала на столах посуду. Ей помогала Наталья Кагачева, крупная и еще весьма крепкая старуха. Муж Натальи — Степан, лысый дюжий старик с подвижным лицом и очень живыми глазами, сидел под березой и рассказывал Митрию Маркелову (старики не виделись с прошлого ильина дня) о своем житье-бытье.

— Ты думаешь, я из-за денег работаю? — говорил Степан. — Мне деньги — тьфу! — он сплюнул в траву. — Пенсия идет, и дочки хорошо помогают. Я тебе, Митрий Софронович, по совести скажу: не охота чужого человека в свою жизнь допускать. А как же? Покуда я сам — кум королю. А приедет какой-нибудь услонец бездомный и меня же прижмет. Вот чего боюсь!

— Да ведь худо двоим-то! — сказал Митрий. — У нас хоть робятишка есть... А ежели, не дай бог, захвораете?

— Наташка от всякой хворобы лечит. Трав этих у нее под потолком понавешено — в жисть не испить! Да и не баливали пока. Миловало.

Михаил, краем уха слышавший этот разговор, спросил:

— А мудреная работа — лесником? Ты вот, к примеру, чего в лесу делаешь?

— У нас, сынок, делать нечего, — отозвался Степан. — Лес, он и без меня добро растет, а людей нету, дак и деревину топором тюкнуть некому. Да и что с меня спросишь, со старика?.. Мудреного, парень, немного...

Хромая Окся Карачова и седая сгорбленная Фекла молчком развязывали свои узелки и выкладывали на стол вареные яйца, пряженые пирожки с грибами, печеную репу. Смущаясь своих скромных гостинцев, они украдкой поглядывали на Ивана и пораженно качали головами: экое на столах-то богачество!..

Иван, чисто выбритый, в белой вышитой рубахе и скрипучих яловых сапогах, степенно прохаживался от дома к столам и обратно. Его удивляло, что до сих пор никто из Тимошкиных не показался.

А в доме Кирика в эту пору было не по-праздничному уныло. Старики с тайной тревогой и нетерпением ждали, когда встанет Василий Кирикович. Еще вечером он отказался принять в празднестве участие — праздник-то религиозный! — и тем внес в сердце отца и матери смятение.

Почти всю ночь старики не смыкали глаз — гадали, как же быть, а потом решили, что утром сын одумается. Когда он увидит, что к Маркеловым собрались все ким-ярские старики, оставаться в стороне будет неловко. Акулина настряпала пирогов, сдобных ватрушек, напекла калиток и нажарила рыбы. Самое удавшееся из стряпни она отобрала в вымытое добела решето, накрыла чистым полотенцем и положила в шкаф рядом с бутылкой водки, которую еще ночью достала из-под полу и хорошенько обтерла от пыли; Успокоившись этими приготовлениями, она немножко повеселела и теперь потчевала внука своим печеньем.

— Калиточек-то, калиточек-то поешь! Те — картофельные, а вот эти — пшенные, горяченькие еще! — и пододвигала внуку тарелки.

— А вы сами-то почему не завтракаете? — удивился Герман.

— Дак ежели в гости пойдем!..

— Смешно! Я ведь тоже пойду. Значит, и мне не есть?

— Что ты, что ты? — испугалась бабка. — Это у стариков так заведено, а ты ешь на здоровье, на нас не гляди! — Она встала и, шурша цветастым ситцевым сарафаном, прошла в кухню, к окну. — Однако Маркелы уж угощенье собирают, — с беспокойством сообщила она. — Поди, Василья-то будить надо.

— Неловко будить-то, не обиделся бы, — отозвался Кирик. В новых черных брюках и полосатой хрустящей рубахе, он сидел на лавке помолодевший, аккуратно причесанный и чадил цигаркой.

— Его вообще нечего ждать, — сказал Герман и посмотрел на деда: он не мог отделаться от мысли, что эта нарядная рубашка, как и бабушкин сарафан, шита руками Кати.

— Как же не ждать? — заволновался старик. — Без его никак нельзя идти!

— Но он же сказал, что никуда не пойдет. Я так ждать его не собираюсь. Поем и сразу пойду.

— Худо, когда в гости не вместях идут, — сказала Акулина. — Ты уж, Германушко, не обидь нас, не ходи один. Может, и батьку пособишь уговорить.

Герман отодвинул от себя тарелку.

— Тогда я пошел его будить. — Он вытер руки полотенцем и вышел из избы.

Василий Кирикович не спал — делал зарядку. Он медленно приседал, придерживаясь руками за старинные кросна, и столь же медленно поднимался, вслух отсчитывая пятисекундный интервал между приседаниями.

— Давай скорее! — крикнул с порога Герман. — Тебя ждем. В гости пора двигать!

Василий Кирикович ничего не сказал, сделал еще два приседания, несколько раз глубоко вздохнул и стал натягивать рубашку. Лишь после того, как он умылся и сел к столу, Акулина несмело спросила:

— Дак чего, Васенька, как праздновать-то будем? Ведь все к Маркелам собралися.

— Вот и хорошо. И вы идите.

— Как же мы без тебя?

— Вот именно! — поддержал бабку Герман. — Идти надо всем.

Честно говоря, ему было безразлично, пойдет отец на праздник или нет, но он знал: отказ отца выйти к общему столу очень обидит деда и бабку.

Савельевич вздохнул, с беспокойством посмотрел в окно. Тимой Онькин уже причалил к берегу и, перекинув на батожке узелок с гостинцем через плечо, не спеша поднимался по тропке. Седой и пышнобородый, как бог Саваоф, в голубой рубахе с красным шелковым поясом, он шагал степенно, и ветер шевелил на его голове белые, как лебяжий пух, волосы.

«Может, он Василья уговорит?» — с надеждой подумал Савельевич и сказал жене:

— Ну-ко зови Тимоя, а то к Иванке уйдет!

Акулина мигом вышла из избы. Василий Кирикович тоже посмотрел на улицу и сразу вспомнил этого невысокого плотного старика, который и тридцать лет назад, кажется, выглядел так же.

— Он еще до сих пор жив? Сколько же ему лет?

— Много!.. — покачал головой Савельевич. — Я дак и не знаю хорошо. Поди, сто годов есть...

Акулина махнула с крыльца рукой, и Тимой свернул к дому Тимошкиных.

— Счас зайдет! — объявила бабка, войдя в избу.

А Герман сидел, как на углях. Ему не терпелось скорей идти туда, к костру, где была Катя, и такая задержка его раздражала.

Дверь медленно отворилась. На пороге показа, хромовый сапог, а секундой позже в дверном проеме предстал румянолицый святообразный старец. Он низко поклонился и сказал по-вепсски:

— Дай-ко бог вам здоровья, Окулина Матвеевна и Кирик Савельевич!.. И вам, крещеные, — добавил он по-русски и чуть кивнул Василию Кириковичу и Герману.

— Ты чего? Али Василья нашего не узнал? — воскликнула бабка.

Старик пристально вгляделся в лицо Василия Кириковича и конечно же не узнал его, но с широченной улыбкой радостно произнес:

— Охо-хо!.. Кого вижу?! Не ты ли, Кирикович? Здравствуй-ко! — и долго тряс мягкую руку Василия. — Сколько годов не видел тебя!.. А это — сын? — и указал желтым пальцем на Германа.

— Сын.

— Хорошо!.. По-нашему понимает?

— Нет, конечно!

— Худо... — Тимой вздохнул, сел на лавку рядом с Василием Кириковичем. — А с Ким-ярь-то видишь, что стало? Народ разлетелся, как пепел по ветру. Одно кострище осталось. Отшаем — зарастет кострище ольхой да крапивой. Потом корба поднимется, дикий зверь будет ходить вот тут, где мы сидим. Эхе-хе!.. — И полез в карман за кисетом.

— Не будем об этом говорить! — махнул рукой Савельевич. — Расскажи-ка лучше, как живешь, как рыбу ловишь? Поди, целую поленницу щук насушил?

— Рыбешка есть, — заулыбался Тимой. — Щуки — ладно. Я нынче леща хорошо половил, — он поднялся, кряхтя, прошел к порогу, развязал узел, поковырялся в нем и вытащил большого копченого леща да четвертинку водки.

«Эх, надо было раньше к костру удрать! — с сожалением подумал Герман. — Теперь застрянем!..»

— За таких гостей, Кирик Савельевич да Окулина Матвеевна, не грех и стопочку пропустить! — весело сказал Тимой, направляясь к столу.

— Ну что ты, Тимофей Афанасьевич! — воскликнул Василий Кирикович. — Зачем все это? У нас же найдется, чем тебя угостить!

Тимой обернулся, сказал:

— Я тоже могу угощать! — и стукнул четвертинку на столешницу.

Акулина внесла из кухни сковороду жареной рыбы, а Василий Кирикович, пока Тимой безуспешно пытался открыть четвертинку, достал из чемодана бутылку «Плиски» и разлил по стаканам коньяк. И как раз в это время в избу вошел Митрий Маркелов.

— Вы что, соседушки?! — воскликнул, позабыв поздороваться, изумленный старик. — Али наособицу праздновать?

— Ну шуми, Митрий! — поспешила вмешаться Акулина. — Выпей-ка с Васильем да с Тимофеем Офонасьевичем, и тогда уж пойдем.

— Ой неладно делаешь, Окулина! — укоризненно сказал Митрий. — И Офонасьевича задержала. Ведь все давно собрались, вас только и ждем!

— Напрасно ждете, — не взглянув на него, обронил Василий Кирикович. И матери: — Чего стоишь? Садись, угощай гостя! И вы тоже, — он обернулся к Герману и отцу. — Двигайтесь!

Четвертинка дрогнула в руках Тимоя. Он впился глазами в лицо Василия Кириковича, будто хотел разглядеть в нем что-то плохо различимое.

Акулина схватила Митрия за рукав.

— Ну-ко, сядь к столу!

— Нет уж, спасибо!.. Чего людям-то сказать? Не придете?

Кирик беспомощно взглянул на сына.

— Как, Вася? Ведь неловко не ходить-то!..

— Я же сказал вам — идите, а мне — сами должны понимать! — неудобно.

Тимой близоруко прищурил глаза. На мгновение ему почудилось, что он видит перед собой собственного внука, к которому как-то ездил в Ленинград и который, принимая гостей, еще накануне предупреждал его, родного деда: «Завтра, пока у меня будут люди, ты уж посиди на кухне...»

— Ну, ежели так, я пойду! — это сказал Митрий.

Тимой встрепенулся, порывисто встал.

— На́рови, ю́хтес мя́нэмэй![13] — он взял со стола свою четвертинку и молча направился к двери вслед за Митрием.

— Не обижайте! Погодите!.. — метнулась к порогу Акулина.

Но дверь за стариками уже захлопнулась.

— Нехорошо так, Вася!.. — с горечью произнес Савельевич. — Митрий с добром пришел, в гости звать...

Акулина, шмыгая носом, ушла в кухню.

— Н-да, получилось действительно что-то не то, — растерянно произнес Василий Кирикович. — Вроде бы я и не сказал ничего такого...

— Сказал — не сказал!.. — сверкнул глазами Герман. — Тебя же не в церковь зовут, не молиться!

— Правда, внучек, правда! — кивнул Савельевич. — Людей, Вася, уважить надо, а то подумают — побрезговал... И никому дела нету, партейный ты али какой. Иванко да Митрий тоже партейные, а стариков уважают и в праздники всегда с людями...

Акулина, прислушиваясь к разговору в горнице, украдкой выглядывала из-за оконного косяка. Она видела, как чинно, по-старшинству, уселась за стол семья Маркеловых, как Тимой всунулся между Оксей и Феклой и обеих старушек похлопал по плечам, как рядышком сели Степан и Наталья Кагачевы.

«Господи! Все собрались, а мы-то!.. — с тоской думала она. — Да как после этого людям в глаза смотреть?..»

Иван поднял из колодца флягу с пивом, установил ее в тени берез, что-то сказал отцу и направился к дому Тимошкиных. Акулина отпрянула от окна.

— Будет перед людями-то страмиться! Вон уж сам Иванко идет к нам!

Кирик Савельевич умоляюще посмотрел на сына.

— Ладно. Вы идите, а я попоздней выйду, — пообещал Василий Кирикович.

— Ну, хоть попоздней! — обрадовался старик. — Только смотри не оммани!..

Акулина открыла шкап, сунула мужу бутылку водки, сама схватила решето со стряпней.

— Пойдем, внучек!..

Они встретились с Маркеловым возле крыльца.

— А Василий чего?

— Да вишь ли, — замялся Савельевич, — неловко ему сразу-то... Он потом придет!

Катя сидела ближе к левому краю длинного стола между матерью и Петром. Ее розовую кофточку Герман отыскал взглядом еще издали.

«Пришли бы раньше, может быть, удалось сесть рядом», — с сожалением и досадой подумал он.

25

Появление Тимошкиных на миг расстроило уже определившееся застолье. Старики раскланивались, справлялись друг У друга о здоровье, с любопытством разглядывали Германа.

— Это — внук Савельича! — отрекомендовал его Иван. — Сын Василья.

— А сам-то Васька где? Он-то придет?

— Придет, придет! — закивал Кирик. — Скоро придет!..

Иван Маркелов легонько подтолкнул Германа, сказал:

— Садись к Петьке! — и направился на свое место во главу праздничного стола.

Петр отодвинулся от сестры, протянул руку. Герман благодарно пожал его жесткую ладонь и осторожно сел рядом с Катей.

— С праздником! — шепнул он.

Она улыбнулась.

Когда за столом установилась тишина, поднялся Митрий.

Он оправил вышитую полотняную рубаху, окинул всех своим ясным взглядом и сказал по-вепсски:

— Дорогие гости! Опять мы собрались вместе. Но с каждым годом нас, стариков, остается меньше. Прошлый год мы поминали в этот день Олешку Стафеева, теперь помянем за упокой еще двоих — Захарку Кирикова и его женку Марью... И хоть не дожили они до нашего праздника, мы все равно думаем, будто они с нами. Вечная им память!.. Вечная память всем родичам, чьи могилы на наших кладбищах! Они-то уж никогда не покинут родимые берега...

Окся запричитала. Ее высокий тоскливый голос врезался в тишину жутким, хватающим за сердце воплем. Петр выдвинул ящик стола и включил магнитофон. Плач Окси подхватила Фекла, за ней — Акулина.

Никогда прежде Герман не слыхал причитании и принял их за песню, от которой — мороз по коже. Он во все глаза смотрел на старух, видел, как по дряблым щекам текли слезы, и ничего не понимал. Но и у самого уже першило в горле, и что-то тяжелое, то ли тоска, то ли предчувствие, медленно поднималось в груди.

— Что случилось? Почему они плачут? — дрожащим шепотом спросил он у Кати.

Она не ответила, лишь ниже склонила голову, и он заметил, что на ее длинных густых ресницах тоже блестят слезы, а губы скорбно сомкнуты, и на смуглой шее — пупырышки, как от озноба. Тогда и его голова вдруг поникла и сами собой стиснулись зубы, будто он испугался, что вот-вот может заплакать от этой печальной песни.

Причитания оборвались так же внезапно, как и возникли. Старушки сморкались, утирали глаза, вздыхали и, морщась, маленькими глоточками пили водку. Казалось, они запивают большое общее горе.

Герман тронул Катю за локоть.

— Выпьем?

Она отрицательно тряхнула головой.

— Тогда и я не буду, — и он отодвинул свою стопку.

Заозерные гости, испостившиеся на рыбе, картошке да грибах, сосредоточенно хлебали мясной суп. Они степенно, даже торжественно проносили над столом полные ложки, бережно подставляя под них хлеб.

Вяло, будто через силу, ели Савельевич и Акулина. Лица их были скорбны.

Так уж повелось, что с днем рождения поздравлял Петра от имени гостей непременно дед Тимой, старейший житель края. Говорил он всегда весело, с шуточками, и тост его служил поворотным моментом празднества. На время забывались тревоги и заботы, и повеселевшие старики вспоминали только хорошее. И вот уже Тимой облизал ложку, положил ее на краешек стола и приготовился говорить.

Но на этот раз в мудрых глазах старца не было привычной смешинки, в них сквозило что-то настораживающее, суровое. Густая седина бровей не приподнялась, как всегда, морщины на лице не брызнули лучами улыбки. И все притихли.

Тимой вставал медленно, будто поднимал на плечах тяжесть своей долгой жизни.

— Я хочу сказать по-русски, потому что внук Кирика не знает по-нашему. А я хочу, чтобы он слышал, как я скажу...

Герман поднял глаза на старика, но тотчас опустил их. Он всегда гордился тем, что легко, с небрежным вызовом выдерживал любой взгляд, но сейчас почему-то не смог.

— Тебе, Петька, сегодня девятнадцать годов сполнилось...

Герман глянул на Петра — о дне рождения он ничего не знал — и с чувством молча сжал ему руку повыше локтя.

— Ты — ученый, — продолжал Тимой. — Учись, со господом! Может, сделаешься большим человеком. Я хочу, чтобы ты сделался большим человеком, вот!.. — старик перевел дыхание. — Мне девяносто восемь годов. Жизнь кончается. Будущим летом в этот день я уже не поздравлю тебя... Потому нонче хочу наказ дать. — Тимой, как пророк, поднял скрюченный перст над седой головой: — Запомни, Петька! Забыл отца-мать — для роду потерянный, забыл свой язык — для народу потерянный. А землю родную забудешь — птичьим перышком станешь. Выше птицы то перышко ветер носит, а что в ем толку?.. — Он помолчал. — Дай бог тебе здоровья и многолетья!..

Петр встал и поясно поклонился старику.

Старухи крестились и невнятно на своем языке шептали блеклыми губами здравицы в честь Петра, а Савельевич нетерпеливо оглянулся на свой дом и еще сильней ссутулил костлявые плечи.

— Ну уж за тебя-то я выпью! — сказал Герман и чокнулся с Петром. Потом обернулся к Кате: — За братишку-то!..

Она подняла крохотную граненую рюмочку, беззвучно коснулась ею стопки Германа и тихо сказала:

— Не обращай на меня внимания. И вообще... У нас не принято уговаривать.

Необычный тост Тимоя нарушил привычный ход празднества. Старики, забытые своими детьми, уныло молчали. Не было видимой причины для печали Лишь у Митрия Маркелова: сын представлялся ему мужиком достойным, да и на внуков грех обижаться — работы не чураются, родителей и старших почитают. И он сказал:

— Чего схудоумились, дорогие гости, после речей Тимофея да Офанасьевича? Не нам, старикам, речи те сказаны и не нам их слушать, а вот им! — Митрий повел рукой в сторону внуков и Германа. — Пускай они и думают. А наше дело сегодня — гулять, песни петь да свои молодые годы вспоминать!

И у всех — будто гора с плеч.

Герман пожалел, что плотно позавтракал: теперь когда все были заняты едой, он чувствовал себя неловко. Он подумал, что хорошо бы сейчас уйти с Петром и Катей куда-нибудь в укромное местечко, на лесную полянку или на берег ручья, где бы можно было посидеть свободно, поваляться на траве. Или у них не принято «откалываться»? Когда Петр и Катя отодвинули пустые тарелки, Герман все-таки предложил:

— Может быть, прогуляемся, пока они здесь пируют?

— Можно, — охотно согласился Петр и взглянул на сестру: — Пойдем?

Втроем они разом встали.

— Петька, смотри недолго, — строго предупредил сына Иван Маркелов. — Гармонья понадобится.

— Мы только на бережок, — отозвался Петр.

Герману меньше всего хотелось идти к озеру — это лишний раз напомнило бы случившееся в шторм, но он промолчал.

Озеро было синим, ласковым и спокойным. Прозрачные волны неслышно набегали на берег и таяли просачиваясь меж омытых камней.

— Ты знаешь песню, которую пели старушки? — спросил Герман у Петра, глядя, как легко и красиво ступают по темным камешкам белые туфельки Кати.

— Это была не совсем песня, — ответил Петр. — Это был плач по умершим. Причитание. Помнишь, в «Слове о полку Игореве» есть плач Ярославны?

— Неужели они его знают?! — поразился Герман.

— Ты не понял меня. Я просто для примера сказал. Слова, конечно, другие, и содержание другое — своеобразная импровизация. Старушки пели-плакали о своих матерях и отцах, братьях и сестрах, которых уже нет в живых, жаловались им на невеселое житье, просили не забывать, помочь в трудный день...

— Просили мертвых?

— А что им остается? Своеобразная моральная поддержка. В бога они не верят, хотя иногда и крестятся и поминают его, дети забыли их, даже не навещают. А душа человеческая, уже по природе своей, всегда ищет общения, время от времени она должна... изливаться, что ли... Понимаешь? Речь ведь идет не о какой-то материальной помощи, а именно о духовной, о моральной...

— Я понимаю, — кивнул Герман. — Но почему моя-то бабушка пела такую песню? Она же все-таки не одна. И мы здесь.

— Как тебе сказать... Плач Окси и Феклы ей очень близок, понятен. И он, конечно, не мог не отозваться в ее душе. Подумай сам: твой отец — единственный из трех ее сыновей вернулся после войны, но сразу уехал из дому и с тех пор не бывал здесь. Вот теперь — первый раз. Представляешь? Четверть века твои дед и бабка ждали его!.. Им, Гера, нисколько не лучше жилось, чем Оксе и Фекле. Та же тоска, то же одиночество...

— Вэ́йкасту![14] — бросила Катя.

— Да, в самом деле, хватит об этом, — поморщился Петр.

Герман подавленно молчал. Может быть, потому, что для него самого дни в Лахте были наполнены томительным до безнадежности ожиданием случайной встречи с Катей, он хорошо понял, что значило для стариков ждать сына не месяцы — годы, многие годы. Да это же чудовищная пытка! Как они вынесли ее?..

В памяти тотчас всплыли первые минуты встречи с дедом и бабкой. Ничто доброе не шевельнулось тогда в его душе, и ничего, кроме брезгливости, он не чувствовал в те минуты. А ведь перед ним были люди, вынесшие ту страшную пытку ожидания! Родные люди...

Казалось, Петр угадал его мысли.

— Я понимаю, что все это неприятно, — сказал он. — Но ты тут ни при чем.

Герман вздохнул. Раз приехал сюда, теперь уже «при чем». Хоть кайся, хоть казнись, но оправдаться перед собой даже за те первые минуты встречи уже невозможно.

— Знаете что? — вдруг обернулась к ним Катя. — Давайте, сходим завтра за морошкой!

— Я готов хоть куда, — грустно улыбнулся Герман. — Хоть к черту в пекло.

— Можно. Только морошка-то уже перезрела. Раньше надо было.

— Ничего страшного. На варенье все равно годится. Да она ведь и не вся одновременно поспевает. Которая раньше, которая позже.

— А я, между прочим, никогда не видел морошку, — сказал Герман. — Слыхал, что есть такая ягода, а не видел.

— О, это отличная ягода! — отозвался Петр. — Желтая, как лимон. Сочная. Ароматная. Только не каждый год бывает. Но я знаю одно местечко, там морошка должна быть.

В деревне неожиданно взвилась песня. Петр улыбнулся.

— Старички-то — дают!.. Придется вернуться. Сейчас гармонь потребуют.

Они повернули к деревне. Когда поднимались по тропке, Катя сказала брату:

— Я, пожалуй, схожу к Кольке и Люське. Что я тут буду сидеть?

— Сходи. Гостинцев отнесешь. Вот и у них будет маленький праздник.

— Можно, и я пойду с тобой? — быстро спросил Герман.

— Ну, если желаешь... — пожала плечами Катя и осеклась. Она вдруг подумала, что Герман превратно понял ее, будто она специально дала повод для такого вопроса. Она покраснела и, стараясь скрыть смущение, сказала: — Я боюсь, что тебе будет скучно с нами.

— Да мы с Колькой друзья! Уже не раз окуней вместе пекли!

Катя промолчала. В общем-то она не имела ничего против того, чтобы Герман пошел с нею на пастбище. Но она не могла представить, как пойдет с парнем на виду у отца, матери, братьев и всех гостей...

Песня, русская, но никогда прежде не слышанная Германом, звучала на удивление красиво. Вел ее чистый и сильный голос Нюры Маркеловой, к которой были обращены взгляды поющих. Пели все, в том числе Кирик и Акулина. И они тоже смотрели на Нюру, и лица их были румяны и взволнованны.

Петр взял со стула черную, сверкающую лаком хромку, сел и осторожно раздвинул мехи. Звуки гармоники вплелись в хор настолько мягко, что Герман не сразу расслышал их. Но постепенно мелодия набирала силу, и по мере того, как звучала уверенней и свободней, певцы переводили свои взгляды на гармониста. И Нюра теперь тоже смотрела на сына, и скоро песня зазвенела еще более напевно и стройно.

Герман не вникал в содержание песни, но когда сидящие за столом с выражением пропели, как князь выхватил саблю и голова какого-то старика — конечно же, одинокого и беззащитного! — покатилась на луг, Герману вдруг сделалось так жаль и своего деда, и свою бабку, и сгорбленную старушку Феклу, и сухонькую Оксю, и почти столетнего старика Тимоя, будто это над их седыми головами поднялась чья-то жестокая рука с острой саблей. Почему-то подумалось, что после такой печальной песни старики опять начнут плакать, и потому нестерпимо захотелось уйти к Кольке и Люське, уйти сейчас же, немедленно, чтобы не видеть больше слез и не слышать жалоб. Он посмотрел на Катю. Она слушала песню рассеянно и, казалось, была занята какими-то своими мыслями.

Когда же песня смолкла, никто не заплакал. Наоборот, все задвигались, заговорили, а Иван и Митрий стали разливать водку. Воспользовавшись этим оживлением, Герман обернулся к Кате, сказал:

— Ну что, пойдем?

Он хотел сказать это очень тихо, но получилось довольно громко, и Нюра с любопытством взглянула на дочь, потом на Германа. Он смущенно пояснил:

— Мы думаем сходить к Коле и Люсе. Все-таки им там скучно одним...

— Подите, подите, чего же!.. — добродушно отозвалась Нюра и перевела взгляд на мужа, который провозглашал тост.

Говорил Иван по-вепсски, серьезно, но по тому, как все улыбались и как под конец он сам рассмеялся, Герман понял, что сказано было что-то приятное и веселое...

26

Они вышли из-за стола, когда под звонкие переборы гармоники разудало грянула старинная песня «Златые горы». Шли рядом, но Катя держалась в таком отдалении, чтобы как-нибудь случайно не задеть Германа локтем или узелком с гостинцами.

— Давай мне! — Герман протянул было руку к узелку, но Катя еще более отстранилась.

— На нас же смотрят!..

— Ну и что? Пускай смотрят, — он взглянул на ее серьезное, тронутое стыдливым румянцем лицо, и только тут почувствовал, насколько сильно она смущена, как неуверенны и скованны ее движения.

Но эта наивная девичья стеснительность делала Катю еще более прелестной. Оберегая ее от излишней неловкости, Герман больше не пытался ни прикоснуться к ней, ни заговорить первым.

Бессловесные, настороженные и взволнованные взаимной близостью, они прошли по деревне и свернули на старую заросшую дорогу. Теперь их никто не мог видеть и Герман опять взялся рукой за узелок.

— Зачем? — удивилась Катя. — Он же не тяжелый.

— Все равно — давай! Или боишься, что я съем твои подарочные пирожки?

Она засмеялась, но узелок отдала.

— Ешь. Не жалко.

— А теперь дай руку.

— А если нет? — с игривым лукавством она заглянула ему в глаза.

— Тогда возьми мою, — нашелся Герман и протянул ей свою руку. Катя хотела шлепнуть по ней, но он ловко поймал ее ладонь. — Какая большая у тебя рука!

— Правда? А я думала — нормальная.

— Конечно, нормальная. Очень нежная, очень милая рука.

— Ну да, есть нежности! — она повернула ладонь кверху. — Вон какие мозоли.

Герман ласково провел своими тонкими пальцами по ее ладони. Кожа была сухой и жесткой.

— Тебе слишком много приходится работать, — с сочувствием сказал он. — Когда я узнал, что ты ночью пасла телят, мне было так жалко тебя! Все представлялось: темная-темная ночь, ветер, дождь, а ты одна с этими телятами, промокшая, беззащитная...

— Какой ты смешной!.. Когда я пасла, были белые ночи. Светло, хоть книжки читай. Птицы заливаются, туманы кругом белеют, и цветами пахнет. В избу идти неохота. Да и разве уснешь в такую ночь? А травы много, телята не разбегаются. Разложу огонь и пою песни. Или птиц слушаю. Или мечтаю...

Они брели по проселку, взявшись за руки, и Катя говорила все это простодушно, искренне, и на ее лице не было ни малейшего смущения.

— Скажи, ты счастливая?

— Не знаю. Вот когда состарюсь, когда мне будет годов сорок, тогда, наверно, скажу, счастливая или нет.

— А вообще тебе нравится здесь жить?

— Конечно! Здесь же мой дом. И разве плохо у нас? Озеро рядом, лес... Но ведь я дома только летом, — сказала она с сожалением. — А зимой в интернате жила. Целых десять зим! Сначала в Сарге, а потом в Чудрине... Помню, когда я пошла в первый класс, проучились мы с Петькой две недели — Петька-то уже в третьем был, — и так мне захотелось домой, что чуть не реву. И вот в субботу, после уроков, мы взяли да и отправились с ним домой. На воскресенье.

— Из Сарги?

— Конечно!.. А ночи в сентябре темные-темные. Добрели до Кюндл-мяги, и больше я не могу идти — ноги не держат. Тогда Петька давай меня на себе тащить. До половины горы дотащил, и тоже силенок не стало. Мы уж на четвереньках и всяко... В конце концов все-таки добрались до дому. Заползли на крыльцо и давай стучать. Вот, думаем, обрадуются дома!.. Дверь открыл папа. Увидел нас — и слова сказать не может: испугался, думал, беда какая стряслась, подхватил под мышки и в избу. Мама лампу засветила, дрожит вся. Чего, спрашивает, случилось? Петька молчит — он уже кое-что понимал, а я хнычу от радости, что все же дома, в тепле, что молока напьюсь досыта, и говорю сквозь слезы: «Домой охота стало!» Тогда папа снял с гвоздя ремень, на котором бритву точит, и по очереди — сначала Петьку, потом меня, потом опять Петьку. Больно! А мама молчит. По три раза стегнул и спрашивает: «Еще домой охота?» Мы в один голос: «Не, больше неохота!..»

— Так жестоко?! — Герман сжал Катину руку.

— А как по-другому, если мы глупые?.. Мишка из-за такой глупости годом раньше чуть в лесу не замерз. Из Чудрина отправился домой на зимние каникулы на лыжах, прямиком по лесу, и компаса не взял. А метель поднялась. Вот и заблудился. Две ночи в лесу ночевал, потом уж на Саргинскую дорогу выбрел. Обморозился весь... А тут еще мы с Петькой такой фокус выкинули. Вот папа и отучил нас домой бегать. Потом, когда старше-то стали да узнали прямые тропинки, и на воскресенье иногда прибегали. Тогда уж папа ничего не говорил: он ведь тоже знал, как нас домой тянет... Ну, а лето, лето для нас — праздник!..

— Как хорошо, что мы встретились! — сказал Герман. —Я думал о тебе все эти дни. Увидел тебя первый раз, когда ты с Петром ходила на озеро, и сразу поверил, что ты вот такая...

— Какая?

— Ну вот такая, какая есть — хорошая, красивая, искренняя. Я даже не могу точно сказать — ты просто удивительная!

— Ой, не выдумывай!.. — Катя засмеялась. — Между прочим, ты обещал поделиться каким-то своим открытием. Помнишь, в лодке, когда Петька плавал?

— Конечно помню. Это и есть мое открытие.

— Какое? — не поняла Катя.

— А вот то, что я тебе сказал. Ты — самая прекрасная девушка, каких я еще никогда не встречал.

— Это тебе просто кажется, — вздохнула Катя. — Потому что я здесь — одна.

— Неправда! Будь здесь хоть сто, хоть тыща девчонок…

— Не вы-ду-мы-вай!.. — перебила она его. — Глупости все это.

— Почему — глупости?

— Потому что все это неправда. — И вдруг спросила: — Ты дружил с девчонками?

Вопрос, как ведро холодной воды.

— Было... — неохотно признался Герман. — Вообще мне не везло на девчонок. Все попадались какие-то непостоянные, избалованные — сегодня с одним, завтра с другим...

— А ты сам не такой? — с ревнивым любопытством спросила Катя. — Ведь у тебя осталась в городе девушка?

— Ну, осталась...

— Красивая?

— Красивая. А что толку? Пустая, истрепалась вся.

— Вот как? Зачем же ты с ней дружишь?

— Я не дружил. Так, болтался. Ходили на танцы, на вечеринки... Мне неприятно о ней вспоминать.

— Интересно!.. Здесь неприятно вспоминать, а там, как и мне, ты говорил ей, что она самая лучшая. Ведь говорил? — она заглянула ему в глаза.

Если б только она знала, как трудно ему отвечать на такие вопросы!..

— Говорил, — признался Герман. — Я много говорил ей всего.

— Вот видишь!.. — она высвободила свою ладонь из его ослабевших пальцев. — А вернешься в город и меня будешь такими же словами обзывать.

— Катя! — воскликнул пораженный Герман. — Этого никогда не будет! Почему ты не веришь?

— Нет, я верю, — сказала она и остановилась. — Получится как с той девчонкой. Пока была рядом, пока ты с ней ходил на танцы, тебе казалось, что она самая хорошая на свете. А теперь, когда ее нет, ты думаешь о ней иначе. Так и со мной будет.

— Да не думал я никогда, что она самая хорошая!

— Не думал? Тогда зачем обманывал?

— Она привыкла. Каждый парень, который хоть раз провожал ее, объяснялся ей в любви.

— И ты объяснялся? — на Германа смотрели встревоженные девичьи глаза, чистые и честные, и он не мог, не имел сил лгать этим глазам. Он попытался отшутиться.

— А что я — рыжий? Я — как все...

Лицо Кати потускнело.

— Выходит, я права, — вздохнула она.

— А хочешь, я расскажу, какая она есть?

— Нет! Ты и так много сказал. — Она помолчала. — Не обижайся, но дальше я пойду одна, — и протянула руку к узелку.

Он не противился и молчал, растерянно глядя на нее.

— Может, все, что ты говорил мне, — правда, — сказала она, — но больше не надо. — Катя повернулась и пошла дальше по заросшему проселку.

27

Солнце стояло еще высоко, когда празднество пошло на спад. Песни были перепеты, плясуны — много ли старикам надо? — выдохлись. Дед Тимой улегся под березами и уснул. Нюра вынесла подушку и бережно подсунула ее под седую голову старца. Фекла и Окся ушли на отдых в сенник к Маркеловым.

Иван, навалившись грудью на стол, долго смотрел на свои большие коричневые руки, потом обнял Петра, который сидел рядом с гармошкой на коленях, сказал:

— Давай мою, любимую!..

Не успел Петр наиграть мотив, он запел:

Меж высоких лесов затерялося

Небогатое наше село...

Пел Иван старательно, низким тоскливым голосом, на свой лад переиначивая слова.

Бабка Акулина, заплаканная и расстроенная, тормошила деда Кирика, который недвижимо сидел за столом, уронив голову на руки.

— Не вышел... Так и не вышел к людям. Сраму-то сколько!.. — бормотал старик.

— Ой, не тяни душу! — шептала Акулина, боясь помешать песне. — И без того тошно. Пойдем домой-то! Василья-то накормить надо. Мы-то сытые, а он голодной!..

Акулина уже бегала домой проведать сына, но нашла его спящим в сарае. Теперь она боялась, что Василий проснулся, а дома никого нет, и он может обидеться.

К Акулине подошел Митрий.

— Не трожь его, пускай тут сидит, — сказал он. — А то уведешь расстроенного, дак еще и с Васькой поскандалят.

— Ничего не будет, пособи-ко лучше увести!..

Вдвоем они вытащили из-за стола размякшего деда и повели к дому.

— Ежели бы твой Иванко не вышел, а? — говорил Савельевич, и голова его бессильно моталась на высохшей землистой шее.

— Иванко — мужик, а твой — тилигент. Разница!

— А сраму-то!..

— Не тебе срам — ему.

— Ему? Василью? — Савельевич остановился и вытаращил зрячий глаз на Митрия. — Ты его... не тронь. Он один на все Ким-ярь... В блестящей машине...

— Ладно, не трону. Хоть в заблестящей.

Но старик заупрямился.

— Не пойду! Я с Николкой хочу говорить! — он рванулся к заколоченному дому, в котором когда-то жил Николай Прохоров, последний ким-ярский председатель сельсовета.

Акулина и Митрий, не ожидавшие от старика такой резвости, не смогли удержать его. Кирик обхватил руками угол дома и быстро-быстро заговорил:

— Не твоя правда вышла, не твоя!.. Не бросил нас Василий! Слышишь? Приехал, вот! А ты что говорил? Мол-чишь? Мол-чи! А я не дам Василья позорить...

С тоскливой печалью смотрел на все это Михаил Маркелов. Слова Кирика его раздражали. Он встал, подошел к Степану Кагачеву, который с умилением слушал песню Ивана, молча сел рядышком, а когда песня смолкла, сказал:

— Пойдем-ко, дедо, пройдемся по деревне. Поговорить с тобой охота.

— Чего же — пойдем!

Степан хорошо знал Мишкину страсть к лесу и сам немножко промышлял, а у охотников, как известно, всегда есть о чем побеседовать друг с другом.

— Значит, говоришь, лесником работаешь? — раздумчиво сказал Михаил, когда они отдалились от праздничного стола. — Боишься чужого человека в свою деревню пустить?

Степан недоуменно глянул на Михаила и, не уловив, к чему тот клонит, туманно ответил:

— Иной чужой ближе родного... Всяко бывает! Да только путный-то человек наособицу от людей искать приют в суземе не станет.

— Может, и так... Ну, а если бы я в лесники попросился? На твое место. Принял бы?

— Ты?! — Степан остановился и раскрыл рот, будто хватил горячего. — А зря, Мишка, смеешься, — обиделся он. — Тебе моя работа очень бы подошла.

— Я не смеюсь. Из Ленинграда я уехал. Совсем. Договор кончился, рассчитался и уехал. Не могу я без Ким-ярь жить. Душа без него, как котел без ухи — ржавеет. Вот и не знаю, что делать. В Хийм-ярь заезжал, да что-то не очень туда тянет.

Если бы он знал, сколько мыслей в одно мгновение пронеслось в голове Степана! Старик вспомнил все: что лишился сыновей в войну, что расстался с мечтой увидеть в своем доме внуков, что жить осталось немного, что месяцами не с кем словом обмолвиться, что с каждым годом все тяжелей вести хозяйство — и еще многое вспомнилось и промелькнуло в сознании Степана в тот крохотный кусочек времени, пока он слушал Михаила.

— Погоди. Не спеши... На что тебе Хийм-ярь? Всей и радости-то — одно Онего, дак и то в трех верстах. Сядем-ко, так я тебе все по порядку расскажу! — и потащил Михаила к крыльцу ближайшего дома.

Сели. Закурили.

— Послушай, — начал Степан. — Дом мой ты знаешь — места много, и простоит сто годов. Огород — хоть гектар паши: по старым картофельникам земля жирная. Сенокос рядом. Лес — под боком, промышляй, сколько влезет. Озеро под окошком. Рыбное! Да ты знаешь Сарь-ярь. Сетей и мереж у меня на целую артель хватит. Все капроновые. Сам вязал. Невод есть. Лошадь в лесничестве дадут. Я сначала держал лошадь, да больно много сена надо. А корова есть. Хорошая корова. По два ведра молока в сутки дает. Мало будет — вторую заведем, на тебя... И ничего другого не ищи! Только на мое место. Заживешь — тебе такая жизнь и не снилась!

— Все это ладно. Ты о главном скажи, о работе. Что делать-то я должен?

— А воля твоя! Лесниковая работа — лес охранять да в порядке его содержать. Чтобы пожаров не было. Чтобы самовольно не рубили, не воровали. Чтобы хламу разного не оставляли, сучьев и прочего. А рубить, воровать и костры палить — некому. Смекаешь? Сам себя блюди, и участок твой всегда будет в порядке. Раза два в год просеки прочистишь да на месячишко на лесопосадки в лесничество съездишь — вот и вся работа. А денежки пойдут! Невелики, конечно, деньги, а все ж таки — зарплата. Леснику много работы в людном месте, где начальство близко, где люди лесом пользуются, где рубки много. А у нас всех людей — ты да я да мы с тобой, и до начальства — сорок верст. Лесничий, правда, каждое лето приезжает. И нонче был. Половили с ним рыбы, насушили пару мешков, он и уехал с теми мешками обратно. Ему хорошо, и мне — удовольствие: все-таки свежий человек, и поговорить есть о чем, и рыбешку ловить интересу больше.

— Хорошо, Степан Тимофеевич, я подумаю.

— Да чего думать-то?! — старик разочарованно хлопнул ладонями по коленям. — Служба государственная, почетная, и жить будешь, считай, дома: от нас до Лахты водой — пятнадцать верст, мы со старухой и то за два часа приплыли. А хотишь — мотор купим. Лошадь будет, дак по зимнику долго ли бензину привезти?

— Подумаю. Ты об этом батьке моему пока не говори. Я сам скажу.

— Во-во, скажи. И я знаю, что он согласный будет.

— Я поговорю с ним сегодня же или утром, да, может, вместе с вами и в Сарь-ярь съезжу. Давно не бывал, а хочется взглянуть на ваши места. Озеро у вас красивое...

— Во молодец-то! — подскочил обрадованный старик. — Приедем — покажу, как живем, по лесу проведу, и тогда уж все обсудим честь честью.

28

Тихо угасал знойный августовский день. В вершинах высоких берез возле дома Маркеловых позолотилась листва, смолкли голоса птиц, и только чайки беспокойно гомонились на песчаной косе Янь-немь.

Накинув на плечи пиджак, Герман ходил по берегу. Снова и снова он вспоминал разговор с Катей, пытаясь разобраться и понять, в чем ошибся, что сказал не так, чем отпугнул ее от себя. Самое обидное заключалось в том, что он впервые до конца был искренен с девушкой, не изображал влюбленного, не притворялся, не лгал. Но эта искренность вдруг обернулась против него.

Нет, он не сожалел, что сказал Кате правду: обмануть ее он не мог и не сможет — она слишком чиста для какой бы то ни было лжи. Но почему она не поверила и что теперь думает? Почему здесь все не так, как было там, в городе, в кругу своих друзей?

Герману казалось, что вся жизнь в Лахте, все, с чем он здесь столкнулся — не настоящее, призрачное, похожее на сон. Потом вдруг все переворачивалось в сознании, как песочные часы, и он начинал думать, что только здесь и столкнулся с настоящей человеческой жизнью, где все не выдумано и откровенно, как сама природа.

Герман представил Катю на тротуаре городской улицы. Обратил бы он на нее внимание? Несомненно, потому что привык всматриваться во всех красивых девчонок. И он мгновенно определил бы, что Катя — из деревни, провинциалка: скованность движений, будто на нее смотрит весь город, настороженно-робкий взгляд, необыкновенная серьезность лица. Он прошел бы мимо и через минуту уже не помнил о ней — разные ступени жизни! А Петр, тот вообще не привлек бы внимания: много их ходит таких по городу — не та одежда, не те манеры...

А сам?.. Оказался в новых условиях, столкнулся с людьми иного образа жизни — и день ото дня все явственней ощущает зыбкость своего положения, вынужден изменять своим привычкам. Там он легко находил общий язык с девчонками своего круга: угостил дорогой сигаретой, сказал два-три щедрых комплимента, сводил в ресторан — и благосклонность обеспечена. А здесь все по-другому, все не так, на первый взгляд — проще, на деле — многократно сложней...

Герман возвратился домой, когда совсем смерклось. Отец ждал его на крыльце.

— Посидим? — предложил Василий Кирикович и отодвинулся на край верхней ступеньки. — Вечер сегодня хороший. И комаров нет.

— Вечер-то хороший... — хмуро отозвался Герман.

— А что?

— Ничего... Ты почему обманул дедушку и бабушку? Ты же обещал им прийти!

Василий Кирикович встревоженно вскинул брови.

— Там был обо мне разговор?

— Не в разговоре дело. Не хотел идти, не надо было обещать. Они весь день только и оглядывались сюда, всё тебя ждали.

— Понимаешь, я прилег отдохнуть и уснул.

— Ты спал, а они — плакали.

— Плакали?

— Конечно. Ты думаешь, им приятно? В общем, сам перед ними оправдывайся, — и Герман направился в сарай.

Василий Кирикович последовал за сыном.

— Нет, ты все-таки скажи, что они обо мне говорили? — допытывался он.

Герман молчал. Ему вдруг вспомнилось все: и хватающий за сердце плач старушек, и страшное — просить помощи у мертвых, и скорбные лица деда и бабки, много-много лет проживших в одиночестве. Глухое раздражение на отца полыхнуло в его душе. Захотелось высказать все, что он понял здесь, в Лахте, что открылось ему в этот необычный тяжелый день. Он лег на матрац, закурил.

— Я жду, — прозвучал в темноте голос отца.

— Хорошо. Я скажу. — Герман затянулся, и красный огонек сигареты на несколько мгновений осветил его возбужденное лицо. — Тебе не приходило в голову, что все, кто здесь живет, считают дедушку и бабушку брошенными тобой, забытыми?

— Этого не может быть! — дрогнувшим голосом воскликнул Василий Кирикович, но тут вспомнил недвусмысленный намек Митрия и добавил: — Так может думать только старик Маркелов. Но что он знает о нашей жизни? Мы же всегда поддерживали со стариками связь.

— Какая связь?! Всего месяц назад ты говорил: у них коровка, кабанчик, десятка два кур, полный огород овощей, дед мешками ловит рыбу. А что оказалось?

— Кое в чем я действительно ошибся. За эти годы многое изменилось, и впредь мы им будем помогать больше. К тому же, как только мы приехали, я дал им денег.

— Не в деньгах дело. Старухи, которые плакали сегодня, тоже, наверно, получают от своих детей подачки, но все равно они брошены! Кто не брошен, те доживают свою жизнь с сыновьями и дочками, по-человечески.

— Не надо горячиться, — Василий Кирикович опустился рядом с сыном на свой матрац, заложил руки под голову. — Поговорим спокойно. Ты слишком взвинчен и не отдаешь отчета словам. Если бы отец и мать сообщили мне, что им плохо живется, что они желали бы переехать к нам, я бы с радостью перевез их к себе. Но они никогда не жаловались, никогда не просили помощи! Вообще для человека, всю жизнь прожившего в деревне, город тесен. Тебе, конечно, это трудно понять, но они привыкли к свободе, к этому чистому воздуху, к зелени, к соседям...

— К заброшенности, обреченности... Кстати, они и не надеялись на тебя. Если им было трудно, они шли на кладбище и просили помощи и совета у своих мертвых родственников.

Василий Кирикович понял, что продолжать разговор бессмысленно.

— Ладно, Гера. Оставим это. Ты уже начинаешь говорить глупости. Тебе просто надо отдохнуть и успокоиться. Поговорим лучше в другой раз, — и Василий Кирикович вышел на крыльцо.

Быстро темнело. Трещали кузнечики. На озере сонно вскрикивала какая-то птица.

Василий Кирикович опять сел на верхнюю ступеньку, положил сцепленные руки на колени, задумался.

Дома, в городе, размолвки с сыном бывали довольно часто. Вспыльчивый по характеру, Герман в таких случаях не особо заботился о форме выражения своих мыслей, дерзил и мог наговорить много обидных слов. Но те размолвки обычно возникали на совершенно иной почве: сын стремился к самоутверждению, отстаивал свою индивидуальность и право на самостоятельность, защищал взгляды и мораль своих друзей, доказывал жизненность новых мод и увлечений — словом, шел в наступление только тогда, когда вопрос прямо или косвенно затрагивал его личные интересы. На этот же раз никакого покушения на его интересы не было, и тем не менее — такой эксцесс!..

Самое неприятное заключалось в том, что сын, видимо, не самостоятельно пришел к этим нелепым выводам и обобщениям. Скорей всего, он повторял чьи-то слова. Но как могли эти старики, собравшиеся на свой шабаш, обвинить его, Василия Кириковича Тимошкина, нравственнейшего человека и примерного семьянина, в том, что он забыл своих отца и мать?! Какое чудовищное измышление! А что они понимают, что знают о его жизни? Разве можно судить о родственных чувствах и связях по количеству писем или приездов в гости? Глупо... Им, конечно, не понять, что такое большая государственная работа, когда под твоим началом сотни ИТР и тысячи рабочих, когда от заседаний и совещаний голова идет кругом и нет времени даже как следует поесть. А сверху жмут на план...

— Э, да что говорить!.. — вздохнул Василий Кирикович.

Мысли его вновь возвратились к Митрию Маркелову. «До чего неприятный старикашка!.. — Василий Кирикович даже поморщился. — Раз участвовал в революции, то он считает, что ему все позволено, что он имеет право судить и рядить. А того не может понять, что именно наше поколение вынесло на своих плечах всю тяжесть военных лет, нашим трудом создана и создается сегодняшняя мощь и слава страны».

До глубокой ночи сидел Василий Кирикович на крыльце отцовского дома, размышляя о своей жизни, о сыне, о стариках. И чем больше он думал, тем более утверждался в том, что годы, оставшиеся позади, прожиты правильно. Все было так, как надо, как должно быть. И если кто не понимает этого, ничего не поделаешь: не всем дано мыслить масштабно, с позиций государственных интересов, и не каждый способен жертвовать личным ради общественного.

29

Чтобы никого не тревожить в этот тихий полуночный час, они сидели в кухне без света и разговаривали вполголоса.

— Работа, конечно, не тяжелая, и времени для охоты будет много, — говорил Иван. — Только сдается мне, Мишка, не в ту сторону ты глядишь. Ведь ты на машинах работал, вот к ним и тянись. Ежели в Хийм-ярь неохота, поезжай в Саргу, в Чудрино...

— Меня, тато, эта земля зовет...

— Верю, Мишка. И по себе знаю. А ты пересиль себя!

— Поздно. Она мне в душу вросла... Остался бы я дома, пастухом, вместе бы работать стали, да не люблю я эту работу. Не по мне она.

— Знаю.

— А помогать буду. И в сенокосе, и в пастьбе. В охотку, с удовольствием помогу. Долго ли из Сарь-ярь сюда прискочить!..

— Эх, Мишка, Мишка! — вздохнул Иван. — Не о том думаешь...

— Ты не расстраивайся, тато!.. Я ведь еще ничего не решил. Вот съезжу в Сарь-ярь, погляжу, со Степаном поговорю...

— Съезди. Погляди. Только прошу тебя, не очень поддавайся на Степанкины уговоры. Ему с Наташкой охота в своем доме век дожить, а тебе надо жизнь начинать. Разница большая. У них в запасе всегда ход есть — когда хошь к дочкам уехать могут, а у тебя такого хода нету.

— Почему? Если не понравится, если напостынет, как ты говоришь, — рассчитаюсь и уеду.

— Не выйдет, Мишка! Родимая земля, когда в душу-то врастет, страшную силу имеет. Помяни меня: если останешься — не уедешь. И невмоготу жить будет, а ты за каждую соломину цепляться станешь, лишь бы свое житье в этом суземе перед самим собой оправдать...

И вдруг Михаил понял: отец по себе судит! Эту всесильную власть земли он уже испытал. Потому и остался. Старики, отказавшиеся уехать, были первой соломиной, за которую он ухватился двенадцать лет назад, теперь появилась вторая — большие совхозные прибыли.

Чувство родства не по плоти, а по духу так взволновало Михаила, что на какое-то мгновение в себе самом он увидел отца и понял его полнее и лучше, чем за все годы, прошедшие после переселения.

— Знаешь, тато, не будем больше говорить, — тихо сказал Михаил. — Ложись-ка лучше: отдыхать и ни о чем не думай. Все будет ладно! И я пойду сосну маленько. Степан рано собирается уехать, у них корова недоеная...

Туйко визжал и метался на цепи: хозяин вышел из дому с ружьем на плече, но вместо того, чтобы подойти и расстегнуть ошейник, прикрикнул строго и направился к озеру.

— Возьми, пожалуй, кобеля-то! — посоветовал Степан. — Даром, что лодчонка маленькая, да ведь и груз невелик. — Про себя же подумал: с собакой Мишка скорей задержится на день-другой, не так будет обратно торопиться.

Лодка действительно была маленькая — осиновая долбленка, но с парой гребных весел.

— Кабы знал, что втроем плыть — большую взял, новую, а то бы на средней приплыл. Тоже справная, хоть и старая. Зато эта уж больно на ходу легка!..

Михаил бросил в нос лодки куртку и окриком «место!» послал на нее обалдевшего от радости пса. Туйко с подчеркнутым послушанием улегся, но продолжал молоть хвостом, выражая свое ликование и благодарность.

— Дорожки не будем спускать? — спросил Михаил.

— Не! — махнул рукой Степан. — Вали прямо. На Сарь-ярь спустим, чтобы рыба была самая свеженькая. — Он взялся за кормовое весло. — А ты, Наташка, сними-ка доску да садись прямо на дно, а то из-за твоей головы Мишкиного лица не видать... Да не бойся, подол не смочишь!..

Каких только тайных надежд не заронил Михаил в душу Степана своим вечерним разговором! Несбывшаяся мечта — растить и оставить после себя молодую смену, которая бы продолжала земную жизнь в родном доме, — вновь вспыхнула в сердце старика, когда уже казалось, все кончено и закат одинокой старости неотвратим.

Почти до утра Степан не сомкнул глаз — все думал, чем увлечь Мишку, как развеять его сомненья, чтобы надежно залучить парня на постоянное жительство в Сарьярь, в свой дом. Он чувствовал, что Михаил колеблется, и не знал, что посоветовал ему отец, но решил пока ничего не спрашивать: лодка неподходящее место для такого разговора. Он и Наталью строго-настрого предупредил: «О Мишкиной работе — ни слова, а то на радостях ляпнешь что-либо не к месту и все дело спортишь!» Сам же до тонкостей заранее продумал, что и как говорить и делать в пути до Сарь-ярь, чтобы в наилучшем свете представилась Михаилу его будущая жизнь. И теперь, что бы ни говорил Степан, он во все вкладывал особый смысл, который, исподволь проникая в сознание Михаила, должен был постепенно складываться в это представление о будущем. Старик не стал откровенно хвастать, что у него три лодки, но Михаил должен был понять, какие это лодки, и о дорожках он сказал так, что само собой стало ясно, насколько богато рыбой Сарь-ярь...

Михаил, с детства привыкший к гребле, гнал лодку уверенно и быстро. Легкие, великолепно подогнанные весла играли в его мускулистых руках, вода пела под днищем долбленки.

— К этой бы лодочке да мотор приспособить! — мечтательно сказал он.

Степан усмехнулся.

— И без мотору добро стелет. Под мотор килевую надо, побольше... Сделать ведь недолго, доски и смола есть. А которую прошлой зимой делал, я Иванке отдам. Ты и пригонишь ее. Все ж таки Ким-ярь просторнее, здесь волны высокие бывают, лодка нужна надежная... — Старик помолчал. — Оно, конечно, и Сарь-ярь не маленькое, да только у нас, вишь ли, мысов да островин много. Одна Бабья Нога чуть не на версту в озеро утянулась. Волне-то и негде разгуляться. И на случай дождя ловко: с любого места до бережка либо острова рукой подать!

Заозерный берег приближался. Из синевато-серого он постепенно становился зеленым, поднимался все выше и выше, лишь в одном месте окраска его оставалась дымчато-синей: там Питьк-ярь — Долгое озеро. Глубокой узкой протокой тянется оно через суземье километров на восемь, соединяя собою Ким-ярь и Сарь-ярь.

Когда горловина Питьк-ярь обозначилась очень четко, а на сближающихся ким-ярских берегах стали хорошо видны стволы деревьев. Михаил заметно сбавил скорость. Степан понимающе кивнул, а Наталья перекрестилась: лодка пересекала Черную яму — по древним преданиям, обиталище ким-ярского водяника. При средней глубине озера в три сажени теперь под лодкой было тридцать шесть сажен. Здесь, по обычаю, нельзя не только быстро плавать, но и громко разговаривать, а лучше молчать. И уж вовсе недопустимо плюнуть в воду или бросить за борт окурок.

Раньше в народе ходило немало рассказов о том, как легкомысленные смельчаки, желая опровергнуть легенды о суровом Черном водянике, пытались совершать здесь разные, оскверняющие честь «хозяина» непотребные действия. И конец этих затей всегда бывал трагичен: лодка оставалась плавать, а осквернитель камнем шел ко дну... Терпящих бедствие и тонущих в Черной яме еще никому и никогда не удавалось спасти.

А в Сарь-ярь, в месте слияния его с Долгим озером, была Белая яма глубиною в тридцать сажен. Белый водяник отличался от Черного более мягким нравом. Он редко топил людей, но шутить над ними любил: то лодку начнет крутить — до того докрутит, что бедный рыбак без чувств в нее падает, то невод плетью совьет, то в самый неподходящий момент, особенно когда молодые к венцу плавали, начинает воздух портить — пузыри с решето только и поднимаются со дна! И так смрадно делается, что невеста под фатой нос украдкой зажимает... Однако считалось в народе, что, ежели таким способом Белый водяник молодых к венцу проводил — жить им в согласии и счастье...

Много легенд было сложено о водяниках, и многое еще помнил Степан, да и не только Степан, но и Михаил, потому что эти легенды тесно вплетались в рыбацкую жизнь людей. Испокон веку всем было известно, что Черный и Белый водяники часто гостили друг у друга. Пока гостеванье шло по-доброму, на озерах была благодать: ни волн, ни горюшка в прибрежных деревнях, и рыба сама лезла в снасти. Но ежели водяники вздорили, то на озере, где это случалось, ни с того ни с сего поднимались волны, вода становилась мутной, сети забивало тиной, и люди боялись плавать на лодках.

Любили водяники и в картишки порезаться. Обычно играли на рыбу, которую перегоняли по Питьк-ярь из озера в озеро, смотря по тому, кто выигрывал, а кто проигрывал. Стоило рыбакам поставить сети в Питьк-ярь, и сразу становилось ясно, как идет у водяников игра. Если рыба попадала со стороны Ким-ярь, значит, Белый водяник в выигрыше, если со стороны Сарь-ярь — в проигрыше.

На веку не раз бывало и такое, что Черный водяник выигрывал у своего соседа всю рыбу. Тогда легкомысленный Белый водяник ставил на карту воду. Сарь-ярский люд с ужасом замечал, как в Питьк-ярь возникало течение и вода из Сарь-ярь начинала уходить. Но потом, видать, и Черный водяник делал промашку. Течение останавливалось, а то и поворачивало вспять. И вместе с водой возвращалась рыба.

«Отыгрался!..» — облегченно вздыхали рыбаки.

На памяти Степана был, однако, случай, когда сарьярский водяник проиграл всю воду, и осталась она только в Белой яме, которая предстала глазам людей круглым озерком с очень крутыми берегами. По дну Сарь-ярь, ровному, как блин, люди ходили и ездили на лошадях, а несколько мужиков даже сбились в артель и распахали десятины три. Овес вымахал — в пояс. Но убрать его не успели: в конце лета вода в Черной яме вдруг забурлила и хлынула из глуби с такой неудержимой силой, что пересохшее Питьк-ярь в одночасье превратилось в широкую мутную реку, которая на глазах стала заливать Сарь-ярь. Так овес и ушел под воду...

Вообще Черный водяник был, конечно, сильнее Белого, и в картах смыслил больше, потому что ни разу не случалось, чтобы Ким-ярь осталось без воды...

Все эти легенды и были вспомнились Степану, пока лодка медленно пересекала Черную яму. Михаил же думал не столько о легендах, сколько о том, что хоть бы разок своими глазами посмотреть, как вода уходит под землю, как Питьк-ярь превращается в реку, а Сарьярь становится сушей. Когда яма осталась позади, он спросил:

— Не ставил, дедо, сетки в Долгом озере?

— Ставил.

— Откуда рыба идет?

Рыба шла из Сарь-ярь. Но Степан ответил:

— С обоих сторон ровно попадает... А ты бы откуда хотел?

— С вашей стороны.

У Степана так и ёкнуло сердце: ведь неладно ответил, зря поторопился! Чтобы скрыть промашку, он сделал удивленное лицо, спросил:

— Почто так? Неужто хочешь, чтобы наш хозяин продулся?

— Поглядеть интересно, как вода уходить будет.

— Вон что!.. Дак этого, парень, недолго ждать. Нонче у Белой ямы все лето рыба лучше ловится. Того и гляди в Питьк-ярь двинет. Значит, и вода пойдет.

По высоким каменистым берегам Долгого озера сочно зажелтели прямоствольные сосняки. Запахло смолой. Туйко встрепенулся, заводил носом.

— Теперь его и на бережок можно выпустить, — сказал Степан, а сам подумал: хоть бы мошника кобелишка облаял, для интересу!..

— Иди! — Михаил махнул рукой, и Туйко прыгнул в воду. — А что эти сосняки в глубину далеко идут?

— Здесь недалеко, полосой тянутся, а за ручьем Рист-оя, направо, версты на три — Беломошная грива, налево, версты на полторы — Глухариная. Тока там — по полсотни мошников. По осени на камушки вылетать будут. Стреляй с лодки, сколь надо — непуганые.

Туйко выплыл на берег, отряхнулся и галопом скрылся в лесу.

Вдоль Питьк-ярь, низко над водой, сновали поднявшиеся на крыло молодые одноцветно серые чирки и белобрюхие гоголи. Заметив, что Михаил следит глазами за полетом птиц, Степан сказал:

— Зверем и птицей наши места богаты. В других-то — возьми хоть Сохту, хоть Саргу — вся живность химией сгублена, глухариные тока вырублены да выстеганы, на делянках одни мелоча́ растут. А наши зверушки да птахи химии-то отродясь не нюхивали. И лес, сколько знаю, веками не рублен — рек-то нету, чтобы сплавлять, вот он и сохранился.

— Здесь бы заповедник открыть, — высказал свою мечту Михаил.

— Это чего такое? — насторожился Степан.

— Заповедная земля. Чтобы все оставалось, как есть, на многие-многие десятилетья.

— Оно так и будет. Без заповедника.

Михаил вспомнил разговор с Василием Кириковичем, сказал:

— А если надумают здесь леспромхоз сделать. и все эти сосняки — под топор?

— Пустое!.. Лесу-то ничем не взять. Кабы река или железная дорога была...

— Теперь машинами возят.

— Возят. Только не здесь на машинах ездить. Горы да болотины, ручьевины да озера...

— Все-таки заповедник лучше. Ученые бы приехали, узнали, куда наша вода через Черную яму уходит, татарского хана на Муна-мяги раскопали бы...

— Когда-нибудь раскопают. А про воду я и без ученых скажу. В подземную реку она идет. А река та — в Онего. Мой дед еще сказывал: заделали старики щуке в жабрину серебряное кольцо и пустили ту щуку в Черную яму, когда вода падала, дак щучина та через два али три года на Онеге в невод попала...

Далеко впереди приглушенно и редко залаял Туйко. Михаил перестал грести, прислушался.

— По лосю!.. — выдохнул он, сверкнув глазами.

Степан приложил ладонь к уху.

— Похоже, у Рист-оя звонит! Там, у ручья, лоси держатся.

Михаил налег на весла. Степан, подгребая кормовым веслом, стал прижимать лодку к берегу: если лоси на ручье Рист-оя, то под прикрытием мыска, который выдается в Питьк-ярь перед устьем, удастся подплыть к ним вплотную.

«Господи! Неужто палить будут?» — встревожилась Наталья.

Собака звенела совсем близко. Михаил греб, повернув голову и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть за мелькающими на берегу деревьями с густым подсадом ивняка. Но ничего не видел. От напряжения ныла шея.

Лодка, шелестя рассекаемой водой, вынеслась из-за мысочка.

Вот они!.. Весла повисли в воздухе, дыхание прервалось. Бык и лосиха с необыкновенно длинной серьгой, свисающей до самой воды, стояли в ручье. Туйко — мудёр, старик! — занял позицию за ручьем, со стороны леса, на себя отвлекая внимание зверей.

Медленно, с величавой ленцой лосиха повернула голову на шелест воды под днищем долбленки, и в ее больших темных глазах Михаил увидел не страх — удивление. Туйко стал напирать. Бык — крупный, но по рогам-вилашкам молодой — не выдержал и выскочил на берег ручья. Туйко молчком на крупных махах рванулся наперерез.

По крупу лосихи, как от озноба, волной прошла дрожь.

Она вскинула голову, раздула широкие ноздри и плавной рысью двинулась к озеру в обгон лодки.

— Куда тебя лесовики волокут?! — испуганно закричал Степан.

Но лосиха не оглянулась, не прибавила шагу и не изменила направления. Высоко взбрасывая ноги, она грациозно входила в воду с явным намерением переплыть. Питьк-ярь впереди лодки. На какое-то мгновение Михаилу показалось, что долбленка, быстро скользящая по инерции, неизбежно ткнется в бурый бок зверя.

Но расчет лосихи был точен. Она погрузилась в воду метрах в пяти перед долбленкой и поплыла, навострив большие уши и приподняв горбоносую морду, будто вглядывалась в противоположный берег. Было хорошо слышно ее глубокое утробное дыханье... Степан смахнул со лба капельки пота.

А на берегу разрывался Туйко. Бык метался то в лес, то к озеру, но плыть за лосихой не рисковал, пугаясь лодки. Наконец он повернул обратно к ручью, в два прыжка пересек его и размашистой рысью побежал берегом Питьк-ярь у самой воды. Сбоку, от леса, стелющимся галопом и по-волчьи без голоса мчал Туйко. Некоторое время собака и зверь бежали бок о бок, но едва кобель вырвался вперед, бык круто развернулся и, расплескивая и буровя воду широкими копытами, ринулся в озеро. Туйко — за ним.

— Брось!.. Нельзя!.. — опомнившись, крикнул Михаил.

Пес беспомощно заюлил на месте и, скуля, смотрел то на уплывающего быка, то на лодку, потом покорно повернул к берегу.

— А кобелишко-то знает толк! Видать, пробовал кровушки?

— Было... Перед армией. Такого быка выставил!.. Не утерпел я... Батько меня так вожжами исполосовал — три дня сесть не мог.

— Ну!.. Эдакого-то здорового?

— А чего же... Батько есть батько.

— Дак мясо-то в дело пошло али пропало? — спросила Наталья.

— Батько старикам вывозил. У нас ведь своего мяса хватает. И за пастьбу, если до осени всех телят сохранишь, любого из стада себе оставляй — на премию.

— Так, так... Я тоже их не трогаю. Нужды нету. А в голодные годы стрелял...

30

В Сарь-ярь выплыли на восходе солнца. В уважительном молчании, отдавая дань традиции, пересекли Белую яму.

Ни ветра, ни тумана не было, и озеро от берега до берега сияло зеркальной гладью.

Степан не спешил к дому: часом раньше, часом позже будет подоена корова — беда невелика, куда важнее озеро Мишке показать, показать не как-нибудь, а с толком, чтобы поглянулось оно парню и в душу запало! И он вел лодку по отлогой дуге чуть ли не вокруг озера, мимо островов, которые по-умытому свежо зеленели в этот ранний час.

Наверно, потому, что на Ким-ярь не было ни одного острова, Михаил с детства питал слабость и трепетное влечение к таким вот оторванным от материковой суши клочкам земли. И сколько раз на лесных озерах он сколачивал плоты лишь только для того, чтобы ступить на окруженный водою кусочек земной тверди, ощутить под ногами его неколебимую прочность и с чувством первооткрывателя обойти и все разглядеть! Он отыскивал на островке таинственно тихий заливчик, затонувшее дерево с выбеленными временем корявыми сучьями, осторожно забрасывал удочку между глянцевыми листьями кубышки и вожделенно ждал поклевки. И в такие минуты ему всегда казалось, что до него еще никто и никогда в этом месте не ловил рыбу, и оттого испытывал особенное волнение в ожидании чего-то необычного.

Как много он отдал бы за то, чтобы хоть один сарьярский островок, пусть самый крохотный и неказистый, по какому-то волшебству переместился в Ким-ярь! В детстве он даже обижался на Черного водяника, который выигрыш брал рыбу и воду. В Ким-ярь и без того и рыбы, и воды предостаточно! А что бы островок стребовать?..

С жадным блеском в глазах Михаил смотрел на острова. Большие и маленькие, все они заросли лесом. И он знал, что там есть и тихие бухточки, и старые гнезда гагар и чаек; наверно, и черника растет, и княженика краснеет в траве на кочках; и нет человеческих следов, потому что ходить здесь, кроме Степана да Натальи, некому.

А меж островов, чуть ли не надвое раскалывая озеро и красуясь мачтовыми соснами, дремал в позолоте утреннего солнца мыс Бабья Нога — Акан Йёуган-немь.

— Интересное название — Бабья Нога, — задумчиво сказал Михаил. — Не знаешь, откуда пошло?

— Как не знать!.. — отозвался Степан. — Название это старинное. Люди в ту пору еще в землянках жили, домов не умели строить. И вот родился, сказывали старики, у здешнего вождя сын. Смалу был парнишка парнишкой, а как вырос, все диву дались: этакой красавец! Высокий, черноглазый, кудрявый. И силой господь наделил необыкновенной. Прозвали его Пильви[15]. А у брата вождя выросла дочь-красавица. До того ли пригожа, что парни глаза отворачивали — ослепнуть боялись. За то имя ей дали Пейве[16]. И надо же было случиться, что Пильви и Пейве крепко-накрепко полюбили друг друга. А Пильви отчаянный был, смелый. Пришел он к отцу и говорит: «Я хочу жениться на Пейве!» — «Ты разве не знаешь, что она — твоя двоюродная сестра?» — спросил вождь. «Знаю, — говорит Пильви. — Только другой подходящей для меня невесты нет на всем белом свете!» Рассердился тогда отец. «Иди, — говорит, — обойди свет и поищи! Найдешь — возвращайся, а нет — лучше погибни в чужих краях!..» Три года пропадал Пильви, но вернулся с невестой. Он завоевал ее в далекой северной стране на берегу холодного моря. Была она лопарка. Никогда раньше и никогда после того люди не видели такой красавицы. И была она тихая и застенчивая, и ею можно было любоваться, сколько хочешь. Назвали ее в племени Тя́хтхэйне[17]. Справили они свадьбу, построили земляночку и стали жить-поживать. А Пейве все оставалась незамужней — всех женихов недостойными считала. И вот раз отец Пильви заметил, что сын и Пейве слишком уж ласково переглянулись при встрече и что-то шепнули друг дружке. Тогда он велел своему брату переселиться за озеро, чтобы Пейве не смущала женатого Пильви. Только не помогло это. Через надежного друга Пильви и Пейве сговорились встречаться темными осенними ночами на средине озера. Сплавал Пильви в лодке к своей любушке раз, сплавал другой, и Тяхтхэйне догадалась, что он изменяет. Когда муж и на третью ночь вышел из землянки, она быстренько сбежала на бережок и спряталась в лодке мужа под рогожку, которой рыбу закрывают. Ничего не заметил Пильви и поплыл. Когда лодки встретились, он сказал: «Я не мог приплыть раньше, потому что моя противная жаба до полуночи не спала!» Услышала те слова Тяхтхэйне и скинула с себя рогожку. «Больше вы никогда не увидите друг друга и никогда не встретитесь!» — крикнула она и бросилась в воду. Озеро забурлило, закипело, лодки расплылись в разные стороны и между ними поднялась земля, а Пильви и Пейве ослепли. Как ни старались они сплыться, ничего не вышло — куда ни ткнутся, везде суша. Так они и умерли в лодках от горя, тоски и позора, а на озере на вечные времена остался этот мыс, который люди прозвали Бабъей Ногой... Вот так, Мишка, было!..

— Хорошая легенда. Грустная... — и, помолчав, спросил: — Ты, наверно, много знаешь таких историй?

— Раньше-то много знал, — вздохнул Степан. — А теперь и рассказывать некому... Забываются. — Он смотрел на береговые холмы, озаренные солнцем, на голубые распадки меж ними, на белую церковь, устремленную в небо высокой колокольней, и вдруг захотелось ему сказать, как бесконечно, до душевного трепета любит он свое озеро вот в такие тихие утренние часы, когда далеко видно вокруг и когда наплывают в памяти старинные предания и хочется их рассказывать, чтобы кто-то слушал и понимал эту любовь. Но он ничего не сказал, а только спросил:

— Так чего, дорожку-то будем спускать?

— Конечно! — встрепенулся Михаил.

Не случайно Степан вспомнил о дорожке: лодка приближалась к Глубокой луде — самому надежному месту, где по утрам всегда хорошо берет крупный окунь. И блесну он спустил самую уловистую, из красной меди. Осечки быть не должно!

— Ты что, с одной дорожкой и ездишь? — удивился Михаил.

— И одной хватит! — махнул рукой Степан.

Еще не успела полностью распуститься леса, старик начал выбирать ее из воды. На недоуменный взгляд Михаила ответил:

— Фунтик.

— Что?

— Окушок на фунтик. — И через минуту ловко выбросил к ногам красноперого окуня.

Не проплыли они и сотни метров, как Степан снова бесцветно обронил:

— Полтора фунта.

Михаил от удивления раскрыл рот.

— Не водяник ли их тебе на крючок сажает?

— С хозяином в ладу живем, — суховато отозвался старик. Он дал понять, что не в обычае рыбаков называть на воде властителя озера его собственным именем.

Второй окунь в самом деле оказался заметно больше первого. Освободив блесну из пасти этого лаптя, Степан сказал:

— Может, хватит? Уха добрая будет! Ведь и домой пора.

— Спускай! До берега с дорожкой поплывем.

— Гостья воля! — старик распустил снасть и направил лодку к деревне.

Чтобы леса не мешала править веслом, Степан зажал ее в зубах, а вертушку на всякий случай придавил ногой. Но он знал, что на пути к дому уже нет такого надежного места. Это тревожило: плохо, если не будет поклевок!

«Озерушко родимое, не подкачай, не дай осрамиться!.. — мысленно молил старик. — Пошли хоть какую ни на есть рыбешку! Лишнего никогда не прошу, а теперь — надо, очень надо!..»

Где-то близко затрубили журавли. Мощные серебряно-гортанные звуки врезались в тишину утра властно и торжественно. Так врывался в комнату общежития бой Кремлевских курантов в шесть утра, когда динамик оказывался включенным на полную громкость. Михаил улыбнулся.

— На Бабьей Ноге трубят, — уточнил Степан. — Каждое утро так, когда погода хорошая...

Крик журавлей поднимался все выше, ширился, растекаясь над озером, плескался об острова и берега, и многократное эхо вторило ему в какой-то удивительно стройной последовательности. В иные утра в радостно величавый крик журавлей вплетали свой тоскливый плач гагары. Тогда музыка утреннего гимна обретала зловещую окраску. Степан очень боялся, как бы и теперь гагары не испортили песню, и облегченно вздохнул, когда в воздухе растаял последний звук журавлиных криков: слава богу, пока вся природа действует с ним заодно! Еще бы рыбешку, и тогда можно благодарить судьбу...

Рывок был резок и упруг. Леса выскользнула из ненадежных стариковских зубов, но быстрые пальцы бывалого рыбака на лету подхватили ее.

— Есть? — вздрогнул Михаил.

Захолонуло на миг и вдруг забилось, затрепетало сердце Степана.

— Погоди... Полегче греби, полегче!..

Двадцатисаженная капроновая леса не подавалась и пружинила, но это не зацеп!

— Дай назад, — очень тихо, одними губами сказал старик.

Михаил резко затормозил.

— Ладно. Держи так. — А в голове вереница мыслей: леса выдержит, но якорек слабоват, лодка перегружена, плыть к берегу — проволоку перемелет, с блесной уйдет, а блесна самолучшая, подвести к лодке и веслом?.. Сумеет ли Мишка?..

Рука приняла серию резких толчков. Выплевывает! Степан туже натянул лесу, зримо представляя, как щука открывает пасть и встряхивает головой, чтобы освободиться от крючка. Он стал медленно выбирать дорожку.

— Зацеп? — нетерпеливо спросил Михаил.

— Щука. Двадцать пять фунтов.

— Шутишь?!

— Ну, может, двадцать четыре.

Михаил ошалело уставился на старика, а Наталья перекрестилась: она-то знала, как редко ошибается Степан! И что такое щука на двадцать пять фунтов ей тоже было хорошо известно. Она беспомощно огляделась.

— Может, на Бабью Ногу тащить? Туда, кажись, ближе всего, — сказала она.

Степан молчал и осторожно, пядь за пядью вытягивал тугую лесу. Он готов был в любой миг отдать ее обратно, если щука рванет в сторону, но отдать ровно столько, сколько нужно, чтобы леса не ослабла и натяжение ее осталось неизменным.

Но щука шла ровно и в глуби — топляком. Если она не отвернет и до самой лодки пойдет так, ее вряд ли удастся взять: рывок под лодку в таких случаях бывает настолько внезапным, что смягчить его и в то же время не дать слабины оказывается почти невозможным.

— Приходилось на воде рыбу веслом колотить? — спросил Степан.

— Нет. А что, неужели вправду большая? — все еще не верил Михаил.

Старик не ответил. Его чуткие и цепкие пальцы продолжали свое дело. И они, эти пальцы, вдруг ощутили, что леса стала пружинить сильней. Значит, щука пошла на круг? Дай-ко, господи!.. Леса чуть заметно поползла вправо. Наталья, загипнотизированно следившая за нею, тоже увидела это легкое перемещение.

— Похоже, на круг? — прошептала она.

Степан кивнул.

Только тут Михаил заметил, что лодка медленно разворачивается кормой. Кровь ударила в лицо: значит, действительно рыба крупная! Но как взять ее в этот верткий челнок, чем помочь старику?

— Убери весла. На дно, — тихо подсказал Степан, будто уловил мысль Михаила, а сам все так же напряженно смотрел на полупрозрачную струну лесы.

Весла были убраны, а лодка продолжала вращение по кривой, кормой вперед. Ощущать это движение было чуть жутковато — оно казалось каким-то противоестественным.

— Устанет скоро. Экую прорву воды жилкой режет! Наверх должна выйти.

— Много ли еще лески-то? — спросила Наталья.

— Десять сажен... Кверху пошла, кверху!..

Угол между поверхностью воды и лесой становился все острее и острее.

И вдруг Степана осенило. Он быстро глянул на Михаила и коротко распорядился:

— Изготовь ружье. Глухариной дробью. Посередке. Чтобы леску не зацепить.

Ружье лежало в ногах незаряженным. Дрожащей рукой Михаил вытащил из кармана два патрона с нулевкой. Щелкнул замок. В носу лодки вскочил Туйко. Долбленка закачалась.

— Уйми собаку.

— Место!..

Пес покорно лег и недоуменно смотрел то на хозяина, то туда, куда был устремлен взгляд Михаила.

Что-то тонким перышком прочертило воду метрах в пятнадцати от лодки. И исчезло.

— Стреляй, когда вся наверх выйдет. Не торопись.

Чуть левей того места, где прочертило перышком, возникло едва уловимое, но все нарастающее движение воды. Оно быстро превращалось в небольшую округлую волну, которая росла, изгибалась дугой вперед, пока не приобрела форму клина; между разводьями этого клина вода текуче вращалась и бурлила, будто из глубины забил мощный ключ. На поверхности показалось что-то плоское и черное, но сразу скрылось. Потом снова вынырнуло и опять беззвучно погрузилось в воду.

Мишку била нервная дрожь. Надо бы поднять ружье к плечу, чтобы в любой миг выстрелить по тому черному, что покажется над водой. Но он знал, что это движение ружьем разгорячит собаку, лодка опять закачается с борта на борт и взять верный прицел будет очень трудно. И он ждал, держа двустволку на коленях.

Щука всплыла неожиданно и не головой, как предполагал Михаил, а всем туловищем одновременно. В первое мгновенье она показалась совсем некрупной.

— Не мешкай, уйдет! — сказал Степан, зная, что сейчас последует страшный рывок в глубину, скорей всего в сторону лодки.

Но прежде чем Михаил принял и осознал предупреждение старика, он сам понял, что за подъемом будет немедленное погружение, и быстро, как по внезапно налетевшей птице, выстрелил в средину черной полоски. Одновременно с выстрелом или на какую-то долю секунды позже в воду метнулся Туйко...

Уже была поднята в лодку оглушенная щука, и опрометчивый пес, так ничего и не понявший, тоже был выловлен и водворен на свое место, когда Степан зачерпнул из озера пригоршню воды и поднес ее к губам. Но старик не пил — он благодарно целовал воду родного озера. Ни Михаил, ни Наталья этого, конечно, не поняли..

31

Привычка просыпаться с восходом солнца настолько закрепилась за время сенокосной страды, что Катя тотчас открыла глаза, едва первый луч робко коснулся ее лица. Рядом, разметавшись и сладко посапывая, спала Люська; за стеной тикал будильник да чуть слышно постанывал во сне дед. Катя приподнялась на подушке, закинула руки за голову. Спать не хотелось и было тревожно, как после тяжелого сна. Состояние этой легкой тревоги не покидало ее со вчерашнего вечера, а точнее — с того момента, как она взяла из рук Германа узелок с гостинцами для Кольки и Люськи и пошла на пастбище. Одна. А Герман, безмолвный и растерянный, остался стоять на Сохтинской дороге.

Она чувствовала, что он смотрит ей вслед, и потому спешила, желая как можно скорей уйти, скрыться от его взгляда.

Весь остаток дня Катю не оставляло чувство обманутости, будто это о ней говорил Герман те оскорбительные для девичьей чести слова. Но больше всего ее поразило то, что он кому-то уже объяснялся в любви. В представлении Кати это было почти равнозначно женитьбе: ведь если любовь вечна, если она — самое большое и самое главное в жизни человека чувство, то и объясняться в нем можно только один раз и только одному человеку, с которым готов навсегда связать свою судьбу. А Герман уже любил, с кем-то уже связывал себя на всю жизнь. И тем человеком была какая-то неверная гулящая девчонка.

Нет, не таким представляла она себе Германа. И такой он ей не нужен. Она хотела бы дружить с серьезным надежным парнем, который был бы верен дружбе и своему чувству. А с таким — нет! И она твердо решила: что бы ни говорил Герман, как бы ни добивался встречи — встречи больше не будет. Ни одной.

С такими мыслями она пришла на пастбище, где Колька и Люська пасли телят, с такими мыслями вернулась вечером домой. Но вот прошла ночь, и теперь почему-то думалось иначе.

Все, что сказал Герман о той далекой девушке, было очень неприятно. Но ведь ни в чем не повинную девчонку никто не станет охаивать! А с другой стороны — не сегодня же Герман узнал, что она нехорошая, неверная? Почему же тогда ходил на танцы, на вечера? Постоянный серьезный парень связываться с такими не будет. А он еще и в любви объяснялся — «как все».

Но тут Катя возразила себе: разве не бывает в жизни так, что парень гуляет с девчонкой, думает, что любит ее, а потом встретит другую, совсем не похожую на ту, с которой гулял, и только тогда поймет, что настоящей любви не было. Такое вполне может быть. Ведь и сама она в десятом классе, еще осенью, начинала дружить с самым красивым в школе парнем из параллельного десятого «В» Володькой Сириковым, который очень нравился ей. Когда он предложил дружбу, она с тайной радостью приняла это предложение. А потом вдруг узнала: Володька хотел доказать своим друзьям, что ему доступна любая девчонка. Она, конечно, сразу порвала с ним, и если после этого ни с кем не дружила, то только потому, что ей никто по-настоящему не нравился. Володька же для нее вообще перестал существовать.

А почему у Германа не могло такое случиться? Конечно, очень странно, что в городе, где столько хорошеньких девчонок, ему, как он признался, все попадались «непостоянные, избалованные». Но может быть, он в самом деле невезучий? Ведь и такое бывает. И мало ли случается, что парень живет в городе и друзья у него городские, а женится он все-таки на простой деревенской девушке...

Катя не могла не признаться себе в том, что Герман ей нравится. Она почувствовала это при первой встрече, когда лицом к лицу столкнулась с ним в дверях своего дома. Но тогда он показался настолько недеревенским, настолько далеким, что и мысли не возникло, чтобы этот парень обратил на нее внимание. На деле все получилось иначе.

Еще в тот тихий и теплый вечер, когда они втроем плыли в лодке, она заметила, как подолгу останавливал на ней Герман свой взгляд. Он интересно и именно для нее, это она хорошо поняла, рассказывал о своей неудавшейся рыбалке, а потом до смешного растерялся, когда она сказала, что ума можно занять у Туйко. Даже теперь, вспомнив об этом, Катя улыбнулась. Вообще в тот вечер Герман был очень привлекателен и приятен, и она догадалась, что и ему тоже хорошо с нею.

Но особенно взволновала ее записка Германа, переданная Колькой. Она почувствовала: начинается что-то серьезное, большое, сладко тревожащее душу. И она отложила в тот вечер шитье и попросилась у Петьки на озеро, чтобы встретиться с Германом, увидеть его, услышать его голос. На берегу, когда Петька вернул ее домой, она видела, как расстроился Герман и какими грустными стали его глаза. И ей тоже сделалось грустно... А потом это долгое ожидание Петьки с тренировки. В трубе завывал ветер, и все в доме молчали, но все думали об одном и том же и боялись смотреть друг другу в глаза.

Никто ничего не спросил и не сказал, когда она взяла фонарик и вышла на улицу. Было уже темно. Шумело озеро. Ныло в груди, и страшные мысли приходили в голову. Она сбежала на берег и убедилась — лодки нет. И тогда поняла — на озере что-то случилось и случилось именно с Германом. О брате она почему-то не думала... И после того вечера Катя поняла, что Герман значит для нее больше, чем казалось ей прежде...

И конечно же не случайно в ильин день она надела свою любимую розовую кофточку и черную, шитую по заказу юбку. Это был не самый дорогой, но самый лучший ее наряд. В нем Катя всегда чувствовала себя как-то особенно легко и свободно: ведь всегда приятно сознавать, что ты мила и красива, что в тебе все хорошо — от прически до изящных, по ноге туфель, и красива не для себя — для людей. А на этот раз ей было просто необходимо выглядеть красивой, причем не для всех или кого-то неопределенного, а лишь для одного человека — Германа.

Да, она готовилась к этому дню, чувствовала, что он будет очень важным в ее жизни. В свои семнадцать с небольшим лет она по сути дела ни с кем по-настоящему не дружила и, конечно же, еще не знала любви. И она мечтала о большой чистой дружбе, о какой пишут в книгах, о дружбе, не знающей никаких преград и расстояний, непреходящей и верной, из которой вырастает большая любовь. В тайных девичьих надеждах и думах день этот мог стать началом такой дружбы. И все было очень хорошо. Когда вдвоем шли по Сохтинской дороге, она радовалась, что впереди еще будет вечер, целый вечер! А потом можно будет встретиться и завтра, и послезавтра... И вдруг этот разговор о девчонке...

Сейчас, перебрав в памяти все, что было связано с Германом, Катя почувствовала, что вчерашнее решение — не встречаться — было все-таки слишком поспешным. Ведь если бы он сказал, что ни с кем не дружил и что в городе у него нет никакой девчонки, она бы поверила, и неприятности не случилось бы. Другой парень на его месте так и поступил бы — соврал бы и все. А он обманывать не стал. Сама видела — неприятно ему было говорить, но он все же сказал правду. Тогда за что на него обижаться? За то, что гулял с девчонкой? Но ведь все парни гуляют. Кого-то уже любил? Да неправда это! Не было у него никакой любви. Когда любят, на других девчонок не заглядываются.

Эти доводы показались Кате настолько убедительными, что она пожалела, зачем так резко обошлась с Германом, зачем оттолкнула его от себя, ни в чем не разобравшись. Она опять стала вспоминать те короткие случайные встречи с Германом и все больше находила в нем хорошего. Другие парни, тот же Володька Сириков, только улыбнись им, уже распускают руки, а то и лезут целоваться и будто даже гордятся своим нахальством. А он и руку-то берет осторожно, ласково, будто боится обидеть, и смотрит в глаза открыто и честно; ни одной усмешки, ни одного пошлого намека. Да если бы не хотел по-серьезному дружить, разве бы так вел себя?

Вечером, когда Петька сказал, что и Германа пригласил в компанию за морошкой, Катя расстроилась: если не встречаться, то и за ягодами вместе ходить ни к чему. Теперь же она с облегчением подумала, что это будет весьма кстати. Если намерения Германа чисты и серьезны, все можно исправить!

Окончательно успокоившись, Катя повернулась на бок, лицом к Люське, бережно обняла сестренку и закрыла глаза: захотелось скорей уснуть, чтобы незаметно прошли эти долгие часы — ведь за морошкой они отправятся еще не скоро, пока Люська и Колька не выспятся досыта...

32

Вопреки ожиданиям Германа отец в это утро был в отличном расположении духа. Умываясь, фыркал и крякал от удовольствия, а перед завтраком прохаживался на избе и мурлыкал нечто напоминающее «Варшавянку». Зато Герман насторожился: такая смена настроения у отца означала, что он принял какое-то важное решение. А решение могло быть одно — уехать.

Когда Герман сказал, что собирается с маркеловскими ребятами за морошкой, Василий Кирикович воскликнул:

— Вот и великоленно! Я тоже с вами. Чудесная ягода — морошка.

— Пардон! Ты останешься дома.

— Позволь!..

— Нечего позволять. Или хочешь испортить компанию?.. Ты бы лучше ремонтом дома занялся. Обещал же!..

— Дом — даром, — махнул рукой старик и робко глянул на сына. — А вот сетки бы надо поставить. Глядишь, сколь-нибудь рыбешки попало бы...

— Вот видишь, и тебе дело нашлось! — и Герман поспешил выскользнуть из дому.

— Но я никогда не ставил сетей!

— А ежели вместе? Ты только греби, дак я спущу.

— Сиди-ко — спустишь! — возразила Акулина. — Падешь еще с лодки-то... Я буде попробую.

— Нет, сетки — не то! — вздохнул Василий Кирикович. — Неинтересно. — Лучше уж с удочкой посидеть, — и он внимательно посмотрел на свою ладонь. Будто хотел убедиться, что рука действительно зажила. — Я, пожалуй, сейчас пройдусь по бережку, подыщу местечко, а ты, — он обернулся к матери, — накопай червячков.

— Удочкой-то на здешнем береге мало что достанешь, — сказал Савельевич. — Сетками надежнее...

— Достану — не достану, дело не в рыбе.

— Ну, ежели так, поди, поудь...

Савельевичу казалось, что дело именно в рыбе. Зачем брать ее у Маркеловых, если есть свои сети? Но он ничего не сказал; сын приехал отдыхать, так пускай делает, что хочет.

Видел ли Митрий, что Василий Кирикович спустился на берег, а Акулина с лопатой в руках отправилась на задворки, или так совпало, но он появился на пороге дома Тимошкиных в тот момент, когда Кирик одиноко сидел в переднем углу.

— Молодяжки — за морошкой, а нам догуливать надо! — весело сказал Митрий и выложил из кармана на стол четвертинку.

— Какое догуливать? Ничего неохота...

— Хозяйка-то у тебя куда ушла?

— Червяков копать. Василью.

— Ну! А сам-то чего, не умеет?

— Сам место пошел глядеть. Поудить хочет.

— На нашем-то береге? Да тут отродясь никто удочкой не лавливал. Берег-то мелкой!

— Говорил я... Да ежели охота, дак пускай... Тоскливо у меня, Софронович, на душе. Ой как тоскливо!

— Понимаю, Савельич, понимаю! — Митрий сам взял из шкапа стаканы да початый рыбник, сел. — Давай-ко лучше поправим головы. Болит голова-то?

— Голова — даром. Душа болит... Не понимаю я его, Софронович. Вроде бы мужик, а голова с руками не в ладах. Говорит одно, а делает другое. Чего неможно — сулит, а вот сетки бы дозарезу поставить надо — говорит, интересу нету... А нам уж стыдно вашу-то рыбу есть!

— Ну, это брось. Рыба в сетки идет хорошо, не жалко.

— Дак ведь лишней-то нету! Эдакая семья... И нам бы свою варить лучше. Своя так своя... Внук и тот с нами нет-нет да поговорит, душевно так, поспрашивает чего, папиросками меня угощает. А Василий будто чужой — и разговору о житье не заводит. Как жили, как жить будем, хоть бы спросил!.. Вот и дров нету на зиму...

— Без дров не живали. Иванко привезет. — Митрий открыл четвертинку, разлил водку.

— Опять Иванко! А свой-то чего?

— Не умеешь ты с ним говорить, вот что. Не хватает ума топор взять, дак ты ему сам дай топор-то. Дай и скажи: хватит, погулял, пора и честь знать!

— Ой что ты, Софронович, обидится!

— Пускай. А ты — стребуй. Ты его выкормил, выучил, пусть и он об отце-матери позаботится...

Под окнами прошел Василий Кирикович.

— Лешой понеси-то! — выругался Митрий. — И выпить не успели в спокое...

Савельевич отодвинул от себя стакан, нахохлился.

— Принеси-ка удочки, отец! — бросил Василий Кирикович с порога.

— Счас! — Савельевич поднялся и, придерживаясь руками за стену, побрел на сарай.

— Ты, Васька, кажись, помоложе, — сказал Митрий. — Мог бы и сам удочки-то принести.

— Ничего, ничего, я тоже шибко! — Савельевич быстрее заперебирал ногами, но в дверях не рассчитал движений, споткнулся о порог и упал.

Василий Кирикович не успел сообразить, что произошло; а Митрий уже помогал старику подняться. Савельевич ушиб плечо и тихо постанывал.

— Иди в избу и сиди! — говорил Митрий. — Принесет сам, если надо.

Савельевич запротестовал было, но Митрий провел его по горнице, усадил к столу.

— Ты, Дмитрий Софронович, брось спаивать моего отца! — сдерживая негодование, сказал Василий Кирикович.

— Да что ты, Васенька? — испугался Савельевич. — Не пьяной я, нисколько не пьяной! Еще и не выпили...

— Вижу. Где удочки?

— Дак на сарае. В правом-то углу. Али не видел?

— Ты бы, Васька, не удочки — топор искал, — сухо произнес Митрий. — Хоть бы крыльцо наладил.

— Что ты лезешь не в свое дело?! — вспыхнул Василий Кирикович. — Хочешь меня с отцом поссорить?

— Не лезу, а стыдно глядеть, вот что!

Вошла Акулина. В руках ее была ржавая жестяная банка.

— Вот, Васенька, накопала, сколь могла, — и протянула банку сыну.

Он метнул на мать раздраженный взгляд.

— К черту! Ничего не надо. Завтра же мы уедем отсюда. Жить здесь невозможно!

— Да что ты, Васенька, бог с тобой, — всполошилась Акулина. — Али что неладно?

— Все ладно! — Василий Кирикович вышел, хлопнув дверью.

Акулина в полной растерянности смотрела то на мужа, то на Митрия.

— Дак вы хоть скажите, чего тут вышло-то?

— Я, Матвеевна, виноватой, — признался Митрий. — Сказал Ваське, чтобы он не удить сряжался, а хоть крыльцо починил.

— Дак почто же ты эдакое сказал-то!.. — всплеснула руками старуха. — Ведь обиделся!.. Даром и крыльцо, пускай бы удил.

— Лешой пособил мне прийти, — покачал головой Митрий, потом вдруг взял со стола стакан с водкой, выпил одним глотком, вытер губы тыльной стороной ладони, встал. — Ладно. Вы уж меня не обессудьте, дурака. Ногой больше через порог не ступлю, пока Васька здесь. Пускай ростит свое брюхо!

— Ты хоть на нас-то не сердися!.. — Акулина заплакала. — Ведь охота, чтобы по-хорошему, ладом все было...

— На вас мне чего сердиться? И так обиженные!.. — Митрий махнул рукой и вышел.

33

К болоту, на котором росла морошка, вела с трудом приметная тропинка. Она тянулась по беломошным гривам и сырым тенистым распадкам с пахучей зеленью бородатых елей и прямоствольных высоких берез. Колька и Люська тотчас занялись поисками грибов. Перекликаясь между собой, они шныряли по лесу то справа, то слева от тропы, загадывали, кто первым найдет белый гриб или груздь, хвалились друг перед другом находками.

— Катька, а ты чего не ищешь? — крикнул Колька старшей сестре. — Небось, жаренину дак есть будешь.

— Я думаю, ты и на мою долю насобираешь, — отшутилась Катя. Она шла по тропе, прислушиваясь к голосам позади себя. Точнее, она слышала только голос Петьки, который рассказывал Герману вычитанную в летописи древнюю легенду о первых жителях Ким-ярь.

По тому, как увлеченно рассказывал брат, она предполагала, что Герман слушает с интересом, и это немножко задевало ее: самой ей было не до легенды, а Германа, видно, не очень огорчила вчерашняя размолвка — поздоровался, как ни в чем не бывало, а теперь сказку слушает.

В действительности же старинная легенда ничуть не трогала Германа. Пользуясь тем, что Петр шел сзади и не мог видеть его лица, он изредка мычал что-то вроде «угу» или «ага», а сам не сводил глаз с Кати. Еще возле дома Маркеловых, когда Катя вслед за Колькой и Люськой появилась на крыльце, он понял, что она не в настроении: лицо серьезное, будто даже немножко грустное. Правда, в ответ на приветствие она чуть улыбнулась и на какой-то миг заглянула ему в глаза, но это было лишь мгновенное посветление. Она не проронила ни слова и вот теперь шла по тропинке, ни разу не обернувшись, равнодушная и безразличная.

Рассеянно слушая Петра, Герман думал, что сказать Кате, как завести разговор, если представится удобный случай. Было бы проще, если бы он в чем-то провинился перед нею, но он не находил за собой никакой вины. Дружил с Розалией? Но разве это была дружба? К тому же и Катя, наверно, тоже с кем-то дружила. Да и мало ли что было раньше! Важно не прошлое — настоящее, важно то, что он встретил ее, что ни о ком и ни о чем, кроме нее, уже не может думать.

Перед болотом на тропу вышли Колька и Люська. Грибов они набрали на удивление много — по полному целлофановому мешочку. Чтобы не таскать их с собой, они оставили эти мешочки прямо на дорожке и наперегонки побежали к болоту.

Это было очень большое болото. Оно простиралось далеко, до синеющего горизонта, но, как говорил Петр, морошка росла только на одном его кусочке вокруг маленького озерка с темной, как чай, водой.

Может быть, потому, что с трех сторон здесь высокой стеной поднимался лес и уголок этот надежно был защишен от холодных северных и восточных ветров, морошки тут было в изобилии. Крупная, сочная, она янтарной россыпью желтела на кочках под корявыми столетним сосенками-заморышами, которые из-за скудности болотной почвы никогда не вырастут в могучие высокоствольные деревья.

Петр, конечно, сразу разделся, чтобы поплавать в озерке, а Колька, Люська и Катя с ходу принялись собирать ягоды: так уж у них было заведено — сначала наполнить туески, положить их на приметном месте, а потом лакомиться ягодами, сколько хочется. Герман же вдруг обнаружил, что не взял с собой никакой посуды, и почувствовал себя столь же нелепо, как рыбак, позабывший снасти дома. Взгляд его невольно остановился на берестяном Катином туеске — туесок емкий, литров на десять, не меньше. И счастливая мысль пришла Герману в голову. Он набрал горсть крупных ягод, подошел к Кате и молча высыпал морошку в ее берестяное ведерко.

— Разве у тебя ничего нет? — Катя подняла на Германа свои удивительно чистые глаза.

— Представь себе — ничего. Я буду тебе помогать.

— Ну зачем же! — она сунула руку в карман платья и вытащила полиэтиленовый мешочек. — Возьми. Литров шесть войдет.

Он хотел прикоснуться к ее милой руке, но было страшно — вдруг она отдернет руку?

— Катя, ты меня... прости, — чуть слышно сказал он.

— За что? — рука ее невольно опустилась, а черные брови удивленно приподнялись.

— Не знаю... Что вчера так получилось.

— Глупости!.. — она улыбнулась. — Это у меня такой дрянной характер. Ни в чем не разобралась и...

— Значит, не обижаешься?

— Нет. И не надо об этом... Мешочек-то возьмешь?

— Я лучше тебе буду помогать, — пробормотал повеселевший Герман.

— Вот смешной! Наберешь себе, а потом и помогай, — и она протянула ему руку с аккуратно свернутым мешочком.

Он нежно взял ее за запястье и быстро заговорил:

— Я всю ночь думал о тебе. Я боялся, что ты обиделась, но ты же спрашивала...

— Катька, чего стоишь, собирай! — издалека крикнул Колька.

Герман, не договорив, отдернул руку. Катя засмеялась.

— Видишь, я из-за тебя замечание от бригадира получила!

— Вот ты не веришь мне, но ты и сама не знаешь, какая ты хорошая!

— Хватит. Вон и Петька идет. — Катя положила мешочек на кочку и отошла.

Герман закурил. Сердце гулко билось. Она не обиделась, она та же, такая же, какой была раньше, значит, все будет хорошо!..

Чтобы как-нибудь случайно не оборвать эту нить, которая вновь незримо протянулась между ними, Герман решил не привлекать на себя внимание Кольки и Люськи, не приближаться к Кате, не надоедать ей. Довольно и того, что он имеет возможность со стороны любоваться ею, зная, что в душе ее нет на него обиды и, может быть, она тоже думает о нем.

Морошку Катя брала с тихой радостью, брала красиво, проворно и ловко. Быстро мелькали ее загорелые, обнаженные до плеч легкие руки, белело платье с треугольничком сиреневой косынки на плечах, толстая каштановая коса, свисающая до земли, тихо колыхалась.

Эта коса, путаясь под руками, очень мешала, но лишь сама Катя знала, почему не уложила ее кольцами на голове и не спрятала под косынку. Она чувствовала на себе взгляды Германа, и ей было приятно, что размолвка, собственно даже и не размолвка, а неожиданное отдаление — уже в прошлом.

«Ты и сама не знаешь, какая ты хорошая!..» — звучал в ушах его голос, звучал так нежно и взволнованно, что само сердце прислушивалось к нему.

На болоте Герману так больше и не удалось поговорить с Катей. Сначала он сам медлил, не проявлял решительности, а потом то ли случайно, то ли по тайному умыслу Колька и Люська, собирая ягоды, все время увивались вокруг старшей сестры. Лишь на обратном пути, уже перед деревней, когда Колька и Люська побежали на пастбище — понесли отцу берестяную коробочку морошки, а Петр, оставив на тропе тяжелый кошель с ягодами, пошел смотреть какой-то малинник, Катя и Герман на несколько минут вдруг оказались вдвоем.

— Ты вечером свободна? — спросил он, взяв ее за руку.

— У меня стирка. Дела хватит допоздна.

— А если отложить на завтра?

— Завтра я поеду в Саргу.

— В Саргу? Зачем? Если надо, могут съездить Михаил или Петр.

— Мишка же в Сарь-ярь уехал. И у Петьки свои дела.

— Ну уж не знаю!.. Я думал, что сенокос кончился, так у тебя будет свободное время, а получается наоборот...

На лице Германа было такое огорчение, что Катя почувствовала: она не может больше мучить этого парня, да и самой ей разве не хочется побродить с ним вечерком хотя бы часок?

— Знаешь что, — сказала она, подумав, — если я не поздно освобожусь... В общем, я постараюсь освободиться пораньше... Ты приходи к нашим березам. Ладно? Я увижу тебя и выйду.

— Честно? — он смотрел ей в глаза.

— Конечно! — улыбнулась Катя. — Зачем же я буду обманывать?..

Из лесу на тропинку вышел Петр.

— Через недельку вызреет, — сказал он. — Но не особо много. Я ожидал больше.

— Лето сухое стояло, потому, — отозвалась Катя.

34

Стычка с Митрием Маркеловым настолько испортила настроение Василию Кириковичу, что о рыбалке не хотелось и думать. Но он все-таки взял удочку и пошел на озеро из принципа: пусть старик Маркелов убедится, что его слова — ничего не значащий звук. Он убрел по берегу подальше и там, возле крохотного, почти пересохшего ручья расположился под ивовым кустом.

Когда-то он умел забрасывать удочку энергичным коротким взмахом, по-рыбацки — с руки. Попробовал — не получилось, поплавок плюхнулся в воду у самых ног. Попытался еще раз — то же самое. Тогда он взял удилище обеими руками и, сильно размахнувшись, хотел закинуть насадку через голову. Но крючок зацепился за куст, и тонкая леса лопнула. Василий Кирикович в сердцах швырнул удилище в траву.

Если бы месяц назад кто-нибудь сказал ему, что он не сможет справиться с таким простым делом, Василий Кирикович почувствовал бы себя оскорбленным до глубины души. Впечатления детства, когда он без труда ловко закидывал удочку в оконца между листьями кувшинок, были настолько свежи в памяти, что казалось, то было не сорок с лишним лет назад, а вчера.

Василий Кирикович вдруг почувствовал себя уставшим и ослабевшим, будто эти сорок лет разом свалились на его плечи. Он расстелил под кустом пиджак и лег.

— Нет, все это глупо, — произнес он вслух. — Совсем не нужно было сюда приезжать... Ничего хорошего из этой поездки не получилось. Одни неприятности...

И ему нестерпимо захотелось домой, в уют городской квартиры.

...Не дождавшись сына к обеду, бабка Акулина и Савельевич совсем расстроились.

— Ты бы сходила на берег да позвала его. Ведь без корки хлеба ушел, — сказал старик, пряча от жены виноватый взгляд.

— Пока обида не сойдет, и звать нечего. Туда буде чего отнести?..

— И правда, отнеси! — обрадовался Савельевич находчивости жены. — Хоть молока бутылку да кусок рыбника.

Акулина достала из сундука ветхий, но чистый ситцевый платок, сложила в него три вареных яйца, половинку горячего рыбника да бутылку пареного молока, завязала все это в узелок и, не мешкая, вышла из избы. Но в сенях столкнулась с Германом.

— Слава те господи, хоть ты пришел! — воскликнула она и увидела в руках внука прозрачный мешючек, наполненный ягодами. — А морошки-то, морошки-то сколь припер! Да где ты ее эстолько набрал-то? Вот ведь батьки-то нету... Свеженькой бы морошки в охотку поел.

— Куда же он подевался?

— Удит где-то. С утра еще ушел. Вот поись ему собралася нести...

— Была нужда — ходить за ним! Как за маленьким... — и Герман прошел в избу.

Глаза бабки вдруг вспыхнули надеждой. Она юркнула в дверь следом за внуком, схватила его за рукав.

— Слышь-ко, Германушко! Батько-то утрось шибко расстроился — дедко Митрий его расстроил — и ладит он завтрия уезжать...

— Без меня он никуда не уедет. А я, может, еще целый месяц буду здесь жить.

— Ой, как хорошо-то! — обрадовалась старуха. — Спасибо тебе, внучек! А то мы с дедком совсем загоревали. Ты батьке-то скажи, что Митрий больше не будет ему мешать... Дак я пойду. А ты ешь, все тут, на столе... Погоди-ко! Можно, я Василью стакашек морошки положу?

— Бери хоть два. Только не надо ему ничего носить. Просто смешно!..

— Да мне ведь чего? Мне не тяжело, схожу...

Сон Василия Кириковича был настолько глубок, что его не потревожило торопливое шарканье резиновых сапог в высокой траве.

Акулина, меньше всего ожидавшая встретить сына в таком не подходящем для уженья месте — берег здесь был особенно низок, — едва не вскрикнула, когда увидела Василия Кириковича лежащим.

— Господи, что же это такое? — беззвучно прошептала она и впилась глазами в румяное лицо сына.

Ровное, с легким сопеньем дыхание, срывавшееся с полураскрытых твердых губ, мгновенно успокоило старуху, и она с умилением, на которое способны только матери, склонилась над сыном, чтобы хорошенько рассмотреть его лицо в такой близости.

Ничто не ускользнуло от ее взгляда — ни единичные седые волосинки на висках, ни чуть приметные морщинки под глазами, ни даже крохотный шрамик над правой бровью — метка озорного детства.

Но чем дальше смотрела Акулина на это лицо, тем меньше находила в нем того, что свято хранила в сердце и в памяти.

Глубокая лысина сделала лоб Василия Кириковича неузнаваемо высоким и покатым; то ли от полноты лица или еще от чего, но брови как бы раздвинулись и приподнялись внешними концами; прямей и тоньше стал нос. И уж совсем чужими выглядели губы. Раньше они были вздутыми и аккуратными — бантиком, как у девушки, теперь же стали прямыми и тонкими с опущенными книзу углами, отчего рот казался большим и немного брезгливым.

Эти перемены и еще что-то неуловимое, что именно, Акулина не могла понять, придавали лицу Василия Кириковича пугающе чужое выражение. Она невольно подумала: вот сейчас сын проснется и будет раздражен тем, что она своим приходом помешала его отдыху. И мать осторожно ступила шаг назад, положила узелок в траву возле сына и тихо-тихо удалилась, унося в сердце смутную тревогу.

Герман знал, что отец, как только возвратится с рыбалки, будет его искать, чтобы сообщить свое решение об отъезде. Но уехать теперь? Это немыслимо! И, чтобы оттянуть неприятный разговор, Герман ушел к озеру и расположился загорать в ложбинке, где его невозможно было увидеть ни от дома, ни с берега напротив деревни. Но Василий Кирикович и здесь отыскал его.

— Вот ты где устроился! — воскликнул он подчеркнуто веселым голосом. — Недурно, очень недурно. Только не перегрейся.

Герман привстал на локте и, не скрывая разочарования, сказал:

— А я-то надеялся отдохнуть!.. Думал, ты до вечера проловишь рыбешку.

Василий Кирикович опустился на траву, обхватил руками колени, но сидеть так после обеда было тяжело, и он прилег возле сына, подперев рукой голову.

— Я пришел поговорить с тобой...

— Так спешно? Мог бы обождать и до вечера.

— Я прошу тебя быть серьезным.

— А мне что-то спать хочется, — Герман лег и закрыл глаза. — Убродился за морошкой. Ты думаешь, легко ходить по болоту?

— Знаю, нелегко. И, пожалуйста, лежи. Только выслушай меня внимательно. Видишь ли, в чем дело... Как ни горько, но я действительно во многом ошибся, когда собирался сюда ехать. Все получилось не так, как бы хотелось, как думалось там, дома. — Василий Кирикович смотрел на сына и чувствовал, что слова не доходят до него, будто ложатся сверху на это уже тронутое загаром лицо с темным пушком над верхней губой. А ему было очень важно, чтобы сын серьезно отнесся к разговору, чтобы понял его, почувствовал его состояние. Он продолжал: — Я понимаю, что тебе здесь нравится. И это хорошо. Но, беда в том, что сам я день ото дня чувствую себя все хуже. На душе неспокойно, нервы стали пошаливать, да и сердце...

— А ты не расстраивайся по всяким пустякам, составь режим, чередуй покой с активным отдыхом, и все придет в норму.

— Мне, Гера, не до шуток, — вздохнул Василий Кирикович. — У меня получается не отдых, а черт знает что.

Герман открыл глаза, посмотрел на отца.

— Чего же ты от меня хочешь? Чем я тебе могу помочь?

— Я хочу одного: чтобы ты понял меня — нам надо уехать.

— Н-да... Не ново. Вчера ты хотел уехать потому, что здешняя среда, как ты выразился, действует на меня разлагающе, сегодня ссылаешься на нервы и сердце. А по-моему, дело совсем в другом. Ты бы поменьше о себе думал, а побольше — о людях, о дедушке, бабушке, о симпатичном старичке Митрии...

— При чем тут какой-то старик! — вспылил Василий Кирикович. — Мне до него нет дела. Меня собственное здоровье тревожит...

— Вот, вот! И я о том же. Ты не умеешь уважать простых смертных. На работе тебе за это перепадало, и здесь — кризис.

— Но пойми, я не могу рисковать собой!

— Не рискуй. Поезжай. А я останусь. Вот и вопрос исчерпан.

— Но это невозможно!

— Почему? — Герман удивленно поднял брови. — Или ты не считаешь меня достаточно взрослым для такой самостоятельности?

Битый час уговаривал Василий Кирикович сына покинуть Лахту, «пока не случилось ничего страшного», но так и не смог добиться его согласия на отъезд...

Еще не стихли шаги Василия Кириковича, а Герман уже не помнил ни об отце, ни о разговоре с ним. Катя — только одна она занимала его мысли и воображение. Он сомкнул веки и, словно по волшебству, сразу увидел ее лицо, смуглое и нежное, и глаза — глубокие, как небо, доверчивые и пугливые, откровенные и ласковые.

«Красота человека — в красоте его души», — вспомнилось банальное, многократно слышанное и вызывающее лишь снисходительную улыбку. Но теперь Герман верил в это.

35

Последний раз Михаил был в Сарь-ярь пять лет назад. Он ожидал увидеть такую же запустелую, как Лахта, деревню с полуразрушенными избами и был немало удивлен тем, что сарьярские дома сохранились на редкость хорошо. Когда он сказал об этом Степану, тот усмехнулся.

— А ты не примечаешь, что домов-то стало меньше?

Михаил пожал плечами.

— Я ими избу топлю, — пояснил старик. — Как народ уехал, так я ни полешка из лесу не привез. Которая хоромина провалилась или уже еле держится, я ее разрою — и на дрова. Мне хорошо, и вид не портит. И свету в деревне больше.

— Разве так... можно? — спросил Михаил. — Ведь у каждого дома есть хозяин.

— Есть... Они сами, когда уезжали, мне так посоветовали. Говорят, когда знать будем, что избы своей тут нету, то и тосковать меньше станем. Вот я и палю... Моркотно только с печками. Так оставить — смотреть на них тошно, вот и разбираю по кирпичику. На задворье целый штабель скопился, хоть дом кирпичный клади!..

Изба Степана — опушенная[18], с большими окнами — стояла как новенькая. Перед фасадом в густых черемухах белели скворечни.

— Сам, что ли, делал? — удивился Михаил.

— А кто же! По весне вышел раз на улицу, а они так заливаются, так чивыркают!.. Слушал я, слушал, и будто палкой в лоб: скворчики в родимые края прилетели, а жить-то им где? Все старые скворечни в деревне пообвалились да сгнили. Вот и сколотил. Четыре штуки.

— Ну, дедко!..

— А чего же? Безобидная птица, веселая, к человеку привычная... А мне невеликий труд. Во всех домиках жили. То-то гаму было!.. Теперь-то уже разлетелися.

Степан неторопливо, с толком показывал Михаилу свое подворье.

Жил он крепко, с крестьянским размахом, во всем чувствовалась рука хозяина, умелая и неленивая. Усадьба обнесена еловым частоколом — чтобы куры не пакостили в картошке да на грядках, возле дома — глубокий погреб с ледником, колодец — с плотной крышкой и нескрипучим и нерасшатанным воротом; за сараем, вдоль стены — штабель кирпича, в некотором отдалении — зароды сена, покрытые пластинами еловой коры, такими же пластинами укрыты длинные поленницы дров; под черемухами — столик и широкая скамья («тут мы со старухой иногда чай пьем!»); половина сарая, дальняя от избы, до крыши набита сеном, а в ближней половине, на гладких жердях — рыболовные снасти и всякая всячина; тут же, у окошка — большой верстак и полный набор столярного и слесарного инструмента.

Степан водил Михаила по усадьбе, рассказывал, каким нелегким трудом все это накапливалось и создавалось, и в мыслях ступень за ступенью как бы повторял свой жизненный путь, будто подводил итог и оценку: а так ли жил, все ли сделал, что можно было сделать за те долгие годы, что остались позади?..

Шестнадцатилетней девчонкой привел он Наталью ненастной осенней ночью в родительский дом. Осветил отец лучиной румяное лицо отчаянной девки; которая тайком рискнула бежать с парнем из своего дома, обошел ее кругом, оглядел с ног до головы и сказал всего четыре слова: живи, с богом, веди хозяйство!.. Даже не спросил, откуда, чья, какого роду.

Так без родительского благословения, без венчания и свадьбы, без подарков и приданого стала Наталья женой Степана — единственного сына в семье Тимофея Кагачева. Впрочем, и семьи-то в ту пору уже не было: жена Тимофея год как в земле лежала, а дочки — четверо — были выданы замуж.

Они, эти дочки, начисто разорили отцовское хозяйство: в три года четыре свадьбы! Вот и рад был Тимофей, что сын привел самоходку.

Подорвавший здоровье в солдатах, Тимофей всего три года прожил после женитьбы сына. Отходил он легко, радуясь, что невестка родила двух парней. Раз будут в доме мужики, думал он, рано или поздно Степан выправит житье. И с мыслью, что судьба сына окажется счастливее, тихо скончался.

Вскоре после смерти отца и начал Степан строить этот дом. Он рассчитывал в будущем не отделять сыновей, чтобы вести с ними единое хозяйство, и потому дом затеял рубить огромный — с высоким подклетом, из двух пятистенков под общей крышей и с едиными сенями.

Строился трудно, без мала десять лет, и только въехал в новые хоромы со своим разросшимся семейством — началась коллективизация.

Убоявшись раскулачивания, хоть и числился в середняках и имел всего одну лошадь и две коровы, Степан отказался от мысли довести строительство до конца. Лес, заготовленный на двор с конюшней, хлевом и сараем, вместе с лошадью и коровой сдал в колхоз, а подклет одного пятистенка превратил в хлев...

Только один из пятерых сыновей успел жениться до войны, но и он не оставил ни внука, ни внучки. Не пригодившийся для жилья пятистенок постепенно превратился в сарай.

Все сыновья пали в войну, а дочери вместе с вдовой невесткой ушли из родительского дома. Тогда Степан заделал внутреннюю дверь жилого пятистенка и занял одну половину, а точнее — уже четверть всей избы. Холодная половина стала просторной светлой кладовой. Здесь хранились мука, соль, сахар и чай, сухая рыба и прочие малопортящиеся продукты, запасы которых поразили Михаила своим обилием.

— Случись что — захвораем или еще какая беда, — два года жить можно, не охнуть! — сказал Степан. — А хламу всякого не держу. Что негодное, отслужило — в расход, чтобы под ногами не путалось...

Степан мог бы и не говорить этого: Михаил сам видел, что даже в отличие от отцовского дома, который он считал чуть ли образцовым для крестьянской семьи, здесь не было абсолютно ничего, что вызывало бы сомнение в своей полезности и необходимости для жизни.

— С умом живешь. И богато. Вижу, — сказал он: — Только не могу я понять, почему ким-ярские-то старики, те же Тимошкины в Лахте, до ручки дожили? А ведь им еще и мы помогаем.

Степан провел ладонью по лысине.

— У них души надорваны, — вздохнув, сказал он. — Без опоры живут.

— Но ведь вы-то тоже вдвоем живете!

— Не в том, Мишка, дело. Когда наши, сарь-ярские в Каскь-оя надумали переселяться, кого я мог ждать? Никого, раз уж сыновей в живых нету. А к нам зять с младшей дочкой из Мариуполя — хлоп! Не оставим одних и все тут. Старшая дочка телеграмму шлет — ждите, едем. Мы со старухой ответ отбиваем: в гости — приезжайте, рады будем, а за нами — с места не тряхнемся. От средней, правда, ничего не было — она за военным замужем и в ту пору где-то за границей жила. А подумай сам, куда нам ехать в этот Мариуполь либо в Сык...тык... — прости господи, и сказать не знаю как!

— В Сыктывкар?

— Во-во! В этот Сыктывкар. Зачем? Дом справный, корова, огород хороший. А на душе-то, Мишка, — праздник! Опора в жизни сразу обозначилась: случись, не заможем одни жить, дочки нас к себе возьмут. Так мы с ними и уговорились. Ну, а как вдвоем-то со старухой остались, тут, брат, на печке лежать некогда. Умом смекай — руками делай, раз уж сам себе и царь, и бог, и работник... А ваши-то старики, хоть Кирика да Акулину возьми, хоть Оксю да Феклу, — сыновей ждали, на них надеялись. И обманулися. Вот и не стало у них опоры в жизни, надорвались души, и руки опустились. Раз уж сыновьям не нужны, чего жить?..

Возле дома взапуски, наскакивая друг на друга, кувыркаясь и восторженно взлаивая, забыв обо всем на свете, даже о своих хозяевах, носились взад-вперед Туйко и рыженькая гладкая лаечка Сайма.

— И собакам-то вместе любо, а что уж о людях говорить? — вздохнул Степан. — Эк варзаются!..

Прошли в палисадник, сели на широкую скамью под тенистыми черемухами, закурили. Тотчас появилась Наталья, — на круглом подносе она принесла хлеб, бутылку водки, тарелку мелких соленых рыжиков и три маленькие рюмочки. Она хозяйственно разложила все это на столе, села рядом с мужем.

— Ну вот, Мишка, теперь ты сам видел — у нас все есть, — сказал Степан без хвастовства. — А чего нету — сделать можно либо достать: уменья и денег хватит. Но как подумаем иногда с Наташкой, что все это добро после нас прахом пойдет, на съедение мышам да червякам останется, — душа стынет. Хоть помирай, хоть к дочкам поезжай, когда силушки-то не станет, все едино — бросать!..

Степан умолк, наполнил рюмки, пододвинул Михаилу тарелку с рыжиками.

— Давай-ко выпьем! Да закуси рыжичком. Ещё прошлогодние, а по вкусу будто нонешние. Зимой — в погребе, летом — в леднике, вот и сохранилися... Ну, за твое здоровье, Мишка! — старик чокнулся с Михаилом, с женой, похрустел плотным еловичком и продолжал: — Когда ты сказал мне, что вольный, что думушка у тебя есть в родном краю остаться, поверишь ли, Мишка, душа запела! Ты нам с Наташкой на десять годов силы прибавил. Опора на дочек и зятевей — хорошо, жить пособляет, да только помирать-то в чужие края ехать — нож в горло. А останешься здесь — вся наша опора на тебя. Дом и все хозяйство, все, что есть у нас — твое! Живи. Женишься — ребятишек твоих, как родных внуков, пестовать будем. А час наш придет — помрем со спокойной душенькой, как батько мой помер. Знать будем, что косточки наши в родимую земельку лягут и заместо нас ты жить остаешься и себе смену ростишь.

Наталья молча, в полном согласии со стариком, кивала головой, а в мыслях молилась: «Господи! Вразуми парня, не дай передумать здесь остаться, пошли напоследок счастье малых детушек на руках покачать!..»

По тихой деревне бродили не спеша. Босиком.

— Не бойся, у нас ногу стеклом или железякой не наколешь — чистая улица! — предупредил Степан.

Улица и в самом деле была чиста. Слишком чиста. Нигде ни единого пряслышка старых изгородей — от них и следа не осталось, ни гнилых бревен, ни сорванных с крыш тесин, ни железного лома. Даже колодцы и те прикрыты прочно сбитыми из плах щитами — ходи хоть темной ночью, не провалишься.

Без привычных глазу следов запустенья деревня оставляла странное впечатление, будто когда-то пришли сюда люди, понастроили изб, понакопали колодцев, но жить здесь не захотели. А деревня осталась. И вот стоит она, безмолвная и необжитая, много-много лет, и уже бревна потемнели и потрескались, а на крышах бархатно зазеленел мошок...

— Канители же много вот так мертвую деревню содержать! — сказал Михаил.

— Много, — согласился Степан. — Этим я от тоски спасаюсь, когда другого дела нету. Хожу по деревне, на дома гляжу, вспоминаю, когда и как их ставили, кто в них жил и как жил. Увижу — тесина в траве лежит, с крыши упала, значит, непорядок! Хозяин эту тесину прибрал бы, на крышу поднял, а я — на дрова. И опять чисто... Первые-то годы много всякого добра находилось — топоры, лопаты, сохи, зыбки, чугуны — господи, сколько чего было! Ходим мы с Наташкой и собираем исподволь, вспоминаем, чья это была вещь и кому она служила, кто в этой зыбке качался, а кто той сохой землю пахал. Другой раз и поспорим. А все интереснее жить... Теперь уж давно, кроме тесин да бревен, ничего на найдешь.

— Куда же вы все это добро спрятали? В колодцы, что ли?

— Зачем в колодцы? Колодцы еще пригодиться могут. Они долго живут, колодцы-то. Через полсотни годов приди, и то от них хороший след будет, не надо искать, где копать. Колодцы беречь надо. А мусор всякий мы в силосную яму у скотного двора валили. Яма таковская, перед самым переселением под кукурузный силос была вырыта. Вот мы эту яму почти доверху всякого добра накидали. И теперь еще, когда дом на дрова катаем, все, что гореть не может и срок отжило, в яму носим.

— В этих домах все отжило свой век, — грустно сказал Михаил. — И дома отжили.

— Не скажи! Пойдем-ко в Антипкины хоромы, дак покажу, чего мы собрали.

Они прошли на край деревни, и там Михаил увидел почти новую избу. Все окна, кроме одного, были заколочены, и на дверях висел замок — на других избах замков не было.

— Антипка-то поставил дом да всего два года и пожил в нем — слиянье подоспело. Как он тогда горевал! Вгорячах-то хотел спалить избу, да народ не допустил. Тогда он повесил замок и ключ мне дал. Возьми, говорит, и переходи сюда жить, все равно, говорит, пропадет. Я ему, чтобы успокоить, пообещал. А зачем мне его изба, если свой дом еще сто годов стоять может?

Степан открыл дверь, и Михаил увидел, что сени заставлены хозяйственным инвентарем — тяпками, косами, граблями, коромыслами, пилами, топорами, лопатами. Тут же, на жерди, укрепленной от стены до стены, висели берестяные кошели, туеса, корзины.

— Не только в своей, а и в других деревнях собирали, — пояснил Степан. — И все справное. Любую вещь возьми, чуток подправь, и можно работать. А береста, она и в земле не гниет. Чего ей сделается?

Изба тоже оказалась заполненной. При слабом свете, проникавшем сюда в единственное незаколоченное окно, можно было разглядеть кросна, скамьи и деревянные диваны, бочки, кадушки, ведра, плиты и вьюшки к печкам, ухваты, кочерги, сковородники.

— Тоже справное. Худого не собирали.

— Ну а зачем? Зачем все это? Кому понадобится? — с самому непонятной тоской и раздражением спросил Михаил.

— Э, парень!.. Жизнь — она мудреная. Люди избы открытыми оставили да еще наказали: пали, Степка, уничтожай, чтобы вспомнить нечего было — обратно пути не будет!.. А кто знает, как жизнь-то повернет? А ежели кому обратный путь выпадет? Вдруг на пустом месте житье начинать придется, как в старопрежние времена? Тогда, парень, каждая эта вещь, ежели к той поре ржа да шашель ее не источат, пригодится... И пусть я помру здесь один-одинешенек, а и перед смертью своей верить буду: придут сюда люди, будет еще жизнь на берегах Сарь-ярь!

— Верь, дедо, верь‚ — вздохнул Михаил. — Я тоже хочу верить, — и подумал о том, что в Ким-ярь люди закрыли свои дома замками: видно, втайне надеялись, а вдруг выпадет обратная дорога?

...Вечером перед заходом солнца сидели на берегу озера и смотрели, как молодые чайки, неловкие грязно-серые птицы, охотились за мелкой рыбешкой, косяк которой подошел на песчаную-отмель. Суетливо, махая длинными крыльями, молодяжки бестолково кружились, сшибались друг с другом, пронзительно галдели, шумно шлепались в воду и на лету, давясь, заглатывали добычу. Вперемешку с молодыми охотились и старые белогрудые птицы. Без криков и суеты они то и дело падали в воду, сложив сизые крылья, падали аккуратно, почти без всплеска...

Ничто, кроме гомона чаек, не нарушало вечернюю тишину. Синел, погруженный в дрему, заозерный берег, застыли, отражаясь в воде, зеленые острова, золотился освещенными соснами мыс Бабья Нога.

Прибежали собаки — мокрые, с высунутыми языками. Туйко ткнулся влажным носом в колени Михаила, вильнул хвостом, заглянул в глаза. Михаил погладил его по лобастой голове и мягко оттолкнул: дескать, иди, гуляй, сколько влезет, не до тебя!

— Ты у своих, сарь-ярских, в Каскь-оя не бывал? — спросил Михаил.

— Не бывал.

— Что так? Или неинтересно посмотреть, как живут?

— Посмотреть-то интересно, да зачем тревожить? Это все одно, что свежий шрам ножиком ковырять.

Михаил вспомнил ким-ярских стариков, с которыми встречался в Хийм-ярь, и почувствовал, что Степан прав.

— А я в Хийм-ярь все-таки съездил.

— Ну и как они? Поди, глядят на Онего, а видят Ким-ярь?

— Старики, пожалуй, вправду так... А кто помоложе... Одни осели, семьями обзавелись, а другие подались в город. Много таких, которые теперь в городе...

— Так, так... Теперь в городах-то, как я смыслю, половина народу беглого, из деревень. Стронула жизнь людей со своих мест, перервала корни, вот они и ищут, где получше да полегче прожить можно... — Степан помолчал. — Только ведь и люди-то разные по своей породе, как, скажем, деревья. Взять иву. Сломи прутышек да ткни в любое место, чтобы земля посырее, — и приживется. А попробуй елку? С корнями выкопаешь, посадишь честь честью, и то не каждая пристанет. Разная порода.

— Может, и так... Но вот скажи: буду я лесником, семью заведу, приживусь здесь. А дальше-то что?

— Дальше? — Степан соображал, как ответить. — Трудно загадывать. Куда время повернет. Может, то будет, что со мной стало. Пустишь ребят по свету летать, а сам станешь доживать здесь срок, который судьбой отпущен. А может, наоборот: ты корни пустишь, потом еще кто-то вернется, а там еще... Ведь в прежние-то времена наш народ — чухари по-старому — смертно с землей связаны были. Как ни трудно жилось, а за землю держались. Старики сказывали, один-разъединственный мужик из всей волости в городе-то жил. А теперь время другое, народ переменился, все грамотные. Им не до земли. Есть, что и совсем без корней живут, как вот этот камень, — старик потрогал голой пяткой небольшой валун. — Его стронуть легко. Гляди! — он чуть подтолкнул камень, и тот покатился вниз. — Вишь, катится, ловкое место ищет...

Камень скатился в воду и замер.

— Вот и приладился! Ему все одно, что сухо, что мокро, лишь бы ловко... А ты, чую, в старую жилу вышел. Как ни смекай, а путь у тебя один — на землю сесть. Истинно говорю! Вот поживи недельку, а то и две, по лесу походим, рыбешку половим, обтолкуем, что да как лучше, и сам скажешь: другого места нечего искать... Ты с батьком-то не советовался? — спросил, наконец, Степан.

— Советовался. А что батько? Его самого эта земля привязала.

— Правду говоришь — привязала.

Михаил опять вспомнил наказ отца: не дай земле в душу врасти — прикует, — и грустно улыбнулся, — пусть прикует!..

36

Березы напротив дома Маркеловых представлялись Герману не очень подходящим местом для свидания, но... таково было желание Кати. И, когда наступил вечер, он хотел только одного — чтобы отец пораньше ушел спать и не глазел в окна.

Дед и бабка, оттого что молчание сына угнетало их, улеглись раньше обычного, зато Василий Кирикович и не собирался на отдых. Мрачный и молчаливый, он сидел возле окна, скрестив на груди руки, и время от времени бросал на сына выразительные взгляды.

А Герман ждал. Он видел, как Катя полоскала в озере белье, а потом с тяжелой ношей пошла к своему дому, и досадовал, что не может помочь ей: делать это на глазах отца после неприятного разговора об отъезде было бы очень некстати. Обождав еще с полчаса и убедившись, что отец намерен сидеть так неизвестно сколько времени, Герман стал надевать костюм.

— Ты куда это собираешься? — подозрительно спросил Василий Кирикович.

— Гулять. Хоть свежим воздухом подышу.

Отец смотрел, как долго и старательно причесывается сын, и страшная догадка пронзила его: не иначе он снюхался с маркеловской девкой! Но ничего не сказал, только еще сильней помрачнел лицом.

Едва Герман подошел к березам, с крыльца маркеловского дома неслышно сбежала Катя. В дымчатом, шитом в талию, платье, с розовой косынкой на плечах, в изящных невысоких сапожках, она показалась Герману еще более очаровательной.

— Видишь, как быстро я управилась! — сказала она, а в глазах вопрос: быстро ли?

Он молчал и смотрел в эти удивительные глаза, не умеющие ни лгать, ни притворяться, — и все-то в них видно!.. Как хочется сказать ей об этом, как хочется сказать, насколько она дорога ему!.. Но Герман чувствует впившийся в спину взгляд отца, и рука тянется к карману за сигаретой.

— Ты чем-то расстроен?

— Мне неприятно, что за нами подглядывает мой отец.

Катя бросила быстрый взгляд на окна тимошкинского дома.

— Пойдем.

Они прошли вдоль деревни мимо пустых домов и свернули на луг в сторону озера. Герман взял Катину руку в свою, сказал:

— Между прочим, мой предок настроился уезжать.

— Кто? — не поняла Катя.

— Предок. В смысле — отец. И чем, говорит, скорее, тем лучше.

— Даже так?.. Странно. Столько лет не бывал и совсем мало погостил... И когда же вы решили ехать?

— А мы ничего не решили. Я не согласился.

— Интересно!.. — она искоса взглянула на него.

— А что? Если ему надоело, пусть едет.

— Тебе не надоело? Сам, наверно, каждую ночь город во сне видишь.

— Ну да!.. Возвращаться туда мне совсем не хочется.

— Ой, уж неправда!

— Честное слово. Я даже знаешь что думал?

— Что?

— Я думал, что тебе здесь живется очень плохо, что отец и мать заставляют тебя работать с утра до ночи, как домработницу, что тебя никто не жалеет и ты очень несчастна...

— Неужели вправду так думал? — засмеялась Катя.

— Точно. Это в те дни, когда ты по вечерам дедушке и бабушке одежду шила. Я-то ведь ничего не знал, потом уже мне Колька сказал, что ты шьешь... И каждый вечер ждал, когда ты пойдешь с Петром на озеро. Вот и думал так. И хотел тебе помочь.

— Это уж совсем интересно! И как бы ты стал помогать?

— Я хотел уговорить тебя уехать отсюда.

— Уехать? — глаза Кати удивленно расширились.

— Конечно! Ты же взрослая, самостоятельная, свободная... Уехали бы мы с тобой на какую-нибудь комсомольскую стройку, стали бы вместе работать. Вот было бы здорово! И вечерами вместе.

— Да, в самом деле — здорово... А теперь так не думаешь?

— Но ты же сама говорила, что тебе здесь хорошо. И знаю, что никуда не поедешь.

— Вот как!.. По-твоему, я всю жизнь буду сидеть в Лахте?.. Как же я здесь останусь, если работы нет!

— Обожди, — Герман остановился. — Ты что, собираешься уехать?

— Конечно.

— Послушай!.. — он порывисто сжал ее руки. — Поедем вместе?

— Поедем, — Катя улыбнулась.

— Нет, я вполне серьезно. Ты согласна?

— Конечно, согласна. С тобой я — хоть куда, хоть на край света! — она смотрела на возбужденное и очень серьезное лицо Германа и вдруг поняла, что он действительно готов поверить, что она согласна с ним куда-то ехать. — Пойдем!.. — Катя взяла его под руку. — И не надо говорить глупости. Никуда ты не поедешь. Вернее, поедешь — домой. Вот и все.

— Почему ты не хочешь говорить со мной серьезно? — огорчился он.

— А ты разве серьезно говоришь? Ну подумай сам, куда мы с тобой поедем? И зачем я с тобой поеду? Ты же совсем меня не знаешь, и мы с тобой — разные люди. Ты вырос в городе и жить будешь в городе, потому что впереди у тебя большой спорт, институт. А я что? Особых способностей ни к чему нету, кроме деревни, ничего не видела, в институт мне не поступить — в аттестате половина троек. Да и не всем же в институтах учиться!.. А работать люблю. Вот уеду в Чудрино, устроюсь в лесопункте, и потечет моя жизнь, покатится...

Что-то перевернулось в душе Германа. Он остановился, стал закуривать.

— Знаешь, Катя... все это не так. Все хуже. Я не такой, как ты думаешь. Десятый я кончил еле-еле, даже пересдавал один экзамен... И спортом я не занимаюсь.

— Как? — вскинула темные ресницы Катя. — Ты же говорил...

— Помню, — Герман поморщился, будто у него вдруг заболели зубы. — И медаль, и фигурное катание я выдумал.

— Значит ты... соврал? — она смотрела широко раскрытыми глазами, пытаясь понять его. — Зачем?

— Не знаю. Наверно, из зависти к твоему брату. И чтобы казаться лучше... Вот ты говоришь, что я не знаю тебя. Но ты же вся на виду, вся! Откровенная, честная, чистая. А я таким никогда не был. Мне с детства внушили, что я одаренный, талантливый, почти гений, и я верил в это и пользовался этим. Сколько жил, столько и приспосабливался, лицемерил, капризничал. И мне все прощали. Даже когда я сам почувствовал, что способности у меня средние, продолжал себе внушать, что я не такой, что я — выше, и мечтал о каком-то чуде, о каком-то озарении... Ведь правда глупо?.. — Герман жалко улыбнулся.

Катя молчала. Все это было для нее так неожиданно, что она растерялась.

— Если бы я не встретил тебя, — продолжал Герман, — я бы уже уехал отсюда. И ничего бы не понял. Я бы и не знал, что бывают на свете такие удивительные девушки и что где-то люди живут совсем не так, как живем мы... Нет, я говорю не то! Я знал, что люди живут по-разному: одни — лучше, другие — хуже, у одних, к примеру, у нас, есть все, что угодно, а другие довольствуются самым малым. Но я не знал, что люди могут жить по каким-то другим законам: открыто, честно, дружно, без выгодных связей и блата, без подхалимства и лицемерия... — Герман умолк; сигарета дрожала в его тонких пальцах.

Катя не имела ни малейшего представления о той жизни, о которой говорил Герман, но чувствовала: в душе его действительно происходит какая-то перемена, непонятная ей, но, видимо, очень сложная и серьезная. Она спросила:

— А ты не советовался с отцом? Или с матерью...

— О чем?

— Да вот обо всем этом, что мне сказал. И вообще, как дальше быть...

Наивная! Если бы она хоть чуточку знала его отца и мать! Если бы она знала их высокомерную концепцию «лестницы жизни», той лестницы, по ступенькам которой они методично карабкались, не гнушаясь решительно ничем! Если б она знала, как они, утвердившись на воображаемой верхней ступени, тащат туда его сестру Светлану!.. И дотащат — она не особо упирается, и у них еще хватит сил. У них хватило бы сил втащить в свое «высшее общество», в «элиту», и его, Германа...

Если бы Катя знала все это, если бы она только представила, какая пропасть разверзается между ним и родителями, она бы никогда не стала спрашивать, советовался ли он с отцом и матерью. И вместо ответа он сказал:

— Ты, конечно, была лучшего мнения обо мне.

— Не надо так говорить. И давай пойдем на берег, а то здесь комары кусают...

Как ни странно, но этот парень, сказавший столько плохого о себе, стал ей ближе. Хотелось сказать ему что-то ласковое, нежное, хотелось успокоить его, заверить, что все уладится, что все будет хорошо. Живут же люди и без большого спорта и без институтов; и специальность приобрести еще не поздно — она ведь тоже не имеет специальности. У человека в семнадцать лет вся жизнь впереди! Но она не знала, как лучше сказать все это и надо ли говорить, ведь Герман и сам это понимает не хуже ее.

Они подошли к озеру. Таяла вечерняя заря. Одна за другой вспыхивали звезды. Быстро темнело. Где-то за озером изредка подавали голос дикие гуси. Их отрывистые гортанные звуки вносили в тишину августовского вечера особенное умиротворенное спокойствие, какое бывает где-то на грани между уходящим хлопотливым днем и наступающей ночью.

— Ты, по-моему, наговорил на себя лишнего, — мягко сказала Катя. — Ведь не все же у тебя так плохо. Было, наверно, много и хорошего?.. Расскажи что-нибудь хорошее!

Никто и никогда не просил Германа рассказать о себе. Тот узкий круг друзей, в котором он вращался последний год, складывался стихийно, сам собой, по неписаному закону: иметь элита-предков, экстра-одежду, ультраманеры; уметь весело развлекаться, не жалеть денег. Ничто иное, в том числе и прошлые знакомства и привязанности, никого не интересовали, а настоящее каждого было у всех на виду. Но как разделить и как понять, что в той жизни хорошее, а что плохое?

— Ты почему молчишь? — она смотрела ему в глаза, будто хотела проникнуть в его мысли, узнать, о чем он думает. — Разве у тебя не было ничего хорошего?

— Пожалуй, не было, — глухо произнес Герман.

В самом деле, не будешь же рассказывать о шумных вечеринках, о парковых и ресторанных приключениях, о пошленьком увлечении Розалией. Раньше все это казалось интересным и захватывающим, не жизнь — сплошное удовольствие, а теперь... На мгновение он представил себя рядом с Розалией, накрашенной, капризной и фривольной до непристойности, и его аж передернуло. — Все, что мне казалось хорошо, на самом деле было просто глупо. И по́шло. Мне нечего тебе рассказать...

— Раз нечего, значит, и не надо, — охотно согласилась она. — И давай не будем больше вспоминать старое. Ладно?

— Давай не будем, — вздохнул Герман.

На озере заплакала гагара. Голос птицы, очень похожий на человеческий, был тосклив и тягуч, со стонами и жуткими вскриками. Герман вздрогнул.

— Это гагара, — Катя прислонилась к Герману плечом. — У нас говорят: гагара плачет — горе сулит.

— Ты веришь в приметы?

— Иногда верю, иногда — нет. А ты?

— Я их не знаю. Кроме черной кошки.

— А у нас много примет! У Петьки целая тетрадь записана. На погоду так есть очень правильные, а на людей — что-то не верится.

— А на людей — какие?

— Разные. Такая есть примета: когда молодые идут К венцу и жених споткнется на левую ногу, то он рано умрет, а если на правую, то разведется с женой... Ну, это старинная, теперь к венцу не ходят. Или еще: который парень носит шапку на глазах, тот будет изменять, а который на затылке — пьяницей станет... А ты как носишь шапку? — она взглянула ему в лицо.

— Я?.. Всяко носил. Теперь знать буду.

Катя засмеялась.

Он ощущал ладонью тепло ее упругой плотной руки, которое, казалось, проникало до самого сердца, волновало и успокаивало одновременно. И он бережно прижимал ее руку к себе, будто хотел как можно больше вобрать в себя этого тепла...

Они возвратились в деревню, когда было совсем темно. Под березами Катя остановилась.

— Все. Пришли. Вот мой дом... А твой дом далеко, далеко! Так далеко, что никакая ниточка туда не дотянется — перервется...

— Когда мы встретимся снова?

— А когда бы ты хотел? — в голосе легкое лукавство.

— Сегодня.

— Ого!..

— Конечно. Побродили бы с тобой до самого утра! Давай? И вместе посмотрим, как будет вставать солнце.

— Ты хочешь, чтобы я неспавшая ехала в Саргу? А если я усну в седле и упаду с лошади?

— Нет. Я хочу, чтобы ты вообще туда не ездила.

— Ехать надо... Ну что же, тогда до завтра?..

Было темно, и он не видел ее лица, но уловил в голосе грусть и сделал робкое движение рукой — хотел обнять ее за плечи, но Катя слегка отстранилась.

— Когда я вернусь, ты опять приходи сюда, к березам. Через часок. Хорошо? — и осторожно высвободила свою руку из его невольно разжавшихся пальцев...

37

В избе было душно. Василий Кирикович сидел на лавке в той же позе со скрещенными на груди руками, будто и не вставал с места.

— И хочется тебе в такой духоте сидеть! — сказал Герман и распахнул окно.

— Комары налетят, — Василий Кирикович поднялся, вывернул у лампы фитиль, чтобы было светлей, и снял со стола полотенце, которым был накрыт ужин. — Давай-ка перекусим маленько!

— Не хочу.

— Но ты же ничего не ел вечером! Коньячку выпьем. С морошкой. Наверно, это бесподобно!.. — он достал из чемодана последнюю бутылку «Плиски», принес из сеней тарелку морошки. — Отличная ягода! И как ты столько набрал? Адское терпение надо...

Туфли и носки были мокрыми от росы, и Герман положил их на шесток, на поленья. Отец заметил это.

— Ты промочил ноги?! — и решительно открыл коньяк. — Разве можно так рисковать здоровьем? Давай-ка выпей, а то простудишься.

— Не хочу.

— Не иначе ты опять заболел! — упавшим голосом сказал отец.

— Тебе с первого дня, как мы сюда приехали, мерещатся всякие болезни.

— Может быть. Но в этом виновато твое легкомысленное поведение.

— Интересно. А каким бы ты хотел видеть мое поведение? Чтобы я круглые сутки сидел в четырех стенах или прогуливался с тобой по зеленой травке? Триста метров от дома и триста — обратно...

— Никто тебя не заставляет сидеть в четырех стенах, — Василий Кирикович начал раздражаться. — Меня поражает другое. Ты совершенно утратил чувство собственного достоинства. Что, к примеру, ты нашел в этой деревенской девке?

— Ах вот в чем дело! — усмехнулся Герман. — На такие вопросы я не считаю нужным тебе отвечать. Да ты и не поймешь. В общем, я пошел спать!..

Как только за Германом затворилась дверь, Акулина сказала:

— Ты бы, Васенька, не тревожил парня. Теперь его не поворотишь, куда хошь. Большой!.. Да и не слушает он тебя.

На печи тяжко, со стоном, вздохнул Савельевич.

— Но не могу же я допустить, чтобы он путался со всякими девками! Нашел пару...

Сам факт, что Герман проявил интерес к Катерине Маркеловой, не слишком встревожил Василия Кириковича. Он хорошо знал, что сын находится в очень близких отношениях с Розалией Баравиной — дочерью исключительно влиятельных людей в городе, и было бы величайшей нелепостью предположить, что он сможет всерьез увлечься какой-то деревенской девчонкой. Но Василий Кирикович понял, что именно из-за этого легкого временного романа Герман наотрез отказался уезжать, пренебрег всеми доводами, которые он, отец, приводил ему, обосновывая необходимость срочного отъезда. Иными словами, свое пошленькое развлечение сын поставил на первый план. И это возмущало.

— А ведь ты зря Катьку-то хаешь. Добрая девка! — Акулина привстала на кровати, чтобы видеть лицо сына. — Эдакую невесту еще поискать!.. И обходительная, душевная. А ты спроси, чего она не умеет? Любую работу знает: и стряпать, и шить, и по дому обряжаться. За что хошь возьмется, все сделает. Твоему парню дак самая подходящая пара.

Рассуждения матери показались Василию Кириковичу настолько нелепыми и далекими от здравого понимания реальной жизни, что он даже не обиделся.

— Ладно, ты отдыхай. Мы уж как-нибудь сами разберемся.

Акулина хотела еще что-то сказать, но вновь улеглась и затихла.

Василий Кирикович увернул в лампе фитиль и заходил по избе взад-вперед.

Упорное нежелание сына уехать из Лахты он воспринял днем как юношеский каприз, не больше. И хоть не в его правилах было отступать от задуманного, он готов был задержаться в Лахте дня на три-четыре, пока сын не станет сговорчивей. Но теперь, когда стала известна истинная причина, почему Герман не хочет уезжать, Василий Кирикович решил не задерживаться ни одного дня. Уехать, уехать немедленно, завтра же, в крайнем случае — послезавтра, пока сын окончательно не свихнулся. И нечего больше тревожить стариков, нечего портить нервы и рисковать здоровьем...

Василий Кирикович ходил по избе, заложив руки за спину, и тщательно обдумывал, что и как говорить Герману. Он знал, что сломить упрямство сына будет очень не легко, но сделать это надо во что бы то ни стало, и не только во имя укрепления собственного, отцовского, авторитета, но и ради Германа, ради сохранения его самостоятельности...

Отец приступил к этому серьезному разговору утром.

— Я всю ночь думал о Светлане, — начал он издалека, взвешивая каждое слово. — Ей всего двадцать шесть, но она уже, считай, кандидат наук. А у нее способности значительно слабее твоих. Она вообще во всех отношениях менее одаренная. Но у нее есть одно большое преимущество... — Василий Кирикович сделал многозначительную паузу и посмотрел на сына. Тот лежал на спине, подложив руки под голову, и с полнейшим равнодушием смотрел вверх, где светилась утренней голубизной широкая щель. — Не догадываешься какое?

— Что?

— Преимущество у Светланы. Перед тобой.

— Не знаю. Никогда об этом не думал.

— Напрасно... Ее преимущество в том, что она всегда отлично понимала: мы — и я, и мама, и дедушка, пока был жив, — всегда желали и желаем ей только хорошего. Она и сейчас весьма послушна и никогда не пренебрегает нашими советами. В итоге, имея средние способности, она уже ученый.

— Да... Особенно мудро она поступила, когда вышла замуж за шестидесятилетнего профессора.

— Между прочим, это был действительно мудрый ход. Если хочешь, некоторое самопожертвование ради науки.

— Неужели ты в самом деле так думаешь? — Герман обернулся к отцу. — По-моему, это идиотизм! Выйти замуж без любви за старика, чтобы стать кандидатом наук, изменять ему, подстерегать удобный момент для развода или молить мужу смерти... Что может быть гнусней этого? Если ты решил прочитать мне воспит-лекцию на базе положительного примера, то поищи более достойный образец. Я убежден, что Светланка, хотя она и не говорит этого, глубоко несчастна. И я не жалею ее — сама виновата.

— Я поражаюсь, откуда берутся у тебя такие мысли? — едва сдерживая себя, сказал Василий Кирикович. — Можно подумать, что ты воспитывался черт знает в какой среде!

— С этим согласен. Я тоже так думаю.

— Что думаешь? — не понял отец.

— А то, что вырос действительно в ненормальной с... реде. — Он чуть было не сказал «семье».

— Вот, вот... Ты уже начинаешь говорить чужими словами чужие мысли. Докатился!.. А еще воображаешь себя взрослым. — Василий Кирикович пустил в ход самое надежное оружие: он начал давить на самолюбие — «больную мозоль» сына. — Твои новые друзья еще и не то напоют, только успевай повторять за ними, как попка. Скоро дойдешь до того, что попросишься к Маркеловым в подпаски.

Василий Кирикович ожидал, что сын «сломается» — возмутится, начнет грубить, выкрикивать дерзости, но быстро выдохнется, и тогда можно будет его «обкатать». Такой метод воздействия обычно срабатывал безотказно. Но на этот раз не получилось. Герман лишь усмехнулся и спокойно ответил:

— А что? Это было бы, пожалуй, интересно!..

Невозмутимость сына озадачила Василия Кириковича, сбила его с толку. Он потерял нить разговора и продолжал уже по инерции:

— Еще бы не интересно!.. Быть на побегушках у тех, кто всю жизнь в навозе ковырялся и дальше своего огорода ничего не знает и не видит.

— Давай, давай, характеризуй! Ты ведь всегда презирал работяг, у которых ума хватает только на то, чтобы землю копать.

— Глупости. К настоящим рабочим я отношусь с глубоким уважением. А Маркеловы — не рабочие. Они какое-то уродливое отклонение от нормы: то ли мелкие собственники, то ли единоличники — не поймешь.

— И ты еще можешь так говорить? — Герман презрительно сузил глаза. — Ведь они тебя кормят!

— Что? Кормят? — оторопел Василий Кирикович, но быстро сообразил, в чем дело. — Ну да, конечно, я о том и говорю — мелкие собственники. Пользуются моментом, вот и торгуют, обдирают стариков... Но оставим Маркеловых...

— Нет, погоди! Ты хоть отдал бабушке деньги?

— Какие деньги?

— На питание, вот какие!

— Разумеется. И еще дам, когда будем уезжать. Я уплачу за все хоть втридорога! И деньги тут ни при чем. Речь о тебе. Взгляни на себя со стороны, как низко ты пал! Волочиться за первой попавшейся юбкой — это не только низко и пошло — это подло!

Кровь ударила в лицо Германа. Так осквернять самое чистое, самое святое, что есть у него в душе?! Он едва сдержался и только нервно хохотнул.

— Ты же сам прекрасно понимаешь, что она тебе не нужна, — продолжал Василий Кирикович. — Через неделю, как мы уедем, ты уже не вспомнишь ее.

Герман окончательно овладел собой, сказал:

— Зачем через неделю? Я забуду о ней в первый же день. И стану смиренно ждать, когда вы подыщете мне настоящую невесту, элитную дочь какого-нибудь ученого или крупного начальника. Вроде Розалии Баравиной...

Чуть слышно скрипнула входная дверь, и кто-то тихо, видимо босиком, прошел в избу.

— Напрасно иронизируешь. Все будет именно так, как я говорю. И я бы не хотел, чтобы те же Маркеловы и отживающие старики, которые собирались здесь на свой шабаш, потом поносили меня из-за твоего донжуанства.

— К сожалению, ты опоздал, — притворно вздохнул Герман. — Раньше надо было заботиться о моем целомудрии. Ведь все старички видели, что на празднике я сидел рядышком с Катей, а потом на глазах у всех пошел с ней гулять. Вот так!..

Если в начале разговора спокойствие сына лишь озадачивало и раздражало отца, то теперь встревожило: создавалось впечатление, что сын чувствует за собой какую-то опору, причем опору серьезную, которая удерживает его от обычной при таких разговорах нервозности и вспыльчивости.

— Да, ты неисправимо изменился, — сказал он, помолчав. — Семнадцать лет мы воспитывали в тебе благородство, порядочность, чувство собственного достоинства, и за какие-то десять дней все пошло к черту... Ты еще слишком молод и не знаешь, что вот такие легкие увлечения ради утехи кончаются иногда очень печально. Я считаю своим долгом предостеречь тебя... — Василий Кирикович умолк: в сарай заглянула Акулина.

— Вы не спите?.. Люська маркеловская прибежала... Катька ихняя в Саргу едет, дак ничего не будете заказывать?

— Ничего! — отмахнулся Василий Кирикович.

А Герман вскочил и стал быстро одеваться.

— Ты куда? Мы еще не договорили!

— А чего говорить? По-моему, и так все ясно. Мне сигарет надо заказать, — и Герман вышел вслед за бабкой.

Люська, длинноногая, в коротком выгоревшем платьице, стояла у порога. Она диковато, с откровенной враждебностью взглянула на Германа и сразу отвела глаза. И тотчас вспомнилось, как Колька сказал: «Она тебя не любит».

— Передай Кате, — Герман подал Люське деньги. — Пусть купит десять пачек хороших сигарет и полкило конфет. Тоже хороших.

Девочка, не глядя, взяла деньги, зажала их в кулаке, что-то спросила у бабки по-вепсски и убежала. На печи глухо и как-то страшно застонал дед. Герман вздрогнул, вопросительно посмотрел на бабку.

— Захворал дедушко-то! — печально сказала она. — Всю ночь эдак стонал, — и подошла к печке. Чего тебе, Киря? Может, молочка горяченького дать?

— Не... Покурить бы... — старик хотел привстать и не смог.

Герман прикурил сигарету и протянул ее, зажженную, деду.

— Спасибо, внучек...

Лицо старика за ночь неузнаваемо изменилось — пожелтело и будто опало; резче обозначились морщины и белизна седины.

— Может, записку послать в больницу? — встревожился Герман. — Врача-то все-таки можно сюда вызвать или нельзя?

— Ничего... не надо, — дед закрыл глаза, помолчал, хрипло дыша. — Вы бы не уезжали пока... Повременили.

— Да никуда мы не поедем!

— Ну и добро... Помру я, внучек...

— Что ты, дедушка?! — содрогнулся Герман.

Бабка бессильно опустилась на табуретку и заплакала.

«Конечно, надо вызвать врача!..» — и Герман опрометью выбежал из избы.

Катя, в синем спортивном костюме и красной вязаной шапочке, под которую была убрана коса, седлала возле дома рыжего мерина.

— Ты уж не провожать ли меня?.. — но взглянула на лицо Германа и осеклась.

— Понимаешь, дедушка сильно заболел... Надо бы как-то вызвать врача.

— Ладно, — Катя кивнула. — Я зайду на медпункт. Врачей-то в Сарге нету — врачи в Чудрине, но медички хорошие. Я их обеих знаю. Скажу, так которая-нибудь приедет... Прошлый год, когда твоя бабушка болела, Марина Меркулова три дня здесь жила. Выходила...

— А дедушке-то совсем плохо. Пожелтел весь и стонет. Умру, говорит...

Катя заторопилась, сбегала домой, приторочила к седлу пустые свернутые мешки. С легкостью, которой мог бы позавидовать любой парень, она вскочила на лошадь, махнула Герману рукой и с места взяла вскачь...

...И без того скверное настроение Василия Кириковича было еще более омрачено болезнью отца.

— Ты хоть скажи, что у тебя болит? — допытывался он.

Но Савельевич недвижимо лежал на печи, закрыв глаза, и ни на что не жаловался.

— Кабы поел маленько, дак, может, полегчало, — вздохнула Акулина.

Тогда Василий Кирикович подал отцу полстакана коньяку. Он уверял, что это истинный напиток богов и что стоит его выпить хоть один глоток, как сразу появится аппетит и станет легче. Савельевич сначала отказывался, но потом уступил настойчивым просьбам сына и немного отпил из стакана. Скоро они в самом деле почувствовал себя лучше и даже попросил у Акулины поесть. Та подала ему на печь мисочку ухи, но старик поел совсем немного и снова уронил голову на подушку.

Василий Кирикович досадовал в душе, что старик заболел именно теперь, ни раньше ни позже, когда решение вопроса об отъезде стало делом сохранения престижа. Не уехать — значит пойти на поводу у сына, невольно потакать его прихоти, но и уехать от больного старика тоже нехорошо.

В то же время Василий Кирикович всерьез сомневался, что ему удастся подчинить Германа своей воле. Если бы не болезнь отца, он бы, пожалуй, рискнул пойти на крайность — уложил в чемоданы вещи, договорился с Маркеловым, чтобы тот отвез багаж до Сарги, и тем поставил сына перед фактом. Но уверенности в том, что в таком случае Герман все-таки поедет, тоже не было.

А, может, все это к лучшему? — размышлял Василий Кирикович. — По крайней мере потом можно будет подчеркнуть: задержался он в Лахте не из-за того, что Герман принципиально отказался ехать, а из-за болезни отца, только из-за болезни!..

Такой ход показался Василию Кириковичу вполне приемлемым, чтобы выйти из создавшегося положения без каких-либо моральных потерь. И хотя в мыслях он уже видел себя в желанной тишине и мирном уюте своей квартиры, ему ничего не оставалось делать, как смириться с вынужденной задержкой еще на несколько дней...

38

По расчетам Германа, Катя должна была возвратиться не позднее пяти вечера. Чтобы не торчать возле дома на глазах отца, он сразу же после обеда спустился к озеру, обогнул по мелководью деревню, перешел вброд ручей и за горой Кюндл-мяги вышел на Саргинскую дорогу.

Кажется, еще никогда так медленно не тянулось время. Герман побродил по дороге, потом полежал в траве, снова побродил и снова лег, и вроде бы даже вздремнул, но когда взглянул на часы, было еще только четыре.

«Ну, теперь-то скоро!..» — подумал он и опять стал ходить взад-вперед по проселку.

Он представлял, как удивится Катя, когда увидит его здесь, на дороге. В мыслях он уже улыбался ей, просил хоть чуть-чуть задержаться, и она, конечно, постоит с ним сколько-нибудь минуток... А потом, как и вчера, они встретятся у берез, уйдут к озеру и будут бродить по берегу долго-долго, до самой ночи, и им обоим будет очень хорошо...

Между тем время шло. Минуло пять часов, половина шестого, а Кати все не было. Мысли одна другой мрачнее стали овладевать Германом. Не зная, зачем это делает, он направился в сторону Сарги. Он почти не сомневался, что в дороге с Катей что-то случилось, и шел, все ускоряя шаг и желая только одного — лишь бы целой и невредимой вернулась Катя.

Он вздрогнул, когда услышал впереди глухие удары копыт. Остановился, затаив дыхание и страшась увидеть на дороге одну лошадь, одну, без Кати. Вот уже показалась рыжая морда мерина, и мгновением позже мелькнула красная шапочка. Гора с плеч! Герман шагнул в сторону и расслабленно сел на подвернувшуюся кочку.

Он еще не видел выражения Катиного лица, но по опущенным плечам, по тому, как глубоко она сидела в седле и как безвольно лежали на луке ее руки, понял, что Катя либо сильно устала, либо о чем-то крепко задумалась. Взнузданный мерин шел ступью. Ослабленные поводья покачивались по сторонам его шеи. По всему было видно, что так, не чувствуя правящей руки седока, он идет уже давно.

«А ведь медички-то нет!..» — вдруг сообразил Герман.

Он почему-то думал, что фельдшер или кто там другой из медпункта приедет в Лахту непременно с Катей.

Мерин первым заметил Германа. Он навострил уши, приподнял морду и коротко заржал. Катя подтянула поводья и глянула вперед. Герман встал.

Она подъехала к нему на широкой рыси и тотчас соскочила на землю. Глаза ее сияли. Герман видел, что она искренне обрадована встречей.

— У тебя ничего не случилось в дороге?

— Нет. А что?

— Я думал, ты раньше приедешь. Я ждал тебя в пять.

— Грузу многовато взяла, потому долго.

Герман только теперь увидел, что за седлом были навьючены два связанных между собой больших мешка. Катя разнуздала Орлика, закрепила повод за оброть и мерин сразу потянулся губами к траве.

— Как дедушка?

— Так же. Не ест ничего, не встает.

— Завтра Марина приедет. Понимаешь, она одна на медпункте, вторая-то в отпуске, и ей сегодня никак нельзя, работы много. А завтра — обещала.

— Хоть завтра, и то хорошо бы... — Герман посмотрел на часы. — Может, посидим маленько? Ты же устала!

— Времени много. Лучше пойдем потихоньку.

— А лошадь?

— Не отстанет. А отстанет, свистну — и прибежит.

— Как в сказке!.. На меня сегодня такая тоска напала — нигде места себе не находил. Я ведь уже давно пришел сюда. Ждал, ждал, а тебя все нет. Даже сердце заболело. Думал, беду чувствует. Глупые мысли в голову полезли, будто ты уехала навсегда, а потом стал думать что вдруг зверь какой напал...

— Зверь не нападет... И я не навсегда уехала. А вот ты уедешь. Может, завтра...

Герман тревожно взглянул на нее.

— Почему ты так говоришь?

— Вам телеграмма есть.

— Телеграмма? Какая?

— Она в мешке, вместе с газетами. У нас телеграммы не заклеиваются, и я ее прочитала... «Срочно выезжайте у Светланы несчастье». Светлана — это твоя сестра?

— Сестра...

— Видишь, как получается, — Катя вздохнула.

— Вранье все это! — вдруг возмутился Герман. — Поссорилась с мужем, вот и все несчастье. Такое не раз бывало.

— Зачем же ты так?.. Мало ли что случилось!..

Герман молчал. Весть, что и говорить, неприятная.

— Ты не посмотрела, когда подана телеграмма?

— Нет. Она лежала на почте пять дней.

— Тогда и думать нечего! Очередной семейный конфликт. Если бы что другое, на почте была еще по крайней мере одна телеграмма, причем «срочная»... В общем, отец как хочет, а я не поеду. — Он взял ее под руку. — Вот ты веришь мне, а я ведь серьезно говорю: не знаю, как буду без тебя жить.

— Как жил, так и будешь. А уехать все равно придется. Не сейчас, через неделю или две, но уедешь.

— А если уехать с тобой, в этот самый... леспромхоз? Правда, я ничего не умею делать, но ведь научусь!

— Какой ты смешной!.. Тебя же будущей весной возьмут в армию.

— Ну и что? Армия — другое дело. Зато до армии будем вместе. Если, конечно, ты согласна.

— Никто тебя сюда не отпустит, — грустно сказала Катя. — Ни отец, ни мать. Да и тебе это только теперь так кажется, а вот уедешь домой, и все пойдет по-старому. Может, и письма даже не напишешь...

— И не напишу, раз ты мне не веришь.

— Почему же?.. Я верю. Но мне кажется, что все это у тебя пройдет. Вот вернешься в город, встретишься с друзьями, и самому не захочется никуда уезжать... Жили бы вы поближе, чтобы хоть изредка можно было видеться, тогда другое дело. А так — уедешь, и останется в душе одна тоска да ревность... И никакой надежды.

Герман молчал. Он даже не мог представить тот день, когда невозможно будет вот так, рука в руке, идти с Катей, с трепетным волнением ощущать ее близость, ловить взгляд ее доверчивых глаз, слышать ее голос — словом, чувствовать себя по-настоящему счастливым человеком. И самое страшное, что никто с таким пониманием и сочувствием не выслушает его, потому что там, в городе, никому нет дела до его сомнений. Ресторанным и парковым друзьям интересно знать, сколько в кармане наличными, а что в душе и в мыслях — им наплевать.

Но и уехать из дому, порвать с городом тоже было страшно. Привыкший праздно проводить время, Герман не мог представить себя рабочим человеком. И пусть десятилетка окончена еле-еле, он ни на мгновение не сомневался, что благодаря широким связям отца и матери институт в перспективе обеспечен. Ведь поступление в медицинский уже гарантировалось в это лето — мать сама отнесла документы председателю приемной комиссии. Но захотелось годик погулять, покутить с друзьями и он забрал документы обратно. И спрятал. Надежно спрятал, на дно пианино, на котором когда-то училась играть Светланка.

— Ты о чем так задумался? — спросила Катя.

Герман будто очнулся. Машинально, по старой городской привычке он молча обнял девушку за талию и вдруг испугался, что Катя отведет его руку. Но она, не сбавляя шаг, неожиданно плотней прижалась к нему. Тогда он обнял ее еще крепче. Рука ощутила ее упругий стан, и сердце бешено забилось в груди. Так оно билось когда он впервые в жизни обнял девушку, свою одноклассницу...

— Так ты не скажешь, о чем думаешь? — снова спросила она, заглядывая ему в глаза.

— Все о старом...

— Но мы же договорились — старое не вспоминать!

— Больше не буду.

Катя взглянула на низкое, нависшее над лесом солнце и спохватилась:

— Ой, мне же надо ехать!

— Уже ехать?

— А как же? Видишь, солнышко торопит! — она осторожно сняла с талии руку Германа и остановилась.

На свист тяжелой рысью прибежал Орлик. Герман опять смотрел, как Катя легко и красиво вскочила в седло.

— Ты выйдешь к березам?

Она кивнула. И, уже отъехав немного, обернулась сказала:

— Перед деревней сверни к озеру, ладно?..

39

К вечеру самочувствие Кирика Савельевича опять ухудшилось. Старик задыхался от недостатка воздуха, хотя все окна были раскрыты настежь.

Не зная, что бы такое доброе сделать для отца, Василий Кирикович вдруг вспомнил, что обещал отремонтировать дом. Но он не имел ни малейшего понятия, как это делать! Где подрядить плотников? Или, быть может Иван Маркелов возьмет такой подряд? Эта идея очень понравилась, и, когда Иван возвратился с работы, Василий Кирикович пошел к соседу.

Нюра поила корову, большую и гладкую; на крыльце Митрий и Колька чистили рыбу. Возле них сидел Иван и молча курил самокрутку.

— А я думал, что и не зайдешь к нам! — сказал он, поднимаясь навстречу Василию Кириковичу и вытирая ладонь о штаны. — Доброго здоровья!..

Они прошли в избу. Горница была пуста. Люська хлопотала в кухне — готовила ужин. Пахло морошечным вареньем.

— О, да ты богато живешь! — воскликнул Василий Кирикович, окидывая взглядом избу.

— Богато — не богато, а помаленьку живем.

Василий Кирикович подошел к дивану, потрогал его рукой, сел. Наверно, потому, что он уже давно не сидел на мягком, диван вдруг напомнил ему служебное кресло в большом светлом кабинете. Василий Кирикович расслабленно привалился к спинке, закинул ногу на ногу, зажмурился от удовольствия.

— Нет, нет, весьма прилично, весьма!.. — сказал он удовлетворенно и помолчал, смакуя полузабытое ощущение вот такого лениво-покойного сидения. — А я ведь к тебе по важному делу... Хочу дом отцу отремонтировать. Очень уж обветшал. Крыша, как решето, крыльцо сгнило...

— Да, избенка еле держится, — вздохнул Иван и сел напротив Василия Кириковича на деревянную лавку. — Только, по-моему, теперь уже поздновато ремонт-то делать...

— То есть как — поздновато? Допустим, крышу сменить...

— На крышу нужен тес. Или шифер. На худой конец — дранка. А где их взять? Кровлю достать не так-то просто. В Сарге тес, конечно, можно заказать, но все равно избу-то не перекроешь! Стропила менять надо, сгнили. Менять стропила тоже нельзя: связи гнилые. Новые связи ставить на эти стены — без толку: нижние венцы иструхли, весь дом на перекосе. Значит, подруб надо делать. А подруб немаленький, считай, до самых окон понадобится. Его тоже на землю не поставишь фундамент нужен...

— Ну, ты столько наговорил, что легче новую избу построить.

— Новую? Легче. У этой век прошел. Годов бы десять-пятнадцать назад еще можно было что-то сделать, а теперь — поздно!..

— Как же тогда быть? Вдруг она упадет?

— Упасть-то не упадет. А крыша провалиться может.

— Вот как! И ничего не придумать?

— Что придумаешь? Если матица крепкая, можно стропила столбиками укрепить, а под стрехи подпоры поставить. Только ведь и стрехи гнилые, и курицы гнилые...

— Мне, конечно, неудобно, но я честно скажу, что не разбираюсь в этих тонкостях... — и умолк: в избу вошла Катя.

Она сильно смутилась, когда увидела Василия Кириковича, тихо сказала:

— Здравствуйте! — и подала отцу пачку газет.

— Что долго? — хмуро спросил Иван.

— Муку продавали. Высшего сорта. Вот и пожадничала. Восемьдесят килограммов взяла.

— Ладно и сделала. Можно было больше купить. А везла зря.

— Не думай, Орлика не замучила. Половину дороги пешком шла.

— Оставить надо было. Взяла бы с собой пуда два, а остальное привезли бы на волоках.

— Там, в газетах, телеграмма есть, — и Катя ушла в другую половину избы.

Василий Кирикович проводил ее, гибкую и статную, долгим взглядом, и на душе его вдруг стало еще тревожней за сына: такая может сбить парня с толку, а тому ведь в голову не придет, что нет у нее никаких перспектив — с одной красотой карьеру не сделаешь!..

Иван отыскал в газетах телеграмму, прочитал адрес и молча протянул Василию Кириковичу.

— Что? Мне? — встрепенулся тот и дрожащими руками развернул бланк. «Срочно выезжайте Светланы несчастье = Галина». По лицу Василия Кириковича пошли красные пятна. — Вот тебе раз!.. — упавшим голосом произнес он. — Я тут о ремонте толкую, а надо спешно уезжать.

— Неприятная весть?

— Очень! У дочери несчастье!.. — Василий Кирикович вскочил. — Как же теперь быть? Отец заболел, и еще этот дом...

— Дом — что? Ежели до подпорок дело дойдет, я их поставлю. Под открытым небом старики жить не будут.

— Да, да... Спасибо! Я и денег тебе дам, — Василий Кирикович сделал порывистое движение рукой к внутреннему карману пиджака.

— Брось, какие деньги!

— Нет, нет, и не спорь!

— Да не возьму я денег! В работники не нанимаюсь.

— Понимаю. Но все-таки... Я их матери оставлю, она рассчитается. Но как же нам ехать?.. Я ведь на тебя, Иван Дмитриевич, надеялся. Багаж бы увезти до Сарги. Там-то машину пришлют!

— Проводим... Ребята счас свободные.

— А может, сам съездишь? Все-таки надежнее.

Иван вытащил кисет, стал закуривать.

— Надежда-то одинаковая... Могу и сам, — Иван пожал плечами.

...Как только Герман открыл в избу дверь, он сразу понял, что телеграмма отцом получена. На полу стояли раскрытые чемоданы, на столе и на лавках лежали свертки, одежда. Василий Кирикович хватал все это и торопливо рассовывал по чемоданам.

— Где ты шатался весь день? — обрушился он на сына. — Сейчас же собирайся! Утром уезжаем. У Светланы несчастье. Вон телеграмма...

Герман прошел к столу, взял в руки телеграмму, посмотрел дату отправки и небрежно положил обратно.

— Чепуха. Обыкновенный скандалец. Светланка опять закрутила роман с каким-нибудь элитным студентиком, а старичок узнал...

— Как ты смеешь?!

— Точно говорю. Не первый раз. Помнишь, из Ялты вылетели по такой телеграмме? Тогда даже «срочная» была!

— Прекрати!. У сестры горе, а ты зубоскалишь. Стыдно!

— Гм... Горе. Горе бывает разное... Ты, конечно, поезжай, восстанови мир, если он еще не восстановлен — телеграмма-то недельной давности! А то, пожалуй, и защита сорвется.

— И ты поедешь! Я уже с Маркеловым договорился, он увезет багаж.

— Ну, ну... Оперативно!.. Бабушка, дай чего-нибудь пожевать!

Акулина отняла от глаз передник, тенью вышла в кухню. Герман отодвинул на край стола свертки и вдруг увидел между ними блок сигарет «ТУ-134» и на нем — зеленый кулечек. Развернул — конфеты ‹«Кара-Кум».

«Не забыла, привезла!..» — с теплой нежностью подумал он о Кате.

— Ты какую рубашку в дорогу наденешь? — спросил отец.

— Никакую. Я же сказал — не поеду. Так что оставь пару белья да пару рубашек. Любых.

Василий Кирикович хлопнул крышкой чемодана.

— Послушай, — прошипел он, — неужели шашни с этой девкой тебе дороже... — и замолчал, увидев, как лицо Германа стало бледнеть.

— Ты выбирай слова. Тебе ясно сказано — я остаюсь.

— Но это безумно!

— Не кричи. Ты не в своем кабинете. И еще раз прошу: Катю не трогай.

Василий Кирикович смотрел на сына и не узнавал его. На лице Германа, в его взгляде была пугающая решимость. И что-то надломилось в душе отца.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Оставайся. Но я это тебе припомню!

— Давай без угроз...

Акулина, в кухне пережидавшая перепалку сына с внуком, стала подавать ужин. Боясь случайно встретить взгляд Василия Кириковича, она незряче смотрела перед собой и не замечала, что тарелка трепещет в руках и суп выплескивается на пол.

— Поешь-ко, дитятко, поешь, — прошептала она.

И столько боли и нежности, заботы и скорби было в ее голосе, что Герман невольно взглянул на старуху, и ему стало очень жаль ее, одинокую и несчастную.

— Завтра медичка приедет, — сказал он, чтобы хоть немного утешить бабку.

— Ну! Завтрия и приедет? Ой как хорошо-то!.. — обрадовалась она.

— Сегодня бы приехала, да работы много, а вторая — в отпуске.

— А которая приедет, не знаешь?

— Марина.

— Маринушка?! — Акулина кинулась к деду: — Слыш-ко, Киря! Завтрия Маринушка приедет. Она-то уж пособит!..

Василий Кирикович смотрел то на мать, то на сына и ничего не понимал: ни о каком медике при нем разговора не было. Он вдруг почувствовал себя посторонним в этом доме, где все делается без его ведома и без его участия. Но ощущение это длилось всего какое-то мгновение, и от этого в душе осталось лишь легкое сожаление о том, что не он, не сам Василий Кирикович, а кто-то другой, видимо, Герман позаботился о враче для больного старика.

40

Полчаса простоял Герман под березами. Он недоумевал: что могло задержать Катю? Нашлась неотложная работа? А что еще?..

Она вышла из дома, когда совсем смеркалось. В том же дымчатом платье, в котором была вчера, в тех же сапожках; косынку держала в руке.

Что-то необычное заметил Герман в ее походке: не было в движениях прежней веселой легкости, да и лицо замкнуто, и глаза странно блестят...

— Тебя не отпускали? — в тревоге спросил Герман.

— Почему же? Я — свободна, — голос непривычно резок. — Идем!..

Герман робко дотронулся до ее руки, но Катя отстранилась. И тогда он понял: либо родители, либо Петр против этих свиданий!.. Но почему? Что они знают о нем?

В молчании дошли до середины деревни.

— Постоим здесь, — сказала Катя, и Герману стало зябко от печальных, незнакомо холодных глаз. — Завтра уезжаете?

— Отец уезжает, а я остаюсь.

— Значит, договорились?

— Договорились... Но это ладно. Ты скажи, что произошло? Я не узнаю́ тебя! Ты что-то от меня скрываешь.

— Мне скрывать нечего, — она старалась дышать ровно и глубоко, но он видел, как высоко и часто вздымалась ее грудь. — Я же говорила, мы слишком разные. Я хотела бы настоящей дружбы, а ты ищешь развлечений.

— Катя, я не понимаю тебя! Объясни, в чем дело?

— Дело в том, что теперь я знаю правду. Люська слышала, как вы с отцом разговаривали. Утром, когда бегала к бабушке. Даже на крыльце у вас постояла. Но мне ничего не стала говорить, не хотела расстраивать перед поездкой...

— Если она слышала весь наш разговор...

— Нет, она слышала очень мало, но и этого хватит. Ты сам признался отцу, что забудешь меня в первый же день, как уедешь отсюда.

— Люська ничего, абсолютно ничего не поняла!.. — Герман торопливо закурил. — Ты только выслушай меня — и все поймешь.

— А что тут понимать? Говорил ты так или не говорил? Может, все это Люська придумала?

— Говорил. Но это было сказано... Я даже не знаю, как выразиться... — от волнения Герман не мог подобрать нужного слова.

— Чего же ты замолчал? Я слушаю.

— Я расскажу все по порядку. Все началось с того, что отец видел нас, когда мы встретились у берез. Вечером мы с ним чуть не поссорились. Утром он опять начал... А он может брюзжать и изматывать бесконечно! Городил такое, что невозможно слушать. Но я терпел, огрызался, конечно, но терпел.

— Так что же он все-таки говорил?

— Прямо он не сказал о тебе ничего плохого, но то, что я встречаюсь с тобой, назвал моим падением и стал утверждать, что я забуду тебя через неделю, как мы уедем отсюда. Но это же глупо! Он ведь ничего не знает.

— Хорошо. Он не знает. А ты что ему ответил? Что забудешь меня не через неделю, а в первый день?

— Но это же была насмешка! Я так и сказал: забуду в первый же день и стану ждать, когда они с матерью подыщут мне невесту. Ты же понимаешь, что всерьез такое сказать невозможно!

— Не знаю. Я понимаю одно: если бы ты хотел честно, по-настоящему дружить со мной, то так и надо было сказать об этом. Даже если отец против нашей дружбы. И сказать серьезно. Тут насмешки, по-моему, ни к чему.

— Серьезно на эту тему с ним говорить невозможно. Ты же не представляешь, что это за человек!

— Отец есть отец, — Катя вздохнула. —А я еще надеялась, что Люська, может, в самом деле что-то напутала...

— Именно напутала! Вернее, не напутала, а не уловила мою иронию и поэтому совершенно не поняла смысла.

— Где уж ей!.. Такая глупенькая...

— Не глупенькая. Если бы дослушала разговор, наверняка поняла бы. А она усекла только одну фразу! К тому же Люська меня... не любит. Ну, в том смысле, что я ей чем-то неприятен...

— Ты с чего это взял? — тихо спросила Катя, и глаза ее беспокойно блеснули в сумраке.

— Знаю. Мне Колька говорил. Да я и сам чувствую... И это, конечно, тоже повлияло.

— Хорошо. Пусть так. Но почему ты ничего не сказал мне о своем разговоре с отцом, когда мы встретились на Саргинской дороге? Почему скрыл от меня, что отец против нашей дружбы?

— Я не скрыл. Просто мне казалось, что это незачем говорить. Против он или не против — какое это имеет значение?

— Для меня имеет. Если он не говорил про меня ничего плохого, почему против?

Герман бросил окурок под ноги, закурил новую сигарету.

— Хорошо. Я скажу. Я знаю, что тебе будет неприятно слышать все это, но раз ты просишь, я постараюсь объяснить... У отца есть своя теория — «лестница жизни». По его мнению, все люди располагаются в жизни по ступенькам. Самые влиятельные, с большим весом в обществе — «элита» — занимают верхнюю ступеньку, а самые простые, обыкновенные «работяги» — нижнюю. Остальные, в зависимости от должности, располагаются между нижней и верхней ступеньками, чем выше должность, тем выше ступенька. Так вот, отец считает, что он вместе с матерью — моей матерью — и я, как их сын, находимся на верхней ступеньке, а твой отец и мать и ты — где-то внизу...

— Хватит!.. — неожиданно резко сказала Катя, круто повернулась и быстро пошла к своему дому.

Герман ринулся за нею, схватил ее руку.

— Обожди! Только не уходи!.. Выслушай меня! Ведь это он так думает...

— Не надо, — она вырвала свою руку. — Больше я не хочу с тобой встречаться!

Кажется, сердце остановилось в груди.

— Катя!.. — выкрикнул он с отчаянием. — Я люблю тебя! Люблю, понимаешь?..

Дрогнули брови, с радостным изумлением распахнулись глаза — не глаза, душа распахнулась. Но слишком ранимым оказалось девичье сердце! Признание, о котором втайне мечтала Катя, обожгло лишь на мгновение.

— Уезжай!.. — дрожащим голосом сказала она. — Или... я уеду! — и побежала.

— Катя! Я останусь! Слышишь? Я не могу без тебя!..

...В сенях было темно. Катя задвинула засов, привалилась спиной к двери. Гулко стучало сердце, лицо горело.

— Вот и... все!.. — прошептала она и закрыла лицо руками.

41

...Лишь под утро Герман забылся тревожным неглубоким сном. Когда его разбудила Акулина, он сначала не мог понять, где находится, почему спит одетым, кто эта плачущая старуха и что ей нужно.

— Слышь-ко, Германушко!.. Я счас за водой ходила, дак Люську видела...

«Опять Люська?» — Герман бессмысленно смотрел на бабку.

— Какая Люська?

— Да маркеловская-то!.. Она сказала, что Катюшка-то ладит с батьком уехать. В Чудрино. А я думаю, ежели ты из-за ее остаться ладил, а Катюшки-то не будет, дак как?..

Герман мгновенно вскочил.

— Это точно? Она уедет?

— Люська говорит, уедет... Ты только батьке-то не сказывай, что я тебя упредила...

Василий Кирикович брякал в углу рукомойником. На печи хрипел больной старик. Возле кровати стояли два приготовленных чемодана. Герман сел на лавку, сказал:

— Я тоже поеду.

Отец не отозвался и не повернул головы. Лишь после того, как кончил умываться, не глядя бросил:

— Дело твое.

Больше они не разговаривали. Молча пили чай, молча укладывал Герман свой чемодан. Бабка потерянно сидела на лавке.

Василий Кирикович глянул в окно, увидел, что Маркелов запрягает, и подошел к печке.

— Отец, ты слышишь меня? — он тронул старика за плечо. — Мы уезжаем... Хотелось бы еще погостить, да что поделаешь?.. Денег я матери оставил, пока хватит. Потом еще пошлем.

— С богом... Прощай... — прохрипел Савельевич, не шевельнувшись.

— Расстраиваться не надо, все будет нормально. В общем, поправляйся! — он легонечко сжал пальцами сухое отцовское плечо и отошел.

Герман тоже постоял возле деда, но решительно не знал, как с ним попрощаться и что сказать. Ведь еще вчера он обещал остаться в Лахте, а теперь вдруг решил уехать и оттого чувствовал себя виноватым перед стариком.

— Дедушка, до свидания! — сказал он наконец. — Ты уж держись. Сегодня Марина приедет. Она, говорят, лечит!..

Савельич с трудом приподнял голову, глянул на внука тусклым слезящимся глазом, прошептал:

— Спасибо тебе, внучек!.. Спасибо... Не обессудь старика!.. — и заплакал...

По старому обычаю, соседи всей семьей вышли из дома. На пороге маркеловской избы сидел Митрий. Сквозь клубы махорочного дыма он равнодушно взирал на последние приготовления. Нюра стояла у крыльца, скрестив на груди руки, и ей, матери, больно было видеть горе Акулины, вцепившейся в рукав Василия Кириковича и не смеющей реветь в голос.

Катя и Петр прислонились спинами к изгороди и, опустив головы, смотрели в землю. Недоуменно таращили глаза на Василия Кириковича только Люська и Колька, которым еще не дано было глубоко понимать и чувствовать суть человеческих взаимоотношений. Но и им казалось, что этот толстый человек в шляпе в чем-то ведет себя не так. Оттого в их детских сердцах таились страх и боязливое любопытство.

В стороне от всех, под березой, стоял Герман. Он не решался взглянуть на Катю и смотрел, как Иван Маркелов увязывает на волокушах поклажу, но не видел ни Ивана, ни волокуш, ни лошади. Все было, как в тумане, как в тягостном бессмысленном сне.

— Ну что, поехали? — это сказал Иван.

Акулина заголосила.

— Да успокойся ты, в самом деле! Ведь неудобно, — сказал Василий Кирикович.

Акулина зажала руками рот и замычала, закатив глаза.

Нужно было подойти к Митрию Маркелову, потом к Нюре и так, по старшинству, вплоть до белоголового Кольки, со всеми проститься за руку. Но Василий Кирикович, видно, забыл этот обычай или не счел нужным следовать ему. Он чуть приподнял шляпу и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Всего доброго!..

Только Нюра кивнула ему, но Василий Кирикович и этого не заметил. Освободившись от матери, он быстро пошел за лошадью.

Акулина бросилась было за сыном и внуком, но подкосились ноги, она упала на колени, и из ее груди вырвался такой тоскливый стон, что содрогнулась оцепеневшая душа Германа. Он оглянулся и увидел, как следом ползет на коленях одинокая седая старуха, увидел ее тощие руки, выброшенные перед собой и к небу, точно крылья без перьев, — и у него померкло в глазах.

К Акулине подбежали Нюра и Митрий. Они подняли бабку и повели к своему крыльцу...

Несколько километров Герман шел в состоянии глубокой внутренней опустошенности. Качалось небо, колыхалась дорога. Впереди маячили расплывчатые человекоподобные фигуры. Он не понимал, куда идет и зачем и идет ли вообще. Не бред ли все это: и шаткое небо, и зыбкая дорога, и бесплотные тени, и одинокая седая старуха, ползущая на коленях и ломающая сухие руки?..

Реальность окружающего мира ворвалась в сознание внезапно.

«Где Катя?» — вопрос мгновенно возвратил Герману осязаемое ощущение действительности. Утвердилось небо над головой, обрела твердость земля, впереди показалась рыжая лошадь, запряженная в волокуши, и за нею двое — Иван Маркелов и отец.

Но где Катя?.. Герман оглянулся. Никого.

«Она решила отстать, чтобы не идти вместе!» — понял Герман и пошел тише. Но Катя не появилась на дороге ни через час, ни через полтора часа.

«Она пошла по другому пути! — мелькнула догадка. — Говорила же она, что ходила из Сарги домой прямыми тропами!.. Она решила, что я провожаю отца, и сейчас идет лесной тропинкой, чтобы не встретиться, когда буду возвращаться», — и Герман ускорил шаг.

...В гробовом молчании шли за лошадью Иван Маркелов и Василий Тимошкин. Им, ровесникам, выросшим в одной деревне, разговаривать было не о чем.

Тимошкина угнетала вынужденная необходимость идти рядом с Маркеловым, но общество этого угрюмого мужика он предпочел обществу собственного сына, к которому со вчерашнего вечера испытывал реально ощутимый страх.

Тяготился соседством Василия Кириковича и Иван Маркелов. И если он охотно согласился сам отвезти в Саргу багаж, то сделал это лишь из расчета доехать заодно до Чудрина и договориться в заготконторе, чтобы прислали трактор за ивовым корьем. Конечно, сдать корье можно бы и позднее, размышлял Иван, крупно шагая за повозкой, но если удастся провернуть это дело теперь — не хуже: нужны деньги. Ребятам перед школой надо справить кой-какую одежонку. Петьку из дому без денег тоже не отпустишь, а главное, надо хорошо одеть и обуть Катьку — все-таки девка, да и жить будет в людях...

— Ты бы маленько потише!.. — взмолился Василий Кирикович.

— Куда уж тише? Тише и лошадь идти не умеет... А вообще-то вы и одни дойдете. Дорогу знаете, а чемоданы ваши я на почте оставлю.

— Одни? Без тебя?

— А чего же? И спешить не надо, — он поддернул вожжи и быстро зашагал за повеселевшим мерином...

Герман догнал отца, когда тот брел по проселку уже один.

— А где Маркелов?

— Вперед уехал. Да мы и без него дойдем...

Неужели Катя сговорилась со своим отцом? Это уже совсем плохо. Но все равно он увидит ее! Это — последний шанс, чтобы еще раз объясниться и развеять нелепое недоразумение.

И он пошел дальше, будто встретил на дороге не отца, а случайного пешехода, который идет слишком медленно и потому не годится в попутчики.

Сапоги путались в высокой траве, ветви деревьев больно хлестали по лицу, будто хотели задержать его, умерить пыл, но Герман не замедлял шаг. Под гору бежал, в гору шагал крупно, тяжело дыша...

Когда навстречу на размашистой рыси вынеслась рыжая лошадь и над гривой мелькнула красная шапочка, Герман остолбенел от неожиданности — Катя?! Но в следующее мгновение понял: лошадь эта — не Орлик и в седле — незнакомая девушка, белолицая и совсем не похожая на Катю. И догадался: медичка, та самая Марина, которая в прошлом году вылечила бабушку. Он приподнял руку, как обычно останавливал в городе такси.

Девушка натянула поводья. Лошадь вскинула голову, ощерилась желтыми зубами, остановилась.

— Вы не на вызов едете?

— Да, — из-под красной шапочки на Германа смотрели озабоченно-настороженные темные глаза. — К Кирику Савельевичу Тимошкину. Как он там?

— Плохо.

— Температура есть?

— Я даже и не знаю... Дышит тяжело, стонет, ничего не ест... Вы уж его полечите, он на вас надеется.

Девушка тронула поводья.

— Простите, еще немножко задержу, — остановил ее Герман. — Вас, кажется, Марина звать?

— Да.

— Вам никто не попал навстречу?

— Попал. Иван Маркелов.

— Один? С ним еще должна быть дочь...

— Которая? — настороженность в ее глазах сменилась любопытством. — Катя или Люська?

— Катя.

— Нет, не видела... Она же вчера в Сарге была. Вместе чай пили... Куда же она поехала?

— В Чудрино. На работу устраиваться.

— На работу? — темные глаза Марины удивленно расширились. — Странно... Мне она сказала, что пока не решила с работой.

— Вчера не решила, а сегодня уехала... Извините, что я вас задержал!.. — Герман махнул девушке рукой и пошел дальше.

То, что Маркелов попал навстречу Марине один, мало встревожило: кто знает, как проложены прямые тропы от Ким-ярь в Саргу! И вряд ли они выходят на этот проселок. Скорей всего Катя встретится с отцом именно в Сарге, и уж потом, в Чудрино, они отправятся вместе. Значит, во что бы то ни стало надо догнать Маркелова.

И Герман, казалось бы, сделал невозможное: перед самой Саргой он все-таки нагнал Ивана!

— Ты как это? Откуда взялся? — изумился Маркелов.

Герман хотел улыбнуться и не смог.

— Отца-то далеко ли оставил? — опять спросил Иван, с любопытством присматриваясь к Герману.

— Там... — Герман неопределенно махнул рукой.

— Чего же вы так? Вместе-то лучше идти. И спешить не надо было... Вон уж тебя шатает! — Иван полез за кисетом, на ходу свернул цигарку. — А мало вы погостили, мало... Не успели дедко да бабка нарадоваться, а вы уж обратно.

— Я-то не хотел уезжать...

— Не хотел, дак и надо было остаться. Не маленький. И старикам веселее... Худо ведь, смотри, одним-то жить, очень худо!.. По себе знаю. Вы-то этого еще не понимаете. Поймете, когда сами станете старыми... Вон Катька у меня тоже ни с того ни с чего хотела на работу ехать, а того не подумала, что на маткины плечи новая заботушка раньше времени ляжет.

— А она где сейчас? — спросил Герман, холодея.

— Катька-то? Где была, там и есть — дома. Успеет еще наработаться. Ей и дома дела хватит. Пускай матке помогает. К концу лета с хозяйством канители много. Ведь и на зиму припасы надо делать. А как же! В деревне без этого никак нельзя! — убежденно заключил он и обернулся к Герману.

Но сзади никого не было. Маркелов натянул вожжи, остановил лошадь.

Герман лежал в траве вниз лицом на обочине дороги. Иван подошел к нему, наклонился, потряс за плечо.

— Эй, парень, чего ты?

— Я... устал. Поезжайте.

Маркелов пожал плечами. Он ничего больше не стал спрашивать, но вдруг что-то понял, о чем-то догадался, и по-отечески теплое чувство шевельнулось в нем.

— А ты письмо напиши... Катьке-то. Письмо — оно штука надежная. Вон моя Нюрка все мои письма берегет, которые с войны... Тоже девкой была... А то дойдем до деревни, там и отдохнешь!..

— Спасибо. Поезжайте!..

— Ну, как знаешь...

«Письмо! Я ей напишу письмо, — как утопающий за соломинку, Герман ухватился за эту мысль. — Письмо надежнее слов, его можно хранить...», — думал он, пока глубокий сон не затуманил голову и не бросил его в темную бездну...

42

Они пришли в Саргу засветло.

Обессиленный, еле живой Василий Кирикович ввалился на почту и, не здороваясь, хрипло бросил через барьер:

— Председателя колхоза... Контору или квартиру, — и грузно опустился на скрипнувший стул.

Он был совершенно разбит, испытывал мучительный голод, но на железнодорожную станцию хотел ехать немедленно.

Герман остался на улице. Окна почты были закрыты, но он слышал, как отец с кем-то долго разговаривал по телефону, возмущался, что не могут найти председателя, у кого-то требовал срочно предоставить машину, объяснял, кто он есть, ссылался на какие-то неотложные государственные дела, потом что-то доказывал, ругался угрожал...

Все это проходило как-то мимо сознания Германа. Ему было совершенно безразлично, пришлют за ними машину или нет, выедут они из Сарги сегодня или завтра, успеют к скорому поезду или не успеют.

Ехать домой ему не хотелось. Ему вообще не хотелось ехать куда бы то ни было. Он ничего не желал и там, куда его умчит поезд, ни в ком не нуждался, ни с кем не хотел встречи, даже с матерью и сестрой. Единственный на свете человек, который ему по-настоящему близок и дорог, уже остался позади и неизвестно, когда с ним будет встреча. Одно Герман знал твердо: он должен написать Кате письмо. Большое, откровенное, как исповедь. Написать это письмо было ближайшей целью жизни. И получить ответ. Что же касалось будущего, то оно представлялось ему зияющей пустотой.

Наконец в дверях почты показался Василий Кирикович с чемоданами в руках.

— Ты бы хоть помог багаж вынести!

Герман поднялся на крыльцо, принял чемоданы.

— Куда прикажете? На персональную или на такси?

— Пойдем к бригадиру. Придется ночлег искать.

Василий Кирикович стал громко возмущаться, что нет здесь никакого порядка, что даже председателя найти не могут, а парторг вообще не умеет разговаривать и его место таскать кирпичи.

— Хоть бы на улице-то не кричал. Не пуп земли...

— Но ты понимаешь, что нам придется сидеть здесь до утра, пока из Чудрина не придет за молоком грузовик! Опять в кузове трястись... Молоко им дороже людей! А у нас каждая минута на учете. Мы можем и завтра не попасть на скорый.

Герман молчал.

Дверь бригадирова дома была заперта изнутри. Василий Кирикович требовательно постучал в нее кулаком. Через минуту в сенях зашаркало, щелкнул отодвинутый засов, дверь отворилась, и в проеме появилась высокая слепая старуха.

— Пошто этак стукотишь-то? Я только парня уклала, а ты стукотишь.

— Нам бригадира.

— Нету его. Сегодня жать начали, дак он поздно придет. Теперь ему и спать недосуг будет‚— и старуха скрылась.

— Можно подумать, что все они тут — герои труда! — ворчал Василий Кирикович.

В молчании, будто чужие, отец и сын больше часа сидели на чемоданах возле крыльца, пока из-за угла дома неожиданно не вывернулся Ваня, этакий мужичок с ноготок. Он был в сапогах, но без рубахи; из-под опушки штанов и из-за голенищ торчали соломины, видно, парнишка работал на копнителе или скирдовал солому. Он сразу узнал Василия Кириковича и Германа, отрывисто поздоровался.

— Вы чего, папку ждете?

— Ждем. Куда ж нам деваться? — буркнул Василий Кирикович.

— Дак в избу-то шли бы! Баушка дома, а папка еще не скоро!.. И мамка на ферме. А я поужинать прибежал. Пошли, дак и самовар счас поставлю.

Изба бригадира была разделена на две половины заборкой. В правой, куда Ваня завел Тимошкиных, было чисто и уютно. На полу ковровые дорожки, на окнах тюлевые занавески. Розовые обои, светлая, фабричной работы мебель и желтая с кистями скатерть на круглом столе как бы растворяли вечерние сумерки и делали избу просторной и светлой.

Из второй половины, куда вела крашенная голубой эмалью створчатая дверь, вышла слепая старуха и, обратив морщинистое лицо в пространство, спросила:

— Кого же, Ванько, привел?

— Тимошкиных, обратно едут, — и мальчик побежал в кухню ставить самовар.

Лицо старухи просияло улыбкой.

— Дак это ты и был, Василь? Чего же не сказался-то? — и она потянула через комнату руку.

— Я... — Василий Кирикович отвернулся к окну. — Вот надо срочно ехать, а машины нет.

Старуха еще некоторое время подержала руку протянутой, потом медленно опустила; улыбка сошла с ее лица.

— Поди, не признал меня? Забыл? — печально сказала она. — А тетку-то Марфу, у которой ночевывал, когда в Чудрине учился, не помнишь? Ведь это я и есть!

Василий Кирикович мельком глянул на старуху.

— Не помню.

— Где же помнить? — вздохнула Марфа. — То еще до войны было. Тогда я бойко бегала! А теперь старая да темная... Кирик-то Савельевич да Акулинушка-то каково живут? Тоже старые...

— Ничего. Живут.

— Утрось раненько Маринушка прибегала — лошадь просила. Сказывала, будто Кирик-то заболел... Дак чего с им?

— Немножко нездоровится. Бывает же!..

Герман сверкнул глазами на отца, но промолчал.

— Немножко, дак ничего. Маринушка вылечит. Матку-то твою она ведь в прошлом годе подняла. Считай, с того света вернула. В самую распутицу ездила. Ручьевины-то по ледяной воде на лошади переплывала да и сама застудилась, а Акулинушку вызволила... Да что я тебе говорю, сам знаешь!..

Но Василий Кирикович ничего не знал о болезни матери и удивился, что она не сказала ему об этом.

— Савельевич-то еще видит сколько? Ведь один-то глаз у него тоже темный.

— Видит.

— А ты сам-то где живешь? Раньше, сказывали, в Сибири жил...

— Там и живу.

— Не ладишь, батьку-то с маткой к себе взять? Ведь худо им жить-то!..

Василий Кирикович в раздражении посмотрел на старуху.

— Взял бы, да чего они там будут делать? Они в деревне привыкли.

— Теперь с их дело чего спрашивать? Умом-то думаю, вместях ведь складнее жить, спокойнее... Ребенков-то много ли у тебя?

— Нам бы отдохнуть надо с дороги, — сказал Василий Кирикович. — Устали мы.

— Дак отдыхайте, отдыхайте! Вон уж и самовар шумит. Чаю попьете да и ложитесь. Хочете — в спальню идите, а нет — Ванько вам тут в этой избе постелет... Отдыхайте, с богом! — и старуха скрылась за дверью.

43

В полночь кто-то тихо постучал в окно. Герман слышал, как с протяжным вздохом поднялась хозяйка и осторожно прошла в сени. Скрипнула дверь, приглушенно зазвучал мужской, показалось, очень знакомый голос. Герман приподнял голову и вздрогнул: вслед за хозяйкой в избу вошел Петр Маркелов. По его красному лицу струился пот. Футболка в темных расплывчатых пятнах, видно, тоже от пота, а спортивные брюки до самого пояса заляпаны грязью.

Герман вскочил. Он понял: в Лахте что-то случилось.

Хозяйка, простоволосая и босая, в запахнутом цветастом халате, негромко сказала ему:

— Буди отца. Я счас Мишу подниму.

— А что такое? — Герман испуганно смотрел на ее встревоженное усталое лицо.

Она не ответила и прошла в спальню.

— Кирик Савельевич умер, — отозвался из прихожей Петр.

У Германа так и оборвалось дыханье. Он кинулся будить отца.

Василий Кирикович щурился от яркого света, проникающего из прихожей через раскрытую дверь, зевал, почесывался, потом долго натягивал брюки.

— Что, машина пришла? — спросил он, но увидел у порога Петра и непонимающе уставился на него красными спросонья глазами.

— Я к вам с неприятной вестью... — сказал Петр. — Ваш отец умер.

— Отец? Умер? Когда?..

— Сегодня вечером.

— Вот те на!.. — Василий Кирикович сел на стул, взглянул на часы. — Еще половина двенадцатого? А я думал, уже утро... Да... Значит, умер?..

В кухне хозяйка разогревала самовар. Бригадир подал Петру брюки.

— Переодень. Да и разуйся. Пусть ноги отдохнут.

— Спасибо. Я сразу обратно.

— Вот чаю-то попьете и отправитесь. Самовар у нас быстро кипит.

А Герман сидел на табуретке, тупо смотрел в пол и никак не мог представить, что дед, которого он еще вчера угощал сигаретами, который утром печально смотрел на него, за что-то благодарил, а потом плакал, — этот дед умер!..

— Вы-то когда пойдете? Сейчас или утром? — спросил Петр у Василия Кириковича.

— Мы? Куда?

— В Лахту, куда же! — будто очнувшись, бросил Герман.

— Идти обратно? Такую дорогу? — Василий Кирикович вытаращил глаза. — Но я же не могу! Я и сюда едва дошел.

— Да уж потихоньку, с отдыхом, — заметил бригадир.

— Нет, нет, это немыслимо! — Василий Кирикович на мгновение задумался, видимо вспоминая с таким трудом пройденный путь, и повторил: — Немыслимо!..

— А ежели верхо́м? — сказал бригадир. — Раз такое дело, я лошадей дам... Только тогда уж утром придется, по свету ехать, а то в теми по этой дороге глаза выколете. — Он обернулся к Петру. — Вы ведь косить-то кончили?

— Кончили. Лошадей пригоним! Об этом разговору нет.

— Но я в жизни не ездил верхом! И Герман тоже... Нет, ничего не придумать... Да и Светлана... У нее тоже несчастье.

— Что ты ссылаешься на Светлану? — возмутился Герман. — Нет у нее никакого несчастья!

— Откуда ты знаешь? Может, она тоже больна и лежит при смерти!.. Нет, мы не можем ехать в Лахту. Отца все равно не вернешь, а вдруг эта задержка обернется вторым горем?.. Вы уж там похороните старика честь честью, как положено. Я и денег на похороны дам.

— Деньги-то не нужны. На что деньги? — ответил Петр.

Из кухни вышла хозяйка.

— Чай на столе. Идите, пейте.

Но в прихожей никто не тронулся с места. Все сидели, не глядя друг на друга, будто поссорились меж собой. Лишь Петр откликнулся на приглашение хозяйки, но и он не пошел к столу, а попросил стакан чаю, который тут и выпил возле порога.

— Значит, не вернетесь?

— Нет, — отрезал Василий Кирикович. — Нам не осилить дорогу.

А Герман опять смотрел в пол, и кровь стучала в висках: вернись, вернись, вернись!.. Вместе с тем какой-то внутренний голос нашептывал: вернись, там Катя, и ты снова увидишь ее! Но именно этот внутренний голос мешал Герману принять решение, удерживал его на месте: при чем Катя, если там дедушка умер?!

— Ну что же... Тогда я пойду, — Петр устало поднялся со стула. — Бабушке-то что передать?

— Я даже и не знаю, — растерялся Василий Кирикович. — Все так неожиданно!.. Голова ничего не соображает... Это же случайность, что ты застал нас здесь. А если бы мы с вечера уехали? Видишь, какое дело!..

Петр смотрел на Василия Кириковича из-под бугристых бровей, ждал.

— Лучше всего, если ты скажешь, что не застал нас в Сарге.

— Это уже совсем гнусно! — не сдержался Герман.

— Почему? — удивился отец. — По крайней мере бабушка будет меньше расстраиваться. И вообще я думаю...

— До свидания! — Петр подал бригадиру руку, кивнул хозяйке и вышел.

Герман вскочил, хотел кинуться следом, но боязнь быть неверно понятым остановила его.

А Василий Кирикович так и не договорил, что он еще думал...

44

Сто десять километров грунтовой дороги от Чудрина до станции рейсовый автобус шел пять часов. Все это время Германа неотступно мучило чувство непрощаемой вины перед умершим дедом. Ведь он же обещал не уезжать и жестоко обманул старика перед самой смертью!.. Стыд жег лицо, и так ныло в груди, что трудно было дышать.

«Хоть бы к мертвому-то вернулся! — каялся Герман. — Так нет, чего-то испугался, струсил, пошел на поводу у бесчувственного отца...»

Он вспоминал, как несказанно радовались старики их приезду, а потом вдруг видел ползущую на коленях Акулину. Затем снова то сияющее радостным смятением и залитое слезами радости лицо бабки, то ее же лицо, но уже залитое слезами горя. А теперь горе еще больше, неизмеримо больше! Как же она там одна?..

И вдруг Герман понял: истинная вина его не в том, что он не сдержал слова и уехал. Обманутая надежда убитой несчастьем бабки — вот что мучит совесть и обжигает лицо. Ведь когда Петр побежал в Саргу, в душе бабки родилась надежда, что сын и внук вернутся, чтобы помочь ей перенести утрату. А они... они едут в автобусе совсем в противоположную сторону...

Это чувство вины стало невыносимым, когда Герман очутился в вагоне. Он не мог ни о чем думать, образ бабки и умирающего деда будто застыл перед глазами, хотелось кричать, плакать или куда-то бежать и скрыться, чтобы никого и ничего больше не видеть.

А Василий Кирикович придирчиво осматривал купе, водил пальцем в щелях — нет ли пыли, ощупывал диваны — достаточно ли мягкие, двигал шелковатую занавеску на окне, проверял жалюзи.

— Ну что же, купе вполне приличное! — удовлетворенно заключил он.

— Как ты можешь?! — взорвался Герман. Ненавидящим взглядом он смотрел на отца, и на глазах закипали слезы.

Василий Кирикович в испуге попятился.

— Гера, что с тобой? Успокойся!

— Эх ты!.. — со стоном выдохнул Герман и вышел вон, с треском захлопнув дверь. «Его нужно немедленно лечить! — и Василий Кирикович закрыл дверь на защелку. — Только бы в дороге не случилось какого приступа!..»

Германа била нервная дрожь. Сам не зная, зачем и не видя ничего перед собой, он вышел в тамбур, закурил. Нестерпимо захотелось выпить, не выпить — напиться до бесчувствия, чтобы отрешиться от всего на свете. Шатаясь, он прошел в вагон-ресторан, отыскал свободное место, сел. Сквозь гул голосов, звяканье вилок и звон бокалов услышал донесшееся с улицы: «...остается две минуты. Повторяю...»

«Две минуты? О, это очень много времени! За это время можно успеть все».

Герман встал, не спеша подошел к ближайшей официантке.

— Одну секунду!.. — и привычным рассчитанным движением сунул в кармашек ее фартука трешник. — Позвольте вашего карандашика и кусочек бумажки.

На чистом листке крохотного блокнота Герман написал: «Я вернулся». Вырвал, сложил вдвое и обозначил: «Вагон 5, купе 2».

— Будьте любезны отдать это по назначению. Когда? В любое время! — и элегантно поклонился.

С небрежностью завсегдатая ресторанов он медленно прошел мимо столиков в соседний к хвосту вагон и в тот момент, когда поезд тронулся, спрыгнул на перрон.

Поезд умчал, оставив позади себя красный свет семафора.

«Жаль, переобулся в ботинки», — подумал Герман, но вспомнил, что Петр прибежал в Саргу в кедах, и махнул рукой.

На автобусной станции его ожидало разочарование: ближайший автобус на Чудрино уходил утром, а время еще только семь вечера.

Словоохотливый пористоносый диспетчер подсказал:

— Если спешно надо, иди за город и голосуй. Машин туда на вечеру много идет, любой шофер подкинет! — и объяснил, как выйти на Чудринскую дорогу.

Так оно и оказалось. Водитель новенького самосвала веселый веснушчатый парень, который гнал свою машину по сухой накатанной дороге на предельной скорости, неожиданно охотно согласился отвезти Германа не только до Чудрина, но и до Сарги.

— А-а, была не была, махнем! — и подмигнул рыжим глазом. — Для хорошего кобеля семь километров — не крюк!

— Разве от Чудрина до Сарги семь?

— Это поговорка у меня такая. До почты ровненько двадцать три семьсот! — он опять подмигнул и доверительно сообщил: — Там у меня девчонка есть... Ух и девчонка!.. — он чмокнул губами. — Когда ни приеду, дам три коротких, три длинных и еще три коротких — сразу прибежит! Она мой сигнал сердечного бедствия отличненько знает!..

— Не на почте ли работает? — спросил Герман, почему-то вспомнив черноглазую, с коротенькими косичками девушку — начальника почты.

— Уже приметил? Ну и жох!.. А вообще-то ее все примечают. Видная девчонка!.. — неожиданно улыбка спала с его лица, он резко затормозил и окинул Германа подозрительным взглядом. — Постой, ты, случаем, не к ней ли правишь?

— Ну что ты!..

Шофер снова заулыбался и прибавил газу.

— Веселая она — страсть! На уме одни смешиночки. Я и сам такой. Год хороводимся, как из армии пришел, а по-серьезному еще и не говорили. Начну ее на руках носить да целовать, а она меня — щекотать, и хохочет! А я щекотки ужас как боюсь! Брошу ее в траву, в снег, в воду сколько раз бросал — и тягу! А она мне «SOS» сигналит — я когда-то телеграфистом был, и она морзянку знает. Я снова к ней... Вот такие у нас свиданьица!.. Ты в Саргу-то к кому едешь?

— Мне дальше. В Ким-ярь.

— Во-он куда!.. — и снова недоверчиво оглядел Германа. — А ты мне, дружок, мозги-то не вкручивай! Говори правду, к кому едешь?

— Правду и говорю. В Ким-ярь. У меня дед умер. Вчера.

— Странно... А чего же ты, как на свиданье, вырядился? В ботиночках, в костюмчике... И в руках ничего. К родне так не ездят, хоть на свадьбу, хоть на похороны.

«В самом деле, — подумал Герман, — надо было чего-то купить...»

— Чего молчишь?

— Так... Мне и в голову не пришло.

— Странно!.. — многозначительно повторил шофер. — Вроде бы ты — парень серьезный. Это я мог бы забыть. А ты? Не похоже. Темнишь!.. — Он снова затормозил и, когда самосвал остановился, сказал: — Пока не признаешься, кто ты есть, куда корочки навострил и зачем — не поеду!

— Брось глупости. Объяснять долго. Да и не хочется. Не будем терять время.

— А может, ты человека убил или магазин ограбил? Почем я знаю! И теперь скрыться хочешь. А я тебе содействую. Вот заверну обратно в Чудрино, доставлю в милицию, и там выяснят, что ты за птичка!

— Кончай. Приедем в Саргу, и там узнаешь, если тебе надо. До утра я все равно никуда не пойду.

— Значит, в Сарге ночевочка? У кого?

— У бригадира. Там у меня больше нет знакомых.

— Понятно! Зачем другие знакомые, если бригадир — дядя Катеринке!

Герман невольно вздрогнул при упоминании дорогого имени. Шофер заметил это.

— Вот мы и выяснили. А ну, вылазь!.. — рыжие глаза его сверкнули злобой и ревностью, он схватил заводную ручку.

— Погоди, — устало сказал Герман. — У меня есть девушка, и зовут ее Катей...

— Выкручиваешься?!

— Катя Маркелова, из Ким-ярь! — повысил голос Герман. — А на твою шмакодявку я тыщу раз плевал! Понял? И не изматывай. Повезешь — вези, а нет — я и пешком дойду.

— Как, как ты ее обозвал? — меняясь в лице, прошипел веселый парень. — Шма... шма...

— Повезешь или нет?!

Что-то холодное и жесткое сверкнуло в черных глазах Германа, и шофер сдался.

— Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Посмотрим! — и до самой Сарги как воды в рот набрал.

Когда машина остановилась возле дома бригадира, был первый час ночи. Шофер дал два коротких гудка, и скоро в сенях зажегся свет.

— Пошли! — кивнул шофер. — Да не вздумай удирать — я быстро бегаю.

Дверь открыл сам бригадир. Был он сонный, без рубахи, брюки застегнуты на одну верхнюю пуговицу. Увидев Германа, улыбнулся и сказал с каким-то облегчением:

— А, все-таки вернулись...

— Я один. Отец уехал.

— Ну!.. — лицо бригадира вытянулось. — Так и уехал? Смотри-ко ты!.. — и покачал головой. Потом поздоровался с шофером, пригласил в избу, провел в кухню. — Поужинайте! Самовар еще не остыл... А ты, видать, рисковый парень — один вернулся! И правильно сделал. Хорошо сделал! Деда похоронить надо. А как же! И бабке — утешенье...

— Вот только не догадался я ничего купить, — вздохнул Герман. — И сапоги в поезде остались...

— Это не великая беда! Сапоги найдем. А покупать — что покупать? Не на праздник едешь... — Он налил в стаканы чай, выставил из шкафа тарелку с домашними пирогами, из холодильника — две банки молока. — Завтра спешить придется. Третий день пойдет, всяко хоронить будут, коли ждать некого... Подвигайся, Володька! — кивнул шоферу. — Перекуси.

— Спасибо, дядь Миша, я пойду. — И виновато Герману: — А ты, друг, извини! Такой уж у меня характер. Дай пять!..

Когда он вышел, бригадир спросил:

— Не к Катьке ли своей приревновал?

— Было... Покипятился.

— Он всех к ней ревнует. То и дело середь ночи приезжает проверять, не гуляет ли она без него...

45

Утром, едва забрезжило, Герман вышел из Сарги. Ваня проводил его до околицы и по-взрослому посоветовал:

— Сразу-то шибко не иди, а то устанешь. А как середку пройдешь, тогда нажимай.

— А где эта середка? Как я узнаю?

— Дак ведь там мостик через ручьевину! Один мостик и есть на всей дороге, остальные ручьевины мелкие, бродовые... И часто на передышку не садись — хуже. На середке разок отдохнешь — и ладно. Ходко дойдешь! Это первый раз тяжело, а теперь много легче будет...

За полями, в низине, белел туман. Он не клубился, а расстилался над самой землей и был настолько плотен, что стога сена казались погруженными в эту густую разлившуюся до самого леса белизну. А на траве лежала роса. Герман удивился, что она мелкая-мелкая и совершенно не блестит, будто и не роса это, а сизая белесая пыль. Он даже наклонился и провел рукой по траве, но рука сразу стала мокрой.

Солнце еще не взошло, когда позади остались и желтые поля, и туманная росная луговина, и густое, замершее в безветрии, мелколесье. Укатанная дорога опять отвернула вправо, и Герман снова ступил под темный полог леса.

Было сумрачно, тихо, прохладно.

Как ни странно, Герман не испытывал никакого страха, хотя знал, что теперь на этой дороге ни впереди, ни позади нет никого, он один в замшелом глухом лесу. Но по этому же лесу, по этому самому проселку ночью, в темноте, бежал в Саргу и возвращался обратно в Лахту Петр; здесь когда-то шла со своим братом Катя, еще совсем-совсем маленькая — первоклассница, ей очень хотелось домой... Герман с грустью подумал, что ему самому неведомо вот такое неодолимое влечение к дому. Наоборот, сколько помнил, всегда не хотелось домой, в квартиру: не хотелось возвращаться с прогулки, когда няня тащила с улицы, не хотелось покидать застолье, когда закрывался ресторан, не хотелось спешить с пикника к последней электричке, не хотелось покидать ялтинский берег... А о предстоящем возвращении домой Герман вообще не мог думать. Где-то в глубине его сознания жила то ли надежда, то ли мысль, еще неясная и неопределенная, что он уже никогда туда не возвратится...

Вспоминался отец, как он стоял в мягком купе вагона, растерянный и испуганный. Но это воспоминание не вызвало ни раздражения, ни каких-либо иных неприятных ощущений. Больше того, Герман представил, как официантка ресторана передала записку и как отец схватился за голову, стал ходить по купе взад-вперед, думая, что делать и как быть, но ничего, конечно, не придумал и решил вынести этот «беспрецендентный» случай на обсуждение семейного совета. Такой совет был экстренно созван отцом летом, когда он, Герман, забрал из института свои документы.

Какой тогда был переполох!.. Мать отпросилась на кафедре и примчалась на такси, почти одновременно с нею в личной «Волге» подкатила к дому Светлана со своим седовласым профессором. Звонили по телефону, что-то уточняли, кому-то приносили извинения, с кем-то договаривались о встречах... А потом — заседали. Долго! Допытывались, где документы, пугали армией: «Если нынче в институт не поступишь, мы устроим сюрприз — пойдешь в армию!» — и мать делала круглые глаза... А он, виновник этого переполоха, сидел в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, и нетерпеливо посматривал на часы: приближалось время встречи с друзьями в ресторане «Иртыш».

В конце концов совет смилостивился, великодушно предоставил «мальчику» годовой отпуск для отдыха и подготовки к вступительным экзаменам, а щедрая рука главы совета извлекла из кожаного портмоне «красненькую»...

Думая и вспоминая все это, Герман шел, не сбавляя шаг, машинально отводил от лица ветви деревьев и сам удивлялся тому равнодушию, с которым думалось и вспоминалось. В голову даже пришла мысль, что это не его, капризно брыкающегося, затаскивала когда-то в квартиру няня, не он отстаивал свое право возвращаться домой после двенадцати ночи, не он на пикниках целовался с Розалией и не его обсуждал семейный совет. Все это происходило с кем-то другим, очень знакомым и очень похожим на него, но не с ним.

А с ним еще ничего не произошло, кроме того, что он выскочил из вагона и теперь идет, давно идет вот по этой дороге. Идти тяжело и жарко, но он идет потому, что там, за этим лесом, у него был дед — высокий костлявый старик, который сидел у окна или лежал на печи и курил махорку. Но когда-то дед был молодым и красивым, и за деревней, у какого-то сарая, он целовал тоже молодую и очень красивую, похожую на Катю, девушку. Эту девушку даже хотели выкрасть, увезти куда-то на лодке, но дед сумел постоять за свою любовь, и все кончилось очень хорошо — они поженились. И жили они вместе долго-долго, почти в четыре раза дольше, чем живет на свете он, Герман. И вот теперь деда нет. Вернее, он есть, лежит на печи, но он — умер, и его надо похоронить... Вот и все...

Солнце уже давно висело над лесом, и мостик через глубокий ручей был где-то позади, а дорога все тянулась и тянулась дальше, ныряла в ложбины, огибала болота или напрямую пересекала их, чтобы снова взбираться на горушки, сбегать к ручьям, что-то обходить и пересекать и в конце концов вырваться из этого дремучего леса на простор зарастающих ким-ярских полей.

Герман устал, болели ноги, спина, руки и плечи, но он чувствовал, что идти так сможет еще долго, и очень удивился, когда лес вдруг отступил, а впереди показалась гора Кюндл-мяги.

Он еще издали искал в темной россыпи лахтинских домов покосившуюся избу деда и бабки, но ее заслоняли другие строения, а взгляд все время останавливался на доме с шиферной крышей. Но когда вошел в деревню и изба стала видна, Герман ни разу не взглянул на дом Маркеловых: боялся встретить чей-нибудь взгляд.

Медленно, не потому, что устал, а чтобы унять волнение, поднимался по знакомым прогнившим ступеням. Поднялся и застыл растерянно: в дверное кольцо воткнута палка.

— Бабушка-то у нас, — услышал позади Колькин голос.

Обернулся круто. Колька стоял у изгороди, возле которой совсем еще недавно дед старательно чинил дырявые сети.

— У нас бабушка-то! — повторил Колька. — Иди к нам.

У берез, скрестив на груди руки, неподвижная, как в то памятное утро, в день отъезда, стояла Нюра Маркелова. Но теперь она была в длинном черном платье.

Герман приблизился к ней, тихо сказал:

— Здравствуйте! — и склонил голову.

— Здравствуй, Герман, — ответила Нюра и подала руку.

В избе было много людей, но рассмотреть Герман никого не успел: на деревянной кровати напротив двери что-то зашевелилось, и навстречу приподнялась восковая тень бабки Акулины.

— Германушко!.. Родимый...

Две тонкие трепещущие руки потянулись к нему. Он двинулся навстречу им, этим рукам, и почувствовал, как пол стал уходить из-под ног. Глаза заволокло туманом. Возле кровати Герман упал на колени и ткнулся лицом во что-то теплое, живое.

— Прости, бабушка!.. — только и смог прошептать он и заплакал. — Сюнд про́стиб, лапсь... Сюнд про́стиб!..[19] — будто ветер прошелестел сухой травой.

Обычай требовал, чтобы могилу копали родственники покойного, иначе их души окажутся в неоплатном вечном долгу перед душой умершего.

Но уже давно последние жители ким-ярского суземья свыклись с тем, что погребение всех уходящих из этой жизни ложилось на Ивана Маркелова и его семью. И на этот раз могила тоже была выкопана Маркеловым. Но утром, когда ким-ярские старики стеклись в Лахту, чтобы проводить в последний путь Кирика Савельевича, Акулина неожиданно воспротивилась похоронам. Убитая горем, она сутки молчала, безучастная ко всему, что творилось вокруг, и лишь односложно отвечала на вопросы Марины, которая не отходила от ее постели. Когда же речь зашла о похоронах, Акулина вдруг заговорила.

— Пока Васенька с внучком не приедут — хоронить не дам! — сказала она.

Иван Маркелов попытался объяснить ей, что Петька видел в Сарге Василия Кириковича и Германа и что возвратиться они не обещали. Но Акулина стояла на своем:

— Не дам!.. Не верю, что Васенька примет на душу такой грех — родного батьку не похоронит! Через неделю, да приедет! — Потом, будто одумавшись, сказала: — Исполнится трое суток, как Кирюша помер, да ежели Васенька к той поре не приедет, тогда — бог ему судья! — схороните. А раньше — не дам...

Старики уже хотели расходиться — ведь трое суток исполнится только к вечеру следующего дня, — но как раз в этот момент в Лахту пришел Герман...

Безмолвно смотрели старики на вздрагивающие плечи Германа, и эта минута свидания внука с бабкой казалась им настолько значительной и священной, что никто не шелохнулся, никто не проронил слова. Только было слышно, как шмыгали носами Фекла да Окся да тяжело дышал, утирая кулаком глаза, седобородый Тимой Онькин. Иван Маркелов, на что уж крепкий мужик, и тот сидел, ссутулясь и склонив голову, чтобы ребятишки-малолетки не видели навернувшихся на его глаза слез.

— Однако, матка, наладь парню поесть с дороги, — наконец сказал он, взглянув на жену.

— Счас все будем обедать, — тихо отозвалась Нюра.

Слова Ивана не сразу дошли до сознания Германа, а когда он понял, что речь о нем, когда услышал ответ Нюры, то вдруг вспомнил, что в избе много людей, и устыдился своих слез. Он порывисто встал и, ни на кого не глядя, неверной походкой направился к двери.

— Рукомойник-то в сенях, — подсказал Иван. — Умойся с дороги...

Когда за спиной закрылась дверь и когда уже никто не мог его видеть, Герман неожиданно почувствовал такую слабость, что, кажется, не будь стены, он бы упал. Он закрыл глаза и постоял так минуту, а может, две — без мыслей, без ощущений, будто неживой, потом взял себя в руки и подошел к умывальнику...

За столом было тесно, хотя все младшие Маркеловы, кроме Михаила, обедали на кухне.

У Германа никто ничего не спрашивал, и все молчали, а если и обменивались короткими фразами, то говорили по-вепсски, вполголоса. Герману казалось, что старики смотрят на него с осуждением, а кто и не смотрит, в душе все равно осуждают за то, что он уехал от умирающего деда, что не вернулся из Сарги вместе с Петром. Потом Тимой все-таки не вытерпел и задал вопрос, который волновал всех:

— Дак ты хоть нам скажи, парень, батько-то твой где?

И все обратили взгляды на Германа, этого непонятного им парня, который в их глазах каким-то странным образом поменялся ролями со своим отцом. Ведь и в ильин день с ними тоже был он, а не Василий Кирикович, которого все ждали и которому по всем статьям и неписаным законам надлежало быть возле своих отца-матери.

— Он уехал, — ответил Герман, не поднимая глаз.

— Бог ему судья!.. — молвила Акулина с тяжелым вздохом. — А Кирюшку хороните сегодня.

46

Под причитания старух Герман, Михаил и Петр вынесли из избы Тимошкиных белый, обитый полоской черной материи гроб с телом Кирика Савельевича и установили на улице на двух табуретках. Дед Тимой молча отогнул льняной саван, и Герман увидел в обрамлении березовых листочков и увядших полевых цветов неузнаваемо опавшее желтое лицо деда, обросшее сплошной сединой, прямой и тонкой, какой-то полупрозрачный нос, устремленные в небо, впалые морщинистые щеки и... седые, совершенно белые брови. Взгляд так и остановился на этих бровях. А ведь они были серыми, с рыжинкой!.. И снова заныло все внутри и защемило в глазах. Он отвернулся, едва не задев при этом Катю, которая стояла среди стариков возле гроба, и отошел.

Из дома Маркеловых выбежала Наталья Кагачева.

— Чего делать-то?.. — плача, говорила она. — Акулина-то проститься ладит, а Марина не велит, нельзя, говорит, ей никак с постели стронуться, и вынести, говорит, тоже нельзя!..

Все растерялись, не зная, как быть: не проститься — грех, и проститься — как? Ведь не понесешь гроб с покойником в чужую избу.

Тимой почесал бороду, подумал, подошел к гробу и осторожно снял с Кирика Савельевича нательный крестик.

— Пойдем, — сказал он Герману.

Акулина стонала в постели, пытаясь подняться; Марина, склонившись над старухой что-то говорила ей по-вепсски и удерживала ее за плечи.

— Экая ты какая, Матвеевна!.. — укоризненно сказал Тимой. — Чего же ты тревожишь душу Савельича? Вот его крестик — прощайся!.. — в вытянутых руках он поднес Акулине крест, покачивающийся на тоненькой серебряной цепочке.

Акулина будто задохнулась — мгновенно умолкла, трясущимися руками приняла крестик, прижала его к блеклым губам и упала на подушку. Глаза ее, полные слез, были открыты и обращены куда-то вверх, в пространство. Она полежала так, недвижимая и, кажется, бездыханная, несколько мгновений, потом встрепенулась вся, протяжно взвыла и вдруг стала исступленно целовать крестик, мешая молитвы с причитаниями и пытаясь подняться. Марина, бледная и растерянная, прижала ее голову к себе, опять стала что-то говорить, оглаживая рукой седые волосы старухи.

Внезапно Акулина умолкла, пошарила руками на шее и сняла с себя такой же маленький крестик на такой же тонкой серебряной цепочке. Она протянула его Тимою и по-русски, очень тихо, но внятно сказала:

— Положи на Кирюшку. Пускай простит меня, грешную!.. И скажи: даст бог, скоро свидимся... И ты Германушко, внучек мой родимый, тоже простись за меня с дедушком... Подите, с богом!..

Когда крестик бабки Акулины лег на грудь Кирика Савельевича, Михаил и Степан накрыли гроб крышкой. Митрий вбил по углам два гвоздя. Гроб бережно подняли и поставили на дровни, в которые был запряжен Орлик. Иван шевельнул вожжой.

Какое-то замешательство произошло, когда лошадь тронулась. Все стали оглядываться. Тогда Митрий приблизился к Герману и подсказал:

— Ты уж не отставай от саней, первым за гробом иди... Так полагается...

Под двуголосые погребальные причитания Феклы и Окси процессия медленно двигалась по пустынной улице деревни мимо безжизненных домов, и Герману чудилось, что эти дома вторят заунывному мотиву, умножают его звучание до такой степени, что в ушах стоит не то звон, не то рыданья.

Причитанья оборвались, когда деревня осталась позади. В молчании под треск кузнечиков и щебет ласточек, снующих над головами, пересекли луговину и цепочкой потянулись по заросшему ольхой проселку в сторону кладбища. И каждый думал, что еще одной жизнью стало меньше в ким-ярском крае. А кто на очереди? Кого следующим вот так же будут провожать в последний путь? Тимой был уверен — очередь его. И мысленно он молил судьбу послать смерть до первых заморозков, пока земля талая, и чтобы люди не зябли на проводах его грешного тела.

— А надо было все-таки с могилкой повременить, — с тяжким вздохом по-вепсски сказала Окся. — Ни за что на душу парня долг перед дедом ляжет!..

— Чего уж теперь!.. — отозвался Митрий. — Ведь не будешь новую яму копать...

Конечно, никто и не думал заставлять Германа в одиночку готовить могилу деду, но первую и последнюю лопату земли должен был вынуть из ямы он.

— На парне долгу нет, — рассудил Тимой. — Свой долг он отдаст деду, когда землю станет на гроб кидать. Зато на Васькину долю больше достанется. Пусть тяжко будет ходить ему по земле с этаким грузом!..

Герман же ни о чем не мог связно думать. Живой дед — и вдруг эти сани с белым гробом, скользящие широкими полозьями по траве и пригибающие тонкий ольшаник, уехавший отец — и толпа стариков, Катя — и далекий сибирский город — все это мешалось и путалось в голове, как в калейдоскопе. И как в калейдоскопе, невозможно было предвидеть, чем обернется завтрашний день, что будет через месяц, через год...

С горушки, от мельницы, гроб несли на руках. Опустили на желтую землю возле глубокой ямы. Митрий и Степан сняли крышку гроба, а Тимой опять откинул саван с лица Кирика Савельевича. Все в скорбном молчании опустили головы; старухи шмыгали носами, сморкались, утирали глаза, но никто не плакал в голос.

— Ну дак чего, прощаться надо, — сказал Тимой по-русски, и все посмотрели на Германа.

Он смутно понял, что от него ждут чего-то, а чего — не знал. Тогда Тимой, нарушив обычай — он не был родственником покойного, — шагнул к гробу, преклонил колени и поцеловал деда Кирика в лоб. Встал, смахнул слезу и подвинулся к Герману.

— Прощайся, — тронул его за рукав.

Окся и Фекла запричитали, к ним присоединилась Наталья Кагачева.

После прощания под скорбный похоронный плач старушек Степан и Митрий закрыли гроб крышкой, заколотили ее гвоздями. Кто-то бросил в могилу несколько монеток. Потом на длинных холщовых полотенцах опустили гроб в могилу. Тимой подал Герману лопату, сказал:

— Кидай, парень, землю. Помаленьку кидай, выбирай, которая помягче.

Желтый песок дробно застучал о еловые доски, и каждая брошенная лопатой горсть эхом отзывалась в душе Германа. Потом стали кидать землю Михаил, Степан и Иван Маркелов...

Яма быстро заполнилась землей, и скоро на месте ее образовался желтый продолговатый холмик. Когда Степан воткнул в этот холмик сухой березовый кол, Герману стало как-то неловко, даже обидно: зачем кол, крест бы хоть поставили или ничего... Митрий заметил неудовольствие Германа и тихо сказал:

— Так у нас принято. Пока колышек постоит, а в сорочины крест поставим. До сорочин крестов не ставят...

Нюра расстелила на могиле вышитое полотенце, поставила бутылку водки, полдюжины стаканчиков-стопочек да тарелку с разрезанным рыбным пирогом.

— Помянем, крещеные, Кирика Савельевича, — сказала она. — Отгоревал, царство ему небесное!.. По совести жил, да только счастья-то мало видел...

47

После похорон деда Герман проспал кряду больше суток. Проснувшись, он увидел над головой низкий некрашеный потолок, не понял, где находится, но не удивился. Удивило ощущение внутренней пустоты. Показалось, что даже сердца нет, нет в груди решительно ничего, будто кто вытряхнул все его нутро. Взглянул на часы, но и часы стояли, показывая половину десятого.

И вдруг он вспомнил, как вошел в маркеловскую избу, как потянулись к нему сухие руки бабки, как он ткнулся в ее теплую грудь и услышал шелест неведомых слов. А потом был белый гроб, опавшее лицо деда с острым полупрозрачным носом и седыми бровями, причитания старух, заросшая дорога, глубокая яма где-то за церковью и — желтый могильный холмик.

Помнил, как шел с кладбища рядом с Митрием, и старик говорил, что деда похоронили очень хорошо, по всем правилам, что на совести его, Германа, теперь нет и не может быть никакого греха, что бабка непременно поправится, потому что для нее возвращение внука лучше всяких лекарств и уколов.

Потом Митрий же привел его сюда, в это полутемное помещение с низким потолком, и посоветовал лечь спать.

— В снах душа очищается и тело крепнет, — сказал он. — Спи, покуда досыта не выспишься.

Герман стал вспоминать, где и как он видел Катю после своего возвращения, и удивился, что не помнит этого. В избе, кажется, ее не было, и на кладбище не было. Но где-то он все-таки видел ее. Или не видел?.. Нет, если бы видел — запомнил... Значит, она избегала попадать на глаза, не желала, чтобы он заметил ее.

Сразу захотелось курить. Герман нашарил под подушкой пачку сигарет и спички и удивился: «Прима»! Но тотчас вспомнил, что сигареты, которые привезла Катя, остались в чемодане, а эту пачку дал ему Михаил Маркелов перед похоронами.

Да, а как же бабушка? После того как она сняла с себя нательный крестик и велела Тимою положить его на деда, он не видел ее. Герман вскочил, быстро оделся и вышел в полутемные сени. Огляделся. В углу, справа, тускло белел алюминиевый умывальник, значит, дверь в избу слева.

Он опять ожидал увидеть много людей, но в доме никого не оказалось, кроме бабушки, которая лежала на старом месте на деревянной кровати.

Она повернула голову, и что-то похожее на радость и удивление отразилось на ее морщинистом бескровном лице, в ее живых глазах. И Герман сразу понял, что бабушка чувствует себя лучше. Он чуть поклонился ей, сказал:

— Доброе утро! — взял стул и сел возле кровати.

— Не утро уж, внучек, — ответила Акулина слабым голосом. — Утро прошло, теперь вечер скоро...

— Разве? — удивился Герман.

— Дак ведь как же... Вчерась дедушку хоронили, а сегодня утром Маринушка уехала... А теперь уж к вечеру дело, — она положила свою сухую руку с узловатыми пальцами на его колено, вздохнула: — Вот и остались мы с тобой, Германушко, двое...

Он не понял ее, спросил встревоженно:

— А где же все... остальные?

— Кто? Маркелы-то?.. Дак они по своим делам... Я говорю, мы без Кирюшки остались, без дедка, — и глаза ее стало заволакивать слезами.

— Не надо, бабушка, плакать.

— Ты-то хоть сколь-нибудь поживи, не уезжай скоро-то... И Катюшка ведь дома. Люська тогда наляпала, не знамши...

Герман сказал, что на этот раз нет нужды спешить с отъездом, а сам с тоской подумал, что если Катя станет всячески избегать его, то жить ему здесь будет очень и очень нелегко...

От бабки Герман узнал, что Михаил уехал утром в Сохту — будет заступать лесником в Сарь-ярь вместо Степана Кагачева, что дед Митрий на озере — рыбачит, Катя, Петр, Колька и Люська еще до обеда ушли куда-то за черникой, Иван пасет телят, а Нюра совсем недавно отправилась за смородиновым листом — собирается солить огурцы.

— А ты ведь, поди, ись хочешь! — забеспокоилась старуха и стала подниматься с постели.

— Нет, нет, что ты, бабушка, лежи!

Как ни странно, Герману действительно совершенно не хотелось есть. Он едва уговорил бабку не вставать и, чтобы она больше не беспокоилась, вышел на улицу.

Было тихо, солнечно, тепло. Чуть слышно трепетала листва берез. Синее озеро искрилось легкой рябью. Все как прежде! И только дом деда и бабки, приземистый и широкий, с подслеповатыми маленькими оконцами, показался Герману незнакомо мрачным и пугающим своим нежилым видом.

Герман спустился на берег.

Ощущение душевной пустоты не проходило. Не хотелось ни о чем думать, ничего вспоминать. Вообще не было никаких желаний и, что особенно странно, не было желания встретиться с Катей. Герман даже удивился этому: ведь встреча с Катей необходима! И не какая-нибудь случайная, короткая, а серьезная, такая, к какой он стремился, когда спешил в Саргу, думая, что Катя поехала с отцом в Чудрино.

— Нет, нет, встреча будет, — прошептал Герман. — Без этого невозможно.

Он стал думать, что сказать Кате, чем и как доказать ей, что Люська превратно поняла его разговор с отцом, и вдруг почувствовал, что ничего нового и ничего убедительного сказать не сможет, потому что опять пришлось бы вспоминать ту, прежнюю жизнь, нелепую отцовскую теорию «лестницы», повторять его оскорбительные рассуждения. А зачем? Все, чем он жил прежде, вытравлено из души. К той, старой жизни уже нет и не может быть возврата.

Только тут Герман понял, откуда в нем это ощущение душевной пустоты: прошлое обрублено, а настоящее и будущее — неизвестность, потому что ни настоящее, ни будущее невозможно представить без Кати. А встречи с нею еще не было…

Медвежья лядина

Рассказ

1

Молоковоз Миша-Маша, желтолицый и безбородый, очень похожий на китайца неопределенного возраста, протопал грязными сапожищами к двери в кабинет председателя колхоза.

— Там совещание! — предупредил счетовод, поверх очков взглянув на молоковоза.

— Гы... — осклабился Миша-Маша и высоким бабьим голосом сказал: — Раз иду, значит, спешно надоть!

Он вошел в кабинет, снял замызганную кепчонку, молча поклонился, потом долго шарил в карманах заляпанных грязью брезентовых штанов.

— Во... Думал уж посеял где, — и подал председателю мятую бумажку. — От Гоглева, — он снова поклонился и вышел сияющий, с выражением достоинства и исполненного долга на дряблом лице.

Председатель, лет пятидесяти, грузноватый, как всякий сердечник, с крупной лысой головой, обвел всех озабоченным взглядом и остановился на бригадире, доклад которого был прерван появлением молоковоза.

— Продолжай, продолжай! — сказал он и развернул бумажку.

«Прошу розрешенья напереезд в центр. Здоровье худое и взиму оставаце некак немогу. Ксему Олександр Гоглев».

Рыжие брови председателя сдвинулись. Бригадир опять умолк на полуслове, а секретарь партбюро, щеголеватый мужчина при галстуке и выбритый до синевы, с беспокойством спросил:

— Что там стряслось, Михаил Семенович?

— Гоглев просится на центральную усадьбу, — вздохнул председатель.

Все, кто был в кабинете, разом задвигались.

— Пусть и не выдумывает! — тряхнула пышной прической зоотехник и откинула голову к стене: она знала, что именно так, приподнятым кверху, ее точеное личико выглядит эффектно, а на нее сейчас были обращены все взгляды. — Там же тридцать семь коров!

Заместитель председателя, обрюзглый и красный, сцепил короткие пальцы, коричневые от махорки, и, глядя в пол, сказал:

— Не надо было давать Гоглеву новую избу рубить. Вот срубил и теперь начнет крутить... Прижимать их всех надо, больно вольные стали!..

— Доприжимали — людей не осталось, — сверкнул глазами в его сторону председатель.

— А я вот не понимаю, чего, собственно, Гоглевым надо? — недоуменно пожал плечами секретарь партбюро. — Материально обеспечены — лучше некуда, сами себе хозяева... Что им, клуб нужен? Школа? Все взрослые, политической жизнью не интересуются...

— Ладно, — перебил его председатель. — С Гоглевыми я сам разберусь...

Бригадиры докладывали о ходе уборки картофеля, просили присылать побольше школьников — колхозники работают вяло, поздно выходят на работу и рано ее кончают, многие отвлекаются на клюкву, которой наросло, как на грех, видимо-невидимо.

А у председателя не выходило из головы заявление Гоглева — последнего жителя деревни Медвежья Лядина. Прошлым летом оттуда пришлось перевезти на центральную усадьбу два хозяйства — ветхие старики Прохоровы перебрались к сыну, а Симаковы наотрез отказались отдать свою младшую дочку первоклассницу в интернат. Вот и осталась в Медвежьей Лядине одна семья Гоглевых. Но какая семья! Она стоит половины бригады: хозяин, хоть и инвалид войны, — хороший тракторист, жена и дочь — доярки, сын, только что вернувшийся из армии, — механизатор широкого профиля.

Верно, год назад, осенью, председатель разрешил Гоглеву рубить новый дом. Но тогда никакого разговора о переезде в центр не было.

«Наверно, сын это затеял, — подумал председатель. — Что же, придется потолковать с Гоглевыми. Коров-то и в самом деле девать некуда...»

2

Дорога в Медвежью Лядину, если эти две глубокие колеи, залитые водой, можно было назвать дорогой, пролегала лесом. Волок одиннадцать километров. Ни жилья, ни поля, ни поженки. Один лес, глухой, мрачный, замшелый, веками не рубленный, потому что на много километров вокруг нет подходящей для сплава речки.

По этой дороге раньше ездил только молоковоз Миша-Маша, и проселок был лучше. Но вот прошли здесь на тяжелых вездеходах геологи, и дорогу не узнать. Председатель то и дело вылезал из «газика» и шлепал большими — не по ноге — сапогами по жидкой грязи, пробуя колею. Глубокие колеи он пропускал между колес, рискуя сорваться с бровки и сесть «на брюхо», а где было мельче — гнал напропалую, так, что передние стекла заливало грязной водой.

Конечно, по этой дороге надо бы ездить верхо́м, но что делать, если в колхозе нет выездной лошади?

Медвежья Лядина доставляла председателю меньше всего хлопот. Там всегда и все делалось вовремя и по-хозяйски. Гоглевы умудрялись управляться с площадью почти в сотню гектаров, лишь в сенокос приходилось присылать им помощь. Дойное стадо там тоже одно из лучших. Прошлый год только этот участок в третьей бригаде и дал прибыль, на остальных были убытки. И кормов там заготовлено на всю зиму. Если переводить коров в другое место, то и корма тоже придется перевозить. А это — не шутка.

Председатель не был сторонником переселения колхозников из дальних деревенек и хуторов на центральную усадьбу. Он считал, что и без того тающие угодья после переселения станут сокращаться еще быстрей: попробуй в бездорожье развозить рабочую силу по всем этим выселкам да хуторам в весеннюю пору или в уборку урожая! А пока живет на месте вот такой Гоглев, он без подсказки сделает все, что надо. Крестьянская хватка у него редкостная, без дела часу не просидит. А выдастся день-другой свободный, он возьмет топор и пойдет по полям да пожням. Там кусты вырубит, что незаметно поднялись на лугу, там межник на полосе расчистит, изгородь поправит... Нет, Медвежью Лядину нельзя опустошать. Нельзя переселять Гоглева! Но и отказать ему — как? Он тоже хочет жить лучше. На сселение хуторов дана и установка райкома.

Но что — установка? За восемь лет председательства немало было всяких установок, но многие из них так и остались неисполненными, потому что со временем были признаны либо ошибочными, либо просто бесполезными. И теперь председатель думал о том, что установка на сселение хуторов может смениться другой установкой — заселять, обживать отдаленные опустевшие угодья, которые во много раз легче пустить в хозяйственный оборот, чем моховые болота, уже несколько лет тщетно осваиваемые мелиораторами. И кто знает, возможно, через пять-шесть лет в ту же Медвежью Лядину придется перевозить семьи из разросшейся центральной усадьбы, потому что трудно рассчитывать на успех, когда колхозник оторван от земли и живет вдали от полей и лугов.

Опустошить Медвежью Лядину сейчас — это значит обрубить еще один корень, который питает колхозную жизнь. А сколько таких корней уже обрублено!..

Машина угрожающе замедлила ход — глубокая колея! Председатель выключил сцепление, сдал назад и вышел прощупывать дорогу. Здесь, в ложбине, геологи так измесили проселок, что проехать оказалось невозможно. Миша-Маша на своей телеге-одноколке объезжает это место кустами, а на ГАЗ-69 не объедешь...

Михаил Семенович захлопнул дверцу машины и, взяв на руку плащ, побрел пешком.

Сентябрьский день был пасмурным и тихим. Серое промозглое небо, разбухшее от воды, висело низко, над самым лесом. Того и гляди, польет дождь. А на стлищах — лен с двадцати с лишним гектаров. Постояла бы погода дня три, и лен можно поднимать. Если же пойдут дожди, треста опять сгниет, как в прошлую осень...

Председатель поймал себя на мысли, что даже вот в такие минуты, оставаясь наедине с собой, он думает о колхозе, будто нет у него других забот, нет своей человеческой жизни. И в самом деле, есть ли у него эта своя жизнь? Не заметил, как дочь и сыновья кончили педагогический институт и разъехались на работу. Написал ли он за последние восемь лет хоть одно письмо им? Нет. Не написал. Всю переписку с детьми ведет мать. А когда в июле приезжал в отпуск младший сын, разве он, отец, видел его? Только при встрече да при проводах. Хозяйство большое, объединенное из пяти колхозов, из конца в конец двадцать шесть километров. И везде надо успеть, все надо посмотреть своими глазами. Хочешь не хочешь, а приходится ежедень мотаться с рассвета до ночи по полям да бригадам, даже поесть нормально, как прежде, когда был учителем, некогда.

Школа, в которой Михаил Семенович проработал двадцать лет, вспоминается теперь как что-то родное и светлое, но далекое и утраченное навсегда, безвозвратно, как молодость.

Крут был поворот. Ни с того ни с сего вызвали в райком и без всякой «обработки», сразу: пойдешь председателем в объединенный колхоз «Путь к коммунизму». Трудно будет? Конечно! Но партия на легкое дело коммунистов не направляет.

Так оборвалась уже устоявшаяся, устроенная и привычная жизнь учителя географии, тоже не легкая и тоже не спокойная. Но то была жизнь понятная, где если не все, то очень многое зависело от себя.

Колхоз — другое дело. Это со стороны кажется, что председатель — хозяин. На самом деле он исполнитель, потому что есть еще райком, райисполком, управление сельского хозяйства, объединение «Сельхозтехника»... За восемнадцать лет в партии не имел ни единого взыскания, а тут один за другим три выговора: за антикукурузные настроения, за то, что не внедрил зимнее свободновыгульное содержание телят и, наконец, за отказ распахивать клевера.

Думал, пропал, не выдюжить. Уж и в больнице с инфарктом пришлось полежать... Но на смену одним веяниям пришли другие, на смену другим — третьи. Отошла кукуруза, снова признали травополье; и телят держать зимой под открытым небом тоже запретили. Выговора сняли. Да и самостоятельности теперь стало побольше...

Многое постиг Михаил Семенович за годы председательства, многому научился. Но главного еще не сделал — не вывел колхоз из отстающих. То, что «Путь к коммунизму» в районных сводках с самого низу поднялся до срединки, не утешает: ему, председателю, лучше кого бы то ни было известно, что из убытков удалось вылезть за счет повышения закупочных цен. Вот если бы людей было побольше...

Люди... Председатель хорошо знает им цену и чуть ли не главным достижением своим считает то, что научился говорить с людьми, научился их понимать, научился влиять на них. Все эти восемь лет он дрался за каждого человека и теперь сам взялся уладить дело Гоглевых, потому что чутье подсказывало: от переселения на центральную усадьбу всего одни шаг до ухода сына Гоглевых из колхоза; а там, чего доброго, и дочь их найдет жениха на стороне...

Лес неожиданно раздвинулся. Начались пожни с темно-зеленой густой отавой и желто-серыми высокими стогами в аккуратных клетушках изгородей. По отлогому склону широко разбрелось пестрое стадо.

А на горе — Медвежья Лядина. Отсюда, снизу, она кажется еще большой, и трудно поверить, что там остался всего один жилой дом.

«Раньше здесь было сорок с лишним дворов!» — с грустью подумал председатель и медленно, оберегая сердце, стал подниматься в гору.

3

Возле покосившегося, вросшего в землю дома Гоглевых стояла, желтея сосновыми бревнами, новая изба, пока без крыши, без рам в окнах и без печки: все это будет делаться на месте, когда избу перевезут.

«А домишко-то небольшой срубил, — отметил председатель. — Видать, на сына не рассчитывает. Иначе бы пятистенок ставил».

Он поднялся на ветхое крыльцо, оббил с сапог грязь и вошел в избу.

Дома оказалась дочь Гоглевых — Валентина. Это была полная девица с круглым загорелым лицом, которое не отличалось ни живостью, ни красотой: невысокий лоб, почти белые, точно полинялые брови, маленький — сапожком — нос и мелкие неровные зубы. Без кофты, но в фартуке, надетом поверх рубахи, Валентина стирала белье. Она не удивилась, когда на пороге появился председатель, и даже не прервала работу.

— А что, Александра Ивановича нет дома? — спросил Михаил Семенович, стараясь не смотреть на пышные плечи Валентины: стеснительность была, кажется, единственной чертой, сохранившейся в его характере от поры учительства.

— Нету. Он на скотном дворе. Позвать? — Валентина медленно разогнула широкую спину, стряхнула с рук мыльную пену и с усталым равнодушием, будто все еще продолжала думать о чем-то тягостном и неотвязном, взглянула на председателя большими серыми глазами.

— Не надо. Я схожу. А ты бы самоварчик поставила...

— Хорошо.

Она вытерла руки о фартук, взяла со спинки кровати цветастую кофту, но надевать ее не спешила.

— Братишка-то, как его... Виталий, кажется?.. Он что, куда-нибудь уехал?

— Не. В лес ушел. С ружьем.

— А! — председатель понимающе кивнул головой. — Поохотиться, значит... Так ты самоварчик-то поставь!

— Поставлю, — бесцветно отозвалась Валентина и стала натягивать кофту.

Михаил Семенович скользнул взглядом по ее крепкому сильному телу и вышел.

Вспомнилось, как после окончания восьмилетки Валентина просилась в торгово-кооперативный техникум, а он, новый председатель, уговаривал ее, тогда еще совсем молоденькую и робкую девчонку, поработать дояркой хотя бы года два-три. И вчерашняя ученица не смогла противостоять этим уговорам...

Как давно это было! А впрочем, давно ли? Восемь лет назад, чуть даже меньше. Но время неузнаваемо изменило Валентину. Да и ее ли одну? Сам он за эти же годы стал совсем другим...

Гоглевы утепляли коровник. Вооружившись стамеской и молотком, Александр Иванович конопатил щели возле окон, а его жена, Павла, носила кузовом — большущей плетеной корзиной — солому на потолок.

«Хотят переезжать, а двор к зиме готовят, — удивился председатель. — Или передумали?..»

Прежде чем подать руку, Гоглев старательно вытер ладонь о штаны.

— Утепляем? — стараясь придать голосу беззаботную твердость, сказал Михаил Семенович. — Хорошее дело!

— Да ведь как? Надо! — пожал плечами Гоглев.

Несмотря на теплый день, он был одет почти по-зимнему: в ватных штанах, в фуфайке и шапке-ушанке, и на ногах его были валенки с галошами. Такой наряд не удивил председателя: он знал, что Александр Иванович с тех пор, как получил тяжелое ранение на войне и у него удалили часть черепа, все время зябнет.

Подошла Павла, энергичная ширококостная женщина с быстрыми хитроватыми глазами.

— Поди-ко зря и стараемся? — сказала она. — Коровушек-то отсюль перегонять будете?

— До зимы недалеко, утеплять надо, — неопределенно ответил председатель.

Надежда на то, что Гоглевы отдумали переезжать, рухнула.

— А я чего-то машины не слышал. Не пешком ли? — спросил Александр Иванович, тонко уловив смену в настроении председателя и не желая заводить разговор о переезде вот тут, возле коровника.

— В логу машину оставил. Не смог проехать.

— Да, да, там худо... Дак чего, Павла, пойдем домой, время и пообедать!..

Молча втроем они медленно шли мимо заросшего крапивой унылого кладбища с редкими покосившимися крестами, серой, подернутой мхом часовенкой. Но изгородь вокруг кладбища была крепкой: Александр Иванович сам каждый год меняет подгнившие жерди и колья, чтобы вольно пасущаяся скотина не забредала на могилы. Здесь под старыми темнохвойными елками и желтеющими высокими березами покоится прах его отца и матери, деда и бабки и еще многих близких и дальних родственников, которых Александр Иванович не знает и не помнит: ведь первым насельником был в Лядине именно гоглевский корень — то ли дед, то ли прадед покойного отца.

«Уедем — изгородь упадет, могилы зарастут кустами да репьем, кресты сгниют», — с тревожной тоской подумал Гоглев, и в глубине сердца холодком шевельнулось неприятное чувство, будто, собираясь покидать родную деревню, он предает самое святое, что есть у человека. И вперемешку с этим чувством скребнуло душу тайное желание самому быть похороненным тоже здесь, под этими елками, рядом с отцом, с которым когда-то вместе рубил подсеки, катал новину, вырывая у леса землю и наращивая эти поля.

Впервые ему подумалось, что переезд на центральную усадьбу колхоза будет не так уж и легок и совсем не радостен. Однако переехать придется: этого хотят, на этом настаивают и сын и дочь.

О предстоящем переселении думала и Павла. Но она родилась не здесь, ее деревня — Починок, откуда она вышла замуж в Медвежью Лядину. По характеру своему общительная и любящая быть на людях, Павла чувствовала себя готовой покинуть Лядину хоть сейчас, сию минуту, лишь бы детям было лучше, легче жить. Но в том, как председатель сказал, — «до зимы недалеко, утеплять надо», — она уловила недобрый скрытый смысл, и теперь ее тревожили сомнения: неужели председатель приехал затем, чтобы уговорить их остаться здесь еще на зиму? И она напряженно думала, что и как сказать председателю, как убедить его, что оставаться здесь совсем уж неможно...

Так, не проронив ни слова и думая об одном и том же, но каждый по-своему, они миновали кладбище и вошли в пустую деревню с темными поникшими избами, от заколоченных окон в которых веяло неприятным холодом, нежилью.

— Пасеку-то еще держишь? — спросил Михаил Семенович, которому это молчание было слишком тягостным.

— Держу. Как же! Медку ноне порядочно было, не то что лонись.

— Хорошо.

— Да вишь ли, Михайло Семенович, несподручно этим делом стало заниматься. В сельпе и в районе ничего нету. За вощиной в город ехать надо, за двести верст, дымаря не могу раздобыть, маточников... Неужто в район привозить нельзя? Водка, она и тяжельше и бедствия от ей сколько, а возят, без перебоев возят — пейте, мужики!

— Многого еще не хватает! — вздохнул председатель. — Райсоюз у нас неразворотливый. Я вот сапог не мог достать сорок первого размера, в таких лыжах хожу.

Гоглев сочувственно кивнул, а председатель подумал: «На центральной усадьбе ему, пожалуй, негде будет пасеку держать».

— Домик-то не маловат срубил?

— Да ведь как?.. Боле бы — не хуже, да силенок-то мало! Все один делал. Нам-то хватит.

«Значит, сына надеется устроить на сторону», — понял председатель.

...Гоглевы накрыли стол по-царски: томленые мясные щи, тушенные в русской печке рябчики с золотистой картошкой, копченый лещ, соленые — с пятачок — рыжики, огурцы... Пока Павла все это таскала из кухни, хозяин слазал под пол и достал бутылку янтарной настойки.

— На меду да на морошке сготовлена, — пояснил он. — К приезду Витальки запас, а тот, стервец, и не пьет. Попробовал только...

— Научится! — отозвалась Павла. — Чему бы доброму...

Зафыркал паром самовар. Валентина сняла трубу, хотела заварить чай, но мать строго шепнула ей:

— Перепреет — вениками пахнуть будет! — и повернула к председателю румяное улыбающееся лицо: — Да ты сядь, сядь к столу-то, Михайло Семенович! Чего стоишь? Не надейся, не вырастешь.

— Где уж вырасти! Последние волосы с головы лезут, — усмехнулся председатель и провел ладонью по лысине.

— И то правда. А ведь председателем-то пришел, дак волосье-то, помню, как у парня было!

— Поди, из-за волосьев за его и голосовала, — пошутил Александр Иванович, довольный тем, что жена смекнула: спешить с серьезным разговором не след.

— А чего? Худо ли, когда председатель-то умной, красивой да видной!

«Хитра бабенка, издалека подъезжает!» — подумал Михаил Семенович и сел за стол.

Гоглев налил по полстакана настойки себе и председателю.

— Ты чего же хозяек обижаешь? Всем уж налей.

— И так много шумят. А выпьют — буянить начнут.

— Ну уж не скажи! Жена, если и поворчит, так по-любовному, а спокойней да тише твоей Валентины во всем колхозе девки нет.

— В тихом омуте, говорят, черти живут!.. Ну, за твое здоровье, Михайло Семенович! Не частый ты у нас гость.

«Неужели дочка их взбаламутила?» — удивился председатель. Он отставил пустой стакан и мельком глянул на Валентину. Та была невозмутимо спокойна, казалось, она не слышала разговора.

— Заведутся черти! — заступилась за дочь Павла. — И ей не век в девках сидеть. Двадцать четвертый год пошел.

— Невеста есть — жених найдется, — сказал Михаил Семенович и тотчас пожалел, что ляпнул, не подумав.

— Где найдется? — уцепилась за слово Павла. — Здесь? Да она, кроме Миши-Маши, и людей-то не видит!

— Помолчи ты! Дай человеку поесть.

— Дак ведь ты завелся со своими чертями! — буркнула Павла.

«Значит, дело в Валентине, — решил председатель. — Да Виталий, наверно, масла подливает. Вот и загорелось переехать. Виталия надо изолировать, тогда и Валентина утихнет».

— А настоечка у тебя добрая! — похвалил Михаил Семенович. — Тепло так по всему нутру и расплылось.

Гоглев по-своему понял похвалу и потянулся к бутылке.

— Нет, нет! — запротестовал председатель. — Пробу снял, и хватит... А рябчиков-то Виталий спроворил?

— Он!.. Как домой пришел, сразу за ружье. Соскучился по охоте-то, в Туркмении служил... Тут как-то пару мошников принес. Здоровущих!

— Здесь место глухое, лес богаче... И тетеревишки водятся?

— И тетеревье есть. Вот лист-то с берез опадет — добро на чучалки лететь будут.

— Я, когда в школе работал, тоже любил с ружьецом побродить. И на рыбалку ходил. На речку. А у вас ведь тут недалеко и озеро есть?

— Как же! Лещ-то оттуда. Сам ловил, сам коптил...

— Ну-у!

— И сущику запас, — глаза Александра Ивановича влажно поблескивали, он откинулся на стуле. — Здесь, Михайло Семенович, жить-то ой как можно! Вполовину лес прокормит. Груздей, рыжиков ноне было, ягод. Да вот и рыба — тоже. Считай, кроме одежки да обутки, ничего и не покупаем. Чай еще. А сахару три года не покупывали: меду хватает... Ты медку-то больше, больше клади! Ноне мед хороший...

«Теперь в самый раз разговор повернуть», — подумал председатель и сказал:

— Мед — он лучше сахару. Полезнее. Да... Вот лошадку бы вам надо. Павла-то на себе, гляжу, солому на потолок носит, а по взъезду и на лошади можно бы подниматься.

— Как не можно! Только ведь лошадей-то всех, не возьми в обиду, на колбасу извели.

— Для вас лошадь найду. Из второй бригады мерина переведу. Он и там без дела не стоит, да здесь-то нужнее. Сено, воду подвезти...

Павла с беспокойством скосила на мужа темные глаза, хотела что-то сказать, но Михаил Семенович продолжал:

— Тракторок-то как у тебя, бегает?

— Да бегает. Старое дело, конечно...

— Два «Беларуся» скоро получим. Может, обменить? Новый-то надежнее.

— Да ведь как... Новый — оно не худо. Здоровье вот только у меня...

— Обменим. А то случись что, тут ни мастерских, ни запчастей... И то правда, что не с твоим здоровьем в старой машине ковыряться. А в остальном, значит, все в порядке?

— Да все... Бабы только у меня шумят. На других фермах доярки давно отпуска отгуляли...

— Чего — отпуска? Без выходных робим! — вставила наконец Павла.

— Знаю, — председатель быстро соображал, как удержать разговор в удачно нащупанном русле. — Знаю, — повторил он. — Имел в виду. С завтрашнего дня одной дадим отпуск. Которая первая пойдет?

Павла смешалась, потупилась: отпуск — это хорошо, но беседа с председателем пошла совсем не так и вовсе не о том, о чем надо бы говорить.

— Пускай буде Валюшка идет, — неуверенно сказала она. — Я-то привыкшая... Как, Валька?

— Мне все равно...

— А я думаю, — продолжал председатель, не давая Гоглевым собраться с мыслями, — сначала сама отдохни. Валентину мы пошлем на совещание передовиков. После совещания она и пойдет в отпуск. Так, наверно, лучше.

— Гли-ко ты! — обрадовалась за дочку Павла. — В передовики попала!.. Ну, ежели так, можно и мне передышку сделать. Недельку. Больше-то и не надо.

— Зачем же недельку? Отдыхай полный отпуск, двенадцать рабочих дней. Подменную доярку пришлю завтра же, — Михаил Семенович окинул взглядом просторную избу. — Я думаю, она вас не стеснит. Квартирные и за питание колхоз уплатит, не беспокойтесь.

— Чего там питанье! — махнула рукой Павла. — Не с голода отъедаться...

— А Виталий что думает? Не говорил, где собирается устраиваться?

— Да ведь как?.. Говорил. Пока с нами хочет... Ты уж не серчай, Михайло Семенович, что он в этакую пору, в уборочную, в лес ходит.

— Об этом и разговору не может быть! — оскорбился председатель. — Служба — вещь нелегкая, у самого сын в армии. Пусть Виталий отдыхает, сколько хочет. А потом-то куда?

— На машину ему охота, — быстро сказала Павла. — Только ведь в колхозе-то свободной машины нету!

— Нету — найдем. Кому другому, а ему машину дадим. Парень работящий, помню, как на комбайне ломил... Пусть-ка он завтра придет ко мне. К часу дня. Сможет?

— Да ведь как? Сможет. Придет. По правде, неохота его от дома отпускать. Хватит того, что старшие по городам живут. Виталька ведь не пьет, не курит, а на стороне враз свихнуться может...

— Старшие-то не свихнулись! — возразила Павла. — И живут не хуже людей, в хороших фатерах.

Александр Иванович крякнул, опять потянулся к бутылке, но председатель неожиданно встал.

— Все! Премного благодарен за угощение, за беседу. Но мне пора.

— Уже и уходишь? — растерялась Павла и резко обернулась к мужу. — А ты чего бутылку держишь? Наливай! — она со звоном сдвинула стаканы.

— Нет, нет, спасибо! — Михаил Семенович взял на руку плащ. — Ты, Александр Иванович, проводи меня, пасеку хоть свою покажи. Очень уж хорош у тебя мед!

Гоглев засуетился, стал надевать фуфайку, а Павла, все еще надеясь задержать председателя, метнулась в сени.

— Погодь-ко, Михайло Семенович, я тебе баночку медку наложу!

— Ни-ни! И не трудись — не возьму!

— Вот ведь какой несговорный! — Павла в огорчении хлопнула руками по широким бедрам. — Эстолько времени не бывал и ничего не посидел!..

Пасека — десять ульев — располагалась за деревней на южном склоне клеверного поля. Александр Иванович опять стал сетовать на то, что трудно стало заниматься пчеловодством, но председатель слушал его рассеянно.

— В этом, к сожалению, помочь пока не могу. Пока, — подчеркнул он. — А там — видно будет.

— Понимаю, понимаю! — закивал головой Гоглев. — Где же все вот так, сразу... И то спасибо, большое спасибо!

Уже после того как Гоглев пожал председателю руку, Михаил Семенович достал из кармана пиджака сложенную вчетверо бумажку.

— Возьми. Я думаю, мы обо всем договорились.

— Это чего? — смутился Гоглев.

— Твое заявление.

— А-а... — Гоглев засмущался еще больше и начал поспешно прятать бумажку в карман; рука его дрожала.

...Павла встретила мужа у крыльца.

— Насчет переезду ты так ему ничего и не сказал? — строго спросила она.

— Да ведь как?.. Сама видишь, человек по-хорошему поговорил... Опять же лошадь, новый трактор обещал... Витальке машину. И с отпуском — тоже...

— Тебя дурака всю жисть обещаньями кормят!

— Не бруси! Кто другой, а Михайло Семенович не омманет!..

На пороге появилась Валентина.

— Не уедем отсюда — повешусь, — печально и тихо сказала она.

— Я те повешусь! — вспыхнул Гоглев, и голова его затряслась. — Ишь, кобыла! Вот отхвощу ремнем — уймешься!..

— Эх ты!.. — Валентина укоризненно покачала головой. С минуту она еще стояла на пороге, потом повернулась и молча ушла в избу.

— Горе с девкой. Чего сбесилась? — примирительно сказала Павла: она боялась, как бы с мужем от волнения не стало плохо.

— Ништо... Остепенится. Замуж ей надо бы... Дак чего, пошли, буде двор-то доконопачивать...

4

Дело Гоглевых наполовину было решено. Председатель знал: он исполнит все, что пришлось пообещать. Пусть это будет трудно, пусть велика уступка одной семье. Но ради того, чтобы в Медвежьей Лядине сохранилась жизнь и чтобы удержать Виталия в колхозе, на это стоило идти.

Он долго прикидывал, кого бы послать в Лядину подменной дояркой, перебрал всех, кто подходил на эту работу и наконец остановил свои выбор на Ольге Крутовой, младшей дочери кузнеца Андрея с отдаленного хутора Малинино.

У Андрея было четверо дочерей, но трое уже вышли замуж и уехали кто в город, кто в райцентр. Не ровен час, увезут и Ольгу дальние женихи. Еще одним человеком в колхозе станет меньше. Надо сделать так, чтобы этого не случилось.

Поездку в Малинино председатель отложил на завтра: к Крутовым надо приехать врасплох, чтобы не дать им одуматься — это надежней.

Но утром пришла телефонограмма — вызов в райком, на совещание. Если уехать, весь тщательно и тонко продуманный план нарушится. И Михаил Семенович не медля позвонил секретарю райкома. Он сказал, что приехать никак не сможет, что дело касается одной колхозной семьи и, пока он не решит этот не терпящий отлагательства вопрос, вообще никуда не выедет.

— Поручи дело заместителю и не превращай всякий пустяк в проблему, — назидательно сказал первый секретарь.

— Не могу! — отрезал председатель. — Хватит того, что у меня сегодня тридцать семь коров не доены. Если я уеду, их до вечера не подоят. За это вы с кого спросите?

— С этого и начинать надо было. Решай! А на совещание пришли заместителя.

Председатель облегченно вздохнул и положил трубку. Потом он позвонил во вторую бригаду — напомнил, чтобы к двум часам мерин, запряженный в телегу, был на центральной усадьбе, и только после этого вышел из конторы: пора ехать к Крутовым.

Дорога в Малинино была не многим лучше, чем в Медвежью Лядину. И сама деревенька тоже почти опустевшая. Правда, в ней еще шесть жилых домов, но в трех живут старики пенсионеры, в двух — лесники и лишь в одном доме полноценная семья колхозников Крутовых. Хозяин — кузнец, жена его — на разных работах, а дочь Ольга ухаживает за овцами. Раньше Оля была дояркой, но коров из Малинина перевели на центральную механизированную ферму, и остались там одни овцы.

Вся семья Крутовых оказалась дома. Пахло канифолью и дымом. Андрей — рыжебородый мужик-молчун с черными от въевшейся окалины руками — паял ведро, жена его и дочь стегали ватное одеяло, с одной стороны алое, с другой — небесно-голубое.

«Картошку ученики копают, а они дома сидят!» — с горечью подумал председатель. Но вместо выговора он громко и весело сказал:

— Здорово живем! Уж не приданое ли дочке готовите?

— А что? Невеста у нас — хоть куда! — в тон председателю ответила хозяйка, а внутренне насторожилась: неладно, что за домашним делом застал их сам Михаил Семенович.

Неловко почувствовала себя и Оля, белокурая сухонькая девушка. Она зарделась и ниже склонила голову над шитьем.

— Невеста добрая! Был бы моложе, да холостой, да не лысый — сам бы посватался! — председатель сел на табурет. — А я ведь, между прочим, за Ольгой приехал.

— А что? Куда ее? — встрепенулась мать, и лицо ее, моложавое и не по годам свежее, вытянулось.

Хозяин тоже поднял на председателя близорукие слезящиеся глаза.

— В Медвежью Лядину. Дояркой недельки две надо поработать. Гоглева-старшая отпуск просит.

— Неужто ближе подмену не найти? — запротестовала было хозяйка, но спохватилась, что спорить с председателем — не подходящий момент. — Вот так счас и ехать?

— Не обязательно сейчас. Но к двум часам чтоб была в конторе. А за овцами ты посмотришь.

Андрей, так и не проронивший ни слова, опять взялся за паяльник.

— Ой, да как она там жить-то будет? Хоть бы загодя сказали, так я бы пирогов напекла...

— Ну что ты, мама! Жила же я в интернате, — подала голос Ольга.

— Пироги и там будут: Гоглевы справно живут. И ничего лишнего брать с собой не надо. Одежду только: все-таки в людях жить. Да и девушка, сами понимаете...

— Одежи-то, слава богу, хватит! На люди показаться не стыдно, — с достоинством ответила мать. — У Гоглевых-то, сказывают, сын из армии пришел?

— Да, Виталий дома.

— Ну, ну!..

Хозяйка собралась было ставить самовар, но председатель, сославшись на неотложные дела, ушел.

...Виталий явился в контору с армейской точностью — ровно в час дня. Он так и пришел в военной форме, только без погон и в резиновых сапогах. Рослый, подтянутый, с живым лицом, он ничуть не походил на свою сестру, и председатель подумал: Валентина — в отца, а этот и характером, должно быть, в мать, и глаза, как у матери, — карие.

Михаил Семенович плотно прикрыл дверь кабинета, усадил Виталия к столу напротив себя и без лишних разговоров спросил:

— В колхозе остаешься или на стороне местечко подыскиваешь?

— Пока в колхозе, а там — увижу, — Виталий улыбнулся.

— Так дело не пойдет. Мне надо точно знать, на что я могу рассчитывать. Мы тебя учили, специальность дали…

— После училища я свое отработал. Полных два года.

Виталий держался свободно, смотрел прямо. Это был уже не тот бессловесный парнишка, выпускник профтехучилища, которого можно повернуть как угодно и куда угодно. Теперь он сумеет, если нужно, постоять за себя.

Председатель почувствовал это сразу и сказал:

— Знаю. Потому и спрашиваю: останешься или уйдешь?

Михаил Семенович был уверен, что Виталий, которому, конечно, в подробностях известен вчерашний разговор в Медвежьей Лядине, не сможет прямо и определенно ответить на такой лобовой вопрос. И он не ошибся. Виталий заметно смешался и уже без прежней твердости сказал:

— Меня город не особо тянет. Если условия подходящие, можно и в колхозе поработать.

— Понятно. Машину просишь?

— Неплохо бы...

— Еще что?

— Сюда переехать. Всей семьей.

— А что, без отца-матери, один жить здесь не можешь?

— Почему же? Прожить можно. Но зачем, если есть возможность переехать?

— Как раз возможности такой нет.

— Почему? — Виталий удивленно поднял черные брови и встретился взглядом с председателем. Михаил Семенович глаз не отвел.

— Нам негде разместить скот. Коров некуда поставить. Помещения нет. Понял?

— Понял. — Виталий сник.

— Договоримся так: пока отдыхай, с ружьецом поброди, а потом, этак через месяц, дадим тебе машину. Есть у нас один шофер-пьяница, давно ищу, кем бы его заменить... И на квартиру тебя здесь устроим. К какой-нибудь старушке. Живи, работай.

— У отца здоровье плохое. Не хотелось бы мне откалываться. Все-таки два года не виделись... Да и чего в людях жить, когда свой дом есть?

— Не возражаю. Оставайся в Медвежьей Лядине. Дадим тебе нового «Беларуся», а отец на лошади, сколько может, поработает. Машину туда давать нельзя: зимой дороги нет... На будущий год — слово даю, — если отец с матерью захотят переехать, сразу перевезем. Моему слову можешь верить.

— Я все понимаю. А вот сестра...

— Что — сестра?

— Она никак не хочет там оставаться. Надоела, говорит, такая жизнь. В лесу, без людей...

— А ты поговори с нею, объясни обстановку. Убеди ее. Подчеркиваю — только на одну зиму!

— Это не так просто — убедить, — хмуро сказал Виталий. — Она ведь права. Пятнадцатилетней стала доить коров и с тех пор нигде не бывала. С ума сойти. Она же ничего в жизни не видела, ни-че-го!..

— Знаю, Виталий, — председатель сдвинул рыжие брови и долго смотрел на свои руки, огрубевшие, загорелые, совсем не учительские руки. — По себе знаю... — он поднял на Виталия грустные глаза. — А что делать? Рад бы я, но положение с коровами абсолютно безвыходное!.. Сегодня я посылаю к вам — вместе поедете — подменную доярку, чтобы мать у тебя могла отдохнуть. Кстати, не забудь получить ей отпускные... Потом Валентине отпуск дадим. Пожелает — в дом отдыха ее отправим. А больше... больше я ничем помочь не могу. Но зиму как-то протянуть надо. Надо!.. — он помолчал. — Ну, как решаешь? Останешься дома — на тракторе, или на машину пойдешь? Тогда уж и квартиру подыскивать будем.

— На трактор мне не хочется, — неуверенно сказал Виталий. — Лучше на машину.

— Вот и отлично!.. Между прочим, около Октябрьских мы будем заселять новый восьмиквартирный дом. Центральное отопление, водопровод, канализация... Мало ли, если к тому времени надумаешь жениться — в этот дом поселим!

— Я о женитьбе еще и не думаю! Погулять надо, — улыбнулся Виталий.

— Конечно, конечно. Я так, к слову сказал... А с Валентиной потолкуй. Ты-то хорошо понял обстановку. И она должна понять. Ради общего дела иногда приходится и себя ущемлять. А как же! Такова жизнь...

...Спустя полчаса от колхозной конторы отъехала подвода. В просторной телеге на охапке сена сидели двое — Виталий Гоглев и Ольга Крутова. Председатель помахал им с крыльца рукой и вернулся к себе в кабинет: проблема жизни в Медвежьей Лядине, по крайней мере на время, была решена.

5

Павла проснулась с ощущением тревоги: господи, проспала! Она вскочила, засветила лампу, но увидела пустую кровать дочери да на полу свернутый пополам постельник Ольги и лишь тут вспомнила, что на ферму и сегодня тоже не надо идти. Взглянула на будильник — пять часов. Постояла посреди избы, простоволосая, в длинной полотняной рубахе, не зная, что делать: растапливать печку и доить свою корову еще рано — эти работы по заведенному порядку она делала позднее, по возвращении с фермы. Павла погасила свет и снова легла. Но и спать не хотелось — сказывалась многолетняя привычка вставать в половине пятого...

Это был четвертый день отпуска, первого отпуска за последние пять лет, и Павла с благодарностью подумала о председателе: не зря учителем был — обходительный, словом не обидит, а делом всегда помочь готов; что обещал, все исполнил. За такое обхождение разве можно неприятность человеку сделать? Никак не можно! Жили одни прошлую зиму, и еще проживем, раз уж так надо. Вот только Валюшка сама не своя ходит. Приспичило ей уехать, и все тут. Ничего, вот в дом-то отдыха съездит, так, может, успокоится...

А раньше председатели были не такие: кто пил без просыпу, кто без мата и говорить с колхозником не умел. Того же Корелина взять. Ученый был, присланный откуда-то. Всего год и поработал, а память о себе оставил надолго, недобрую память. Скольким девкам судьбу исковеркал, скольких ни за что ни про что под суд отдал. А пил-то как!..

Перенеслась Павла мыслями в далекий и памятный 1946 год.

Март вьюжит. Студено на улице, студено в избе. Ребятишки — Витька и Колька — голодные. Хозяин приболел. И сама весь день на печи пролежала — еще утром начались схватки. А к вечеру отпустило. Пошла доить коров. С фермы обратно еле брела, держась ослабевшими руками за обледенелые жерди кладбищенской изгороди, хватая сухим ртом холодный воздух. Молода была, никогда бога не поминала, а тут молила: дай, господи, до дому добраться, помешкай, помани маленько, не торопи!.. И добрела. Ребятишки ревут. Не поняла отчего — не успела понять: перевалилась через порог да тут и родила...

Не помнила, как поднялась на печь. Пришла в себя уж утром. Удивилась, что мужа не видит: тех-то ребят он принимал, сам. Глянула с печки, а Александр на полу без памяти лежит. Витька и Колька, видать, наревелись досыта и уснули на кровати, под шубой.

Сошла на пол, растолкала ребят, с ними кое-как подняла мужа на кровать — первые годы, как он с фронта пришел раненый, с ним часто такое случалось. Старшего, Кольку, послала к соседке Марфе — может, она колхозных-то коров подоит! А сама печку растопила и воду поставила греться — ребенка-то обмыть надо.

Вернулся Колька.

— Бабка Марфа болеет, не может никуда идти.

— Тогда к Анфиске Гоглевой сбегай!..

Всех в деревне обежал парнишка, но найти человека, который бы колхозных коров подоил, не смог: у каждого свои беды, свои заботы.

Обмыла дочку, ребят накормила. А потом и муж в чувство пришел. Голову с подушки поднять не может, а все видит и слышит, только молчит. Показала ему ребеночка, у Александра и слезы на глаза навернулись. Утерла их полотенцем и довольная, что все обошлось благополучно, полезла на печь: до обеда с коровами ничего не случится, а в обед, может, полегчает.

Вот тут-то и пришел Корелин. Выпивши, глаза красные. Загремел по избе из мати в мать, за руку Павлу схватил и выволок с печки.

— Под суд отдам, если сейчас же коров не пойдешь доить!

В одной кофте вытолкал из дому. Александр от такого потрясения снова в забытье впал...

Свету не взвидела, на коленках по сугробам до фермы брела, но коров подоила...

Потом, уже на другой день, Корелин извинения просил: не знал, мол, что родила!.. Извинила. Словом. А сердцем — не простила и никогда не простит! До смерти.

Валюшка и теперь не знает этой истории, не знает, как появилась на свет. Да и зачем такое знать? И без того в жизни не лишку хорошего...

Мысли Павлы вновь перекинулись на Михаила Семеновича. Этого уж никто худом не помянет!.. А доярку-то какую послал! Ждала старушонку, а приехала красавица.

Очень уж по душе Павле пришлась Ольга. С виду тихонькая, стеснительная и какая-то не деревенская — светлая, таких только на картинках и рисуют, а в руках у нее все горит. На ферме дела справит, переоденется в чистенькое платьице, фартучек подвяжет и все норовит что-то делать. Пока Валька за водой сряжается, она уж у колодца — легкая на ногу! Во всем помогла: и избу вымыть, и половики перестирать, и постельники свежей соломой набить, и одежонку, какая порвалась, починить. Давайте, говорит, и картошку-то выкопаем, пока я здесь, все равно уж больше не вырастет!

А что, пожалуй, пора картошку копать. И лошадь кстати — не надо мешки с поля на себе носить...

Сумеречно сентябрьское утро. Долго ночная темь борется с дневным светом...

6

Грузить на телегу бидоны с молоком обычно помогала Мише-Маше Валентина. Но с тех пор, как на ферме появилась молоденькая подменная доярка, сюда по утрам и вечерам стал наведываться Виталий. Он один, играючи поднимал тяжелые фляги на повозку, изумляя этим молоковоза.

— Гы... Во сила!.. — говорил Миша-Маша, опасливо косясь на большие красные руки Виталия, и шел искать Валентину.

Когда Виталий приходил на ферму, Валентина старалась уединиться. Она уходила либо чистить коров, либо мыть порожние бидоны и подойники, а иногда тихо стояла в углу коровника. Случалось, из избушки, откуда Виталий выносил бидоны, доносился беззаботный смех Ольги, и тогда сердце Валентины сжималось и ныло...

— Ты чо тут стоишь? — спросил Миша-Маша, заметив Валентину возле яслей.

— Тебя жду.

— Гы!.. — расплылся в улыбке молоковоз. — А чо брат-то у тя жениться на Ольке будет?

— Пускай женится. Не жалко.

— Гы... А я на тебе женюсь. Хочешь? — и Миша-Маша тянул к девушке слабые немужские руки.

— Уйди, жених! — с тоскливым отчаянием сказала Валентина.

— А что? Я могу...

— Сначала бороду вырасти.

— А чо — борода? На чо тебе борода? Без бороды лучше — бриться не надо! — Миша-Маша неожиданно сунулся к Валентине и обхватил ее, широкую и крепкую руками. — Все равно женюсь, — сопел он.

Валентина стояла, безвольно опустив руки, и тупо смотрела перед собой широко раскрытыми серыми глазами.

«Ох, если бы ты был настоящим парнем!..» — с горечью и обидой подумала она.

А Миша-Маша, растравляя себя, уже лез ей за пазуху.

— Теплая ты экая, мяккая... Ы-ых!.. — кряхтел он.

Валентина вдруг встрепенулась, будто очнулась от тяжелого забытья, глаза ее ожили, сверкнули раздражением,

— Отстань! Как теленок... Надоел! — она упруго отпрянула и резко оттолкнула от себя Мишу-Машу. Тот едва устоял на ногах.

— Гы... Сильная, стерво!.. Ужо, погоди, обратаю!..

Валентина отошла к окну, взяла скребницу и стала чистить корову.

Миша-Маша исподлобья долго смотрел на нее маленькими глазками, потом выругался матерно и вышел на улицу.

Все бидоны были погружены, и Виталий уже перевязывал повозку.

— Ты где это гуляешь? Ждешь, когда все наготово сделают? — сказал он молоковозу. — Гляди, а то и зарплату твою я получать буду.

— Тебя не просили! — огрызнулся Миша-Маша. — Я бы сам все сделал! — и, усевшись на телегу, ожесточенно огрел кнутом лошадь. — Нно, пшла-а!..

Старенькая каряя кобылка взмахнула хвостом, прижала уши и тяжелой рысью побежала по грязной дороге, забрякали бидоны, заскрежетали колеса...

Из избушки выбежала Ольга.

— От шальной! — она засмеялась.

Виталий взял ее за руку.

— Ну что, пошли домой?

— Пошли!

В окошко коровника Валентина видела, как Виталий и Ольга брели к дому. Они о чем-то тихо говорили и шли так близко друг возле друга, что плечи их соприкасались.

— Благодать парню! — вздохнула Валентина. — И Ольге повезло... Пусть. Она — хорошая... Тоже в своем Малинине ничего, кроме овец, не видела...

...Павла не удивилась, когда Виталий сказал, что ему надо сходить в Малинино. Она только спросила:

— Один пойдешь?

— Зачем же один? С Олей. Ты уж завтра подои коров за нее.

— Коров-то подою.... Больно уж скрута ты надумал..

— А чего тянуть-то?

— Да я ничего... А жить где будете? Здесь?

— Там, на центральной. Председатель же квартиру обещал подыскать.

— Чего — квартира? Поговорим-ко с отцом. Новый-то дом можно перевезти... И живите, с богом!

— Это долго. Дом и вам еще пригодится. На будущий год всяко переедете.

— Ну, смотри сам...

На утренней дойке Валентина была необычно сумрачна, ходила по двору быстро, расплескивая молоко, гремела ведрами, по-бабьи грубо и резко ругала коров. Павла, молчаливо наблюдавшая за дочерью, не выдержала:

— Чего ты сегодня, как с цепи спущенная?

— А что я, хохотать должна? С какой радости? — рыкнула Валентина, ожесточенно вытирая тряпкой вымя коровы, отчего та беспокойно переступала ногами и настороженно косила на доярку фиолетовый глаз. — Да стой ты, падина лешаковая!.. — Валентина в сердцах ткнула корову кулаком в пах.

— Чего бесишься? Ежели что не по уму — сказала бы, а то злишься впусте!

— А чего говорить-то? О чем говорить? Вы без меня все решили. Все по-своему, будто меня и нету. Виталька женится, на центральную переедет, а Валька таковская и в лесу поживет! — она зажала коленями подойник и быстро-быстро заработала руками; упругие струйки бились о жесть, молоко брызгало в лицо.

— Неладно говоришь, девка! — с легким укором сказала Павла. — Ежели бы ты замуж выходила — слова бы не сказали, где сприлюбится, там и живи!

— Замуж!... За мерина я пойду замуж? Или за Мишу-Машу?

— Вот вернется Ольга, и поди ты в отпуск. Съезди в дом-то отдыха, на людей погляди...

— Да я, мама, с людями уже говорить разучилась!

— Ну, тогда не знаю.

— Во-от!.. Не знаешь, так тоже молчи... Уйду я от вас. Надоело все, — отрешенно сказала Валентина. — Живите вы здесь хоть век свой!..

— Пустое говоришь, девка! — вздохнула мать.

Валентина молчала: она и сама знала, что говорит пустое.

...Свадьбу Ольге и Виталию справили комсомольскую, в колхозном клубе. Много пили, много пели; плясали под радиолу. Перепивший Миша-Маша визгливо кричал:

— А моя невеста где? Почто мне невесту не найдете?..

Его увел участковый.

А под вечер охмелевших стариков Гоглевых и Валентину увезли домой на ветеринарном «газике». Молодожены уехали на председательской машине с родителями невесты в Малинино. К Октябрьским праздникам им было обещано жилье в восьмиквартирном благоустроенном доме.

* * *

Декабрь сыпал и сыпал снегом. Медвежья Лядина утопала в сугробах, которые голубоватыми острыми гребнями тянулись к самым крышам домов. Казалось, зима решила похоронить деревеньку, сравнять ее с окрестными полями, что расстилались по склонам холма.

В темные зимние ночи, как низкая, готовая вот-вот погаснуть, звезда, светился на горе одинокий желтый огонек. И, как звезда, он гас в морозной мгле, а под утро снова слабо мерцал на белой вершине холма, возвещая о том, что здесь еще теплится жизнь.

А на рассвете, будто из сугроба, поднимался над крышей Гоглевых белесый, с просинью дым. Он медленно плыл меж опустевших домов, сползал в ложбину и редел и таял...

Как и прежде, на проселке утром и вечером скрипели полозья: это бессменный Миша-Маша приезжал на хутор за молоком. И молчаливая Валентина опять помогала ему грузить на дровни тяжелые фляги. Потом скрип саней смолкал вдалеке, и невольно думалось, что эти звуки больше уж не потревожат первозданную тишину Медвежьей Лядины.

Но наступал новый день, и все повторялось: и желтый огонек, и дым над крышей, и скрип полозьев на проселке...

Жребий

Рассказ

Медведь стонал в кустах. Мы стояли на краю овсяного поля и жадно курили, прислушиваясь к этим хрипловатым тягучим звукам. И было нам не по себе.

— Может, попробуем добить? — предложил я, досадуя, что не уложил зверя наповал.

— Ничего не выйдет, — ответил лесник и достал фонарь. — Смотри!

Узкий, как лезвие ножа, голубоватый луч вонзился в кусты. Стоны мгновенно смолкли. Но как ни пытался я разглядеть медведя, не смог увидеть ничего, кроме причудливого переплетения веток и теней от них.

До ближней деревни далековато, а ночь выдалась теплая, и лесник предложил переночевать в сосновом бору, за полем. У нас был чай и котелок — литровая консервная банка, — и мы с аппетитом ели черный хлеб с дешевой колбасой, по очереди запивая чаем.

Лесник, обычно веселый и разговорчивый, на этот раз был молчалив и угрюм. Что-то тревожило его. Неужели мой неудачный выстрел? Да и не такой уж он неудачный, раз медведь не нашел сил покинуть кусты на меже. Лучше, конечно, когда зверь падает замертво, но ведь с медведем такое бывает редко: он очень крепок на рану. И лесник это хорошо знает, он — старый медвежатник.

После ужина мы подкинули дров в костер и улеглись на хвою.

— Хочешь, я расскажу тебе одну историю? — предложил лесник.

— Да, конечно! — отозвался я.

Он скрутил цигарку, раскурил ее и начал рассказывать глуховатым тихим голосом:

— Это было тринадцать лет назад. Тогда я был промысловиком. Ловил капканами куниц, ходил на белку, охотился на лосей, отлавливал люминалом лисиц. Медведей в ту пору было в наших краях много, считались они вредными — стреляй хоть круглый год без всяких лицензий! Но я на них не охотился — не умел, да и интересу к медвежьей охоте не чувствовал. И вот как-то получаю я из Москвы письмо. Какой-то Силаков Алексей Афанасьевич пишет, что желал бы провести отпуск на охоте в наших лесах и что его особенно интересуют медведи. Подивился я, откуда он адрес мой узнал, однако ответил все как есть: медведи водятся и на овсы ходят, только я на них не охочусь. Но если, мол, приедете, компанию могу составить. Описал, как попасть в наши края.

Он приехал в середине августа. Пятнадцать километров от пристани топал пешком под проливным дождем по раскисшей дороге. Дома у меня оказалась одна старшая дочь, Любаша. После десятого класса предложили ей остаться в школе лаборанткой, она согласилась, вот и жила все лето дома. Она, конечно, дала гостю сухую одежонку, чаем его напоила.

А я кротоловки осматривать ходил и дождь пережидал в соседней деревушке. Прихожу — гость уж на печке отогревается: хоть и лето, а погода зябкая стояла. Познакомились. С виду ему лет тридцать пять. Ростом с меня, но в кости много шире — крепкий мужик!

Я первым делом за чай, и его приглашаю.

— Ну что ж, — говорит, — за компанию и черти в рай попадают!

Достал он из своего мешка флакончик охотничьей, граммов этак на триста, и подает Любаше:

— Будь добра, красавица, разлей нам. На удачу.

Любаша смутилась, но флакончик взяла, разлила водку.

Выпили за знакомство, и он сразу о медведях речь завел. Слышно ли, что звери на овсы ходят или скотину беспокоят, много ли ягод в лесу, большие ли перелески между деревнями, велики ли поля... Я рассказал ему, что знал, и вижу: недоволен гость, бумагу достал, карандашик, что чернилами пишет, и просит схемку соседних колхозов начертить. Нарисовал я все, как умел, а он просит отметить, где вырубки, где черничники и старые ельники, где болота.

Местность я свою знал хорошо и весь листок ему пометками искрестил. А сам думаю: по бумажке, приятель, немного наохотишься!..

Перед его приездом я кой у кого спрашивал о медведях и знал, что в колхозе имени Кирова мишка наведывался в овес. Но туда далеко, верст двадцать. И рассчитывал я пройтись с москвичом по ближним полям. Ему пока ничего не говорю: интересно, чего он дальше плановать будет.

Расспросил он меня обо всех мелочах и говорит:

— Значит, на примете ничего нет? Жаль. Тогда для начала съездим в разведку вот сюда! — и ткнул карандашиком в колхоз имени Кирова.

Надо же такому совпадению случиться! Неловко мне стало, что умолчал о вестях из этого колхоза. Можно, говорю, и туда, только машины в те края не ходят — дорога тракторами разбита.

— А мы пешочком. Часика в четыре встанем и потопаем!..

Приготовили рюкзаки, осмотрели ружья. У него ружьишко видное — ижевка двенадцатого калибра, бескурковка. У меня — тулка. Еще с часок языками поляпали о том, о сем и пораньше улеглись спать. Я Любаше наказываю, чтобы будильник завела, а Афанасьевич с постели:

— Не надо, и так встанем. Зачем всех будить?

Но дочка все же крутнула пружинку. Так, на всякий случай.

Под утро, будильник еще не тренькнул, гость поднялся. Любаша встала, чтобы мать не тревожить, самовар поставила, на стол собрала. Попили мы чайку и в половине четвертого вышли из дому. Дочка дверь за нами пошла запирать.

— Пожелай нам, Любушка, ни коготка, ни хвостка! — сказал Афанасьевич.

Дочка только прыснула в ответ — никогда такой поговорки не слыхала — и махнула рукой.

Всю дорогу Афанасьевич рассказывал о зверях да птицах. Был он ученым-зоологом и всякую пичугу по голосу узнавал и подражать ей умел, о любой букарашке столько рассказать мог, что такого нигде и не вычитаешь! Я и не заметил, как мы в колхоз пришли.

Председателя застали в правлении, собирался по бригадам ехать: время-то уборочное! Он нам быстренько на колхозной карте все овсяные поля показал и говорит: вот тут, за деревней, медведь ходил в овес, ходит ли теперь — не знаю, сами проверьте, идти тут близко, да и поляночка маленькая. А москвич молчит, думает что-то. Потом ткнул карандашиком в угол карты.

— Овес?

— Овес, — ответил председатель. — Но бывал ли там медведь, не могу сказать.

— Площадь?

— Шесть гектаров.

— А тут — лес? Березняк? Ельник?

— Ельник. Дальше — болото, большое, километров на десять.

— Чистое?

— Да нет, сосенки есть и боры попадаются — релки.

Расспросил Афанасьевич, что растет вокруг поля, есть ли поблизости речка или ручей, где дорога проходит, и вдруг говорит:

— Вот туда и пойдем.

Я ему: может, сначала ближнюю полянку проверим? По совести говоря, не хотелось мне еще семь верст топать вслепую: неведомо, ходит ли там медведь, да и поле, что аэродром!

Москвич на часы глянул и как отрезал: туда!

Я уж спорить не стал: что спорить, раз сам не медвежатник.

В десять утра мы были на месте. Перелезли через изгородь, огляделись. Поле одним краем в низину уходит; островочки кой-где опаханы — кусты растут, а вокруг — лес, недалеко речка шумит — мельница прежде была.

— Вот тут мы сегодня и возьмем медведя, — сказал Афанасьевич, будто речь шла о буханке хлеба.

Стали мы поле обходить и почти сразу наткнулись на медвежью поедь. Хорошо помят овес! Мне все к меже хочется, чтобы следы посмотреть, велик ли хоть зверь, а москвич дальше тянет. И так, говорит, видно, что тут маленький мишка кормился: самые-то высокие метелки овса не тронуты!

На склоне, вдоль края поля — снова поедь. Второй медведь?

А Афанасьевич мне:

— Нет. Похоже, один и тот же. Он сначала здесь кормится, на склоне, а потом уж туда, повыше перебирается.

— Почему? — спрашиваю.

Он показал в низину и говорит:

— Там, должно быть, крупный медведь пасется... Спустимся, посмотрим!

Спустились в низину, и правда: сотки четыре овса в умелень увожено. Афанасьевич показывает мне на высокие метелки, с которых все овсины будто рукой сбруснуты, и головой качает: ну и зверина!

Подивился я его сметке, а он знай планует:

— Обстановка, — говорит, — такая: сначала на поле выходит молодой медведь — там, на склоне, около берез. Потом появляется здесь, в низине, этот старикан. Он не потерпит близкого соседства того мишки и шуганет его подальше, туда, где мы первую поедь видели. Понял?

Понять-то, говорю, понял, только больно уж все просто на словах-то! А как на деле будет?

— На деле? Еще проще. Сегодня возьмем маленького медведя, а завтра — большого.

Мне аж смешно стало.

Нарубили мы с домашней стороны поля еловых да березовых кольев и серединой овса направились делать лабаза.

— Ты, — говорит Афанасьевич, — раз уж этим делом не занимался, отдохни, я сам все сделаю!

Я молчу: что мне остается? Спустились мы снова в низину, сотню шагов до края не дошли — остановились. Достал Афанасьевич из мешка длинный капроновый шнур, связал вместе дюжину кольев и отправился к высоким елкам, что росли на меже чуть правее измятого овса. Мне велел на месте стоять.

Залез он на елку, покопошился там, потом, гляжу, колья за шнур поднимает. Полчаса провозился, не меньше, и своим же следом ко мне.

Второй лабаз он сделал на березах, на взгорке, они еще этаким мысочком в поле вдавались. А я опять, как пешка, стоял в овсе. Кончил он работу, подошел ко мне и тихонько говорит:

— Бери ружье и слазай, погляди, ладно ли там, удобно ли. Здесь тебе сидеть. Медведь выйдет ниже берез, слева, стрелять как раз с руки.

Я, конечно, залез. Вижу: с умом, ловко все сделано. Лабаз крепкий, под ногами хороший упор, под ружье тоненький колышек прилажен. Все связано кручеными вицами, ничто не скрипит, не шатается. Ну, думаю, мастер!.. «Как, — спрашивает, — можно сидеть?» — «Очень, говорю, можно!..»

Потом Афанасьевич осмотрел опаханный куст олешняка на самой горке, и мы вернулись к дороге. Привал сделали, чаю из термоса попили.

— Теперь до четырех часов будем спать! — сказал москвич, улегся на хвою и мигом уснул. Тогда я подумал, что с непривычки он сильно устал, у меня и то ноги гудели, а после узнал, что мог он спать в любую пору суток и вставал всегда в нужное время.

Храпит москвич на весь лес, а мне не спится. Дивно мне: каким чутьем он угадал, что надо в колхоз Кирова идти и выбрать вот это поле? Позднее и сам я стал выбирать места поглуше, подальше от людей, где медведи не пуганы и смелее идут в овес, а тогде мне его действия загадкой казались.

Если в Москве живет, откуда медвежью охоту знает? Мне, деревенскому мужику, ни в жизнь не сделать такого лабаза, какой он смастерил. Значит, немало у него поделано этих лабазов...

Думаю я так, гляжу на него, и не верится мне, что он москвич, да еще ученый. И одежонка-то у него, как у пастуха к концу лета: штаны с заплатами на коленях, суконная куртка вся уж вытерлась, кепчонка выгорела — какого была цвета, и не поймешь, резиновые сапоги не раз чинены. Но лицо у него все-таки было совсем не крестьянское — чистое, гладкое, как у учителя. С виду молодой, а на висках седые волосики просвечивают...

Около четырех хотел я его разбудить, но он проснулся сам. Глянул на меня и говорит:

— Плохо. Ты не на глухариный ток пришел. Надо было поспать.

Повесили мы свои мешки на елку и отправились в поле. Дождик побрызгивать начал. Ну, думаю, погода нам все испортит! А он мне: «Дай бог, чтоб и завтра такая была!»

У ольхового куста, который он еще днем осматривал, говорит мне:

— Ты иди на свой лабаз, а я тут посижу.

Еще не легче! Зачем тогда на елках захоронку делал? Однако смолчал я: раз уж новичок в такой охоте, то лучше держать язык за зубами и делать, что скажут. И в то же время у самого в душе какое-то недоверие к нему появилось: так складно расписывал охоту, а садится в поле подальше от медведей!

К вечеру дождь кончился, но промок я на лабазе до последней нитки. Зябнуть начал. Сижу, дрожу и москвича недобрыми словами переполаскиваю: на кой ляд в такую рань на лабаз послал? Переждали бы дождь под елкой — милое бы дело! Так нет, послал, а сам под кустом схоронился, охотничек-предсказатель! Я уж немало знал таких охотничков, у которых на словах все ловко и складно выходит, а как дела коснется, получается один пшик. И этот, думаю, такой же. Планует, будто медведь в сарае сидит. А медведь — он в лесу, а в этакую мокреть под елкой спит: никакой зверь не любит мочить шкуру. Стал я подумывать, не пора ли с берез слезать, глянул влево, и дыханье осеклось: медведь-то кормится! От края поля уж далеконько, к моим березам подвигается. Дергает овсины потихоньку.

Сердце у меня колотится!.. А в руках — дрожь, не от холода — от волненья. Поднял я ружьишко — а до медведя шагов двадцать — прицелился в середку. Бац! Медведь подскочил и шмяк на бок! Потом развернулся и деру! Я вдогонку ему — хлесь! А сам — вниз, только сучья сшабаркали. Ружье перезарядил, стою. И, как сегодня, слышу — он в кустах хрипит. Заметил: бежит ко мне Афанасьевич с горы. А я-то, думаю, что мешкаю? И сгоряча сунулся в кусты зверя добивать.

Ничего не успел — взъехал на меня мишка. Ружье отлетело, едва успел голову руками прикрыть. Забыл, что и нож на поясе висит... Спасибо, Афанасьевич выручил!

Меня бы ругать за такое, а он бинтует руку да еще и улыбается: такой уж, говорит, жребий медвежатника — побывать под зверем! Благодари судьбу, что легко отделался!..

Лесник растопырил пальцы левой руки, и я увидел, что мизинец и безымянный неестественно согнуты, а на тыльной стороне ладони белеют старые шрамы.

— В общем, охоту на второго медведя пришлось отложить, — продолжал лесник. — Я предлагал Афанасьевичу остаться, но он не захотел один охотиться... Целую неделю, пока рука малость не зажила, мы никуда не ходили. Вернее, я не ходил. А Афанасьевич каждое утро то в лесочек, то на речку, то на болото сбродит — какие-то наблюдения вел, а потом весь день в свои блокноты что-то писал. Когда же наступал вечер, он начинал бесконечные рассказы.

Удивительный был человек! На охоте — мужик мужиком, будто всю жизнь в деревне жил, топором да ружьем хлеб себе добывал. А послушаешь — где он только не ездил! Урал, Сибирь и Дальний Восток исколесил, Сахалин пешком пересек, за границей не раз бывал, даже в Австралии с какой-то экспедицией чуть не месяц жил. И вот как начнет рассказывать о жизни в других странах, о диковинных зверях и птицах, которые еще водятся на земле, о том, как мудро все в природе устроено — диву даешься, что умещается в голове столько всякой всячины!

Была в его рассказах какая-то колдовская сила: чем дольше слушаешь его, тем больше слушать хочется. И мир будто на глазах раздвигается, и начинаешь понимать такие штуки, о которых раньше и слыхом не слыхивал. А то наоборот: что тебе кажется проще пареной репы, он так развернет, так представит, что только ахнешь. Помню, о мышах да крысах разговор зашел. Раньше я думал, что эти пакостные твари самые что ни на есть лишние на земле, а через Афанасьевича понял: исчезни вдруг мыши — и вся природа нарушится, вся жизнь на земле придет в расстройство. Комар и тот на своем месте оказался!..

Правда, жена моя — она телятницей работала — и младшая дочка-пятиклассница особого интересу в этих рассказах не видели — они у меня равнодушные к природе. Зато я и Любаша могли слушать Афанасьевича без конца, и засиживались мы за этими разговорами чуть не до свету... Только о своей личной жизни Афанасьевич никогда не заикался. Семейный он или холостой? Спрашивать неудобно — раз уж он такой разговорчивый да откровенный, но о себе ни слова не говорит — нехорошо спрашивать...

Зажила у меня немножко рука, и отправились мы снова в тот колхоз.

Как и в первый раз, обошли поле. Там, где кормился небольшой медведь, поеди не прибавилось, зато в низине с полгектара овса измято и объедено. Тут-уж и я убедился, что медведей было два.

И все-таки мне непонятно: как тогда Афанасьевич еще издали узнал, что в низине кормится старый медведь?

— Так это же очень просто, — объяснил он. — На любом поле есть самый глухой, темный угол. Его-то и выбирает медведь. Здесь темный угол — низина. Но раз мы нашли поедь на горушке, в менее удобном месте, значит, низина захвачена другим, более сильным зверем.

В самом деле — просто! И главное — правильно.

Пришли мы на старое место, где отдыхали во время первой охоты, и смотрю я, Афанасьевич раздеваться начинает. Куртку, штаны и кепку повесил подальше от костра, на ветерок, сапоги на муравейник поставил. Прошлый раз он этого не делал. А мне, спрашиваю, тоже раздеваться?

— Тебе не надо, — махнул он рукой. — Сегодня я стрелять буду. А зверюга этот — не тому чета — академик!

Мне немножко обидно стало, будто я лишний в этой охоте.

— Так мне, может, и на лабаз не садиться?

Он как-то почувствовал мою скрытую обиду. Сел поближе к огоньку в своих тоненьких спортивных штанишках, костер поправил — а день в самом деле прохладный был — и говорит:

— Я бы, пожалуй, уступил тебе свое место, да не уверен, что ты сумеешь на раз уложить зверя... Или уложишь?

Мне совсем неловко сделалось. Тогда я вообще считал, что никакой охотник не может дать гарантию на смертельный выстрел по кому хошь, а по медведю — и подавно! Но смолчал, спросил только:

— Так садиться мне на лабаз или нет? Может, лучше здесь посидеть, чтобы охоте не помешать?

— А ты и не помешаешь. Ведь прошлый раз я не помешал тебе? Нет. Я только со стороны хотел посмотреть на охоту. И тебе, думаю, тоже интересно взглянуть... Впрочем, вряд ли этот медведь на свету выйдет...

В пять часов мы отправились на свои места. С моего лабаза низина просматривалась хорошо, и, если медведь выйдет там, я его, конечно, увижу. Если же он заподозрит что-нибудь и вылезет в поле между нами, в углу, чуть подальше того места, где вышел молодой медведь, тогда уж и я стрельну.

И что бы ни говорил Афанасьевич, но зародилась во мне надежда, что вдруг все-таки медведь выйдет ко мне! Чего ему в низине делать? Там уж и овса-то нету!

В восьмом часу, когда смолкли все пичужки и наступила тишина, слева от меня раздался такой треск, что эхо прошумело по лесу. Сердце так и замерло: ко мне идет! Сел я поудобнее, ногами переступил, чтобы не так отекали, ружье на перекладинку положил, курки взвел, жду. Вот-вот, думаю, опять затрещит, поближе... Потом уж Афанасьевич объяснил мне, что старый медведь специально повалил сушину — предупреждал о своем приближении. И если бы молодой медведь не был убит, он, заслышав этот треск, спешно перебрался бы на свое резервное местечко на гору, подальше от старика. Но тогда я ничего этого не знал и в душе радовался, что зверь идет в мою сторону и есть время приготовиться к выстрелу.

Но медведь не появлялся. Спина у меня заныла, ногн отекли, а зверя все нет.

Смерклось. Все вокруг посерело. Выйди медведь в низине, я уж и не увижу его. Но все равно на что-то еще надеюсь.

Совсем стемнело, когда из елок, где сидел Афанасьевич, книзу, наискосок сверкнул огонь. Гул выстрела прокатился над полем, над лесом и растаял.

Тишина — в ушах звон. Спустил я осторожно курки и жду: Афанасьевич предупредил, чтобы я без его сигнала никаких признаков жизни не подавал. Наконец, в низине фонарик вспыхнул, в мою сторону светит. Я долой с лабаза и бегом туда. Афанасьевич на меже стоит, ружье на плече, будто и не было ничего. Вот тебе и верный выстрел! Сразу я понял — неудача.

— Ушел? — спрашиваю.

А он мне:

— Почему — ушел? Ты посмотри, какой это зверина! — и фонарик включил. Под межой, у кустов, распластав лапы, будто перед прыжком, лежал огромный черный медведь — самый большой медведь, каких я когда-нибудь видывал...

Череп этого медведя и шкуру Афанасьевич увез к себе в институт.

В тот год нам не пришлось больше поохотиться: через день пришла из Москвы телеграмма — срочный вызов на работу.

Ожидал Афанасьевич, что его могут отозвать из отпуска, или было это для него неожиданностью, не знаю, но расстроился он очень. Я его на будущий сезон на охоту приглашаю, а он будто и не слышит, думает что-то свое, вещички в рюкзак складывает. Любаша к нему подскочила:

— Правда, Алексей Афанасьевич, приезжайте! Или вам не понравилось у нас?

Он посмотрел на нее грустно и говорит:

— Понравилось, Любушка. Очень понравилось, да только ведь Союз наш велик, новые места надо посмотреть.

А она:

— Вы и без того все изъездили!.. Неужели не приедете?.. — и так на него взглянула, что мне за нее немножко неловко стало.

Но он не пообещал. Так и уехал.

Любаша будто в воду опущенная ходит. Вижу, тоскует. Глупая, думаю, нашла по кому тосковать! Да он не успел за дверь выйти и уж забыл тебя! Но не сказал ей ничего: потоскует и успокоится.

Но я ошибся. Все получилось иначе.

Следующим летом, в начале августа, стал я на овсяные поля заглядывать: заразился новой охотой, сплю и медведей во сне вижу! Лабазки кой-где поблизости сделал, и вечерок уж один посидел, мишку ожидаючи, только не вышел ко мне зверь. Вернулся я с этой охоты, едва порог переступил — Любаша ко мне. Руки за спиной — прячет что-то, а глаза у нее так и светятся, так и горят!

— Чего ты? — спрашиваю.

Она мне бумажку сует. Развернул — телеграмма: «Приеду четырнадцатого Силаков».

— А сегодня тринадцатое! — подсказывает дочка.

Эх ты, думаю, глупышка! Не к тебе ведь человек-то едет, а охотиться!..

Встретили мы Афанасьевича, как положено. Хозяйка моя с Любашей всякой сдобы настряпала, я водочки припас, разные соленья уж были. Одно дело — гость, другое — он меня из медвежьих лап вызволил, я ему здоровьем и жизнью обязан остался...

Да... На первых порах охота у нас не клеилась: ягод в тот год было много и медведи худо на овсы ходили.

— Давай, — говорит Афанасьевич, — махнем в колхоз Кирова!

Махнем, говорю. Кстати и машина подвернулась — дорогу наладили, и колхозные грузовики изредка ходили туда. За ружья уж взялись, и вдруг Афанасьевич спрашивает:

— А где Любаша?

— На речку, — говорю, — ушла, белье полоскать.

— Тогда обождем, — и сел на табуретку.

— Но шофер торопится!

— Пусть. А без Любашиного напутствия я не поеду.

Я стою и не знаю, шутит он или говорит всерьез.

— Хорошо. Я ее позову.

— Не надо. Лучше попьем-ка чайку! — и повесил ружье на стену.

Чай так чай! Махнул я шоферу рукой, дескать, поезжай, если некогда ждать, а сам поставил самовар.

И вот за чаем Афанасьевич сказал:

— Прошлый год я не пообещал приехать. Но наступил август, и неудержимо потянуло меня сюда. На Любашу захотелось взглянуть, выпить стакан чаю из ее рук, уйти в лес с ее напутствием и чтобы никто другой, а именно она закрыла за мной дверь...

Может, он еще что-нибудь сказал бы, но в это время пришла Любаша.

Странным показалось мне такое признание. Что могла значить Любаша для Афанасьевича? Простая деревенская девка, к тому ж и невидная — невысокая, тоненькая, белобрысая. Хоть бы брови черные были, а то сивые, как у меня. Да и ума-то еще не накопила — девятнадцатый год ей пошел... Но крепко запали мне в душу те слова. Стал я внимательнее к дочке присматриваться и кое-что понимать начал.

Приезжаем мы с охоты — пустые ли, с медведем ли — неважно, для Любаши наше возвращение — праздник. Радуется, светится вся, самовар скорей ставит — любил Афанасьевич чай! — на стол собирает и все спрашивает, что да как на охоте было.

Вечером, когда Афанасьевич рассказы свои заведет, она опять тут как тут. Сидит в уголочке у окна, и слушает, будто заколдованная. Иной раз скажу ей: иди ты спать, поздно уж! А она в ответ: все равно ведь не усну, и это мне для учебы надо. Она в институт заочный поступила. Ну, коли так, сиди, не жалко. А у самого разговор тот из головы не выходит. Чувствую, тянутся они в душе друг к другу, но и шажка навстречу один к другому не делают.

Много мы в тот год охотились. Четырех медведей взяли, сколько раз в стогах ночевали, плащом одним укрывались, но больше Афанасьевич не сказал мне о Любаше ни слова и ни разу к старому разговору не вернулся.

Конечно, мое дело маленькое, что у него на душе и какова его жизнь, и не думал бы я об этом, если б не Любаша. Ведь знаю: уедет он, и опять она начнет сохнуть.

Так оно и получилось. Раньше Любаша была тихая, а тут совсем ушла в себя. Из дому — никуда. Придет из школы, по хозяйству дела справит и за книги. Бывало, скажет ей мать: «Сходила бы ты, дочка, в кино либо на танцы, все девки гуляют, а ты чего сидишь-высиживаешь?» У Любаши один ответ: не хочется, некогда...

В межсезонье прислал Афанасьевич нам несколько писем. То с праздником поздравит, то сообщит коротенько, куда ездил, а о Любаше — ни звука, только привет ей. И все равно не было для нее большей радости, чем вот эти письма...

Десять лет назад приехал к нам Афанасьевич в третий раз. Когда здоровались и глаза наши встретились, почувствовал я, что этот приезд необычный: была в его взгляде какая-то особенная решимость.

Не успели мы сесть за стол, гляжу, Любаша из своей комнатушки выходит, наряженная, в новом платье, косынку на плечи накинула.

— Ты куда? — спрашиваю.

— В клуб.

— А кто же нам чай будет наливать? — спросил Афанасьевич.

— Так мама же дома! — и убежала.

Понял я: измучилась, извелась девка, ожидаючи человека, и решила таким способом обратить на себя его внимание. И хоть понял ее, однако не одобрил: неладно затеяла!..

Вижу, Афанасьевич сник, брови сдвинул, молчит. А виски у него совсем уж белые...

Я о своих планах говорю, откуда какие вести о медведях получены, хочу отвлечь, взбодрить. А он слушает, головой кивает и вроде бы безо всякого интересу бормочет: «Ладно, хорошо, съездим, посмотрим...»

Спланировали охоту. Выезжать решили в шесть утра. У меня уж и мотоцикл был — не пешком топать. Часов в десять легли отдыхать. Чувствую, гость не спит. И Любаши нет. Мне тоже не до сна. Если, думаю, из-за Любаши Афанасьевич к нам приезжает, сказал бы об этом прямо, с ней бы поговорил, и уж тогда стали бы решать, что делать...

Дочка пришла домой в двенадцать. Чего-то похватала в кухне и в постель.

Утром встаем — она спит. Не бывало такого! Хозяйка у меня самовар согрела, завтрак подала. А я на Афанасьевича взглянуть боюсь: за одну ночь постарел.

— Слушай, — говорю, — может, нам не ездить сегодня?

— Это почему же?

Я пошутить хотел: мол, как же без Любашиного напутствия? Но понял: не до шуток. И Афанасьевич заупрямился: поедем и все тут!

...Лесник надолго замолчал. Я подкинул в костер дров, закурил. Он тоже стал свертывать цигарку. Затянулся несколько раз, поднял на меня глаза.

— Я тебе показывал на сосне остатки старого лабаза, — снова заговорил он. — Так это был мой лабаз. Тогда мы охотились на этом поле. Афанасьевич сидел левее. Где был его лабаз, завтра я тоже покажу... Да... В первый же вечер я подстрелил крупного медведя. Он вышел в том же самом месте, где сегодня вылез в поле твой медведь. Но мой выстрел оказался неудачным — зверь ушел. Заночевали мы с Афанасьевичем в этом же сосняке, только подальше от поля. Там у меня столбик поставлен — я уж не стал его в темноте искать... Ну вот... Устроились мы на ночлег, поужинали, как вот с тобой сегодня, и уж хотел я сам завести с Афанасьевичем разговор о Любаше. С одной стороны, конечно, неловко начинать мне первому, но что, думаю, мучить человека? Расскажу, как она ждала его, объясню, что по глупости своей в клуб надумала идти — ведь весь год не ходила! Но Афанасьевич после ужина сразу лег на хвою и сказал:

— Спать. Завтра будет трудный день.

Спать так спать! Отложил я разговор до утра и тоже лег. Долго ворочался, чего только не передумал в ту ночь, однако уснул. Проснулся — Афанасьевич уж у костра сидит. Нахохлился, думает что-то. И так вдруг тревожно стало у меня на душе, что хоть плачь!

— Плюнем, — говорю, — Афанасьевич на этого медведя и поедем лучше домой!

— Домой? Ты хочешь бросить подранка? — и с таким это укором сказал, что мне стыдно стало.

— Нету, — говорю, — никакого подранка. Мазнул я!

— Хорошо. Проверим. Если мазнул, вернемся домой.

Осмотрели мы место, где медведь в момент выстрела стоял, и поднял Афанасьевич несколько шерстин, обсеченных пулей. В низ живота, говорит, ранен. У воды искать надо.

Сам он всегда бил зверя наповал и никогда не стрелял, если не был уверен, что возьмет медведя первой пулей, а я еще не умел так охотиться и подранков делал много.

Пошли мы по следу и скоро отыскали несколько капель черной крови.

— Очень тяжело ранен! — заключил Афанасьевич. — И он не ушел далеко.

Мы сделали небольшой круг, спустились в ложбину. А там сырь есть, вроде оврага. Бурелом страшный.

Прежде на поиске раненого зверя Афанасьевич весь преображался. Он не из книг — из опыта знал, насколько это опасно, и работал в лесу так осторожно, что застигнуть его врасплох было невозможно. А тут я чувствую, что голова его занята другим, взгляд рассеян. Не по себе мне стало: не с таким настроением на подранка ходить!..

Огляделся Афанасьевич кругом и шепчет:

— Он где-то здесь!.. Постой тут, а я посмотрю вон за теми корягами, — и тихо двинулся к двум поваленным елкам, которые лежали от нас шагах в десяти.

Меня будто кольнуло: вместе идти надо! Сам же учил искать раненого зверя локоть к локтю. Но ослушаться я не посмел: на охоте дисциплина нужна железная!..

Стою. Курки взведены. С Афанасьевича глаз не спускаю. Вижу: аккуратно идет, большой палец на предохранителе держит — в любой момент к выстрелу готов: Вот перелез через первую елку, ко второй шаг сделал. И в тот же миг откуда-то снизу молчком вымахнул на него медведь. Хлестнули выстрелы. В два прыжка я очутился рядом и понял: случилось несчастье. Афанасьевич, сбитый медведем на поваленную елку, висел на ней, неестественно переломившись. Зверя он добил, но сам отскочить не смог — некуда было отскочить!..

По дороге в районную больницу он на несколько минут пришел в себя и сказал:

— Вот и меня не миновал жребий медвежатника!.. Эх, не вовремя! Так я с тобой и не поговорил о главном...

— Мы еще обо всем поговорим! И на медведей походим! — утешал я его.

Но он покачал головой:

— Нет. Все. Уже все... Ах как поздно!.. Ружье возьми. На память. Оно хорошо бьет...

Он снова впал в забытье и вечером того же дня умер.

Вот такая история...

Лесник взял в руки свое ружье, погладил стволы, и я понял, что это именно та ижевка, с которой охотился москвич.

— Ну, а Любаша — что? — спросил я, потрясенный неожиданной развязкой.

— Что Любаша! С горя чуть с ума не сошла, а человека-то не вернешь!.. И ведь не ходила она тогда ни в какой клуб — за деревней на берегу речки до полуночи просидела и не спала, когда мы на охоту уходили! Но вот поди ты... Теперь она в Москве. Аспирантуру кончила, тоже ученым-зоологом стала. В том же институте, где Афанасьевич работал... Там и узнала она, что был он совсем одиноким. Вырос в детдоме — ни родителей, ни родственников, а жениться с экспедициями да разъездами не успел...

Долго сидели молча у догорающего костра. Я не хотел тревожить лесника вопросами. Может, он снова бродит с Афанасьевичем по окрайкам овсяных полей, или пьет с ним чай у костерка, или слушает его дивный рассказ о дальних странах? А может быть, как и я, думает о судьбе Любаши, о ее первой большой любви?..

Я так и не уснул в ту ночь. Лесник, видимо, тоже не спал. Вид у него утром был усталый.

Не разжигая костра, зябко поеживаясь, мы молча покурили и отправились на поиски раненого зверя. К счастью, искать его не пришлось, медведь лежал в тех же кустах, где мы оставили его вечером. Зверь был мертв.

1

Обрывом.

2

Возьми вас лесной дух, безногих! (Вепс. — здесь и далее).

3

Здравствуйте.

4

Кого же, Ванюшка, привез?

5

Неужели своего сына не узнал!

6

За глухарями. (Примеч. автора.)

7

Рдест длинный. (Примеч. автора. )

8

А сама что стоишь, полоротая?

9

Пресный сочень с начинкой. (Примеч. автора.)

10

Глухой, не тронутый человеком лес. (Примеч. автора.)

11

Здравствуй!

12

Ведут себя спокойно. (Примеч. автора.)

13

Погоди, вместе пойдем!

14

Замолчи!

15

Туча.

16

Солнце.

17

Звездочка.

18

Обшитая тесом. (Примеч. автора.)

19

Господь простит, дитя... Господь простит!..

Content

Анатолий Петухов

Люди суземья Повесть

Медвежья лядина Рассказ

Жребий Рассказ