Акимова Анна

Львиное сердце

Анна Акимова

Львиное сердце

© Акимова А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Было темно, падал снег. Где-то высоко горел фонарь. Ей было очень холодно и страшно. То, что лежало перед ней, пугало ее. То, что надвигалось на нее из темноты, пугало еще больше. Это чудовище, черное, огромное, у него есть руки и ноги, но нет лица. Оно сделало что-то с ее мамой, а теперь приближается к ней. Мамы больше не было, то, что осталось от нее, не могло защитить. Наверное, чудовище сейчас съест ее, как волк – Красную Шапочку. Убежать нельзя, у нее как будто не стало ног. Только где-то внутри что-то тряслось и плакало, но наружу не вырывалось ни звука.

Большие детские глаза, широко раскрытые, остановившиеся от ужаса, не могли оторваться от надвигающейся черной туши чудовища. Вот оно подошло, перевернуло то, что раньше было мамой, припало к нему, хрипло зарычало и страшно затряслось. Наверное, оно ело маму, ело и повторяло какое-то непонятное слово…

Наконец чудовище оторвалось от мамы и потянулось к ней. В черной руке было что-то длинное, тоже черное. Она хотела закрыть глаза, но не получилось. Она продолжала видеть эти страшные черные руки.

Маленькая белая молния вдруг метнулась к чудовищу и впилась в него. Чудовище вздыбилось, пронзительно завизжало. Оно прыгало, кружилось и махало руками, как будто плясало страшный танец. Черные капли падали на белый снег, на маму, на нее. Снежинки кружились в свете фонаря, как будто тоже плясали в белом хороводе…

Ингу Константиновну Гусеву студенты биологического факультета, которым она преподавала цитологию, за глаза называли Кингой Конговной. Вовсе не потому, что она была похожа на страшную голливудскую гориллу. Просто из вечного антагонизма студентов и преподавателя, из желания самоутвердиться и оттого, что считали Ингу Константиновну особой довольно вредной.

Что касается внешности, то знатоки, которые встречаются в каждой студенческой группе, как раз считали, что Кинга «ничего себе». Не красавица, конечно, но по-модному тонкая-звонкая, длинноногая, а личиком напоминает японку – черноглазая, с чуть раскосыми глазами, с маленьким аккуратным носом и пухлыми яркими губами. Правда, не смуглая, а светлокожая, но все равно похожа. Вполне себе миленькая, даже пикантная…

Словом, кличка «Кинга Конговна» была незлобивой, скорее созвучной имени: Инга – Кинга, прикольно, ха, ха, ха!

Другое дело, считали студенты, что при такой симпатичной внешности Инга Константиновна могла бы быть и характером помягче. Сама же только-только со студенческой скамьи, не должна бы еще забыть, как невкусно порою грызть гранит науки. Уж могла бы посочувствовать, простить прогул, невыученную тему, просто поставить зачет, да и все! В конце концов, кому она нужна, эта цитология, никто не собирается посвящать ей жизнь и научную карьеру!

С ней пробовали договориться, убедить, разжалобить, даже подкупить. Пытались флиртовать и ухаживать. Хотели даже спровоцировать на скандал, чтобы потом пожаловаться в деканат – пусть приструнят грубиянку преподавательницу. Все оказалось бесполезно. Инга была непрошибаема – никакие доводы на нее не действовали, в больных родственников, требующих круглосуточного ухода, она не верила, на провокации не велась, тонкие намеки на приличные вознаграждения игнорировала. Словом, вела себя «не по-человечески». А раз так, то и пусть ходит Кингой Конговной…

Сама Инга знала о своем прозвище – такие вещи всегда становятся известными. Она-то как раз была уверена, что прозвище связано с ее внешностью, и воспринимала его очень болезненно.

Инга считала себя некрасивой. Это тянулось с детства, с бабушкиных слов, которые та, гуляя однажды с маленькой Ингой во дворе, сказала соседке:

– Надо же, Ника такая красавица, а дочку родила неудачную. Гляньте, вся в отца! Мордовка!

Инга долго считала, что «мордовка» – это ругательное слово. Лишь пойдя в школу, она узнала, что есть такой народ – мордва. Бабушка Софья Андреевна считала, что Ингин отец принадлежал именно к нему. Отец был родом из Иркутска, в Мордовии никогда не бывал, но бабушка так считала – и точка!

Инга и вправду была очень похожа на отца, а еще больше на его сестру Александру, свою тетку. И совершенно не походила на мать.

Мама была светловолосой, голубоглазой, очень красивой. Очень… Было много ее фотографий – дома, на улице, в парке, на пляже. Фотографии очень красивые, яркие, глянцевые. Мама везде смеялась, сверкая белыми зубами, а ее длинные светлые волосы развевались на ветру.

Фотографий отца было совсем мало. Свадебные, пара с лыжных прогулок и несколько с маленькой Ингой в обнимку. Но почему-то Инга очень хорошо помнила папу и совсем плохо маму. Она не помнила ни голоса, ни запаха мамы, ни движений, ни мимики, ни взглядов, ни песен, ни сказок. Только фотографии, плоские картинки…

Папа в ее памяти жил, был теплым и любимым. Она помнила, как они играли, смотрели вместе мультики и читали книжки. Помнила маленькую собачку Нюшу, которую однажды он ей подарил.

Папа очень боялся, что маленькая Инга может как-нибудь потеряться на улице, и учил ее:

– Ты помнишь, что нужно говорить, если потеряешься? Помнишь, как тебя зовут? Инга Гусева. Ин-га Гу-се-ва! Повтори!

– Игу-у‐ся! – старательно повторяла Инга.

Отец хохотал, хватал ее и подбрасывал к потолку.

– Гусенок ты! Гу-се-нок!

Инга летала, визжа от восторга, с вытаращенными глазами и вставшими дыбом волосами. Нюша скакала рядом и громко лаяла. Тетка Александра, которую все звали Алей, умоляла:

– Костя, осторожнее, Костя, не урони!

Но Инга-то знала – папа никогда ее не уронит!

Потом получилось так, что потерялась не Инга, а все остальные, кроме Али. Инга не помнила и не понимала, как это случилось, но и папа, и мама, и бабушка Софья Андреевна, и даже маленькая, звонкоголосая Нюша куда-то исчезли, а они с Алей остались одни.

Поначалу на все вопросы Инги Аля отвечала, что папа и мама уехали в научную экспедицию и взяли с собой Нюшу. Уехали далеко, на Дальний Восток, и вернутся не скоро. Там, в экспедиции, они работают, изучают зверей – тигров, медведей, их жизнь и повадки, а Нюша им помогает, как собака-следопыт.

Аля показывала Инге красивые открытки, которые присылали родители. В них было написано, чтобы Инга хорошо кушала и хорошо себя вела, слушалась Алю. Инга старалась и кушать, и слушаться.

Куда делась бабушка, тоже было непонятно. Инга не очень скучала по ней – помнила, что та называла ее неудачной «мордовкой», – но все же спрашивала: куда она делась? Аля объясняла, что бабушка просто очень занята на работе.

Из Академгородка, где Инга жила с папой и мамой, они с Алей почему-то переехали в город, в район новостроек, так из жизни Инги исчезли и ее подружки, с которыми она играла в песочнице под грибком. Зато на новом месте у нее появился новый друг – Боб Нечитайло.

В детском саду Ингу поставили в пару с плотным, круглоголовым, щекастым и рыжим мальчиком. Он сказал ей:

– Меня зовут Роберт, сокращенно Боб. Это по-американски.

Про страну Америку Инга слышала раньше от папы, поэтому она спросила:

– Ты, что ли, американский?

– Нет, – коротко ответил Боб. – Я тутный.

Он вообще был немногословным, говорил всегда коротко и односложно. Но Инга его поняла, чего там не понять? Тутный – значит, живет тут, а не в Америке…

Оказалось, что Боб живет в соседнем доме, и скоро Аля, Ингина тетка, познакомилась с его матерью, Ангелиной Игоревной Барабашиной. Женщины быстро подружились, несмотря на то что Ангелиша была лет на десять старше Али. Инге и Бобу пришлось тоже дружить, поневоле…

Боб был врединой. Он ломал ее игрушки, таскал у нее конфеты, мог толкнуть, даже стукнуть. Инге пришлось научиться давать сдачи. И вообще, Боб вносил много сумятицы в ее жизнь.

Однажды, за обедом в детском саду, Боб подцепил на вилку кусок курятины и, сурово глядя на Ингу, сказал:

– Это был цыпленок. Представляешь, как его мама плакала, когда его вели на расстрел?

Инга горько зарыдала и отпихнула от себя тарелку. Детсадовские воспитательницы и Аля потом долго мучились с ней – она категорически отказывалась есть мясо. Сам же Боб, видимо, весьма философски относился к бренности жизни. Он спокойно умял сначала свою порцию курятины, а потом и Ингину…

Еще Боб был ябедой. Однажды по дороге из детского сада он пожаловался Ангелише:

– Мама, а Инга сегодня укусила меня за печень!

У Боба были какие-то неполадки с печенью. Ангелиша вечно таскала его по больницам. У Боба брали анализы, заставляли его глотать зонд, просвечивали ультразвуком. Так что Боб знал, где у него расположена печень, и относился к ней трепетно.

– Я хотела яблоко откусить! – оправдывалась Инга. – Он его за спину спрятал, а я уже куснула! Я за кофту только!

Ангелиша и Аля захохотали, Боб обиженно надулся. Отсмеявшись, Ангелиша сказала:

– Ничего, мой мальчик, не ты первый. Прометея тоже кусали за печень. В следующий раз будешь яблоком делиться, а не жадничать. И ябедничать тоже некрасиво.

Про Прометея Инга не поняла, но Ангелише явно не понравилось, что Боб жадина и ябеда. Ангелиша вообще была очень справедливой, и исключений для любимого сыночка Боба делать не собиралась…

В детстве Инга очень любила рисовать Ангелишу. Это было очень просто. Вытянутый огурчиком овал – лицо, короткая тонкая черточка – рот, очки двумя кругляшками, а вокруг несколько спиралек оранжевым карандашом – это кудри.

Ангелиша, разглядывая свои «портреты», вздыхала и хвалила Ингу:

– Молодец! Очень реалистично…

Только подрастая, Инга начала понимать: Ангелиша некрасива. Очень некрасива, почти карикатурно… Худая, сутулая, с вечными очками на остром хрящеватом носу, с редкими рыжеватыми кудельками, которые невозможно уложить ни в какую прическу.

Но у Ангелиши был замечательный характер – легкий, неунывающий, ироничный. Стоило узнать ее поближе, и внешность уходила на дальний план. Работала она заведующей районной библиотекой, и это была не просто работа, а призвание…

Ангелиша была страстным, самозабвенным, запойным книголюбом, книгоголиком. «Книгоглотом», как она сама говорила. Читать… жить не только свою жизнь, но и десятки, сотни, даже тысячи других жизней, видеть, пусть и не своими глазами, разные места, страны, миры… Сколько чудес, тайн, приключений! Это было ее счастьем. А работать в библиотеке – значит делиться этим счастьем. И Ангелиша делилась, заражала своей любовью других…

У нее был постоянный круг читателей, таких же «книгоглотов», как она сама. Она доставала новинки, устраивала выставки, читательские конференции, тематические вечера, даже встречи с авторами. Ее библиотека никогда не пустовала, здесь кипела жизнь, было интересно…

Как раз от одного из своих читателей, скромного бухгалтера Викентия Даниловича Нечитайло, любителя исторических романов, Ангелиша и родила Боба. Инга слышала однажды, как она со смехом рассказывала об этом Але. По ее словам, сначала состоялось «принуждение к сожительству», а потом, когда внутриутробное существование Боба уже не вызывало сомнений, и «принуждение к браку». Фамилию Ангелиша оставила свою.

– Согласись, работать в библиотеке и носить фамилию Нечитайло как-то неловко! – смеялась она.

На вопрос Али, почему они с Бобом не живут вместе с законным мужем и отцом, Ангелиша отвечала:

– Понимаешь, Вика очень хороший человек, но он одиночка по природе. Ему трудно с кем-то рядом. Зачем ему жизнь портить? Мы встречаемся, иногда даже спим, он деньгами помогает и вообще… Боб знает, что у него есть отец, они общаются… Так что все нормально, а жить вместе… Может быть, в старости, когда обоим помощь будет нужна, съедемся, а пока пусть Вика живет как хочет. Я ему так благодарна за Боба…

Когда Инга с Бобом достигли школьного возраста, Ангелиша и Аля записали их в один класс и даже упросили учительницу посадить за одну парту. Их, конечно, сразу стали дразнить женихом и невестой. Ингу это обижало, а Бобу было наплевать. Он рос человеком независимым и самоуверенным, и чужое мнение его не волновало.

С возрастом Боб сделался более словоохотливым, но менее вредным не стал. Теперь он был яростным спорщиком, и по любому поводу у него было свое мнение, почему-то всегда противоположное Ингиному. Все их разговоры, даже о самых пустяковых предметах, заканчивались рефреном: «Инга, ты – дура!»

Инга безропотно терпела обиды, пока не посмотрела мультфильм про Губку Боба. После этого на каждую «дуру» она стала отвечать: «А ты – Квадратные Штаны!»

Боба эта дразнилка страшно злила. Ему не нравилось, что его сравнивают с героем совершенно тупого, как он считал, мультика. А еще Боб был уверен, что Инга таким образом намекает на недостатки его фигуры, а это с ее стороны подло и неделикатно.

Никаких особых недостатков в Бобовой фигуре Инга не видела. Плотный, коренастый – ну и что, нормально. Но разубеждать Боба не спешила – пусть немного покомплексует, а то больно уж он самоуверенный…

Если не считать постоянных перепалок, Инга и Боб жили дружно. Они были неотъемлемой частью друг друга, как брат и сестра, а братьев и сестер ведь не выбирают, с их недостатками просто мирятся…

У Боба были и положительные качества. Во‐первых, он никому не позволял обижать Ингу. Сам обижал, да, но другим не давал, даже дрался иногда за нее. Во‐вторых, он был очень умный, это Инга признавала, а значит, все-таки имел право обзывать ее дурой.

Это именно Боб подсказал Инге, что с ее родителями что-то не так. Они тогда учились в пятом классе. Боб сказал, что никакие экспедиции, даже самые научные-пренаучные, даже на самом-самом Дальнем Востоке, не могут длиться так долго. Он заставил Ингу откопать пачку открыток, полученных якобы от папы и мамы, и обнаружил, что на них нет почтового штемпеля. Сама Инга не обратила на это никакого внимания. Затем Боб потребовал образец почерка Али. Он вот так умно и выразился: «образец почерка»! Боб любил детективы, читал их не переставая и черпал из них разные полезные знания. Добытый «образец» он сравнил с текстом на открытках. Стало ясно: открытки написаны Алей…

Припертая к стенке, Аля призналась: да, она обманывала Ингу, не могла рассказать ей страшную правду – ее папа и мама погибли, разбились в автокатастрофе. И Нюша погибла вместе с ними, она тоже была в машине…

Инга помнила папину машину – старый «Москвич». Она исчезла вместе с родителями, и наивная Инга была уверена, что машина тоже уехала «в экспедицию». А оказалось вон что…

Это был болезненный удар. Правда, Инга давно привыкла жить без родителей, но она хотя бы знала, что они где-то есть. А теперь получалось, что их нет и никогда не будет…

Инга долго плакала, и Аля вместе с ней. Ангелиша ругала Боба. Сам Боб считал, что он во всем прав. Он не признавал ни святой лжи, ни лжи во спасение. Скрывать от Инги правду о родителях было нечестно, вот и все. С этой позиции Боба не мог сдвинуть никто.

Инге пришлось привыкать к мысли, что папа и мама не приедут никогда. Но страшный смысл слова «никогда» так и не дошел окончательно до ее сознания. Она по-детски не поверила в смерть, она жила и подсознательно ждала, что когда-нибудь все, кто ушел, возвратятся…

Для Боба история с Ингиными родителями тоже не прошла бесследно. Он проникся стойким убеждением, что правда, и только правда должна быть законом жизни. Правда и справедливость! А его, Боба, призвание – искать и защищать правду и справедливость. Окончив школу, он поступил на юридический факультет университета. Ангелиша уже мечтала видеть его успешным и известным адвокатом, но Боб, неожиданно для всех, сделал «финт ушами» и решил стать частным детективом. Видимо, сказалось детское увлечение Шерлоком Холмсом. Ни Ангелиша, ни Инга с Алей не верили, что эта блажь надолго, но дела у Боба неожиданно пошли неплохо. Он арендовал офис в центре города, купил подержанный «Фольксваген» и с головой погрузился в поиски и защиту правды и справедливости. Через своих университетских друзей он приобрел многочисленные связи и знакомства среди работников правоохранительных органов, добывал через них нужную информацию, никогда не жадничая, делился своей и действительно становился успешным и известным в своей области…

У Инги был свой путь. Она давно решила, что станет биологом, как ее родители, будет разгадывать тайны жизни… И может быть, ей удастся понять, можно ли жить, не умирая…

За Васей Курочкиным захлопнулась дверь, и Инга облегченно вздохнула. Он был последним из студентов, сдававших ей сегодня зачет, и она изрядно помучилась с ним. Вася был неповоротлив мозгами и косноязычен. Инга долго и трудно, как пасту из засохшего тюбика, выдавливала из него скудную порцию знаний. Этот трудоемкий процесс вымотал обоих…

То, что ей удалось выдоить из Васи, все-таки тянуло на зачет. Инга расписалась в зачетной книжке и протянула ему. Вася, неотрывно следивший за ее рукой, счастливо разулыбался и, неуклюже поцеловав Инге руку, торопливо, будто опасаясь, что она передумает, схватил зачетку и ушел. За дверью, где Васю ждали друзья-болельщики, раздался его победный вопль «Кинга – звэр-р‐р, но мы зверэе!», подхваченный радостным гоготом. Послышался удаляющийся топот ног, и все стихло. Инга глубоко вздохнула и, подняв руки, потянулась и расслабленно помахала ими. Все!!! Этот учебный год для нее закончился. В сентябре начнется новый, придет другой студенческий поток, другие Васи, но пока все! Свобода!

Она занесла экзаменационную ведомость в деканат и пошла к выходу. По пути заскочила в туалет и с облегчением стянула с себя колготки. Необходимость даже в жаркое летнее время ходить в них раздражала ее. Но завкафедрой цитологии профессорша Каримова считала крайне неприличным для преподавателей женского пола мелькать перед студентами голыми ногами, или, как она выражалась, «мясом нижних конечностей». То же относилось и к излишне обнаженному «мясу верхних конечностей», и особенно к области декольте. Весь курс помнил зычные возгласы Каримовой, обращенные к Наташке Земляникиной, первой моднице и красавице на их факультете: «Земляникина! Вымя будете демонстрировать на сельхозвыставке!»

Колготки Инга свернула в плотный комочек и засунула в сумку. Она открыла тяжелую, тугую дверь и выпала из прохлады старинного университетского здания в жаркий летний день, полный шума и запаха еще молодой, свежей листвы.

Инга пересекла широкий Университетский проспект, вышла на тихую, тенистую улицу Суворова и неторопливо двинулась к центру города. На свою основную работу она уже не пойдет. Во‐первых, рабочий день кончается, а во‐вторых, там все знают, что она сегодня принимает зачет, и ее все равно не ждут.

Основным местом работы Инги была НИИЛ – научно-исследовательская лаборатория медуниверситета. Преподавание было лишь подработкой, весьма удачной во всех отношениях. Во‐первых, дополнительный заработок, во‐вторых – очень полезная дополнительная нагрузка мозгам, а в-третьих, тесное общение со студентами отлично закаляло характер…

Сегодня ее не ждали не только на работе, ее не ждали нигде. Аля уехала на дачу к Ангелише, дом пустой… Эти двое наладились смываться на дачу каждую пятницу. Все никак не оставят надежду «поженить детей».

О будущем совместном семейном счастье Боба и Инги Аля с Ангелишей мечтали еще с тех пор, когда их дети ходили в школу. Сами дети об этом знали. Эта идея хоть и не вызывала у них восторга, но и не отвергалась категорически…

Инга, конечно, мечтала о любви и принце на белом коне, но ни кони, ни принцы поблизости не водились, а думать о будущем все-таки приходилось. Если, в конце концов, ее будущее не с принцем, а с Бобом, почему бы и нет?.. Хотя Боб и бывает порой невыносимо вредным…

Толстокожий и неромантичный Боб любовь презирал, любовные романы, которые подсовывала ему Ангелиша, с отвращением отбрасывал и хватался за очередной детектив. Но он с детства был очень практичен и считал, что если все женятся и ему тоже когда-нибудь придется, то Инга годится в жены, несмотря на то что порой бывает дура-дурой…

Но жизнь, как это часто бывает, разрушила все матримониальные планы. В восьмом классе Инга неожиданно переросла Боба на полголовы. Это страшно его уязвило, он стал комплексовать и держаться от Инги на расстоянии, а потом заявил ей, что никогда не женится на такой дылде, и пересел от нее на другую парту. Инга хотела было ответить, что это она никогда не выйдет замуж за такого недомерка, но все-таки сдержалась, пощадила мужское самолюбие…

Боб после этого развил бурную ухажерскую активность, наверное, чтобы самоутвердиться. Волочился то за одной девчонкой, то за другой, и в их классе, и в параллельных. И до сих пор не унимался, что очень огорчало Ангелишу…

Ангелиша и Аля, несмотря ни на что, упрямо надеются породниться, поэтому освобождают территорию. Им кажется, что природа все-таки возьмет свое и, имея под рукой две пустые квартиры, Боб и Инга начнут активно сближаться, физически любить друг друга и в конце концов исполнят заветное желание своих мамаш – возьмутся за руки и двинутся в сторону ЗАГСа, а потом начнут плодиться и размножаться. И наступит счастье, «будут плыть в небе радуги, будут жить внуки-правнуки»… Еще Ангелише и Але кажется, что они очень тактично скрывают свои тайные замыслы, но все их детские секреты шиты белыми нитками… И надеются они зря, потому что Боб, кажется, влюбился всерьез…

Последней жертвой Бобова донжуанства стала Люда Ельцова, лаборантка, работающая с Ингой. Людочка была хорошенькой и забавной девчонкой с ореолом золотистых волос вокруг детского личика, с большими светло-карими глазами. Боб познакомился с ней, когда однажды, по просьбе Али, завез Инге забытые ею ключи.

Боб тогда впервые явился к ней на работу, как-то просочился сквозь вахтерский кордон – а он это умел! – и восседал на Ингином месте, с любопытством глазея по сторонам. В этот момент и появилась Людочка Ельцова, вернувшаяся со станции переливания крови с экспериментальным материалом.

Инга в одном из своих исследований использовала эритроцитарную массу, остающуюся после получения плазмы из донорской крови. Эту массу ей выдавали на станции переливания крови, за ней-то обычно и приходилось посылать лаборантов.

Людочка смутилась, увидев незнакомого молодого человека, а у Боба сразу загорелись глаза. Правда, он слегка побледнел, когда лаборантка стала перекладывать из сумки в холодильник пластиковый пакет с темно-красным содержимым – Боб с детства боялся крови. Но как только холодильник захлопнулся, он сразу воспрянул духом.

Инга ненадолго убежала по делам, оставив гостя на Люду, а когда вернулась, Людочка уже поила Боба кофе, тот что-то рассказывал, а она смотрела ему в рот, улыбаясь, краснея и повторяя время от времени:

– Супчик!

Это было ее любимое словечко, уменьшительно-ласкательное от «супер»…

Увидев Ингу, Боб быстренько подхватился и убежал, но по некоторым признакам она поняла, что между ним и Людой завязались отношения. Как-то она увидела в телефоне у Боба Людочкин номер и рядом имя – Лютик. Инга поразилась – толстокожий Боб и такие нежности! Надо же, какой романтик!

Так что Ангелише не судьба стать Ингиной свекровью, хотя от нее Инга как раз бы не отказалась…

– Девушка, вы что-нибудь выбрали? Что вам подать?

Инга вздрогнула и очнулась. Оказалось, что она стоит у киоска с мороженым и тупо рассматривает витрину. А согнувшаяся в три погибели продавщица с надеждой смотрит на нее сквозь низенькое оконце.

Чтобы не разочаровывать продавщицу, Инга не глядя ткнула пальцем в какую-то картинку в витрине и получила холодный твердый брикет в яркой упаковке. Развернув его, она поморщилась – фу, крем-брюле в вафлях, а она любит эскимо…

Выбросить продукт в ближайшую урну рука не поднялась, не так Инга была воспитана. Откусив большой кусок холодной массы, она пошла дальше, держа руку с мороженым на отлете, чтобы не заляпать пиджак.

Хороший сегодня день. Солнечный, с ярким небом, жаркий. Скинуть бы чертов пиджак, да руки заняты мороженым. Зачем она его купила? Ведет себя как маленькая послушная девочка, которая боится огорчить взрослых. Не захотела разочаровывать продавщицу, надо же! Вот и давись теперь этой дрянью!

Мороженое все-таки потекло. Инга с отвращением проглотила последний кусок, бросила в урну смятую обертку, кое-как вытерла руки бумажным платком. Она уже подходила к Театральной площади. Вот и хорошо, там есть кафе, можно зайти, помыть руки и выпить кофе, а то во рту противно-сладко…

В кафе играла тихая музыка и было малолюдно – час пик еще не наступил. Инга вымыла руки и подошла к стойке.

– Ин-га! – услышала она чей-то возглас и оглянулась.

За столиком у окна сидела ее бывшая однокурсница Наташка Земляникина, которую она сегодня вспоминала, стягивая колготки. Наташка улыбалась во весь рот, показывая знакомую щербинку между передними зубами, и махала ей рукой. Инга взяла кофе и подошла к ее столику.

– Ягодка! Ты как здесь очутилась? Сто лет тебя не видела! Я думала, ты где-нибудь на Багамах-Сейшелах зависаешь…

Земляникину в их группе все звали Ягодкой, но не только из-за фамилии. Наташка, первая красавица на их курсе, не знала отбоя от поклонников и была эпицентром бешеных любовных страстей. Кроме того, она была дочкой богатых родителей, ни в чем не знала отказа, одевалась в модные шмотки и посещала крутые салоны. Словом, была соблазнительной «ягодкой». Сразу после защиты диплома Наташка выскочила замуж за Клима Халилова, сына таких же богатых родителей, и с тех пор о ней мало что было слышно…

И вот теперь эта звезда сидела за столиком в обыкновенной недорогой кафешке, над чашкой кофе и тарелочкой с двумя пирожными – это зрелище вызывало ощущение диссонанса, как вид яркой бабочки, нечаянно присевшей на сухой, уродливый сучок.

На вопрос Инги Наташка только махнула рукой и скорчила неопределенную гримасу. Она явно не собиралась делиться подробностями своей жизни, а Инга не стала допытываться дальше. Какое ей дело до них! Она стащила с себя надоевший пиджак и бросила его на спинку стула.

– Ты чего это так вырядилась? – спросила Наташка. – Жарища, а ты в офисном прикиде!

На самой Наташке было что-то легкое, яркое, умопомрачительно элегантное, не скрывавшее «мяса нижних и верхних конечностей»…

– Зачет принимала у студентов, – пояснила Инга. – Ну ты же знаешь Каримову? Это я еще колготки сняла!

– Лютует Алия Ахметовна? – подмигнула Наташка. – Ну хоть что-то в этом мире стабильно. Помнишь: «Земляникина, здесь не ВДНХ, вымя выставлять не надо!»

Они разом захохотали и долго не могли остановиться, досмеявшись до слез.

– Кого-нибудь из наших видишь? – спросила Инга, отсмеявшись наконец и осторожно отхлебывая горячий кофе.

– Ай! – Наташка досадливо махнула рукой с зажатой в ней ложечкой. – Никого не видела! Три дня назад прилетела с Кипра и сижу у себя за городом. И у самой у меня ни фига хорошего. С мужем поругалась, папенька с маменькой мне из-за этого объявили бойкот и денежную блокаду. Все меня кинули! Скитаюсь вот по городу и пирожные жру! Словом, трагедь с комедью!

Она вытащила из сумочки длинную пачку сигарет и золотую зажигалку, но, видимо вспомнив, что сейчас в кафе не курят, досадливо поморщилась и бросила их обратно.

Инга сочувственно помычала, прихлебывая кофе. На самом деле горести Ягодки тронули ее мало. Ничего, помирится и с родителями, и с мужем. Она и раньше постоянно с ними ссорилась. Просто стиль отношений такой, родственно-скандальный…

Инга рассеянно поглядывала в окно. Ей вдруг стало скучно. Сейчас она допьет кофе и пойдет дальше – пешком, не спеша, до самого дома. Это будет долгая прогулка, она устанет до чертиков и, оказавшись в квартире, примет душ и рухнет в постель. Будет спать, спа-а‐ать… Часов двенадцать, пока в ее организме не иссякнет весь мелатонин!

– Завидую я тебе, – вдруг сказала Наташка, и Инга с удивлением подняла глаза. Таких ноток горечи она никогда не слышала в ее голосе. – Все у тебя просто и скучно – работа, студенты… А я вот ищу приключений и нахожу на свою задницу! Допрыгалась, доигралась, стала дриадой какой-то, и ведь уже не убежишь, не вернешься!

– Кем? – не поняла Инга. – Кем ты стала? Дриадой? А что это значит?

В глазах у Наташки вдруг мелькнул страх. Она замолкла на мгновение, а потом рассмеялась, но как-то неуверенно.

– Ой! Чего несу-то! Забудь! Забудь-забудь-забудь! Это я на нервной почве! С мужем поругалась, с родаками полаялась, вот и не в себе. Не бери в голову! Забудь-забудь-забудь!

– Да ладно, забудь так забудь, – пожала плечами Инга. – Я никому в душу не лезу.

Но странное слово неприятно царапнуло ее. Дриада! Какая-то сказочная фигня… Интересно, откуда это слово запрыгнуло в Наташкин лексикон? Она всегда была человеком простым, без затей, никаких странных высказываний и поступков за ней не водилось. Что это ее вдруг повело в какие-то дебри?

– Слушай, у меня идея! – прервала ее размышления Наташка. – У тебя какие планы на уик-энд?

Инга пожала плечами:

– Да никаких особенных планов. Выспаться, отдохнуть…

– Приезжай завтра ко мне, а? У нас хорошо – лес, речка! А не хочешь на речку – у нас бассейн есть, теннисный корт! Приезжай, а? И выспишься, и отдохнешь! Винца попьем, потреплемся, киношку посмотрим! У нас домашний кинотеатр, такие фильмецы есть! Вот приезжай, и все, никаких возражений не принимаю!

– Ой нет, Наташ! – начала отказываться Инга, но та не дала ей сказать ни слова.

– Все-все-все! Ничего не хочу слушать! Жду тебя завтра. Ой, наша Настя такие пироги печет! Закажу ей завтра с яблоками! Пожрешь хоть, а то худющая, как жердь! Мужики таких не любят. У тебя есть мужик?

Ну нарвалась, подумала Инга. У нее не было никакого желания ехать за город, в элитный поселок, где жила Наташка, купаться в бассейне и играть в теннис, чего она, кстати, не умеет. И развлекать Наташку, делясь с ней подробностями своей личной жизни, она не собиралась…

– Вызовешь утром такси, дашь таксисту мою визитку с адресом, вот возьми! К нам и автобус ходит, но на тачке быстрее и удобнее. Такси я оплачу…

Не давая ей раскрыть рта, Наташка сунула свою визитку. Инга собиралась с силами, готовясь дать ей решительный отпор, но не успела.

– Ой, гля-янь! – вдруг оживилась Наташка, устремив взгляд куда-то поверх ее головы. – Да тут сегодня просто сбор нашей группы! Лешенька Баженов собственной персоной, ну на-а‐до же!

Инга оглянулась. Возле стойки маячила знакомая долговязая фигура. Точно, Баженов, их одногруппник. Перегнувшись через стойку и опираясь на нее локтями, он что-то говорил девушке, готовившей кофе. Та весело смеялась.

Настроение у Инги испортилось еще больше. Вот только этого красавчика и бабника еще здесь не хватало! Сейчас Баженов и Ягодка начнут исполнять дуэт «встреча старых друзей»… Инга подозревала, что еще и «старых любовников»… Начнут чмокаться, строить друг другу глазки. А она будет сидеть дура-дурой и мечтать провалиться сквозь землю…

– Лешенька-а! – громко позвала Наташка, не дожидаясь, пока тот кончит флиртовать с девушкой за стойкой.

Баженов оглянулся, увидел их и помахал рукой. Потом сказал что-то напоследок девушке за стойкой, отчего та опять рассмеялась, и, прихватив свой кофе, двинулся к их столику.

– Натали! Какая встреча! – широко улыбаясь, он нагнулся, клюнул Наташку куда-то в ухо, потянул носом и восхитился: – Ка-кой парфюм!

Инга мгновенно вспомнила, как однажды Наташка учила их, девчонок-одногруппниц, пользоваться духами.

– Это для себя, любимой, – говорила она, распыляя облачко парфюма над головой. – А это для нахалов! – и, оттянув ворот, прыскала духами за пазуху.

И напоследок, со словами:

– А это для супернахалов! – пшикала духами себе под юбку.

Инга прикусила губу, сдерживая смех. Интересно, к какому разряду принадлежит Баженов: к просто нахалам или к «супер»? И тут же одернула себя – какое ей дело и до Баженова, и до Наташки, и до их любовных игрищ?

Наташка между тем довольно засмеялась и нежно провела рукой по щеке Баженова. Инге стало неловко. Парень оглянулся на нее и небрежно кивнул:

– Привет, Гусь!

Инга поморщилась. Баженов никогда не звал ее по имени, только так – Гусь! Видимо, считал, что красивое имя Инга не подходит такой, как она! И сейчас даже не посмотрел, ответила она ему или нет. Его это не волновало.

Баженов сел за их столик, и они с Наташкой оживленно заговорили, смеясь и прихлебывая кофе. Инга осталась «за кадром». В принципе ей было наплевать, это не те люди, чье внимание или невнимание имело для нее значение. Она даже не слушала, о чем они там ворковали. У нее вдруг мелькнула спасительная мысль: пока эти двое заняты друг другом, встать и быстренько слинять, пробормотав извинения и сославшись на ужасную занятость. И непременно упомянуть, что завтра не сможет, ну никак, и так далее и тому подобное… Услышат они ее или нет – их проблемы!

Но стоило ей зашевелиться, как Наташка встрепенулась.

– Стой-стой-стой! – заверещала она и обратилась к Баженову: – Лешенька, мы с Ингой завтра встречаемся у меня. Ты непременно тоже должен приехать! Не приедешь – обижусь насмерть!

Баженов заметно растерялся:

– Ну, мать, а что я у тебя там делать буду? А муж твой?..

– А‐а! – раздраженно махнула рукой Наташка. – Климка на Кипре! А мы потусим, винца попьем, покупаемся, хочешь – в речке, хочешь – в бассейне! В теннис постучим! А еще у нас сауна есть, можно попариться!

Баженов растерянно переводил взгляд с Наташки на Ингу. На его щеках медленно проступала краска. Он явно представил себя в сауне с двумя девицами… Инга сидела с каменным лицом. Наташка, видимо, почувствовала, что перегнула палку.

– Шутка, шутка! В сауне париться не будем! А все остальное – да! Инга, скажи Леше свой адрес, он за тобой завтра заедет! Инга! Ну не ломай компанию! Ну Инга!!!

– Улица Беринга, семнадцать, – выдавила из себя Инга. Ладно, завтра она что-нибудь придумает, как-нибудь отвертится, а сейчас ей уже невмоготу! Она одним глотком допила кофе и встала. – Ладно, я пойду, ребята.

– Где это – Беринга? – недовольно пробурчал Баженов. – Это второй микрорайон, что ли? У черта на куличках?

– Прости, что не подумала о твоих удобствах и поселилась так далеко, – с преувеличенной кротостью, но испытывая огромное мстительное удовольствие, сказала Инга.

Она повесила сумку на плечо, сняла со спинки стула пиджак и пошла к выходу. Настроение у нее было испорчено окончательно.

Инга стояла у подъезда своего дома, одетая по-походному, в джинсах и клетчатой рубахе навыпуск, с закатанными рукавами. В руках она держала небольшой рюкзак. Она была невыспавшаяся и злая. Хуже всего, что злиться и досадовать не на кого, кроме себя самой.

Вчера, уже поздно вечером, ей позвонил Баженов и предупредил, что Наташка ждет их к десяти утра, а так как путь до загородного поселка неблизкий, то он заедет за ней в половине восьмого. Голос у Баженова был недовольный. Понятно, что ехать ему не хочется, но отвертеться он не сумел, Наташка уломала его, вынудила привезти Ингу и всучила номер ее телефона. Наташка умела строить парней…

Инга и сама не смогла ничего придумать, чтобы отвертеться от поездки, и перспектива провести целый день в компании Баженова и Ягодки раздражала ее. Потерять целый день! Чудесный летний день! С чужими людьми, с которыми не знаешь даже, о чем говорить!

Ну и что, если с Баженовым и Наташкой она проучилась вместе пять лет? Да, сидели рядом в аудиториях, делились конспектами и шпаргалками, подсказывали на экзаменах и зачетах, да, все это было. Но никогда не дружили, не говорили по душам, не испытывали интереса друг к другу.

У Инги были в университете друзья-подружки, но, к сожалению, все иногородние. После окончания они разъехались по родным местам и теперь держали связь только через соцсети. В Тайгинске осталось всего трое из их группы – она и эти двое, Баженов и Ягодка, общаться с которыми у нее не имелось никакого желания. И надо же было вчера нарваться именно на них!

Теплилась слабенькая надежда, что Баженов и Ягодка передумали, она постоит тут, постоит да и пойдет домой, никого не дождавшись… займется своими делами…

Но тут из-за угла вынырнуло такси и медленно подвалило к подъезду. Инга обреченно вздохнула и двинулась навстречу, закидывая на плечо рюкзачок. Вот всегда с ней так. Уж если не везет, так надолго!

Инга уныло покачивалась на заднем сиденье такси. Баженов сидел впереди, время от времени перекидываясь короткими репликами с водителем. На Ингу он не смотрел, и это было хорошо – под лениво‐безразличным взглядом Баженова она чувствовала себя неловкой и еще более невзрачной, чем обычно. Она тоже на него не смотрела, вернее старалась, отводя взгляд от маячившего перед ней его коротко стриженного темно-русого затылка – так он был ей неприятен…

Такси долго петляло по городским улицам, потом наконец выбралось на загородное шоссе и резко увеличило скорость. За окнами замелькали поля, перелески, речушки, придорожные кафешки и остановочные павильончики. Инга с интересом рассматривала окрестности. Здесь она еще ни разу не бывала. Ангелишина дача, куда она время от времени ездила с Алей, находилась совсем в другой стороне.

Лиственный лес сменился хвойным, справа мелькнул указатель «Сосновый рай», и машина свернула на боковое шоссе. Скоро она уже катила по центральной улице коттеджного поселка. Инга, забыв о своих настроениях, смотрела во все глаза. Ничего себе, как живут в этом «раю»!

По обеим сторонам широкой, идеально ровной дороги просторно, на большом расстоянии друг от друга, стояли двух- и трехэтажные особняки из светлого кирпича. Они были разные – попроще и позатейливей, с башенками, балконами, террасами, но все вызывающе красивые. Некоторые прятались за плотными высокими заборами, давая разглядеть лишь крыши и верхние этажи, другие были окружены ажурными оградами, выставляя напоказ всю свою горделивую красоту, окруженную лужайками, дорожками, выложенными узорчатой плиткой, фонтанчиками, цветниками…

Такси остановилось как раз напротив такого особняка. Баженов расплатился с водителем, они вышли и направились к высоким кованым воротам. Инга мимоходом вспомнила, что Ягодка собиралась сама оплатить такси. Интересно, вернет ли она деньги Баженову? Если нет, тогда она, Инга, отдаст ему половину суммы. Не будет она пользоваться благодеяниями человека, который демонстративно игнорировал ее столько времени, – за всю дорогу слова не сказал, будто не человек рядом ехал, а пустое место!

Сквозь узорчатую решетку ограды была видна зеленая ухоженная лужайка и цветник. Запах цветов доносился даже сюда, за ворота. В цветнике копалась какая-то женщина в рабочей одежде и соломенной широкополой шляпе.

Баженов нажал кнопку домофона, но на звонок никто не отвечал. Он повернулся к Инге и вопросительно взглянул на нее, но она стояла, полуотвернувшись, и не смотрела на него, хотя и видела его движение краем глаза. Пусть что хочет, то и делает, она ни во что вмешиваться не будет…

Баженов потоптался несколько мгновений, потом решительно потряс створку ворот.

– Эй! – крикнул он. – Эй, аллё!

Женщина, возившаяся в цветнике, выпрямилась и, устало потирая спину, двинулась к воротам.

– Вам кого? – спросила она, подходя. – Ищете кого?

– Нам Наталью, – хмуро ответил Баженов. – Она нас ждет.

– Дак нет Натальи Борисовны, – удивленно проговорила женщина. – Никого из хозяев нет…

– То есть как нет? – взревел Баженов. – Она нас вчера в гости пригласила! Мы встречались с ней в городе!

– Дак она вчера из города так и не вернулась. – Женщина развела руками и посмотрела на них с сочувствием. – На городской квартире осталась ночевать…

Инга покосилась на Баженова и увидела, как багровеет его лицо. Он вытащил телефон, нашел нужный номер и, держа трубку возле уха, слушал гудки, а потом и механический голос, сказавший, что абонент недоступен. Инга, стоя рядом, отчетливо слышала этот голос…

Баженов засопел, стиснул кулаки, а потом вдруг резко повернулся и пошел прочь. Инга посмотрела на женщину за забором. Та развела руками – что, мол, я могу поделать? Инга тоже повернулась и пошла вслед за Баженовым. Она понимала его и тоже была возмущена. Ну изменились у Наташки планы, так неужели нельзя было позвонить, отменить встречу? Ну, Ягодка!

И в то же время она была рада, почти счастлива. Ее как будто выпустили на волю из клетки! Сейчас она сядет в автобус и поедет домой. А этот буржуинский «рай» с его хамоватыми обитателями пусть катится к черту. Ноги ее больше здесь не будет!

Она достала кошелек, вынула из него две бумажки и догнала ушагавшего вперед Баженова.

– Леша, возьми, это за такси, моя доля!

Баженов обернулся.

– Че-го? – спросил он. Его лицо, уже успевшее принять нормальную окраску, опять начало багроветь. Он увидел протянутые деньги и заорал: – Пошла ты со своими деньгами знаешь куда? Вот почему вы все такие, а? С вами вообще можно иметь дело? Договариваться о чем-то нормально? Чтобы не получать от ворот поворот?

– С кем это, с нами? – поинтересовалась Инга.

– С женщинами! – рявкнул Баженов.

– Понятно, – кивнула она и продекламировала: – Я женщина, и этим уж виновна во всех твоих несчастьях навсегда!

– Шекспир? – мрачно спросил Баженов.

Инга хихикнула:

– Боб Нечитайло, мой друг детства.

Она действительно процитировала, слегка изменив, пафосную фразу, которую Боб Нечитайло время от времени произносил в адрес своей матери Ангелиши:

– Ты мать моя, и этим уж виновна во всех моих несчастьях навсегда!

При этом та обычно интересовалась:

– А в счастьях?

– Тоже, – коротко отвечал Боб и чмокал Ангелишу в щечку.

Баженов повернулся и зашагал прочь. Инга, улыбаясь, не спеша, тронулась следом. Надо будет сказать Бобу, что его приняли за Шекспира. Он, конечно, не подаст виду, но будет польщен, уж она-то его знает!

Ей было весело. Моральные страдания Баженова совсем ее не трогали. Подумаешь, продинамили мажорика! Он, поди, раскатал губу, представлял себя в сауне с красоткой Натали, а кайф-то обломался! Ничего, переживет, не все коту масленица! А деньги, которые он не взял, она завтра отдаст инвалиду, который играет у них в подземном переходе на баяне…

Чтобы попасть на остановку автобуса, нужно было вернуться на основное шоссе, и Инга с Баженовым шли по обочине, словно скованные одной цепью, но на солидном расстоянии друг от друга. Настроение у нее улучшалось с каждым шагом. Она даже начала насвистывать веселый мотивчик и пинать носками туфель попавший ей под ноги камешек.

Она так увлеклась этим занятием, что чуть не налетела на Баженова, который почему-то неподвижно торчал на обочине дороги и напряженно прислушивался к чему-то.

– Ой, извини! – воскликнула Инга.

Баженов вдруг приложил палец к губам:

– Тихо! Слушай!

Сначала Инга ничего не услышала, но потом до нее стали доноситься странные звуки: как будто в лесу, недалеко от дороги, поскуливала и подвывала маленькая собачка.

Инга и Баженов переглянулись, не сговариваясь, свернули с дороги и двинулись на звуки. По мере того как они приближались к их источнику, становилось понятно, что их издает не собака. Плакал человек, женщина… Вперемежку со всхлипываниями доносились бормотания, вскрики, стоны. Баженов и Инга прибавили шагу, почти побежали. Стало можно разобрать слова.

– Лилечка, Лилечка, – плакала женщина. – Доченька, Лилечка!

Между деревьями показалась маленькая полянка, сплошь усыпанная ярко-оранжевыми цветами, которые здесь, в Сибири, называют жарками или огоньками. Посреди полянки, скорчившись, то ли сидела, то ли стояла на коленях человеческая фигура. Инга и Баженов подошли поближе.

Это была маленькая старушка, седая, высохшая, как мумия. Она подняла мокрое от слез, сморщенное, желтое лицо, блекло-голубые глаза глянули на них с испугом и надеждой:

– Вы нашли Лилечку?

Голос у нее был детски-кукольный, такой, какой исходит из нутра «говорящих» игрушек. И во всем ее облике было что-то странное.

Инга взглянула на Баженова. Тот озадаченно разглядывал старушку с высоты своего роста, потом согнул длинные ноги и присел перед ней на корточки.

– Лилечка – это… кто? – спросил он.

– Доченька… – пролепетала старушка. – Ей три года и один месяц. Она не может долго быть одна! Ей надо кушать, спать… Ее надо сажать на горшочек!

– Угу… гм… на горшочек… – забормотал Баженов. – Ну ясно… – И, повернувшись к Инге, пояснил: – Привет Альцгеймеру!

– Почему ты так думаешь? – вполголоса спросила Инга.

– У нее не может быть трехлетней дочки, – так же вполголоса ответил он.

Ну да, действительно, могла бы и сама понять. Старушке, поди, сто лет в обед… Скорее всего глубокий Альцгеймер. Вышла, наверное, из дому и потерялась. Где живет – не помнит, как зовут – не знает…

Инга тоже присела на корточки перед старушкой.

– Как вас зовут? – осторожно спросила она, почти не надеясь на ответ.

– Лена, – кротким детским голоском ответила старушка.

Лена. Уже легче. Может, еще что-нибудь помнит?

– А где вы живете, Лена?

Блекло-васильковые глаза опять наполнились слезами. Голова в седых букольках мелко затряслась.

– Там Лилечки нет. Ей пора кушать. Она любит творожок с джемом, а клубнику ей нельзя, диатез… Вы нашли ее? Нашли Лилечку?

Инга растерянно взглянула на Баженова. Тот хмуро разглядывал старушку, а почувствовав взгляд Инги, повернулся к ней:

– Она живет в «Сосновом раю», больше негде. Далеко уйти не могла, а здесь жилья поблизости больше нет.

Инга еще раз оглядела старушку. Ну да, скорее всего Баженов прав. На скиталицу-бомжиху бабуля не похожа – ухоженная, чистенькая, одета в светло-серые летние брючки и просторную полосатую блузу навыпуск, сейчас такие очень модны. Седые волосы аккуратно подстрижены и подвиты. Да, скорее всего это обитательница одного из пафосных коттеджей…

Баженов между тем встал, шагнул к старушке и, подхватив ее под локти, решительно поднял на ноги.

– Пойдемте-ка домой, Лена! Мы вас проводим…

– А Лилечка? Как же Лилечка?

– Лилечка уже дома, – уверенно заявил Баженов. – Творожок лопает!

Он сказал это так убедительно, что старушка поверила. Ее маленькое, морщинистое личико просияло, и она заторопилась, спотыкаясь о кочки и путаясь в траве. Баженов, поддерживая под локти, почти вынес ее к дороге.

У Инги сердце сжималось от жалости. Ну зачем он так сказал! Ведь несчастная бабулька поверила! Нельзя обманывать доверчивых, это самый большой грех!

Они медленно брели по дороге. Старушка меленько семенила, подслеповато глядя себе под ноги, Инга и Баженов поддерживали ее с двух сторон. К счастью, до поселка было недалеко, и скоро они уже шагали по узорчатой плитке тротуара. Баженов над головой старушки глазами показал Инге на Наташкин дом, от ворот которого они недавно получили поворот, и она поняла его без слов. Инга отпустила локоть старушки и быстро пошла вперед.

За оградой Наташкиного дома женщина в соломенной шляпе по-прежнему копалась в цветнике.

– Извините, пожалуйста! – громко крикнула Инга и помахала рукой.

Женщина выпрямилась, досадливо поморщилась, увидев ее, и неохотно подошла к воротам.

– Простите, – повторила Инга. – Мы на автобусную остановку шли и вот увидели женщину, она скорее всего живет в вашем поселке. Посмотрите, пожалуйста, вы ее знаете? Вон она идет!

– Чего-о? – Женшина из-за решетки взглянула туда, куда показывала Инга, и недовольная гримаса на ее лице сменилась взволнованным удивлением. – Ах ты ж, боже мой! – закричала она. – Это ж мамаша соседа нашего! – И женщина махнула рукой на соседний особняк, окруженный высоким плотным забором. – Они ее с раннего утра ищут, только в другую сторону ломанулись. Она обычно туда убегает!

Инга оглянулась на особняк и подумала, что его обитатели в отличие от Наташкиного семейства не очень хотят впускать чужие взгляды в свое жизненное пространство. Из-за высоченного забора была видна лишь красная крыша да раскидистые кроны тополей, очевидно рассаженных по всему периметру участка…

Тетка в шляпе, между тем вытащив из кармана телефон, тоненьким, льстивым голосом говорила в трубку:

– Максим Максимыч, это Настя. Ага, от Земляникиных. Максим Максимыч, Елену Аркадьевну привели… нашли, ага… Нет, чужие какие-то, двое… Парень и девчонка, молоденькие, ага… Они к Наталье Борисовне в гости приехали и не застали… На автобус пошли и вашу маму нашли… С той стороны, от дороги… Ага, ага…

Тетка спрятала телефон и уже нормальным голосом сказала Инге:

– Сейчас хозяин выйдет! Ах ты ж боже мой, беда с этими стариками! Хорошо, когда богатые, а вот простому человеку, как выживешь из ума, куда податься?

Инга пожала плечами и сочувственно спросила:

– А что у бабушки, болезнь Альцгеймера, склероз?

Настя посмотрела на соседний дом, потом перевела взгляд на приближающегося Баженова с мелко семенящей рядом старушкой и, понизив голос, сказала:

– Елена Аркадьевна-то эта давно свихнулась, по молодости еще… Ну, не совсем, конечно, за сорок уже свалило… Дочка у нее пропала. Говорят, то ли из дому унесли, то ли во дворе гуляла и исчезла… Может, увел кто, а может, сама убегла и заблудилась… Так и не нашли… Страшное дело… Если знать, что умерла – это легче, а так… страшное дело… Она сначала еще держалась, Елена Аркадьевна-то, а потом пошла и пошла… Таблетки глотала, даже… – она понизила голос до шепота, – даже водочку попивать стала… А там и заговариваться начала, и совсем мозгами тронулась… Сын ее, Максим Максимыч, тогда уж взрослый был, хоть и молодой, он ее в психушку положил, лечить пытался. Так она принялась оттуда бегать, дочку искать. Теперь-то Максим Максимыч здесь живут, и старуху сюда забрали. Живет как царица, а все равно убегает!..

Инге стало понятно, почему особняк неведомого Максима Максимыча подобен неприступному замку. Интересно, как старушка умудряется сбегать из этой крепости?

В это время соседские ворота с лязгом раскрылись, и оттуда выскочила женщина лет пятидесяти, явно в расстроенных чувствах. Одета она была во что-то, похожее на форменный костюм медсестры, во всяком случае на ней красовался голубой халат и такой же колпак, из-под которого выбивались темные, с проседью, волосы. Ее увядшее лицо было заплаканным.

– Еленочка Аркадьевна, – пронзительно завопила она и кинулась навстречу старушке, которая, поддерживаемая Баженовым, уже подходила к воротам. – Еленочка Аркадьевна, ну что ж вы творите, голубушка моя!

– Лилечка, – слабо вякнула старушка.

– Дома, дома Лилечка! – заверила ее медсестра. – Дома, а как же! За своим столиком сидит, кашку манную кушает!

Она отпихнула от старушки Баженова, который от неожиданности даже потерял равновесие и схватился за забор, и, причитая и ахая, коршуном утащила свою подопечную во двор особняка. Оттуда еще некоторое время был слышен ее пронзительный голос:

– Сейчас, сейчас, голубушка! Сейчас таблеточку, чайку горячего, укольчик…

За всем этим вихрем движений и звуков Инга не сразу обратила внимание на второго человека, вышедшего из ворот неприступного замка. Это был высокий осанистый мужчина средних лет, с породистым лицом и красиво подстриженными светлыми, с проседью, волосами. Его внешность слегка портил только перебитый нос. Видимо, в жизни этого человека были кулачные бои или боксерские поединки. Очевидно, это хозяин дома, и с трудом верилось, что похожий на киноактера красавец – сын полубезумной иссохшей мумии по имени Елена Аркадьевна…

Он не спеша подошел к ним и широко улыбнулся. Настя тут же выскочила вперед и суетливо зачастила:

– Максим Максимыч, вот эти двое Елену Аркадьевну привели, ага! А я уж вам позвонила, знала, что вы с утра их ищете, ага!

Красавец слегка поморщился:

– Спасибо, Настя. А вам, молодые люди, особенное спасибо. Мама, знаете ли, больна. Возраст… все мы, возможно, такими будем… Мои люди ищут ее, но совсем в другой стороне. Где она была и как вы нас нашли? Мама что-нибудь вам рассказала?

Он вопросительно переводил взгляд с Баженова на Ингу. Баженов молчал, он стоял хмурый, засунув руки в карманы. Инга принялась объяснять:

– Она была у дороги, недалеко, на огоньковой поляне, плакала. Вот Леша – он услышал. Ваша мама ничего не рассказала, она только плакала и звала Лилечку… Леша догадался, что она отсюда, из этого поселка. И он уговорил ее пойти домой…

– Да, да… – Максим Максимыч нахмурился. – Лилечка – это моя сестра… Она пропала много лет назад. Страшная трагедия… Мама не перенесла…

Он шагнул к Баженову и протянул ему руку.

– Алексей, я страшно признателен вам и вашей подруге. Чем я могу отблагодарить вас? Может быть, денежная компенсация? Во сколько бы вы оценили свой благородный поступок?

Баженов неохотно вытащил правую руку из кармана.

– Не стоит благодарностей, – процедил он. – Простое дело, за что тут благодарить? И денег за это не берут. Увидите нищего – милостыню подайте…

В это время Инга увидела – с Настей творится что-то непонятное. Лицо ее стало испуганным, она расширенными глазами смотрела в сторону и делала руками знаки, как будто стараясь о чем-то предупредить. Инга удивленно обернулась и застыла…

Позади нее, в двух шагах, стоял человек.

Это был странный человек, никак не вписывающийся в яркую, цветастую, отлакированную картинку элитарного благополучия. Высокий костистый мужчина неопределенного возраста, с загорелым лицом, заросшим темной бородой, и длинными неопрятными темными волосами. На нем был долгополый, болотного цвета плащ с капюшоном и резиновые сапоги. На правом плече висел плоский ящик на брезентовом ремне. И у него были странные глаза – темные, навыкате, с белками в красных прожилках. Взгляд этих глаз был странный – упорный, пристальный, ищущий… Слишком упорный, так не смотрят обычные люди. И этими странными глазами он смотрел именно на Ингу.

По спине у нее пополз холодок страха и инстинктивного отвращения к чужому безумию. По лицу незнакомца бродили тени каких-то мыслей, но он молчал, и все остальные тоже, как будто загипнотизированные. Инга не могла оторвать взгляд от этого странного лица и глаз, буравящих ее насквозь.

Баженов вдруг шагнул вперед, схватил Ингу за руку и потянул, отодвигая ее назад и вставая между ней и странным незнакомцем. Тот наконец оторвал взгляд от Инги, прикрыл глаза темными выпуклыми веками, мелко покивал, как будто в чем-то согласился сам с собой, резко повернулся и пошел прочь размашистым валким шагом. Инга смотрела ему вслед и чувствовала, как оцепенение спадает с нее. Она длинно выдохнула воздух, застоявшийся в легких. Похоже, пока этот тип смотрел на нее, она и дышать-то не смела…

– Свят, свят! – негромко заголосила Настя. – Вы бы, Максим Максимыч, сказали Афанасий Иванычу, чтоб не выпускали они Владика без присмотра! А то ведь страх какой, а если стукнет ему в голову да нападет на кого?

Максим Максимыч, не проронивший за время инцидента с незнакомцем ни звука, слегка поморщился и развел руками:

– Это не мое дело. Господин Оброков убежден, что Владлен неопасен, и он не намерен ограничивать его свободу. Это его право!

И, обращаясь к Баженову и Инге, он произнес уже другим, извинительным тоном:

– Вот видите, какие человеческие экземпляры водятся в нашем милом городке! Это сын одного из наших соседей, очень уважаемого человека. Такая трагедия! Двое старших детей совершенно нормальны, да и Владлен до недавнего времени был блестящим молодым человеком, в юности прекрасно учился. А потом… Шизофрения, загадочная болезнь, никто от нее не застрахован… Что тут поделаешь!.. А вам, молодые люди, еще раз приношу свою огромную благодарность, особенно вам, Алексей! Разрешите пожать вашу руку!

Баженов, с каменным лицом, весьма неохотно, пожал вновь протянутую ему руку, развернулся и пошел прочь. Инга виновато улыбнулась Максиму Максимовичу и Насте, попрощалась и побежала за ним.

Она догнала Баженова на выходе из поселка и на этот раз пошла рядом с ним. Как ни странно, вся ее неприязнь к нему куда-то улетучилась. Вместо нее появилось чувство невольного уважения и благодарности.

То, что Баженов защищал ее от странного психа, пронзительный взгляд которого она до сих пор ощущала на себе, тронуло Ингу. Она не ожидала от него такого рыцарства. Надо же какой! Вовсе не пустой мажорик, которому все до лампочки, а нормальный парень, с правильными мужскими инстинктами!

И в деле с несчастной старушкой, найденной на огоньковой поляне, Баженов тоже повел себя как настоящий мужик. Услышав с дороги плач, он не прошел равнодушно мимо, а остановился, бросился на помощь и потом быстро сориентировался, сообразил, что к чему… Она, Инга, и не услышала бы ничего, проскакала мимо, а если бы не проскакала, то растерялась бы, не знала, что делать… Нет, Баженов – молодец, а она-то всегда считала, что он просто красавчик-пустозвон, и больше ничего. Интересно, почему это она так считала?..

Даже то, что он соврал несчастной старушке, будто ее дочка нашлась, теперь не казалось Инге жестокостью. Старушка все равно не осознает реальности, для нее поверить, что Лилечка жива, – утешение. Та женщина, которая присматривает за ней, сказала точнехонько то же, что и Баженов, а уж она-то наверняка знает, как успокаивать свою подопечную…

И этому лощеному господину, «владельцу замка», Лешка ответил хорошо. Она так не смогла бы…

Инга молча шагала рядом с Баженовым. Они вышли на основное шоссе. Остановка автобуса была почти рядом с поворотом на «Сосновый рай». Просто навес со скамейкой – видно, народ здесь бывает редко. Хлипкие боковые стенки не были разрисованы дикими граффити, земля около скамейки не заплевана и не закидана окурками, даже урна стояла чистая, заполненная только дождевой водой. Это было объяснимо – вряд ли обитатели элитного поселка, и даже их обслуга, приезжают и уезжают рейсовым автобусом… Но расписание рейсов висело, и, согласно ему, ближайшего автобуса придется ждать часа два…

Они посмотрели друг на друга. Баженов надул щеки и шумно выдохнул:

– Фу-у! Ну и что будем делать?

Инга молча пожала плечами. Что делать? Ждать, что же еще?

– Эх, кофейку бы! – мечтательно вздохнул Баженов.

– Ага, и яблочного пирога еще от Наташкиной стряпухи, – поддела его Инга и с досадой стукнула кулаком по столбику навеса. – Вот же день какой неудачный! Вместо бассейна, тенниса и буржуйских деликатесов – потерянное время, запертые ворота и парочка сумасшедших на десерт!

– Да-а, – согласился Баженов. – Многовато психов для одного «рая»! Как говорится, богатые тоже плачут… Слушай, Гусь! Чего мы тут будем торчать два часа, пыль глотать? Пойдем, по лесу погуляем, что ли… У тебя прививка есть от энцефалита? А то клещи давно проснулись!

– Прививка есть, – сказала Инга, неохотно поднимаясь со скамейки. Ей не слишком хотелось тащиться в лес и кормить там комаров, но торчать здесь одной не хотелось еще больше. – Мы с Алей часто ездим на дачу, там этого добра полно!

– Аля – это кто?

– Тетка моя, папина сестра. Она меня всего на пятнадцать лет старше, поэтому просто Аля…

Они сошли с шоссе, пересекли широкую поляну с длинной стелющейся травой и редкими пушистыми елочками и углубились в лес. Настроение у Инги улучшалось с каждой минутой. Лес принял их в свои объятия, окружил запахами травы и хвои, разноголосым птичьим звоном. Лесные цветы радовали глаз. Веселых рыжих огоньков здесь было мало, не то что на той полянке, где они нашли старушку Елену Аркадьевну, зато здесь в изобилии росли колокольчики, незабудки, медуница и еще какие-то синенькие цветы, названия которых Инга не знала. Попадались даже саранки – сибирские орхидеи…

Комары, конечно, покусывали, но по одному, роями не налетали. Словом, почти ничто не мешало наслаждаться природой…

– Смотри-ка, уже земляника цветет! – Баженов слегка толкнул Ингу и показал на кустик белых цветочков с желтыми серединками.

Инга присела на корточки и раздвинула траву.

– Даже ягодки уже есть, только зеленые! – сказала она и вдруг замерла, уставившись в одну точку.

Баженов мельком глянул на ее лицо и уже не смог отвести глаз. Сердце его на мгновение остановилось, а потом ударило так сильно, что он глубоко, прерывисто вздохнул. Ему показалось, что он увидел это лицо в первый раз.

Это была не та обыкновенная девчонка со слегка азиатской мордочкой, с которой он бок о бок провел пять лет в аудиториях, студенческих столовках, на общежитских тусовках, на которую обращал внимание, только когда требовалось занять конспект или учебник, к которой он не питал ни малейшего интереса, никак не выделял из общей массы…

Ее лицо осветилось изнутри теплым, тихим, нежным светом, слегка раскосые черные глаза широко распахнулись, губы заулыбались, ярко блеснули ровные, красивые зубы, на щеках загорелся нежный румянец. Затаив дыхание, она смотрела куда-то, и Леша Баженов понял: он отдал бы все на свете, чтобы кто-нибудь так же посмотрел на него… Да нет, не кто-нибудь, а именно она…

– Ты чего? – шепотом спросил он, боясь вспугнуть этот тихий нежный свет. Но она улыбнулась шире, став еще прекраснее, и прошептала в ответ:

– Бурундучок! Вон там, у дерева, видишь? Лопает чего-то! Милый такой!

Он и сам уже увидел полосатого зверька, который, сидя на задних лапах, передними запихивал что-то себе в пасть и быстро, потешно жевал.

Надо же! Всего-навсего смешной зверек, мелкая лесная живность…

Какое у нее, оказывается, удивительное лицо, как прекрасный, чуть экзотический цветок! Почему он раньше этого не видел?..

Бурундук услышал их шепот и словно растворился в траве. Лицо Инги стало обычным, но Баженов уже знал, что никогда больше он не будет смотреть на нее прежним равнодушным взглядом. Сердце гулко билось в груди, ему почему-то стало радостно и тревожно.

– Леша, ты чего? – спросила Инга, почувствовав его волнение.

– Ничего, все нормально, – буркнул Баженов, отвернулся и пошел вперед.

Ему нужно было прийти в себя. Когда Инга догнала его и пошла рядом, он постарался не смотреть на нее, но взгляд все равно притягивался как магнитом. Вот черт, заворожила она его, что ли? Краем глаза он видел ее, и все в ней ему нравилось – то, что она такая высокая, ему по плечо, тоненькая, длинноногая, то, как легко она двигается, словно плывет над землей. И то, что на ней не было никаких украшений, кроме маленького золотого крестика на невесомой цепочке, тоже почему-то нравилось ему. Даже то, что ногти у нее на руках подпилены совсем коротко и не накрашены. Она нравилась ему все больше и больше. Он ничего не понимал. Его всегда привлекали девчонки совсем другого типа. Он стал вспоминать их, и все они сейчас казались ему какими-то… пресными, что ли… Точно, она его заколдовала… вместе с чертовым бурундуком…

Они шли по солнечному лесу, лениво отмахиваясь от комаров. Молчать было как-то неловко, и Инга придумывала тему для разговора. Но Баженов неожиданно заговорил сам:

– Слушай, Гусь, я ж тебя с окончания универа не видел. И не слышал о тебе ничего. Ты сейчас где? Нормально устроилась?

– Нормально, – ответила Инга. – Я в НИИЛе работаю, в отделе гематологии.

– Это у Свейковской? – присвистнул Баженов. – Крутая дама! Тяжело с ней?

– Да нет, нормально. Она мне даже подработку разрешает, я еще цитологию веду у третьего курса в нашем универе.

– Да ты что! У мамы Алии?

– Ну да, у Каримовой, – засмеялась Инга. – Мы ее как раз вчера с Наташкой вспоминали. А ты как устроился? Я о тебе тоже ничего не слышала… Знаю только, что в Академгородке живешь…

– И работаю там же, в «Биопробе». Я туда всегда хотел. У меня дед там работал… Только ты не думай, что я по блату, как дедов внучок, я сам по себе…

Надо же! Баженов работает в Институте биологических проблем, там, где когда-то работали ее родители!

– А мы тоже раньше в Академгородке жили, у меня папа и мама в «Биопробе» работали. А кто твой дед, я, может быть, слышала о нем?

– Ну, если жила в Академе, должна была слышать. Одинцов, Дмитрий Сергеевич, доктор наук, профессор…

– Да ладно! – изумилась Инга. – До чего тесен мир! Папа и мама работали у Дмитрия Сергеевича, мне Аля рассказывала!

Баженов присвистнул:

– Гу-усь! Да мы же с тобой почти родственники! Это надо отметить! Слушай, план такой: мы, когда в город приедем, расходиться по домам не будем. Чего дома сидеть в такой денек? Двигаем в кафешку, я знаю одну клевую, и кутим по поводу воссоединения почти родственников. Я, кстати, угощаю!

– Хороший план, – одобрила Инга. – За исключением последнего пункта. У меня тоже деньги есть. Кутим вскладчину!

То, что она опять вылезла со своими деньгами, огорчило Баженова. Значит, не видит в нем мужчину, не желает одалживаться, гордая вся из себя! Ну ничего, не все сразу…

Инга смотрела под ноги и думала, что через недельку-другую здесь будет полно земляники – цветущие кустики попадались то и дело. А вон на том уже завязалась крупная ягодка, и не зеленая, а белая, даже с розовым бочком! Ее, пожалуй, можно сорвать и съесть, почувствовав во рту неповторимый вкус и запах лесной земляники. Инга нагнулась и потянулась к кустику…

Что-то просвистело над ее головой и глухо ударило о ствол дерева. Она машинально выпрямилась, чтобы посмотреть, но тут началось что-то странное.

Кто-то резко дернул ее в сторону, повалил и упал сверху, прижимая к земле. Инга дернулась и попыталась закричать, но ей зажали рот. Перед глазами была только земля, трава, сухие веточки и хвоя и еще какой-то мелкий лесной сор…

Она снова задергалась, замычала, и голос Баженова хрипло сказал ей в ухо:

– Тихо, тихо, Гусь, кто-то стреляет в нас!

Стреляет? И в этот момент она снова услышала те же звуки – свист и глухой удар, потом снова, снова…

Баженов откатился, вскочил, рывком поднял ее и волоком потащил куда-то. Она извернулась, встала на ноги и побежала сама. Она ни о чем не спрашивала. Инстинкт сказал ей, что сейчас нужно довериться Баженову. Тот тащил ее за руку. Они бежали, петляя между елок, потом скатились в неглубокую ложбинку, пронеслись по ней, почему-то повернули назад и стали взбираться по склону. Сердце у Инги колотилось где-то в горле, она то и дело падала, но Баженов подхватывал ее, ставил на ноги и снова заставлял бежать. Наконец они вломились в гущу каких-то кустов, продрались сквозь ветки, которые хлестали и царапали их, протиснулись в самую чащу и, тяжело дыша, свалились на землю. Баженов приложил палец к губам.

– Ты мне можешь что-нибудь объяснить? – еле слышным шепотом спросила она, когда немного отдышалась.

Баженов помотал головой. Он зачем-то ощупывал и обшаривал карманы, что-то ища, даже вывернул карманы по очереди. Видимо, нужного он не нашел, растерянно посмотрел на Ингу, вздохнул и только потом ответил:

– Сам ничего не понимаю. Кто-то стрелял. Судя по всему, в нас. Если бы ты не наклонилась, он попал бы в тебя. Это не охотничье ружье, да и вообще не ружье. Скорее всего пистолет. С глушителем…

– Откуда ты знаешь?

Баженов усмехнулся:

– Можешь поверить. Я, можно сказать, вырос на стрельбище. Отец военный, мотались по гарнизонам всей семьей. Могу по звуку отличить…

– А что нам теперь делать? Мы от него убежали?

Баженов опять помотал головой.

– Трудно сказать. Смотря сколько их, какого возраста…

– Ты думаешь, он не один? – спросила Инга, леденея от ужаса.

– Скорее всего все-таки один, стреляли из одного оружия. Мы сейчас тут посидим, подождем… Он… или они… видели, куда мы побежали. Скорее всего пойдут следом. Они должны пройти мимо нас, – мы им след проложили, а потом назад повернули. Они вон туда пойдут, видишь? Мы их увидим – кто, сколько, как вооружены… И тогда уж поймем, что делать…

– Может, лучше не ждать, а бежать дальше?

Баженов досадливо почесал затылок:

– Может, и лучше, только… Понимаешь, Гусь, я телефон посеял…

– Телефон? – поразилась Инга. – Ты можешь жизнь потерять, а тебя телефон волнует?!

– Да нет, – досадливо поморщился Баженов. – У меня в телефоне есть навигатор! Вот ты сейчас можешь сказать, где мы и в какой стороне дорога?

Инга отрицательно помотала головой. Она поняла.

– Вот и я не знаю, – продолжал Баженов. – Пока бежали, не до ориентиров было. Знаешь, как мой батя говорит о таких ситуациях? Сначала спасайся, потом разбирайся! Вот я и думал, что потом разберусь, по навигатору…

– Я поняла, – сказала Инга. – Мы заблудились… Ничего, Леша, если уцелеем, то дорогу-то как-нибудь найдем!

– А ты молодец, – сказал Баженов. – Не паникуешь. И бегаешь здорово, легко, как будто летишь! Настоящий дикий гусь! Ничего, Гусь, прорвемся!

Они посмотрели друг на друга, заулыбались и тихо, шепотом, посмеялись. У Инги стало легче на душе. Она вдруг поверила, что они и в самом деле не пропадут. И кличка Гусь вдруг перестала ее обижать. Она и звучала-то теперь по-другому, совсем не пренебрежительно, нет. Забавно, тепло, по-дружески…

Человека, который охотился на них, они заметили одновременно. Он вдруг вывернул из-за ели, с той стороны, откуда они бежали до тех пор, пока не повернули назад. Человек быстро шел, то всматриваясь в землю у себя под ногами, то поднимая голову и озираясь вокруг. На нем был длинный, болотного цвета плащ, а лицо скрыто черной маской-балаклавой.

– Смотри, это же тот самый псих, – сдавленным шепотом вскрикнул Баженов. – Точно он! Плащ тот же самый, видишь? Инга! Инга!

Инга не отвечала. Что-то случилось с ней при виде этого черного лица. Где-то, когда-то она уже видела его, это уже было с ней…

Что-то сдвинулось, стронулось с места – то ли пространство, то ли время, и наступила ночь, тело пронзил холод, повалил снег, и детский голос пронзительно закричал: «Мама! Мама! Мама!»

Баженов увидел, как лицо ее исказилось в гримасе ужаса и застыло, глаза остановились, кровь отлила от щек и губ, они стали серыми, и вся она будто окаменела.

Это длилось только мгновение, в следующую же секунду она очнулась и глубоко задышала, зашевелилась.

– Эй, Гусь, ты чего? – шепотом спросил Баженов.

Она взглянула на него, потрясла головой и задышала уже нормально. С лица сошла бледность, оно стало прежним.

– Прости, – прошептала она. – Накатило что-то, сама не пойму. Страшно стало…

– Не бойся, – подбодрил он ее. – Мы его видим, а он нас – нет, значит, мы уже в выигрыше!

– Зато у него оружие, а у нас нет, – возразила она.

Баженов промолчал. Что тут скажешь, она права…

– Видишь, это он, тот псих из «рая», – повторил Баженов. – Как его? Владик, Вадик?.. Какого черта ему от нас надо?

– Ну да, он, – подтвердила Инга. – Только маску зачем-то надел… Зачем? Мы же все равно видели его лицо… Глупо…

– Да не так уж и глупо, – возразил Баженов. – В случае чего, попробуй докажи, что это он! Похоже, никакой он не псих, соображает неплохо…

– Я не понимаю, чего он хочет? – прошептала Инга. – Убить нас? За что?

– Чем-то мы ему очень не понравились, – задумчиво сказал Баженов. – Ты его точно никогда раньше не видела?

Инга прикрыла глаза и постаралась как можно точнее вспомнить лицо давешнего психа. Воспаленные, в красных прожилках глаза, будто вываливающиеся из орбит, снова глянули на нее… Абсолютно незнакомое лицо…

Инга молча покачала головой:

– Нет. Точно не видела, никогда…

Охотник, видимо, определился с направлением. Он перестал озираться и размашистой походкой двинулся вперед. У него была пластика сильного и ловкого человека, четко координированные движения, и это не внушало оптимизма. За ними охотился кто-то опасный, пугающий…

Он прошел мимо них и, не меняя направления, скрылся за деревьями. Баженов, не отрываясь, смотрел ему вслед и как будто что-то просчитывал в уме. Потом он тихо скомандовал:

– Гусь, пошли! – и стал осторожно выбираться из кустов.

Инга, не говоря ни слова, полезла за ним. Острая колючка впилась ей в локоть, и она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Они выползли из кустов и снова побежали.

По ее ощущениям, они пересекли путь охотника, некоторое время двигались перпендикулярно ему, затем свернули и пошли параллельным курсом. Теперь они как бы заходили ему в тыл, оставаясь несколько в стороне. Они бежали почти бесшумно, – пришло второе дыхание, глаза как будто стали зорче, а слух острее.

Баженов, мчавшийся впереди, вдруг поднял руку. Инга теперь без слов понимала его. Она остановилась и присела, снова увидев охотника.

Человек в балаклаве был впереди и немного в стороне от них. Он стоял, то ли прислушиваясь, то ли присматриваясь, то ли раздумывая, куда идти. Теперь он был виден справа, и Инга рассмотрела в его правой, опущенной, руке пистолет с длинной насадкой на стволе. Ну да, это глушитель, она видела такие в фильмах…

Инга и Баженов ждали, затаив дыхание и не шевелясь. Она понимала Лешин замысел. Они пойдут за этим человеком. Это опасно, но, пожалуй, разумно. Во‐первых, так он будет у них на глазах, во‐вторых, он их куда-нибудь да приведет, по крайней мере к выходу из леса. Уж он-то должен знать, где выход…

Между ней и Баженовым установилась странная общность. Они как будто стали единым целым. Все, что они видели, слышали, ощущали, все, о чем думали, было общим. Чтобы понимать друг друга, им не были нужны слова. Они просто переглядывались и все читали друг у друга в глазах.

Сейчас они безмолвно спросили друг друга – почему он медлит? Охотник по-прежнему стоял неподвижно, словно в нерешительности, только голова в балаклаве медленно вращалась по сторонам, как радар, сканирующий пространство. Видимо, он потерял их след и не знал, куда идти дальше…

Прошло еще несколько томительных минут, он все-таки зашевелился и двинулся вперед. Он шел, не оглядываясь, сначала медленно, потом быстрее, и они тронулись вслед за ним.

Это оказалось трудно. Охотника нельзя было выпускать за пределы видимости, иначе он в своем болотном плаще мог легко затеряться в пестроте леса. Но они слышали его – треск сухих веток под ногами, шорох раздвигаемых кустов… Значит, и он мог слышать их – как назло, в лесу почему-то стало тихо, птицы примолкли. Но если вооруженный человек мог позволить себе шуметь, то они-то нет…

Инга короткими перебежками двигалась вслед за Баженовым. Пот тек у нее по спине, к мокрому лицу липла паутина, ноги налились тяжестью. Она мечтала о том, чтобы человек, идущий далеко впереди, хоть на несколько минут остановился и дал им передохнуть…

Ей казалось, что они идут так уже бесконечно долго, и она совсем выбилась из сил. Вдруг Баженов опять остановился и поднял руку. Инга замерла. Он повернул к ней разгоряченное, напряженное лицо и прошептал:

– Инга, осторожно поворачивай и иди назад. Старайся идти по своим следам…

То, что он сказал «Инга», а не «Гусь», испугало ее. Значит, произошло что-то плохое. В ответ на ее безмолвный вопрос Баженов проговорил:

– Не пугайся, но, похоже, он нас в болото загнал…

Только тут Инга обратила внимание, как изменилась местность вокруг. Лес стал редким, а деревья какими-то чахлыми, больными. Земля под ногами была кочковатой, покрытой ядовито-зеленой травой, она колыхалась и хлюпала при ходьбе…

– Ты думаешь, здесь настоящая топь? – прошептала она.

– Не знаю, но проверять мы не будем. Давай потихоньку выбираться…

Инге казалось, что каждый ее шаг будет последним. Почва чавкала и уходила из-под ног. Как она вообще тут шла и ничего не замечала? Так увлеклась погоней? Если бы не Баженов, вообще ничего не поняла бы, пока не стала тонуть…

Осторожно, стараясь ступать туда, где трава была примята ее прежними шагами, но все же оступаясь и проваливаясь, она шла вперед. Баженов шагал сзади, придерживая ее. Что бы она без него делала…

К счастью, они не успели сильно углубиться в болото. Скоро земля под ногами стала тверже и устойчивей, они пошли уверенней, а через несколько минут выбрались на сухое место и двинулись по краю болота в ту сторону, куда ушел непонятный псих.

Инга искала глазами человека в балаклаве, но его не было видно, как она ни вглядывалась в редколесье. Он словно растворился в мареве, висевшем над болотом. Тяжело дышащий Баженов поймал ее взгляд, кивнул и махнул рукой – все, ушел…

– А он-то как?

– Как ушел? Знает тропу, по всей видимости. Может быть, охотник или даже егерь, изучил здешние места… О, смотри, похоже, он вот здесь шел, видишь, трава примята… Может, пойдем следом?

– С ума сошел? По болоту?

– Н‐да, неразумно, конечно. Предложение снимается, пусть идет… Жаль, не узнаем никогда, кто он такой и чем мы ему так не понравились. А вдруг это все-таки не давешний псих, а твой отвергнутый поклонник? Или бедолага, которого ты на зачете завалила?

– Знаешь, не смешно…

– Не смешно, – согласился Баженов. – Слушай, Гусь, а что у тебя в рюкзачке, а? Там бутербродика, случайно, не завалялось?

Инга уныло помотала головой.

– Неужели ты думаешь, что я утаила бы? У меня там купальник, носовые платки, еще какая-то несъедобная дребедень… Я ж собиралась купаться в бассейне, лопать яблочный пирог, попивать винцо с кофейком! Вести светскую жизнь в элитном коттедже! А не бегать по пересеченной местности!

– Вот про пирог ты зря упомянула. Негуманно… Я сейчас кору начну жевать!

Инга тоже сглотнула голодную слюну.

– Нужно выбираться отсюда, Леша. Давай подумаем, как…

Баженов вдруг нагнулся и что-то поднял с земли.

– Смотри-ка, зажигалка! Похоже, этот упырь болотный посеял! Золотая… О, смотри, монограмма – буквы Н и З. Маска, маска, как тебя зовут?

– Леша, – сказала Инга внезапно севшим голосом. – Леша, а ведь это Наташкина зажигалка! Я ее вчера у нее видела, в кафе…

– Точно ее? Или просто похожая? И вообще, откуда здесь взяться Натахиной зажигалке?

– Не знаю… Очень похожа, и буквы… Наташкины инициалы… Как-то мне не по себе… Леша, давай подумаем, как отсюда выбраться, а все остальное – потом…

– Ладно, ты права… У тебя телефон с собой, не потеряла?

– С собой, только у меня простой телефон, без примочек, навигатора нет…

– Давай попробуем, может, связаться с кем-нибудь сумеем…

Инга вынула из тесного кармана джинсов маленький телефон-раскладушку. Баженов взял у нее трубку, попробовал включить и разочарованно вздохнул:

– Разрядился… Гусь, ты когда его последний раз заряжала?

– Черт! Вчера собиралась поставить на зарядку, но вы с Наташкой мне все планы спутали! Злая была, так не хотелось тащиться в этот «Сосновый рай», что я про все забыла… Про телефон вообще не вспомнила. Утром сунула машинально в карман… Вот ведь как чувствовала, что не надо было ехать!

Она сердито посмотрела на Баженова, и он почувствовал себя виноватым.

– Да я сам не хотел ехать, Натаха просто силой меня заставила. Знаешь же ее, привяжется, как репей!

Оправдываясь, он чувствовал, что говорит неправду. Да, он тоже злился на Наташку, и вчера, и сегодня утром, особенно когда стоял, как дурак, перед закрытыми воротами Земляникинского особняка… Но сейчас он был Наташке благодарен. Несмотря ни на что… На жутковатое приключение с неведомым болотным упырем, на то, что сейчас он стоит посреди незнакомого леса и не знает пока, как из него выбраться… Ничего, выйдут рано или поздно, чай не в нехоженой тайге… Зато в его жизни началось что-то новое, такое заманчивое, интересное, что захватывает дух! И ради этого нового ничего не жаль!

– Ладно, – решительно сказал он. – Будем действовать по-другому. Ты помнишь, куда солнце светило, когда мы сюда ехали?

– Солнце? В лицо вроде…

– Точно, в лицо, я помню, как водила чертыхался… Значит, шоссе идет с запада на восток… В лес мы зашли… так, если стояли лицом в направлении движения, то вправо, то есть на юг… Шоссе от нас к северу… Ну что? Двигаемся на север! Ищи мох на деревьях! О, вон там, видишь? Не горюй, даже если слегка ошибемся в направлении, все равно куда-нибудь выйдем. Это не тайга, а всего-навсего пригородный лес. Главное, не кружить… Так, чтобы не кружить, засекаем ориентир впереди, а когда доходим до него, засекаем следующий… Видишь раздвоенную березу? Это первый ориентир, двигаем к ней. Ничего, Гусь, прорвемся!..

Когда они наконец выбрались на шоссе, солнце уже садилось на верхушки деревьев. Было непонятно, то ли это шоссе, по которому они приехали в «Сосновый рай», или какое-то другое. Главное – это дорога, и по ней ходят машины, которые могут довезти до Тайгинска.

Их долго никто не хотел подбирать, и это было неудивительно, такой, наверное, потрепанный, бомжеватый был у них видок. Но наконец одна из машин все-таки притормозила, и водитель открыл дверцу.

– До города возьмете? – спросил Баженов и, получив утвердительный ответ, засунул Ингу на заднее сиденье, а сам сел впереди.

Инге показалось, что водитель, моложавый, худой мужчина лет сорока, как-то чересчур пристально посмотрел на нее. Наверное, она выглядит как баба-яга после всей этой беготни по лесу…

Она достала из рюкзачка зеркальце и внимательно изучила свою физиономию. Да нет, ничего особенного, волосы, конечно, встрепаны, но не слишком, а физиономия даже похорошела – посвежела, разрумянилась, слегка загорела, да и вовсе не грязная. Чего он так вглядывался? Может, знакомый? Нет, она видит его в первый раз…

Баженов, между тем, отвечал на вопросы водителя, которого интересовало, как они здесь очутились. Отвечал чистую правду – гуляли, мол, по лесу и заблудились. Услышав, что они «гуляют» от «Соснового рая», водитель присвистнул: ничего себе, куда забрались!

Инга вытащила телефон, чтобы позвонить Але, но тут же вспомнила, что вместо средства связи у нее бесполезная железяка. Бедная Алечка, она, наверное, с ума сходит. Инга, конечно, предупредила ее, что уезжает к Ягодке, но обещала звонить. И вот за целый день ни разу не позвонила, и сама Аля дозвониться ей не могла… Она ее убьет, и правильно сделает!

Какой странный, переполненный событиями выдался день! И казалось бы, он уже кончился благополучно, они ехали домой, но какое-то тревожное чувство не покидало ее. Что-то брезжило в глубине сознания, не всплывая на поверхность, мучило, не давая успокоиться. Кроме дикой истории со стрельбой и погоней, смущало и казалось странным загадочное отсутствие Наташки Земляникиной, а также ее зажигалка, найденная на краю болота. Но и это не все. Было что-то еще, то, чего она никак не могла понять. Как будто царапина на душе от этого дня осталась и болела…

И вдруг Инга вспомнила, как будто прикоснулась к больному месту, – таким обжигающим и острым было это воспоминание. Тот самый момент, когда она увидела человека с черным лицом. Что с ней тогда произошло? Что за внезапное помутнение сознания, холод, пронзивший все тело, свет, померкший в глазах, детский крик? Что это, откуда? Непонятное, пугающее, но это не приснилось… Тогда, в лесу, она постаралась отбросить и забыть тот мимолетный морок, было не до него, но сейчас он всплыл в памяти и ужаснул еще сильнее… Что с ней происходит, что?..

В зеркале она поймала пристальный взгляд водителя и поежилась. Почему он так разглядывает ее? Может быть, спросить у него прямо?

– Если нужно позвонить, возьмите мой телефон, – вдруг сказал он.

Инга облегченно вздохнула. Чего она так испугалась? Просто внимательный человек. Увидел, что она крутит в руках бесполезный аппарат…

С благодарной улыбкой она взяла протянутый телефон и набрала номер Али.

– Алечка, это я, – виновато сказала она, услышав встревоженный голос. Конечно, испугаешься тут, если Инга на целый день пропала, а теперь звонит с незнакомого номера. – Алечка, у меня телефон разрядился, не могла позвонить, прости, пожалуйста, приеду и все-все расскажу… Ты уже вернулась от Ангелиши? Да, все хорошо, уже еду, через часик буду дома. Целую!

Она снова поймала в зеркале смутивший ее взгляд водителя и отключилась.

– Леша, ты будешь звонить? – спросила она у Баженова.

Тот нерешительно посмотрел на хозяина телефона.

– Звони, звони, – разрешил водитель. – Тоже, поди, волнуются. Не бережете близких, молодежь!

Баженов взял телефон, секунду подумал и решил:

– Эсэмэску напишу! – потыкал пальцем в кнопки и вернул телефон водителю со вздохом облегчения. Он повернулся к Инге, подмигнул и пояснил: – Дед там сейчас меня поругает, напряжение сбросит и к моему приезду успокоится!

К дому Инги они подъехали уже в сгустившихся сумерках. У подъезда маячила встревоженная Аля. Увидев Ингу, выскочившую из машины, она кинулась к ней.

– Игуся! Ну что ж ты так долго, я уж вся извелась!

– Аля, прости меня, идиотку, забыла зарядить этот чертов телефон!

Но Аля вдруг отстранила ее и шагнула вперед. Инга оглянулась. Оказывается, Леша Баженов вышел из машины, и водитель зачем-то тоже. Инга подумала, что надо познакомить Алю с Баженовым, а водитель, возможно, рассчитывает на вознаграждение… Пока она раздумывала, Аля и странный водитель шагнули навстречу друг другу и одновременно воскликнули:

– Саша!!!

Инга удивилась. Они что, знакомы? Ее родная тетка и мужчина, которого она видела в первый раз в жизни, стояли друг против друга, смотрели потрясенно и молчали. Потом они заговорили, опять одновременно:

– Саша, ты совсем не изменилась!

– Саша, как ты здесь оказался?

Баженов оттащил ничего не понимающую Ингу подальше от этих двоих. Она оглядывалась и глупо спрашивала:

– Они что, знакомы? – хотя было совершенно понятно, что это так.

– Они знакомы и, похоже, не просто знакомы. – объяснил ей Баженов.

– Ты думаешь, у них были отношения? – догадалась Инга.

– Почему нет? Они примерно одного возраста, возможно, друзья юности… Погоди, все выяснится…

– Я думала, на сегодня сюрпризы кончились. Сегодня столько всего произошло, а тут еще и это…

– Инга! – Баженов наклонился и посмотрел ей прямо в глаза. – Сегодняшний день нам с тобой надо обсудить подробно и на холодную голову. То, что сегодня произошло, нам не удастся ни забыть, ни оставить без внимания. Нас пытались убить…

– Тише, Аля не должна об этом знать!

– Нас пытались убить, – шепотом повторил Баженов. – И надо решить, что с этим делать!

– Что ты предлагаешь?

– Сейчас иди домой и отдыхай, ты еле на ногах стоишь… Завтра я позвоню, и мы встретимся. Скажи мне свой номер телефона!

– Ой, а мне записать не на чем!

– Говори так, я запомню!

Инга назвала свой номер. Теперь нужно было повернуться и пойти прочь, но это оказалось не так-то просто. Как будто кто-то сегодня сковал их с Баженовым невидимой цепью, и разорвать ее было страшно. А вдруг они завтра не встретятся? Вдруг он не позвонит, забудет ее номер… Не так-то легко удержать в памяти десять цифр… Или вообще передумает, решит, что ничего такого не произошло и встречаться незачем… У него наверняка много своих дел, поинтересней, чем непонятное происшествие в лесу, девчонки, например…

Мысль о девчонках была так неприятна, что Инга резко развернулась и рванула прочь от Баженова. Ее тетка и непонятный незнакомец все еще стояли и тихо разговаривали. Проходя мимо них, Инга вытащила из рук Али ключи. Та очнулась и рассеянно посмотрела на племянницу.

– Аля, не задерживайся, пожалуйста, – сказала Инга, а незнакомцу благодарно улыбнулась. – Спасибо большое, что довезли!

– Иди, иди, детка, я сейчас! Иди, там все горячее, поешь, – с тем же отсутствующим видом ответила Аля.

Инга пошла к дому. Дойдя до двери подъезда, она оглянулась. Баженов стоял на прежнем месте и смотрел на нее. У Инги отлегло от сердца – нет, они завтра встретятся! Она помахала ему рукой и вошла в подъезд.

Алексей Баженов стоял на Театральной площади и ждал Ингу. В руках у него был букет, над выбором которого он изрядно попотел в цветочном киоске. Раньше, идя на свидание, он всегда покупал розы или гвоздики – на что хватало денег. Но сегодня этот стандартный выбор его почему-то не устроил. Он был уверен, что ни розы, ни гвоздики для Инги не подойдут. А что ей подойдет, он и сам не знал. В конце концов продавщица сама собрала ему букет из каких-то синих и голубых цветов, а потом еще обложила их мягкой травкой с мелкими белыми цветочками. Получилось красиво, и он обрадованно засиял. Заворачивать букет в цветную бумагу с фестонами он не позволил, согласился лишь на прозрачный целлофан, и вот теперь, со всем этим добром, он торчал около тумбы с афишами, нетерпеливо вглядываясь в лица прохожих.

Ингу он увидел издали. Вместе с группкой пассажиров она вынырнула из-за подошедшего автобуса на другой стороне площади и пошла к пешеходному переходу. Он жадно разглядывал ее, она была совсем другая, чем вчера, в коротеньком голубовато-сером платье, мягко обрисовывающем фигуру, в светлых босоножках, с сумкой на плече. Только крохотный крестик на невесомой цепочке был прежним. И она не искала его глазами, она смотрела себе под ноги и думала о чем-то своем…

На светофоре загорелся зеленый свет, и она пошла по переходу, пересекая площадь. Баженову казалось, что она не идет, а плывет… нет, не плывет, а летит над асфальтом, неспешно перебирая длинными ногами и не касаясь ими земли. Встречный поток воздуха сдул ей волосы со лба, и так, с откинутыми волосами, ее лицо оказалось еще прекраснее… Вчерашнее очарование не исчезало, наоборот, росло…

Вчера дед, которому он, конечно, не рассказал, при каких обстоятельствах потерял свой смартфон, отругав его за ротозейство, отдал ему один из своих телефонов, и он сразу же вбил в него номер Инги, а утром, выждав приличное время, позвонил ей, и они условились вечером встретиться в том же кафе на Театральной, где они были позавчера.

Инга наконец увидела его, заулыбалась, помахала рукой, подошла… Когда он, вытянув из-за спины, сунул ей свой букет, она заметно удивилась и смутилась, но цветы взяла, поблагодарила… Не обрадовалась, нет, и он огорчился этому…

Сегодня было воскресенье, и народу в кафе было много, но свободный столик все-таки нашелся. Они взяли кофе с густой рыжей пенкой, вазочки с мороженым и устроились друг против друга.

– Как ты? – спросил Баженов, внимательно глядя на Ингу. Она была не такая, как вчера, не только внешне, но и внутренне. Она была напряженная, натянутая как струна.

– Спала плохо, – пожаловалась Инга. – Думала, что как лягу, так и провалюсь, а ворочалась почти до утра, а потом еще кошмары снились.

Она не стала рассказывать Баженову о гнетущем чувстве тревоги, так и не отпускавшем ее со вчерашнего дня. Как рассказать другому человеку о том, чего сама ни понять, ни толком объяснить самой себе не можешь?

Вчера, ложась в постель, она думала, что к утру все пройдет, она поспит, расходившиеся нервы успокоятся, и она проснется прежней – спокойной и веселой. Но не получилось. Она долго не могла уснуть. Как только закрывала глаза, в голове начинала крутиться бешеная карусель – мелькали чьи-то лица, слышались обрывки слов, под колеса машины стелилась дорога, солнце бликовало и лезло в глаза, ноги несли вперед, не разбирая дороги, ветки кустов хлестали и царапали лицо, сердце суматошно колотилось в груди, а горло хрипело, заглатывая воздух. Человек с черным лицом вставал на пути, поднимал руку, и пуля летела прямо в сердце. Ужас подкидывал ее, она садилась в постели и не могла отдышаться…

Немного успокоившись, она ложилась и старалась понять, что с ней происходит. Там, в лесу, она и испугаться толком не успела. Не потеряла разума, вела себя вполне адекватно. Делала все, что нужно – бежала, пряталась, спасалась… Спаслась… Почему сейчас, когда все позади, она похожа на истеричку, на сумасшедшую? Это что, посттравматический синдром?

Ответа на этот вопрос не было. Она снова закрывала глаза, и все повторялось. Это была самая длинная ночь в ее жизни…

Под утро ей удалось заснуть, но лучше бы совсем не спать, потому что она увидела кошмар. Ей приснилась Наташка Земляникина.

Наташка сидела на огоньковой поляне, распустив длинные волосы до земли. У нее всегда были длинные волосы, но чтобы настолько, Инга не помнила. Волосы окружали Наташку плащом, пряди стелились по траве, шевелились, то ли от ветра, то ли сами по себе. Почему-то они были седые и светились лунным светом. И вообще, это была ночь, наполненная холодным, синим светом луны. Огоньки, росшие на поляне, казались черными, и на голове у Наташки был венок из черных огоньков…

«Ягодка, ты почему седая, – спросила Инга. – Это модно, что ли?»

«Это потому, что я теперь дриада», – ответила Наташка и, протянув руку, коснулась Инги.

Прикосновение было ледяным, холод пополз по руке, подкатил под сердце. Инга испуганно отшатнулась, а Наташка смеялась и повторяла: «Дриада, дриада…»

Инга проснулась в холодном поту. Сон непонятный и неприятный, его хотелось поскорее забыть, но он не забывался. Это явно был один из тех ярких снов, которые не забываются годами. Бродя в тот день по дому, она то и дело ловила обрывки этого сна, всплывающие в сознании, – черные огоньки на белом и слово «дриада», то самое, которое она слышала от Наташки наяву в кафе. Оно почему-то беспокоило, царапало ее…

Слово казалось Инге противным, похожим на коричневого мохнатого червяка… Почему Наташка в ее сне произнесла именно его? Этого слова вообще не должно быть в ее лексиконе. Наташка – человек простой и, увы, малоначитанный, а слово «дриада» – старинное, редко употребляемое в современном языке… Инга и сама смутно помнила, что оно означает, хотя благодаря Ангелише читала много и разного… Что-то сказочное, вроде русалки… Она даже залезла в энциклопедию. Да, дриада – мифическое существо, лесная нимфа. Понятно, русалка, только сухопутная… Противное слово, от него веяло тухлой мистикой, нежитью… Забыть бы, да не забывается, засело в мозгу…

Инга не стала рассказывать всего этого Баженову. Сейчас, в его присутствии, ей полегчало, она снова стала прежней. Ну или почти прежней…

– А ты как? – спросила она, принимаясь за мороженое.

– Я‐то как раз лег и провалился. А ты спросила у тетушки, откуда она знает того мужика, который нас вчера подвез?

– Спросила… Говорит, старый знакомый, встречались много лет назад, а потом как-то потерялись… Александр Александрович Сарычев. Представляешь, они полные тезки, оба Александры и оба Александровичи! Он Сан Саныч, она – Сан Санна!

– А как они встречались? Просто как знакомые или… непросто?

– Не знаю, Аля как-то неохотно об этом говорила, я не стала слишком напирать…

– А почему у нее нет своей семьи? Симпатичная тетка, на тебя похожа…

Инга, пропустив тонкий комплимент мимо ушей, отхлебнула кофе и задумчиво поковыряла ложечкой мороженое.

– Наверное, из-за меня, – со вздохом призналась она. – Когда родители погибли, мне четыре года было, и сироту хотели отдать в детдом. Але тогда исполнилось всего девятнадцать, ей не хотели меня отдавать… Но Аля за меня сражалась и выцарапала у службы опеки! Ну и бабушка еще помогла, мамина мама. Она тогда работала в городской администрации, занимала немаленький пост. Она сама не хотела меня брать – маленький ребенок, обуза… Но и допустить, что родную внучку поместят в детский дом, тоже не могла, вот и нажала на все педали… Ну а Аля… С ребенком не очень-то погуляешь, романы покрутишь… Наверное, поэтому она осталась одна… Не знаю, я ее никогда не спрашивала…

Они немного помолчали, а потом Инга спросила:

– Ты думал о том, что случилось вчера? Ты что-нибудь понял, придумал, что нам делать?

Баженов одним глотком допил кофе.

– Думал, – вздохнул он. – Но придумать ни фига не смог… Сложно все. По-хорошему, нам следует обратиться в полицию. Но я проанализировал ситуацию и пришел к неутешительному выводу: это нам ничего не даст…

– Почему ты так думаешь? – удивилась Инга. – На нас напал вооруженный шизофреник, он хотел нас убить. Мы знаем, как его зовут, эта Настя и Наташкин сосед называли имя – Владик. Только не Владислав, а как-то по-другому… Ну, не важно… И фамилию называли – Оброков…

Баженов поморщился.

– Ты думаешь, мы все там расскажем и нас по головке погладят и почетную грамоту дадут? Фиг! Для полиции такие дела – головная боль. Во‐первых, мы лица его не видели и не можем утверждать, что это Владик, или как его там… Даже если выяснится, что он, ему ничего не будет. Его все равно признают невменяемым. Насильно в психушку не посадят – это сейчас негуманно. А тут и богатый-влиятельный папочка Владика подключится, который уверен, что сынуля его – ангел во плоти! Ты слышала, что этот сосед Натахин говорил? Господин Оброков, мол, считает, что Владик совершенно неопасен, и ограничивать его свободу не намерен! Мы ни-че-го не добьемся! А времени и нервов потеряем – мама не горюй!

– Но он может еще на кого-то напасть!

– Ну-у… судя по всему, до нас он ни на кого не нападал. Там, в поселке этом, тишь да гладь да божья благодать! Это мы с тобой ему чем-то не понравились…

Они надолго замолчали. Баженов не отрываясь смотрел на Ингу. Она глубоко задумалась, упершись глазами в вазочку с остатками мороженого.

– Гусь, – наконец подал голос Баженов. – Тебе еще кофе принести?

– Леша, – Инга машинально поскребла ложечкой по дну вазочки и, отодвинув ее, подняла на Баженова черные глаза. – Ты лучше знаешь Ягодку. Скажи, насколько ей свойственно вот так позвать гостей и слинять, не предупредив?

– Натали? – удивился Баженов. – Это вполне в ее духе! Да у нее вообще ветер в голове гуляет, что он ей занесет, то и творит! Чего это ты сейчас?.. Нам не о ней думать надо!

– Но позвонить-то она должна была! – упрямо гнула свое Инга. – Меня беспокоит, что она не позвонила! И зажигалку ее мы нашли! Как она там оказалась? Боюсь, с Наташкой что-то случилось! Знаешь, я ей сегодня с самого утра звоню, а она недоступна…

– Да что с ней случится? – пожал плечами Баженов. – Укатила к своему Климке – и досвидос! Она может свои планы за секунду поменять. Сейчас хочет одного, а не успеешь моргнуть, у нее на уме уже другое. А что не позвонила… Ну, так могла телефон посеять. У нее потерянных целая плантация! Ну и черт с ней, пусть наслаждается жизнью! На фиг она нам сдалась? Мы с тобой по ее милости чуть жизни не лишились! Я вот телефон потерял, подарок, между прочим…

Ну как его убедить? Не рассказывать же, что Наташка приснилась ей в дурном сне, который теперь не дает покоя!

– Леша, – осторожно спросила она, – Наташка когда-нибудь произносила при тебе слово «дриада»?

– «Дриада»? – озадачился Баженов. – Нет, никогда. Ни «дриады», ни «триады» никогда от нее не слышал. Она говорила исключительно на простом русском языке, без изысков. Ну еще общепринятые англицизмы, конечно, употребляла, интернетовский сленг еще… А что?

– Да так, ничего… Когда мы с ней позавчера сидели в кафе, она это слово ляпнула как-то невзначай и почему-то испугалась, как будто лишнее сказала… Мне это странным показалось…

– Ну, не знаю. Мало ли что она могла ляпнуть случайно! По мне, так Натали ко всему, что вчера случилось, не имеет никакого отношения, а нам сейчас нужно думать об этом. Давай о Наташке потом, а?

– Леша, Наташка там живет, в этом «Сосновом раю», она знает всех своих соседей. Должна знать и этого Владика, что-то слышать, хотя бы на уровне сплетен…

– Ну да, здесь ты права, Натаху стоило бы порасспросить…

– И зажигалка ее нашлась как раз на краю того болота. Значит, Наташка там была, где этот псих разгуливает! Была и пропала…

– Гу-усь! – Баженов пощелкал пальцами перед носом Инги. – Ты чего такое говоришь? Можешь представить Натали, гуляющую по болоту? В резиновых сапогах на шпильках, ага? И зажигалка ее ли – еще вопрос!

Инга помолчала, побарабанила пальцами по столу, потом подняла на Баженова глаза и задумчиво, подбирая слова, заговорила:

– Знаешь, бывают такие загадочные картинки – путаница линий, и ничего не поймешь. Чтобы увидеть, нужно вглядываться в каждый элемент рисунка. И нам нужно вглядеться в каждое событие, пусть даже оно кажется пустяковым. Нам нужно найти Наташку!

– И как мы ее будем искать? На Кипр поедем?

– Леша, – Инга поставила локти на стол, уперлась подбородком в ладони и посмотрела на Баженова в упор, – у меня есть друг детства, помнишь, я тебе говорила?

– Помню, – сразу помрачнел он. – Шекспир! Или как его? Причитайло? Прикольная фамилия!

– Нечитайло, – мягко поправила Инга. – Боб Нечитайло. Так вот, он работает частным детективом и может помочь.

У Баженова мигом испортилось настроение. Вот как, дружок Инги еще и детектив‐ищейка! Бритоголовый бугай с наглыми глазами! Наверное, нравится ей, девчонки млеют от таких! Черт, вот не было печали!

– Чем это, интересно, он может помочь?

– Он умеет искать информацию. Я не знаю как – пробивает по каким-то базам, может, хакерствует, но он умеет… Он может разузнать про этого Владика Оброкова, поискать Наташку… Например, кому она звонила, улетела ли она из страны… куда она там могла уехать к своему Климке, на Кипр? Вот, улетела ли на Кипр… Всякие такие вещи, понимаешь? В конце концов, он узнает, где живут ее родственники, а тогда уже мы к ним можем пойти и узнать, где сейчас Наташка… И вообще, он посоветует, как лучше поступить в нашей ситуации. У него есть знакомые в полиции, в адвокатуре – куча полезных знакомых!..

Баженов долго мрачно молчал, уставившись неподвижным взглядом в пустую кофейную чашку, а потом наконец сказал:

– Ладно, Гусь, твоя воля… Если тебе непременно нужно вмешивать сюда своего знакомого сыщика, что ж… Когда ты хочешь с ним связаться?

– Сейчас позвоню! – обрадовалась Инга, хватаясь за телефон.

– Боб, ты где сейчас? – спросила она, когда в трубке раздался его голос. – Ой, в «Острове сокровищ»? Слушай, а на Театральную можешь подъехать, в кафе? Мне помощь нужна! Никакой кошелек я не теряла! Ну и что, пусть с Лютиком, подъезжайте вместе, кофейку попьете… Давай, мы ждем. Кто мы? Ну, тут Леша Баженов, мой однокурсник, мы вместе в передрягу попали… Давай, я жду…

Она спрятала телефон и улыбнулась:

– Он совсем рядом, сейчас подъедет! Они с Лютиком кино смотрели в развлекательном центре, в «Острове сокровищ»…

– Лютик – это… кто? – мрачно поинтересовался Баженов. – Служебно-разыскной пес?

– Лютик – это Люда, девушка Боба, – пояснила Инга.

– Ах, это девушка Боба! Хм, почти девушка Бонда! Девушка, значит, Боба, клево! Да здравствуют все девушки Бобов и Бондов!

Мрачное лицо Баженова мгновенно разгладилось, глаза повеселели. Наличие у Ингиного друга детства девушки меняло дело!

Инга поняла перемену его настроения по-своему. Обрадовался, что придет девчонка, подумала она. Сейчас начнет выламываться перед Лютиком, распускать хвост! Боб возмутится, еще полезет в драку! Кажется, их ждут проблемы…

От торгово‐развлекательного центра «Остров сокровищ» до Театральной площади была всего пара остановок, так что Боб и Лютик появились на пороге кафе уже через двадцать минут. Инга призывно помахала им рукой. Баженов обернулся.

Вместо бритоголового амбала к их столику подходил невысокий плотный молодой человек, держащий за руку хорошенькую золотоволосую девушку со светло-карими круглыми глазами. У самого парня глаза оказались не наглыми, а скорее пристально-въедливыми, и выглядел он вполне интеллигентно. А главное, он ниже Инги, и это совершенно примирило с ним Баженова. Инга не могла млеть от этого парня, а значит, с ним можно было иметь дело!

Он широко улыбнулся и встал, отодвигая стул для Лютика. Инга слегка напряглась и подумала, что распускание хвоста началось…

Но пока ничего плохого не происходило. Все расселись, перезнакомились, и Лютик сразу принялась щебетать:

– Ой, в этом кафе такой тортик клевый готовят – черемуховый, просто супчик! Я буду тортик и кофе со сливками. Бобик, да? Ой, и мороженое тоже!

– Если приклеишься попой к стулу, я тебя отрывать не буду! – насмешливо предупредил Боб.

– Фу, Бобик! – обиделась Лютик.

Баженов поднялся из-за стола.

– Я закажу всем черемуховый торт, мороженое и кофе…

– Мне без сливок! – хором сказали Инга и Боб.

Баженов кивнул и пошел к стойке.

– Инга, это ваш парень? – громко зашептала Лютик. – Ничего такой! Супчик!

Боб насмешливо поднял бровь и криво усмехнулся. Инга снова подумала: ну, началось!

– Леша просто мой однокурсник, – объяснила она. – Мы совершенно случайно встретились на днях и попали в неприятную историю. Сейчас Леша вернется, и я расскажу…

Человек, сидящий за соседним столиком спиной к четверке, подлил себе чаю из белого фарфорового чайника и стал пить мелкими аккуратными глотками, стараясь, чтобы шум не заглушал звук голосов у него за спиной.

В принципе он слышал достаточно хорошо, несмотря на то что в кафе было шумновато. В ухе у него было миниатюрное устройство, усиливающее звук. Но боязнь упустить хоть слово из разговора соседей держала в напряжении. Особенно он напрягался, когда начинала говорить эта…

Вчера он узнал ее сразу, несмотря на то что прошло много времени. Чувство узнавания было обжигающим, он не мог ошибиться! Она стала болевой точкой в его жизни, которая саднила, мучила его…

Вчера она вела себя так, будто видит его в первый раз, но это ничего не значило. Жаль, что у него вчера ничего не получилось, – так хотелось покончить со всем этим быстро и навсегда. Теперь придется искать другие пути…

Сегодня она не заметила его, не почувствовала присутствия, хотя он следил за ней от самого дома. И здесь, в кафе, он подобрался совсем близко, рисковал, но что было делать! Он должен был знать все, и вслушивался в каждое ее слово…

Слово «дриада» он услышал как раз в тот момент, когда мимо его столика проходила весело и громко гомонящая компания, поэтому не понял, в каком контексте оно упомянуто. Но это было не важно. В ее устах это слово не могло быть случайным, значит, она знала многое и могла узнать еще больше… Как странно, что она оказалась на его пути во второй раз, как будто замкнулся круг…

Было непонятно, известна ли собеседникам ее история. Впрямую она ни о чем не говорила, приходилось только догадываться. Но и это не имело особого значения. Если они что-то знали, то только с ее слов, а значит, исчезни она, и знанию этому – грош цена…

Из подслушанного разговора стало понятно, что заявлять куда-то она не намерена, но один из парней, – не тот, кто был с ней вчера, а другой – частный сыщик. Это плохо. У сыщика, пусть даже и частного, много возможностей что-то раскопать…

Да, они договорились. Невысокий плотный парень-детектив обещал покопаться в базах, узнать там, проверить сям… Черт бы их всех побрал! Не осталось никакой надежды, что его оставят в покое. Придется действовать. Обрывать эту нить, которая так неожиданно протянулась к нему из прошлого…

Инга поставила пробирки в центрифугу, пощелкала тумблерами, устанавливая нужную скорость и время, и нажала на «пуск». Центрифуга ровно загудела, пробирки в подвижных гнездах начали движение, разогнались, легли горизонтально и слились в посверкивающий диск. Инга отошла к рабочему столу.

– Люда, ты заказала раствор Рингера? – спросила она. – Последняя бутылка осталась!

– Заказала, Инга Константиновна, – откликнулась Лютик. – В пятницу еще! Сейчас пойду спрошу у снабженцев.

Лютик была сильно невыспавшаяся, вялая, она помалкивала и позевывала. Неловко выбравшись из-за стола, где она раскладывала по местам вымытую и высушенную лабораторную посуду, она потопала к двери, чуть не снеся по пути стоявшую, казалось бы в стороне, проволочную урну для бумаг.

Инга задумчиво проводила глазами «девушку Бонда». Вчера, когда они вышли из кафе, Боб и Лютик быстренько попрощались и отвалили, трогательно держась за ручки. Неужели, Боб всерьез втянул девчонку в любовные игрища? Как бы чего не вышло… Ладно, что она накручивает, может, они просто гуляли до рассвета, слушали соловьев… И вообще… Боб, конечно, вредный, но в его порядочности она никогда не сомневалась…

Юля Хруцкая, худая блондинка с короткой стрижкой, возившаяся с бумагами за соседним столом, поймала взгляд Инги и подмигнула ей.

– Похоже, загуляла наша кошечка! Глядишь, скоро и на крестины пригласимся!

– Может, на свадьбу сначала? – неуверенно предположила Инга.

– Ну, это вряд ли! – едко усмехнулась Юля. – Кто это женится сейчас на деревенских дурочках? Попользуются забесплатно и кинут. И поедет наша киска в свое Простоквашино улучшать демографию…

Инга вздохнула. Ехидные предсказания Юльки не прибавили ей хорошего настроения. Все-таки надо поговорить с Бобом…

Юля Хруцкая подошла к двери, открыла ее и громко крикнула:

– Я дождусь когда-нибудь, чтобы мне помыли посуду?!

Через минуту в комнату вбежала лаборантка Рита Яшкина, суетливо подхватила со стола Хруцкой большой пластмассовый таз с грязными пробирками, стаканами, наконечниками пипеток и уволокла в лаборантскую. Юля проводила ее недобрым презрительным взглядом.

– Ну что ты ее шпыняешь постоянно? – посочувствовала лаборантке Инга. – Нормально же можно сказать, зачем орать?

– Давай-давай, жалей чувырлу! – разозлилась Юля. – Скоро все тут покрадет! Гнать ее надо поганой метлой, чего Свейковская терпит, не понимаю!

Яшкину в отделе дружно не любили. С ее приходом у сотрудников стали пропадать деньги и мелкие вещи. Все были уверены – это Яшкина, но уличить ее ни разу не смогли, а не пойман, как известно, не вор. Пропадающие суммы были не слишком велики – пятьдесят-сто рублей, большого шума поднимать не хотелось, но необходимость постоянно охранять свои кошельки страшно раздражала, и все мечтали Яшкину уволить. Но повода пока не было, и приходилось терпеть…

Яшкина чувствовала всеобщую неприязнь и, конечно, догадывалась, что все ее подозревают. Когда в отделе поднимался шум по поводу очередной пропажи, она ходила, не поднимая глаз и вжав голову в плечи. Но никто ни разу не решился обвинить ее напрямую. Шум стихал, и все успокаивалось до следующего инцидента…

Дверь снова с грохотом распахнулась, и ввалилась потная, раскрасневшаяся «девушка Бонда», волокущая в обеих руках бутылки с раствором Рингера. Пыхтя, она взгромоздила их на стол и стала вскрывать полиэтиленовые упаковки.

И вот тут с Ингой опять произошло нечто странное.

Что-то стронулось, сместилось в голове, в глазах потемнело, ледяной холод охватил тело, и детский голос позвал из темноты: «Мама, мама!»

Она пошатнулась, схватилась за край стола, сгорбилась и замерла, пережидая головокружение.

– Эй, ты чего? – всполошилась Хруцкая. – Побледнела вся…

– Инга, ой, Инга! – подскочившая Лютик поддержала ее под локти. – Водички? Наверное, нашатырь надо!

Инга потрясла головой и выпрямилась.

– Ничего, все нормально, голова просто закружилась…

– Когда голова кружится, это уже не нормально, – возразила Хруцкая. – Ты, случайно, не беременная?

– Нет. – Инга крепко потерла ладонями лицо, глубоко вдохнула и выдохнула. – Я не беременная, и со мной все нормально. Люда, давай работать!

Рабочий день потек своим чередом. Гудели центрифуги, пощелкивали реле термостатов, хлопали двери, текла вода… Инга занесла результаты замеров в журнал и перевела дух. Можно передохнуть и попить кофейку…

В комнату заглянула Клара Семеновна, немолодая улыбчивая женщина, сотрудница соседнего отдела.

– Инга, – позвала она и заговорщицки улыбнулась: – Выйди-ка на минутку!

Инга удивилась, но отставила в сторону кружку с недопитым кофе и вышла в коридор.

– Это тебе! – Клара Семеновна протянула ей букет из трех бордовых роз и еще что-то в яркой подарочной упаковке.

Инга недоуменно взглянула на Клару Семеновну.

– Не поняла…

Та засмеялась:

– Да не от меня, не бойся! От мужчины! Просил передать…

Инга спрятала руки за спину.

– Все равно не поняла. Какой мужчина?

Клара Семеновна посмотрела на нее с жалостью, как на идиотку:

– Ну чего не понять-то? Внизу, на вахте, стоит мужчина. Наша вахтерша его не пускает, естественно. Я иду… Вот он и попросил передать. Тебе! Там, в цветах, записка. Держи! Эх, Инга, Инга… Другая бы хватала да радовалась!

– Это не ошибка? Он точно сказал, что мне?

– Да точно, точно! Инге Гусевой, так и сказал. Другой такой у нас нет!

Клара Семеновна повернулась и бодро зацокала каблучками по коридору, а Инга осталась стоять с букетом и красивым пакетом в руках.

– Ого! – поразилась Юля, когда Инга вернулась в комнату. – Откуда дровишки?

Она подскочила и выхватила клочок бумаги, торчавший в букете.

– Ну-ка, ну-ка, посмотрим, от кого, от какого принца-дринца?

– Юля, верни, пожалуйста! – возмутилась Инга.

– На, на. – Юля сунула записку обратно в букет, фыркнула и отошла к своему столу. – Кому он нужен, твой веник!

– Инга Константиновна! – подскочила к ней Лютик. – Давайте я цветы в водичку поставлю! Красивые какие! А как пахнут! Супчик!

Инга отдала ей букет и развернула записку. На согнутом вдвое листке плотной бумаги было написано:

«Очень хотелось сделать приятное. Л.»

Инга положила записку на стол и развернула пакет. Коробка конфет, удлиненно-овальная, изящная, на темно-синем фоне серебристая россыпь звезд и затейливые буквы названия: «Созвездие». Ничего себе сюрприз!

– Ой, Инга Константиновна, супчик, я такие конфеты видела, они дорогие, но, говорят, очень вкусные. Я, правда, не пробовала… – Лютик водрузила на стол большую конусовидную колбу с широким дном, в которой уже стояли розы.

Прикусив губу, она с интересом разглядывала коробку. Ей явно очень хотелось попробовать конфеты.

– А слабо сослуживцев угостить? – Юля Хруцкая тоже подошла и встала позади Инги. – Или будешь одна лопать, под одеялом?

– Ой, супчик! Давайте правда попробуем, – заулыбалась Лютик и даже стала слегка подпрыгивать от предвкушения.

Но Инга решительно сунула конфеты обратно в пакет и спрятала его вместе с запиской в ящик своего стола.

– Нет, Люда. Это может быть ошибкой. Пока я не выясню, от кого этот подарок, трогать его не буду.

– Да это же от Леши, тут написано… Ой, извините!

Лютик прикусила язык и отошла.

– О‐о! У нас какой-то Леша появился! – ехидно пропела Юля. – Как много я пропустила!

Инга промолчала. Юлька недовольно фыркнула и отошла.

Она и сама не сомневалась, что конфеты принес Баженов. Кто же еще? У нее не имелось других знакомых мужчин, чье имя начиналось бы на «Л». И в то же время она была озадачена. Странное подношение посреди рабочего дня, можно сказать на глазах у сослуживцев, какое-то вызывающее, картинное, показушное… Нелепый поступок. Так непохоже на Лешу… И к тому же она вчера сказала ему, что не любит, когда ей дарят букеты… Пропустил мимо ушей? Услышал, но проигнорировал? Или это все-таки не он? Тогда кто? Почерк? Она понятия не имеет, какой он у Баженова. В сущности, она ничего не знает о нем. Что можно узнать о человеке, пообщавшись с ним два дня? Пять студенческих лет не в счет…

Нет, тут же возразила она себе. В тот день, когда они убегали от человека с пистолетом, о Леше Баженове можно было узнать многое… А что касается сегодняшнего непонятного поступка, то нужно выяснить, чем он вызван. И может быть, все станет понятнее…

Она набрала номер Баженова, но тот был недоступен. Ну да, вчера он упоминал, что в их институте сейчас проходит конференция молодых ученых. Наверное, во время заседаний они отключают телефоны…

Ничего, вечером они все равно созвонятся, как условились вчера. И Боб Нечитайло должен позвонить, рассказать, что ему удалось нарыть. Надо немного подождать…

Она вспомнила вчерашний вечер. Расставшись с Лютиком и Бобом, они с Баженовым пошли на набережную и влились в толпу гуляющих. Солнце уже скатывалось к горизонту, жаркий день догорал. С реки тянуло прохладой, работали фонтаны, пахло сиренью…

Гуляющие, парами и небольшими группами, медленно двигались по набережной. Мелкие хлопотливые воробьи, щебеча, купались в фонтанах, тучные, неторопливые голуби, переваливаясь, ходили по асфальту, словно тоже гуляли в этой воскресной толпе. Где-то вдалеке играла музыка…

Инга с Баженовым несколько раз прошли набережную из конца в конец, любуясь летним закатом и засыпающей рекой, побродили у фонтана, посидели на скамейке под сиренью… О своем странном приключении в лесу, о Наташке они больше не говорили – новой информации не было, нужно ждать, что накопает Боб. Вспоминали студенческие времена, приключения на экзаменах, смешные случаи… У Инги из головы словно ветром выдуло все мрачные мысли. Вернувшись домой, она рухнула в постель и провалилась в сон до утра.

Прощаясь с Баженовым у своего подъезда, она смущенно попросила:

– Леша, не дари мне больше цветов, ладно? Не люблю я букеты. Таскаешь их в руках, не знаешь куда деть, а они вянут, умирают… И вообще, сорванные цветы на меня тоску наводят. Глупо, я понимаю, но что поделаешь…

И Баженов ответил:

– Ладно, Гусь! Понял, усвоил, буду дарить шоколадки.

И вот тебе пожалуйста, шоколадки… Инга достала из ящика стола коробку с конфетами и повертела ее в руках. Она никогда не видела таких. Наверное, дорогие… Вчера, когда Леша сказал про шоколадки, она думала, что это будут простые, незатейливые плитки, как в студенчестве, а тут… Эх, зачем Леша это затеял? Вчера был такой хороший вечер, а сегодня эти помпезные розы и замысловатая коробка все испортили! Как неприятно, что он проигнорировал ее просьбу о цветах… Может быть, она для него вообще – пустое место?

Ее невеселые мысли были прерваны приходом лаборантки Яшкиной. Со стуком распахнув дверь, она втащила полную сетку вымытой лабораторной посуды и, с грохотом запихав ее в сушильный шкаф, ушла, так же хлопнув дверью. Юлька Хруцкая за соседним столом громко возмутилась:

– Вот же бестолочь косорукая! Ничего нормально сделать не может, все рывком-плевком! Ненавижу ее! В этом месяце две сотни у меня тиснула! Чего ее начальство терпит, не понимаю. Блатная она, что ли?

Инга сунула коробочку с конфетами поглубже в ящик стола и со вздохом поднялась. Хватит бездельничать, до конца рабочего дня еще далеко…

В этот день Инга провозилась. Когда она занесла в журнал данные последних проб и выгрузила грязные пробирки из штативов в таз, было уже около семи и, кроме нее, в отделе никого не осталось. И тут же, как будто дождавшись, когда она все закончит, позвонил Баженов.

– Гусь, я тут у вас внизу стою. Ты скоро управишься?

– Уже выхожу! – откликнулась Инга, поспешно сполоснула руки, торопливо стянула белый халат, кинула на спинку стула и, схватив сумку, кинулась к двери.

Но на полдороге она вспомнила о странном подарке, вернулась и выдвинула ящик стола. Нужно взять эти конфеты и вернуть, что ли, как-то выразить свое недовольство… Черт бы побрал все эти неловкие моменты!

Коробки с конфетами не было. Что такое? Инга выдвинула ящик до конца, перетряхнула все лежащие в нем бумаги, мелкую дребедень – ручки, карандаши, маркеры, скрепки, стеклографы – восковые карандаши для нанесения меток на пробирки… Коробка исчезла. Записка – вот она, а конфет нет.

Яшкина… Конечно, она, кто еще? Дернул же черт оставить конфеты в ящике! Знала же, что кроме денег пропадают вещи – косметика, украшения… Вот что теперь делать?

Погоревав над пустым ящиком, Инга сунула в сумку записку от «Л» и пошла к двери. Настроение мигом испортилось. Почему в таких ситуациях чувствуешь себя омерзительно, даже если никакой твоей вины нет, даже если воруют у тебя, а не наоборот?..

– Что ж вы так ее измусолили-то? – Боб Нечитайло раздраженно рассматривал злополучную записку от «Л», осторожно держа ее за уголок. – Измяли, залапали! Поди еще и на зуб пробовали?

Баженов и Инга молчали. Сказать было нечего. Они действительно долго вертели и крутили этот клочок бумаги в руках. На зуб, конечно, не пробовали, но нюхали…

Леша Баженов категорически отрицал свою причастность к странному подарку.

– Ну сама посуди, – убеждал он Ингу. – Зачем бы я стал что-то с кем-то передавать? Зачем мне эти детские игры? Я бы тебе позвонил, и ты бы вышла! Я человек простой! И я помню, что ты говорила про цветы, и не стал бы тебе их дарить!

Инга только сейчас сообразила, что даже не подумала поинтересоваться у Клары Семеновны, как выглядел человек, передавший ей цветы и конфеты. Так была раздосадована, что потеряла способность думать! Да и уверена была, что это Баженов! Только потом засомневалась… Завтра же с утра надо отловить Клару Семеновну и хорошенько расспросить!

Да, но если Леша Баженов ни при чем, то подарок предназначался явно не ей. И когда выяснится, что он попал к ней по ошибке, а потом пропал… Ой, как неприятно! А вдруг ей не поверят, решат, что она просто решила присвоить дорогие конфетки на дармовщинку? Вот стыдоба…

После этого они с Баженовым и принялись, выхватывая друг у друга, разглядывать и ощупывать записку от «Л» и довели ее до того состояния, которое вызвало резкое недовольство Боба Нечитайло.

С Бобом они встретились в сквере, недалеко от здания, в котором он арендовал офис. Они пристроились на лавочке под кустом сирени, Инга сидела в центре, а Боб с Баженовым по краям. Боб выглядел усталым и озабоченным. Сердито хмурясь, он порылся в карманах, нашел полиэтиленовый пакетик и спрятал туда записку.

– Зачем это? – удивилась Инга. – Что ты собираешься с ней делать?

– Скорее всего с этим уже ничего не поделаешь. – Боб сунул пакетик в карман и со значением посмотрел на Ингу и Баженова. – Но это вещдок. Он должен быть правильно упакован. Во всем должен быть порядок!

– Какой вещдок? – поразилась Инга. – Это просто недоразумение, которое выяснится само собой!

Но Боб продолжал сверлить их тяжелым взглядом, а потом, вздохнув, заговорил:

– Вот что я вам скажу, господа! Вы попали в нехорошую историю. Вокруг вас происходят странные события. Начну с того, что Наталья Земляникина-Халилова еще вчера была объявлена в розыск.

– Как? – ахнула Инга. – Наташка?

Боб недовольно зыркнул на нее, и она прикусила язык. Он продолжил:

– Наталья Земляникина-Халилова пропала в тот день, когда вы встретились с ней в кафе на Театральной. У ее отца большие связи и деньги, так что разыскные мероприятия уже вовсю идут. Домоправительница показала, что вечером в пятницу Наталья прислала ей эсэмэску, в которой сообщила, что остается ночевать в городе. После этого Земляникину никто не видел, в городской квартире ее нет, телефон пропал из сети. Ни на одном авиарейсе за это время она зарегистрирована не была, из страны не уезжала. Родители забеспокоились, потому что она не отвечала на их звонки. Они обзвонили всех знакомых дочери, но ее нигде не было. Вот они и нажали на все педали… Они сказали, что их дочь никогда не отключает телефон… Это первая странность…

Боб ненадолго замолчал, задумчиво попыхтел и продолжил:

– Второе. Земляникина, по вашим словам, позвала вас в гости, причем весьма настойчиво, можно сказать вынудила согласиться, а после этого не появилась дома и не предупредила ни о каком изменении своих планов. Это тоже странно, согласитесь.

– Что значит – «по нашим словам»? – возмутилась Инга. – Так все и было! Или ты думаешь, что мы врем?

– То, что я думаю, сейчас не важно и субъективно. Я излагаю факты так, как они выглядят. А выглядят они именно так – по вашим словам! Объективных подтверждений этому нет!

Инга сцепила зубы. Ей захотелось, как в детстве, треснуть Боба по шее! Объективно, субъективно… Педант чертов!

– Итак, пригласив вас, она исчезает, – продолжал Боб. – Вы, приехав в коттеджный поселок и не застав Земляникину, сталкиваетесь с каким-то странноватым человеком. Вы идете в лес, а этот незнакомец гонится за вами и пытается вас убить. Ни с того ни с сего… Это очередная странность…

– А ты узнал что-нибудь про этого сумасшедшего? – нетерпеливо перебила его Инга.

Боб недовольно покосился на нее и нехотя ответил:

– Пока немного. Согласно регистрационным базам, в этом вашем «Раю» проживает господин Оброков, Афанасий Иванович. У него действительно есть сын, Владлен Афанасьевич, сорока двух лет, нигде не работающий, по профессии художник… Ни по каким происшествиям этот художник не проходит, в уголовных сводках не засветился. Похоже, Владик вполне безобиден. Был бы этот псих агрессивным, давно бы сидел в психушке. Вряд ли обитатели элитного поселка терпели бы рядом с собой опасного психопата…

Немного помолчав, Боб добавил:

– Я постараюсь разузнать побольше про этого Владлена и его диагноз, но это не так просто, такие сведения не лежат на поверхности… Но пока вся эта история с его участием выглядит неправдоподобно…

Он опять помолчал, как будто давая им возможность возразить. Они молчали, и Боб заговорил снова:

– Далее… Вы находите в лесу зажигалку, которая якобы принадлежит Земляникиной. Принес зажигалку?

Боб в упор посмотрел на Баженова. Тот почему-то смутился под его взглядом и молча извлек из кармана маленькую золотую вещицу. Боб покраснел от досады.

– Блин, и тут все залапали! Оторвать бы вам руки!

Он зашарил по карманам, отыскал второй пакетик и упаковал в него зажигалку.

– Вы можете мне объяснить, как зажигалка исчезнувшей Земляникиной оказалась там, где вы ее якобы нашли? Кто именно ее нашел?

– Я, – сказал Баженов и с вызовом посмотрел на Боба.

– Кто бы сомневался! – хмыкнул сыщик и вдруг спросил, в упор глядя на него: – В каких отношениях ты был с Земляникиной? Ты ведь в тот день уехал из кафе вместе с ней, а? Я отсмотрел видео с наружных камер наблюдения – ты сел в машину к Земляникиной, вы уехали вместе. Что скажешь?

Баженов упер кулаки в колени и, подавшись вперед, уставился на Боба. Взгляд его стал таким же тяжелым и враждебным.

Инга почувствовала, что атмосфера накаляется. Двое мужчин по обе стороны от нее сверлили друг друга такими взглядами, что она почти физически ощущала, как в воздухе летают раскаленные искры, и слышала ту звонкую опасную тишину, которая устанавливается за момент до взрыва.

– Тихо!!! – крикнула она во весь голос, резко развела в стороны руки, как будто отталкивая их друг от друга, и почувствовала, как они разом обмякли, тяжело дыша. – Что происходит? – не снижая голоса, спросила она и повернулась к Нечитайло. – Боб, к чему ты клонишь?

– Скорее всего к тому, – процедил Баженов, – что это я похитил Натали и, очевидно, сделал с ней что-то плохое. При этом отнял у нее зажигалку, а потом сделал вид, что нашел ее. Так, господин детектив?

– Не исключаю такого варианта, – точно таким же тоном ответил Боб Нечитайло. – Так какие отношения связывали вас и Натали, господин Баженов?

– Боб, прекрати! – крикнула Инга. – При чем здесь это?

– Тихо, Гусь, – придержал ее за руку Баженов. – Я отвечу. С Натали мы вместе учились, были в одной тусовке, приятельствовали. Никакого интима, если вас, гражданин начальник, интересует именно это, у нас не происходило, и вообще Натали не была легкодоступной женщиной. Языком трындела, изображала из себя раскрепощенную и суперсовременную, но не более… После окончания университета и до того дня я ее не видел. Столкнулся случайно, Инга свидетель. В гости к ней не напрашивался, Инга свидетель. Денег я у нее не занимал, сам в долг не давал. Шантажировать меня ей было нечем. У меня нет мотива ее похищать. Да, после кафе мы уехали вместе, Натали подвезла меня до Южной площади, ей было по пути. Там мы с ней расстались, дальше я поехал на автобусе. У вас все, господин детектив?

– Нет, не все. – Боб откинулся на спинку скамейки и забросил ногу на ногу. – Остается еще то, о чем вы сейчас рассказали – странный подарок для Инги с запиской от какого-то «Л». Инга, в твоем окружении есть еще какой-нибудь «Л», кроме этого вот господина?

– Ну а это-то тут при чем? – возмутилась Инга. – Какое отношение букеты-конфеты имеют к Наташке и к психу, да вообще ко всему?

– Просто это странно. – Боб посмотрел в упор на нее своими немигающими глазами. – Вокруг тебя много странного, и это тоже… Так есть у тебя еще знакомые «Л»?

Вопрос был явно риторическим, и Инга промолчала.

Она подвинулась ближе к Баженову. Это был протест, адресованный Бобу, и тот понял. Он хмыкнул и снова обратился к ней:

– Ты можешь сейчас позвонить той женщине, которая передала тебе эти букеты-конфеты?

Инга покачала головой.

– У меня нет ее номера. Она работает в другой лаборатории, мы просто знаем друг друга, вот и все. Она гораздо старше, мы не общаемся накоротке.

– Ладно, завтра порасспроси ее о том мужике – рост, сложение, приметы…

– Слушаюсь, босс! – Инга постаралась, чтобы в ее голосе прозвучало побольше иронии.

Она и сама собиралась завтра расспросить Клару Семеновну, но командирский тон Боба бесил ее.

– Ну а кто мог спереть у тебя эти чертовы конфеты? – продолжал допытываться он.

Инга замялась. Язык не поворачивался говорить про Яшкину. А вдруг не она? Никто ведь никогда ее за руку не ловил… А кто тогда?

Все-таки, запинаясь, сомневаясь и оговариваясь, она рассказала, что время от времени происходит в их лаборатории и кого все подозревают.

– Где эта Яшкина живет? – сразу же насел на нее Боб.

– Не знаю. Где-то снимает жилье…

– Еще и без регистрации, поди?

– Ну откуда я знаю, Боб?

– Не знаю, не ведаю! – раздраженно передразнил ее Боб. – Никакой пользы от тебя! Все надо самому, все своим горбом!

Он поднялся со скамейки, сунул руки в карманы и покачался на носках, фальшиво насвистывая сквозь зубы.

– Ладно, я пойду, у меня еще дела есть. Вечером позвоню.

И он двинулся через сквер в сторону своего офиса.

Инга сидела понурившись. На душе у нее было тяжело. Все плохо – Наташка пропала, Боб с Баженовым поссорились, о странном происшествии в лесу ничего толком узнать не удалось, неприятный инцидент с подарком так и остался загадкой…

Рядом с ней сидел примолкший Баженов. Его молчание было тяжелым, оно прямо-таки давило на Ингу. Она чувствовала себя виноватой. Это она уговорила Лешу обратиться за помощью к Бобу, а тот не только не помог, но еще и почти обвинил Баженова черт знает в чем. Конечно, Леша обиделся! Сейчас он встанет и уйдет, и она останется одна. Может быть, это и к лучшему…

За эти три дня она как-то слишком привыкла к Баженову. Можно сказать, прикипела, стала зависимой… Скоро она вообще не сможет без него обходиться! Да, наверное, будет лучше, если он сейчас уйдет. Она останется одна и подумает над своей жизнью…

Что с ней происходит? Какие-то странные видения, которые совершенно выбивают ее из колеи, зависимость от другого человека… Что дальше? Буйное помешательство? Где ее прежняя жизнь, спокойная и безмятежная? Где ее нормальная жизнь?

Вдруг она почувствовала, что Баженов взял ее за руку. Она повернулась и встретилась с ним глазами. Он смотрел на нее с сочувствием, и ей это не понравилось.

Сейчас он скажет, как ей не повезло с другом детства – что-нибудь оскорбительное для Боба, и тогда ей придется самой с ним поссориться. Потому что Боб, несмотря на всю его вредность, все-таки старый друг, почти брат, и предавать его она не может.

Но Баженов сказал совсем не то, что она ожидала:

– Гусь, не переживай! Все выяснится рано или поздно. Надо дать мыслям повариться, покипеть, отстояться… Для любого химического процесса нужно время, а мысль – это тоже химия… Мы все поймем, вот увидишь. Нас же много теперь! Вон уже и полиция Натали ищет, и Боб твой подключился… Он, конечно, перегибает палку, но это он за тебя боится, я его понимаю…

Забыв, что минуту назад она боялась, как бы Баженов не оскорбил Боба, Инга возмутилась:

– Боб? Да он никогда ни за кого не переживает! Слишком толстокожий, чтобы переживать! Он просто вредина!

– Знаешь что. – Баженов поднялся со скамьи и потянул за собой за руку Ингу. – Пойдем, я тебя кофе напою. Нужно тебе тонус поднять. Тут недалеко есть местечко, там и поесть можно вполне бюджетно. И поговорим, и, может, что-то надумаем…

Расставшись в тот вечер с Баженовым у своего подъезда, Инга поднялась на два лестничных пролета и, глядя в окно, проводила его глазами, пока он не исчез за поворотом. Потом она спустилась обратно, вышла из подъезда, пересекла двор и подошла к соседнему дому. Здесь жил Боб, и на втором этаже светилось окно в его квартире. Инга вздохнула и набрала пару цифр на домофоне.

Дома была только Ангелиша. Она обрадовалась Инге, сразу же потащила ее на кухню, пить чай. Там уютно горел торшер, на спинке диванчика лежала книга с торчащей между страницами закладкой. Инга пригляделась к обложке. Ну да, Барбара Картленд, кто бы сомневался! Ангелиша обожала английские женские романы с благородными лордами и обедневшими красавицами аристократками, которые, помыкавшись в стесненных обстоятельствах и чудом избежав лап злодеев, ухитрялись-таки выйти замуж за этих самых лордов…

Разливая по чашкам чай, Ангелиша поинтересовалась:

– Ингуша, а что за мужчина у Али появился? Видела их несколько раз… Интересный такой, только она что-то с ним пока не знакомит. Ты его знаешь?

Инга пожала плечами.

– Говорит, что старый знакомый, встречались в юности, потом почему-то потеряли друг друга из виду, а тут вновь столкнулись… Подробностей не знаю. Аля не рассказывает, а я не лезу…

– Так хочется, чтобы у Али сложилась личная жизнь, – вздохнула Ангелиша. – Ты уже совсем взрослая, скоро уйдешь… Не осталась бы она одна…

Инга хотела было ответить, что никогда в жизни не бросит Алю, но не успела. Стукнула входная дверь, и голос Боба в прихожей зычно возвестил:

– Мама, я дома!

Через минуту Боб нарисовался собственной персоной в проеме кухонной двери. Увидев Ингу, он не удивился:

– Так и знал, что припрешься!

– И тебе добрый вечер, – хмуро сказала Инга. – Поговорить нужно…

Боб сделал широкий приглашающий жест в сторону своей комнаты:

– Вэлкам!

– Боб, а ужинать? – слабо вякнула Ангелиша.

– Не буду, мамуля, сыт! – Он размашисто прошагал к себе.

Инга отправилась следом. На пороге кухни она оглянулась. Ангелиша грустно сидела за столом, подперев голову кулачками. Она чувствовала, что сейчас «дети» будут ссориться, а ее это всегда огорчало…

Комната Боба была почти точной копией ее собственной. Письменный стол, кресло, диванчик… Боб сидел боком на подоконнике, с деланым безразличием глядя в окно. Когда Инга вошла и плюхнулась в кресло, он повернулся к ней и спросил:

– Ну?..

– Баранки гну! – резко ответила Инга. – Боб, это что сегодня было? Ты почему ни с того ни с сего на Баженова наехал?

– Баженов – это у нас Леша? – по тому, с каким сарказмом было произнесено имя ее друга, Инга поняла, что Боб не одумался, не успокоился и по-прежнему полон необъяснимой неприязни.

– Боб, что происходит? – воскликнула Инга, с досадой стукнув кулаком по подлокотнику кресла. – Ты можешь по-человечески объяснить?

– Мне не нравится, что ты связалась с этим Лешей. – Боб упорно сверлил ее своими немигающими глазами.

– А я должна делать только то, что тебе нравится? – возмутилась Инга. – Боб, ты с ума спрыгнул? Я знаю Лешу Баженова пять лет, я с ним училась, мы случайно попали в неприятную историю, и я попросила тебя помочь. Но тебе Баженов не понравился, и помогать ты не хочешь. Я правильно понимаю ситуацию? Так и скажи!

– Да ни фига ты не поняла! Я уже по уши влез в это дело, и оно все больше мне не нравится. Я сегодня был в этом вашем «Сосновом раю»…

– Да ну? А почему не рассказал?

– Не хотел при твоем Баженове, я ему не доверяю. Я виделся с Оброковым-старшим, ну, отцом того самого психа, Владика, который якобы на вас напал… Этот Оброков нормальный, в общем, мужик, пальцы не гнул, поговорить согласился…

Инга всегда поражалась, как Бобу, с его вредным характером, удается легко налаживать контакты с самыми разными людьми. С ним все соглашались говорить, обо всем рассказывали… Может, это только с ней он такой вредный?..

– Ну так вот… Этот Владик – младший любимый сын. Художник, творческая натура… Много путешествовал по разным странам, в поисках, так сказать, новых впечатлений… Причем не довольствовался обычными туристическими маршрутами, – ему надо было лезть в глубинку, в трущобы, изучать жизнь аборигенов! Как Миклухо-Маклаю… И это «миклухомаклайство» кончилось плохо. Из очередной поездки в Таиланд он не вернулся. Отец искал его больше года, поднял на ноги полицию всей Юго-Восточной Азии. Он мужик денежный, мог себе позволить… Наконец сыночка нашли в какой-то тамошней психушке, в невменяемом состоянии, со следами черепно-мозговой травмы… Его привезли в Россию, долго лечили, но в себя он так окончательно и не пришел. Что и где с ним случилось, объяснить не смог, двинулся мозгами капитально… Скорее всего, он нарвался на тамошних бандитов… То ли его ограбить хотели, то ли другое что, но недобили… Там кроме черепно-мозговой травмы еще и наркотики были, и какая-то экзотическая хворь, целый букет, словом… Теперь этот Владик живет с отцом, бродит по окрестным лесам, рисует… Отец клянется, что он абсолютно безвреден, мухи не обидит, ни на кого напасть не способен, никакого оружия никогда в руках не держал… Инга, ты уверена, что в тебя вообще кто-то стрелял?

– Странный вопрос… Конечно, уверена!

– Стоп, не торопись. Вспомни и опиши подробно, как это происходило.

Спорить с Бобом было себе дороже, и Инга принялась вспоминать. Боб начал перебивать ее с первых же слов:

– Стоп-стоп-стоп! То есть ты услышала какой-то непонятный звук, а потом только убегала, ничего не понимала, просто поверила этому Баженову и подчинялась ему. Сама не видела, как стреляли, и даже не слышала выстрелов…

– Леша сказал, что оружие с глушителем…

– Опять Леша, опять сказал… Ты своими глазами что-нибудь видела?

– Видела мужика в балаклаве. Своими глазами. И плащ у него был, как у этого психа Владика. И походка похожа, и рост такой же…

– Про плащи я узнавал – такие есть у всех в поселке, кто ходит в лес по ягоды-грибы. Особенно у охранников, у обслуги, те все запаслись… Эти плащи завезли в сельмаг соседней деревни… А балаклава… Ты уверена, что это была балаклава, а не какой-нибудь накомарник?

– Уверена. Черная маска с прорезями для глаз и рта… Никакой не накомарник…

Инга словно наяву увидела перед собой человека с черным лицом, и в этот момент с ней опять случилось это.

Накатила темнота, ледяной ветер швырнул в лицо снег, заплакал ребенок… Чудовище с черным лицом вздыбилось и пошло на нее…

Боб увидел, как она мертвенно побледнела, коротко, со стоном, втянула воздух и закрыла лицо руками. Он испугался, сорвался с подоконника и подскочил к ней.

– Инга, эй, Инга! Эй, эй! Я щас маму позову!

– Стой! – Она еле успела поймать Боба за руку. Она несколько раз глубоко вздохнула, краска медленно возвращалась на ее лицо, темнота уходила из глаз. – У меня просто голова закружилась, – объяснила она. – Не смей говорить Ангелише, а то она еще Алю напугает! Ерунда, уже прошло…

В ушах у нее все еще звенел детский голос: «Мама! Мама! Мама!..»

Боб присел перед ней на корточки.

– Слушай, Инга, а ты… не того?.. У тебя с этим Баженовым что, серьезно?..

– Пошел к черту! – разозлилась Инга. – Никакого «того» у меня нет, Леша Баженов – мой однокурсник, с которым мы вместе попали в непонятную историю, и все! Давай по делу говорить!

– Ладно, ладно, не вскипай! По делу так по делу…

Боб, кряхтя, поднялся с корточек и сел на диван.

– Ты говорила, у него был пистолет. Ты пистолет этот своими глазами видела, или опять Леша сказал?

– Видела, – секунду подумав, ответила Инга. – Когда мы оказались справа от него… С такой длинной штукой, глушителем…

– А ты хорошо его рассмотрела? Вообще разбираешься в пистолетах?

– Видела издали, – не стала врать Инга. – И в пистолетах ничего не понимаю. Но ни на что другое эта штука не была похожа.

– Угу… – Боб замолчал и ушел в свои мысли.

Подождав минуту, Инга нетерпеливо спросила:

– Ну!.. Что ты об этом думаешь?

Боб поднял на нее свои круглые немигающие глаза.

– Много непонятного… Если на вас действительно кто-то напал и это был Владик Оброков, то… Откуда у безобидного штатского психа пистолет, балаклава? И действия его слишком э‐э‐э… осмысленные, рациональные для психа…

– Значит, он не псих, а просто притворяется! Ты сам-то его видел, этого Владика?

Боб с сожалением развел руками:

– Увы!.. Дома его не было. Его вообще с того дня никто не видел… Отец организовал поиски, но пока безуспешно…

– Вот видишь!.. – воскликнула Инга. – Он не псих! Он бы не скрывался, если бы был психом!

Боб полез в карман и вытащил телефон.

– Оброков‐старший позволил мне осмотреть комнату своего сына, и у меня сложилось стойкое впечатление, что тот таки псих, самый настоящий. У него все стены сплошь завешаны картинами. Немного пейзажей… Оброков‐старший говорит, что пейзажи Владлен рисует в спокойные периоды… А когда у него обостряется болезнь, он рисует – не знаю, как это назвать… У него много таких рисунков, и на всех одно и то же, вернее, одна и та же… Сейчас покажу, я сфотографировал на телефон…

Боб показал Инге экран.

– Вот, полистай отсюда, но в принципе они все на один манер…

Инга посмотрела на экран, и холодные мурашки пробежали у нее по коже. Там была фотография странного рисунка. Тонкие линии, выполненные скорее всего тушью, затейливой вязью заполняли весь лист. На первый взгляд эта вязь казалась просто фоном, но, приглядевшись, можно было увидеть, что элементами узора служат изображения насекомых. Их было множество, самых разных – крылатых и бескрылых, совсем крохотных и побольше… Поражали тщательность и скрупулезность, с которыми были выписаны крылышки, лапки, усики и брюшки. Все это искусно переплеталось, переходило одно в другое и, казалось, кишело, готовое выползти за края рисунка. У Инги даже кожа зачесалась – показалось, что все эти твари ползают по ней…

Но главным было не это. В центре рисунка выступало из общего фона гигантское, по сравнению с остальными, изображение насекомого с головой женщины. Поднятая передняя часть туловища, две лапы, воздетые то ли в молитвенном экстазе, то ли в угрозе… Богомол. Женское лицо, явно азиатское, с раскосыми глазами и маленьким ртом с прихотливо изогнутыми губами… Брови и зрачки глаз сведены к переносице, отчего выражение лица было угрожающим. Общее впечатление чего-то омерзительно опасного. Да, на картине Владика был нарисован страх. «Ужас загнанной в безумие души», – вспомнила Инга где-то и когда-то прочитанную фразу… Она почувствовала, она поняла это, ведь с недавних пор такой же ужас преследовал и ее.

С гримасой отвращения Инга вернула телефон Бобу. Тот с интересом наблюдал за выражением ее лица.

– Заметила, да?

– Трудно не заметить. – Она зябко передернула плечами. – Конечно, Владик ненормальный…

– Я не про то, – поморщился Боб. – Ты заметила, что эта тараканиха похожа на тебя?

– Ну… весьма отдаленно, – вынуждена была признать Инга.

Это чудище действительно чем-то, скорее всего раскосыми глазами, напоминало ее, и это было неприятно.

– Отец Владика считает, что его сын рисует реальную женщину, которую встретил в своем путешествии, – сказал Боб. – Эта баба сыграла какую-то роковую роль в том, что с ним случилось, и он вспоминает ее с ужасом и отвращением…

Боб еще раз полюбовался на экран своего телефона.

– Теперь понятно, почему этот Владик так пялился на тебя, – с удовлетворением заключил он. – Эта баба – часть его кошмара, а ты напомнила ему о ней.

– И за это он решил меня убить, – вздохнула Инга.

– А вот тут ты спешишь! – Боб откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу. – Потому что остаются те же вопросы: откуда у психа оружие, балаклава? Ты можешь совместить вот это – он кивнул на телефон, – и того типа, который гнался за вами в лесу?

– Н‐не знаю, – с запинкой сказала Инга. – А вдруг он все-таки не псих?

– Ладно! – Боб решительно встал. – Завтра я свяжусь с Оброковым-старшим, может, Владик уже нашелся. Тогда съезжу туда, пообщаюсь лично… А ты пока подумай, кому еще могла насолить? Если все же отбросить Владика, кому могло понадобиться свести тебя в могилу?

– Никому! Я никому ничего плохого не делала!

Боб ухмыльнулся скептически:

– Что, прожив на свете четверть века, ты ни разу на ногу не наступила? Никому дорожку не перешла, ни одного врага не нажила? Не смеши!

– По крайней мере, ничего такого, за что убивают, я не делала!

– Милая моя-а, – протянул Боб, с усмешкой глядя на Ингу. – Много ты понимаешь, за что убивают! За то, например, что умнее, или мордочкой красивше…

– Ну, это не про меня!

– Много ты понимаешь! И знаешь что? Пока я все не выясню, держись подальше от своего Баженова, я пока еще не снял с него подозрения!

– Ты опять?! – возмутилась Инга.

– Потому что он мутный! И из этого странного дела везде торчат его уши! Земляникина уезжает из кафе вместе с ним – и исчезает! Ты идешь с ним в лес… кстати, кто из вас предложил пойти в лес, он?

– Он… – с заминкой призналась Инга.

– Во‐от!.. Ты идешь с ним в лес, и в тебя стреляют!

– В нас стреляют, – поправила она. – В на-ас!

– А это еще непонятно, в вас или персонально в тебя!

– Уж не хочешь ли ты сказать, что он специально повел меня под пули? – возмутилась Инга. – Зачем же в таком случае ему понадобилось меня спасать?

– Или делать вид, что спасает!..

– Боб, тебе мозги переклинило!

– Неизвестно еще, кому из нас переклинило! И почему он не признается, что принес тебе эти букеты-конфеты?

– Ну, не знаю, стесняется… Или это не он. Ты же еще не разобрался!

– Вот пока не разобрался, и держись от него подальше! Береженого бог бережет! Или ты так влюбилась в этого красавчика, что и дня без него прожить не можешь? Вот все-таки дура ты, Инга!

– А ты – Квадратные Штаны, – не осталась в долгу она.

– Ладно. – Боб за локоть вытянул Ингу из кресла. – Пойдем, я тебя до дому провожу. Поздно уже, и вообще… Не нравятся мне твои головокружения, завалишься еще где-нибудь…

Они вышли в прихожую.

– Мама, я Ингу провожу! – проорал Боб, скидывая тапочки и влезая в туфли.

Из кухни выглянула Ангелиша и помахала им рукой. Лицо ее было довольным: дети не поссорились, все хорошо…

Из окна своей комнаты Инга проводила глазами Боба, шагавшего через двор, и задернула занавеску. Она разделась, накинула халат и побрела на кухню.

Али дома нет. Опять гуляет где-то со своим «другом юности». Только почему-то домой его не приводит, не знакомит… Почему?.. Ох, как много непонятного стало в жизни…

После разговора с Бобом у нее было смутно на душе. Неприятные ощущения остались от всего – от фантасмагорической графики сумасшедшего художника, оттого, что расследование не приносило пока никаких результатов, а только все больше запутывалось, а самое главное, оттого, что Боб продолжал наезжать на Баженова…

Сама она была уверена, что Баженов ни при чем, и «уши» его торчат везде исключительно потому, что он случайно влип в это дело, как и она сама… И букеты-конфеты он ей не дарил. Он так искренне изумился, когда она показала ему записку от «Л»… Не мог так притворяться, он ни капельки не актер, уж она-то почувствовала бы фальшь…

Боб… Ну, его-то поведение понятно и объяснимо с чисто биологической точки зрения.

У Боба есть своя стая, свой прайд, где он ощущает себя вожаком, альфа-самцом… В эту стаю входят Ангелиша, они с Алей и Бобов отец, Викентий Данилович. Никто из них не мешает Бобу быть вожаком. Ангелиша позволяет ему командовать собой с материнской снисходительностью, Аля тоже очень нежно относится к Бобу, и его командирские замашки ее только умиляют… Она сама, Инга, подчиняется с изрядной долей иронии – ей все равно, пусть тешит свое самолюбие… А тихий дядя Вика по природе не лидер, над ним, по словам Ангелиши, властвует даже его собственная кошка! Так что Бобу очень комфортно в роли вожака…

Но вот к его стае приблизился другой самец, Баженов, и Боб забеспокоился, заревновал, потерял душевный покой. Это беспокойство рождает подозрительность и заставляет приписывать сопернику все худшие качества… Отсюда и «мне не нравится твой красавчик»! Это на уровне инстинкта, разум здесь не участвует… Боб охраняет свою территорию, вот и все.

Что будет дальше, станут ли Боб и Баженов совсем врагами или все же как-то притрутся друг к другу, пока непонятно.

Ничего пока не понятно…

Инга открыла холодильник, рассеянно полазила по кастрюлькам. После Ангелишиного чая есть почти не хотелось… Вот банан, говорят, они повышают настроение… это ей не помешает…

С бананом в руке она подошла к окну. Ого, а вот и Аля со своим «другом юности»… Инга немного отодвинулась, чтобы ее не было видно с улицы, и с любопытством принялась наблюдать за своей теткой и ее спутником. Симпатичный дядька, она это еще там, на дороге, заметила – подтянутый, высокий…

Аля и «друг юности» подошли к дому и скрылись под козырьком подъезда. Инга ждала, время шло… Интересно, они целуются или нет? Наконец пропиликал домофон, хлопнула дверь. Инга отошла от окна. Она улыбалась… Ох, чует ее сердце, что к Бобову «прайду» приближается еще один самец…

Ночью началась гроза. Сначала молнии сухо долбили землю, поднявшийся ветер влетал в окно, высоко, почти до потолка, задирал штору. Когда он снес с тумбочки книжку, которую Инга читала перед сном, пришлось вставать и закрывать окно. В комнате сразу стало душно. Спать было невозможно, и Инга сидела в постели по-турецки, глядя в окно на молнии и стонущие под ветром деревья. Потом наконец хлынул дождь.

Ветер утих, молнии теперь сверкали где-то далеко, гроза уходила. Инга встала и снова распахнула окно. В комнату вплыл влажный холодный воздух с запахом озона, и она сладко заснула, до ушей завернувшись в одеяло.

Утром она шла на работу, прыгая через лужи и поломанные ветки тополей, упавшие на дорожки. Ветки были густо усеяны зелеными кистями с коробочками почти созревших семян. Если бы не гроза, они скоро раскрылись бы, полетел бы тополиный пух, могли вырасти новые деревья. Сколько жизней заканчивается, не начавшись…

Но яркое солнце, промытая ночным ливнем листва, напоенная трава, будто выросшая сразу на несколько сантиметров, быстро вымели грустные мысли из Ингиной головы. На работу она пришла в отличном настроении.

Его хватило ровно до тех пор, пока она не увидела заметно привядший букет на своем столе. Она сразу вспомнила обо всех своих проблемах… Бросив сумку на стол и натянув белый халат, она постояла несколько секунд, собираясь с мыслями, и отправилась искать Клару Семеновну.

Она нашла ее в «холодной» комнате. Склонившись над холодильным прилавком, та сосредоточенно растирала что-то в ручном гомогенизаторе, погрузив его в ледяную баню. Инга подождала, пока она закончит, и приступила к допросу.

– Кларочка Семеновна, – извиняющимся голосом начала она. – Простите, что отвлекаю от работы, но у меня страшно неловкая ситуация. Никак не могу понять, кто мне вчера подарил эти чертовы конфеты и цветы. Вы не опишете мне того человека?

– А как же записка? – Клара Семеновна, кряхтя, потирала спину и смотрела на Ингу с удивлением.

– Да в том-то и дело! – воскликнула она. – Ничего не понятно из этой чертовой записки!

Клара Семеновна задумчиво пожевала губами.

– Ну-у… Знаешь, Инга, я тебе, пожалуй, мало чем помогу… Понимаешь, я с улицы зашла, с солнца, а в вестибюле у нас темновато, сама знаешь… И стоял он спиной к окну… Я, пожалуй, только силуэт и видела. Ну, высокий такой, голос приятный, ближе к баритону… На голове кепка с козырьком… Бородка, усы… Да, и очки еще темные… И он так и сказал: «Передайте Инге Гусевой». Я не могла ошибиться! Другой-то Инги Гусевой у нас нет! А что, ты его совсем не знаешь?

– Да вот, получается, что не знаю, – вздохнула Инга.

– Но это странно, – протянула Клара Семеновна. – Это очень странно!

– То-то и оно! – еще раз вздохнула она и ушла, оставив коллегу в задумчивом недоумении.

Сказав, что не узнает анонимного дарителя, Инга, пожалуй, покривила душой. Человек, описанный Кларой Семеновной, очень напоминал странного психа Владика из «Соснового рая». Голос… черт его знает, какой у него голос, при ней он не сказал ни слова… Высокий… да, вот это правда… Ну и борода с усами… Неужели он? Она стала мишенью для непонятного маньяка? Стоп, а как же подпись, эта чертова «Л»? Ведь психа зовут Владик! Значит, это не он? Ну ничего не понятно! Надо будет позвонить Бобу…

Она поднялась на свой этаж и остановилась на лестничной площадке, опершись на перила и глядя вниз, в лестничный пролет.

После разговора с Кларой Семеновной сомнений не осталось – букеты-конфеты предназначались именно ей. Да, никакой другой Инги Гусевой у них не было. Кто-то играл с нею в непонятную игру…

Случись это в другое время, она не придала бы этому особого значения. Но сейчас все непонятное пугало, вызывало мучительное раздражение. Слишком много странного происходило в последнее время вокруг нее…

Все вдруг вспомнилось, всколыхнулось, сплелось в один клубок, и вновь потемнело в глазах, пахнуло холодом…

Чудовище с черным лицом вновь двинулось на нее, и в прорезях маски теперь горели налитые кровью глаза безумца, кишащая масса насекомых поползла по рукам, по лицу, по стеблям увядших роз, и страх снова липкой паутиной облепил ее…

Через секунду все схлынуло, только сердце еще бешено колотилось в груди, и мурашки ползали по коже. Инга несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, потерла ладонями лицо и пошла на свое рабочее место.

В лаборатории уже гудел дистиллятор, помаргивая сигнальными огоньками, лилась вода из шлангов охлаждения, звякало стекло – хлопотливая Лютик сноровисто расставляла пробирки в штативы и подписывала их синим стеклографом. В комнате сильно пахло эфиром – добросовестная «девушка Бонда», прежде чем подписывать пробирки, тщательно стирала с них старые надписи смоченной в нем ваткой. На плите уже закипала большая колба с водой, рядом стояла наготове банка с кофе и лежала большая ложка. Приготовление утреннего кофе тоже было обязанностью Лютика.

– Привет, Люда! – поздоровалась Инга, проходя к своему столу.

– Ой, здравствуйте, Инга! – обрадовалась Лютик. – Вот, я почти все подготовила. Сейчас попьем кофейку, и можно начинать!

– Угу! – Инга рассеянно кивнула и стала зачем-то перелистывать журнал наблюдений. Ничего нового в нем не было, просто ей надо было успокоиться.

– Инга! – голос Лютика прямо у нее за спиной, совсем близко, прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула и испуганно оглянулась. – Инга, вы вчера так и не попробовали те конфеты, да?

Лютик даже на цыпочки привставала, глядя на закрытый ящик стола. На ее хорошенькой мордочке читалась страстная надежда на то, что конфеты еще лежат там в целости и сохранности. Значит, Боб не сказал ей…

Инга почувствовала, как ее охватывает неудержимый гнев. Взять бы конфеты и швырнуть в лицо тому, кто затеял эти игры! Только вот неизвестно, кому принадлежит это самое лицо, да и конфет нет! Нет этих чертовых конфет, нет!

Ответить Инга не успела – зазвонил телефон, и Лютик кинулась к нему.

– Да, Эльвира Иосифовна, – заговорила она, подняв трубку. – Это Людмила… А она еще не приходила… Ага, да, я узнаю… Хорошо…

– Инга, вы не знаете, почему Хруцкой еще нет? – спросила она, положив трубку. – Ее заведующая спрашивает, она отчет не сдала…

– Не знаю, – занятая своими мыслями, рассеянно ответила Инга. – Позвони ей. Может, заболела…

Она решительно отбросила журнал, который так и вертела в руках, и пошла к двери. Неосознанное желание хоть на ком-то выместить свой гнев и распутать хотя бы одну загадку погнало ее на поиски Яшкиной. Сейчас она припрет ее к стенке! Хватит миндальничать с воровкой!

Яшкину она нашла в лаборантской. Та стояла у мойки, в которую шумно лилась вода из открытого крана, и мыла пробирки, так энергично орудуя ершиком, что мыльная пена летала вокруг нее легкими белыми хлопьями. Инга подошла и нажала на рычаг, отключая воду. Наступила тишина. Яшкина подняла голову и взглянула на Ингу.

Перед ней было некрасивое, грубо слепленное лицо и круглые карие глаза с желтоватыми белками. Инга подумала мимоходом, что у Яшкиной неполадки с печенью… Из этих больных глаз на нее смотрело одинокое, затравленное человеческое существо, несчастное, покорно замершее в ожидании удара.

– Рита… – сказала Инга, чувствуя, что от ее решимости ничего не остается. – Рита… я сейчас начинаю большую серию экспериментов, и после обеда будет много грязной посуды… Ее надо будет быстро помыть, чтобы завтра у меня уже была чистая… Ладно? Помоете?

От вранья у нее загорелись щеки. Оно оказалось поспешным и нелепым – мыть грязную лабораторную посуду было обязанностью Яшкиной, и она выполняла ее довольно добросовестно, напоминать об этом не требовалось. Кроме Юльки Хруцкой, вечно шпынявшей Яшкину, никто этого и не делал. Та, конечно, поняла, что Инга темнит, но ничего не сказала, молча кивнула и снова принялась за пробирки. Инга вышла из лаборантской с ощущением, будто она только что чуть не совершила что-то непоправимое…

Нет, не будет она никого припирать к стенке и уличать! Не судья она, никому не судья! Пусть все останется как есть…

Вернувшись на свое рабочее место, она увидела, что Лютик куда-то поспешно собирается.

– Ой, Инга Константиновна, я отъеду ненадолго! Мне Эльвира к Хруцкой велела съездить, узнать, что с ней. До нее дозвониться не могут, и она никому не звонила. Я говорила, что у вас эксперимент, но Эльвира слышать ничего не хочет! Езжай вот, и все! Я постараюсь побыстрее!

Инга со вздохом кивнула. Понятно, заведующая отделом Свейковская приказов повторять не привыкла!

Без Лютика дело шло, конечно, медленнее, но все равно шло. Инга погрузилась в привычную рабочую кутерьму, изредка выныривая из нее, чтобы глотнуть кофейку и перекинуться парой слов с коллегами. Всех удивляло и беспокоило необъяснимое отсутствие Юли.

Вернулась расстроенная Лютик. Хруцкую она дома не нашла. Рассказала, что побегала по соседям, порасспрашивала. Юлю никто не видел со вчерашнего дня. У одной из соседок оказался ключ от ее квартиры, и они с Лютиком взяли грех на душу, заглянули в чужое жилье. Хруцкой в квартире не оказалось…

Лютик была усталая и подавленная, почему-то прятала глаза, как будто уже узнала что-то плохое. Инга хотела спросить у нее, что случилось, но не успела: остальные сотрудники окружили Лютика, стали, охая и ахая, выспрашивать подробности. Инга взяла телефон и вышла из комнаты.

– Чего тебе? – недовольно откликнулся Боб, взяв трубку после долгих гудков.

– И тебе добрый день, – со вздохом сказала Инга. – Я что, от погони оторвала или от засады?

– От следственных действий, – хмыкнул Боб и чем-то захрустел, зачавкал, звякнул ложкой, громко хлебнул. – Давай говори, чего надо.

– Боб, у нас сотрудница пропала. На работу не вышла, дома ее нет, на звонки не отвечает… Ты не можешь как-нибудь выяснить, не случалось ли чего-нибудь вчера или сегодня? Какие-нибудь происшествия, несчастные случаи с женщинами? Можешь выяснить по своим каналам?

– Зовут как? Приметы? – Боб был, как всегда, краток.

– Хруцкая Юлия, отчество, по-моему, Григорьевна, точно не помню… Худощавая блондинка, волосы короткие, рост сто шестьдесят три, примерно… Глаза… Зеленоватые такие…

– Посмотрю, – пообещал Боб и отключился.

Инга вернулась к себе. Вдвоем с Лютиком, которой удалось наконец вырваться из цепких лап родного коллектива, они быстро подготовили последние пробы, разлили по пробиркам эритроцитарную массу, и непривычно молчаливая Лютик утащила пробы в термостат. Инга собиралась расспросить Лютика, когда та вернется, о причинах ее угнетенного состояния, а пока распрямила усталую спину и хотела было сварить кофе для них, но тут позвонил Боб.

– Так, слушай внимательно, – без вступлений начал он. – По имени-фамилии никого в сводках нет, но в морге лежит неопознанный труп, подходящий по приметам. Ты фотографию этой пропавшей можешь прислать?

Инга почувствовала, как у нее подкосились ноги, и опустилась на стул.

– Фотографию? – дрожащим голосом протянула она. – Не знаю, сейчас соображу… Где ж ее взять-то?

– Давай, соображай быстрее, – сурово велел ей Боб. – Где-нибудь фоткались вместе?

– Может, и фоткались, – продолжала мямлить Инга. – Дай бог памяти… А, вспомнила, есть! У нас внизу стенд висит с коллективными фотографиями, я сейчас сниму на телефон и пришлю!

– Давай! – скомандовал Боб и отключился.

Инга поднялась со стула и пошла вниз, в вестибюль, чувствуя, что внутри у нее все трясется. Неужели Юлька?.. Господи, почему она не спросила у Боба, где нашли этот… этот труп? Может быть, это все-таки не Юлька?.. Хоть бы не она, хоть бы не она…

Руки у нее дрожали, и в глазах все плыло, когда она старательно наводила объектив фотокамеры на Юлькино лицо на общей фотографии отдела. Сделав несколько кадров, увеличив и поняв, что узнать Юльку можно, она выбрала наиболее удачный снимок и отправила Бобу. Поднимаясь по лестнице обратно в отдел, она чувствовала такую усталость, как будто выполнила тяжелую работу.

Она не успела дойти даже до своего этажа, когда телефон в ее руке ожил.

– Инга! – сказал Боб, и по его тону Инга поняла, что ничего хорошего он не скажет. – Инга, нужно, чтобы кто-нибудь из ваших сотрудников приехал на опознание. Тут выяснилось, что из родственников у твоей сотрудницы только тетка, но она живет далеко… Словом, найдите кого-нибудь, лучше мужика…

– Боб, от чего она умерла? Ее убили? Где ее нашли? – закричала в трубку Инга. Она споткнулась о ступеньку и чуть не упала, но вовремя схватилась за перила. – Боб, ты вообще уверен, что это она?..

– Тело обнаружили в парке, утром, но умерла она еще вчера вечером, – сухо заговорил Боб. – Признаков насилия нет, внешне похоже на сердечный приступ. Видимо, шла через парк, почувствовала себя плохо, села на скамейку и умерла… Смерть выглядит как некриминальная, но… Ни сумки, ни телефона при ней не оказалось. Значит, ограбление… Либо ограбили уже мертвую, либо пришили так, что следов не осталось. Вскрытие покажет… Ну а тех, кто ее ограбил, вряд ли найдут. Всю ночь дождь шел, никаких следов вокруг, все смыло. Да и ее отполоскало… Такое дело… Давай, пока!

Телефон замолк. Инга стояла перед дверью своей лаборатории, из-за которой слышались оживленные голоса. Там, похоже, собирались опять пить кофе, звякали посудой, двигали стулья… Она толкнула дверь, вошла. Все обернулись и замолчали, уставившись на нее во все глаза. Наверное, такое у нее было лицо…

– Ребята, – сказала она. – Ребята… – и заплакала.

В этот же день, ближе к вечеру, следственно-оперативная группа одного из отделов полиции Тайгинска выехала на место происшествия. В спальном районе, в заброшенном частном строении, был обнаружен труп женщины.

Пока одни сотрудники осматривали и фотографировали труп, другие исследовали дом и прилегающий к нему участок.

Собственно, это был не дом, а руины, окруженные покосившимся, кое-где легшим на землю забором. Прогнившая дырявая крыша, выбитые окна, провалившееся крыльцо, перекошенная дверь… То, что раньше было двором, заросло бурьяном, в котором, однако, были протоптаны тропинки, ведущие к висящей на одном гвозде калитке и к торчащему в дальнем углу участка «скворешнику». В этом ошметке старой жизни, нелепо торчащем рядом с многоэтажными домами, кто-то обитал…

Присутствовавший при осмотре участковый рассказал, что раньше здесь везде были частные дома. Их давно снесли, людей переселили, а это строение каким-то образом избежало сноса и теперь являлось общей головной болью. Развалины, как гнилой зуб, портили внешний вид микрорайона, жильцы соседних домов писали жалобы, чиновники чесали затылки и обещали наскрести денег на снос развалины и благоустройство территории, но исправить чью-то ошибку так и не удавалось…

С весны до осени в доме селились бомжи.

– Зимой-то здесь холодно, – пояснял участковый, а летом – разлюли-малина. Сползаются бомжики сюда со всей округи, пьют, горланят, дерутся. Пожары пару раз были. А вот теперь еще и трупак…

Не найдя ничего интересного во дворе, оперативники и участковый вернулись в дом, где медик уже заканчивал осмотр. Умершая женщина тоже оказалась бомжихой.

– Райка-опенка, – уверенно опознал ее участковый. – Постоянно тут ошивалась… Отмаялась, алкашка…

– Почему опенка? – поинтересовался медик.

– А бабы-алкашки все опенки – ножки тонки! – хохотнул участковый. – У них от алкоголизма ноги высыхают в нитку! У нормальных баб ноги сытые, икряные, а у этих – кость да жилы. Поди, и померла-то от бухла паленого!

– Ну, пока ничего сказать не могу, – констатировала медик, поднимаясь с корточек и потирая затекшую спину. – Внешне она целехонька, ни ран, ни следов удушения. Следы побоев есть, но старые. Умерла вчера вечером. На первый взгляд от сердечной недостаточности. Вполне возможно, что сама, ненасильственно, организм изношен, истощен. А вчера еще гроза была, перепад давления, магнитные бури… Больше пока ничего интересного.

– Я вот что нашла. – Женщина-эксперт показала светло-коричневую женскую сумку с длинным ремешком. – Вещь, конечно, недорогая, но вряд ли принадлежала покойнице. Не бомжацкая, слишком чистая, незамызганная.

– Сперла где-то, – опять хохотнул участковый. – Райка перла все, до чего могла дотянуться!

– Возможно, – согласилась эксперт. – Но вот еще одна вещь, появление которой здесь объяснить очень трудно!

И она продемонстрировала удлиненно-овальную коробку, украшенную серебряными звездами, рассыпанными по темно-синему фону.

– Это конфеты, очень дорогие, называются «Созвездие»… Выпускает наша кондитерская фабрика в ограниченных количествах, продают их в дорогих магазинах, не везде и не всегда найдешь. Говорят, очень вкусные, внутри ликер из кедровых орешков. Это элитный товар, изысканный подарочный набор. Кто мне объяснит, как он сюда попал? И это не пустая коробка, которую бомжиха могла подобрать на помойке. Внутри конфеты. Видите, из шести штук не хватает только двух…

Все присутствующие молча, не мигая, смотрели на коробку в пластиковом пакете – он тихо покачивался в руке эксперта, одетой в резиновую перчатку…

Внизу, в вестибюле, висел портрет Юли Хруцкой в черной рамке, а на столике под ним стояла ваза с четырьмя гвоздиками. Инга прошла мимо, опустив глаза. Ей казалось, что Юлька с портрета смотрит на нее с упреком.

В отделе царило тихое уныние. Никто не смеялся, не перебранивался, не спорил, не варил кофе. Даже приборы молчали – не гудели центрифуги, не щелкали термостаты, не мигал лампочками дистиллятор. Собирали деньги на венок – на общем столе стояла коробочка, куда все складывали купюры, кто сколько мог…

Пришла завотделом Эльвира Иосифовна Свейковская. Обычно резковатая, категоричная, громкоголосая, сегодня и она была как пришибленная. Тихо постояла, обводя своих сотрудников глазами, положила в коробочку две зеленоватые купюры, поглядела на пустой Юлин стол и сказала:

– Да, вот оно как бывает… А я, грешница, ее вчера полдня недобрым словом поминала из-за отчета этого… А она, может, и с отчетом-то тянула оттого, что плохо себя чувствовала…

Глубоко вздохнув и немного помолчав, Свейковская закончила:

– Ну, вы все-таки не раскисайте. Жизнь идет, и работать надо. И отчет этот, будь он неладен, закончить. Инга, через полчасика зайди ко мне, и бумаги Юлины захвати, покумекаем вместе, что делать…

Инга молча кивнула. Ее мысли были далеки от работы. Требовалось обсчитать результаты последней серии, но мозг цепенел и отказывался работать. Она тупо посидела над своими бумагами, не в силах понять значение ни одной цифры, подняла голову и бессмысленно поводила глазами по комнате. Взгляд ее зацепился за большую конусовидную колбу с цветами, стоявшую на подоконнике.

Несчастные розы умерли, как будто Юлька забрала их души с собой. У Инги к глазам подступили слезы. Она потрясла головой и приказала себе не распускаться. Потом вытерла глаза, решительно встала, выбросила увядший букет в урну и пошла варить кофе.

Звук кофемолки как будто снял заклятие. Мгновенно, как по мановению волшебной палочки, сбежался народ, и кофе пришлось варить на всех. Зазвякали кружками, заговорили громче, мимоходом включали приборы. Нагреваясь, загудел дистиллятор, закрутились магнитные мешалки, запела центрифуга…

Допив кофе, Инга взяла со стола Юли Хруцкой журнал с записями и пошла в кабинет Свейковской.

…В конце рабочего дня, спускаясь по лестнице, Инга поймала себя на сильном желании позвонить Баженову и позвать его… нет, не на свидание, а на прогулку. Ей так хотелось уйти подальше, и ногами, и мыслями, от своей работы, от сегодняшнего тяжелого дня, от хмурого Юлькиного взгляда с фотографии в вестибюле…

Свейковская свалила на нее всю не доделанную Хруцкой работу. Пришлось отложить обработку собственных данных и заняться чужими. Хорошо хоть, серию экспериментов она закончила, а то пришлось бы бросать и их…

Вникать в чужую работу было трудно и досадно. Инга все время ловила себя на мысли, что вот здесь она бы сделала не так, а здесь проверила то и это… Выходя с тяжелой головой из лаборатории и снова ощутив на себе ненавидящий взгляд с портрета в черной рамке, она готова была убежать от всего этого хоть на край света…

Конечно, она могла бы погулять и одна. Отправилась бы, как обычно, домой пешком, глазея по сторонам, жуя мороженое, забегая куда-нибудь посидеть и попить кофе… Но в последнее время она могла чувствовать себя спокойно только рядом с Баженовым. В этом следовало признаться хотя бы себе самой.

То, что между нею и Баженовым возникли и развиваются особые отношения – это факт, но совершенно непонятный. С чего это вдруг после стольких лет полного безразличия, сдобренного легкой неприязнью, они вдруг понравились друг другу? Ну, в том, что Баженов нравился ей после приключений в лесу, ничего странного не было, а вот почему она вдруг стала нравиться ему?

Инга долго ковырялась в себе, стараясь все объяснить, назвать какими-то словами. А потом бросила. Ну зачем объяснять необъяснимое и обозначать словами то, что назвать невозможно? Нет таких слов в языке! А оно, необъяснимое и неназываемое, – есть! Оно тут, вокруг и внутри, искрится, пьянит, как вино! И как будто летаешь…

Это как подарок судьбы, им надо пользоваться, просто жить, глубоко дышать, радоваться, а не анализировать и прикидывать, что будет потом… Потом – суп с котом… Потом она Баженову скорее всего надоест, он уйдет, а она его отпустит и пойдет дальше одна, ну и что?..

Выйдя на улицу, Инга зашарила было в сумке, ища телефон, но сразу же поняла, что он не нужен. Баженов собственной персоной сидел на заборчике из металлических труб, окружающем газон, и что-то насвистывал, качая головою в такт. Увидев Ингу, он встал и широко улыбнулся. И она открыто, от души, улыбнулась ему в ответ.

– Привет, Гусь! – сказал Баженов. – А я тебя жду.

– А я тебе звонить хотела, – призналась она, закидывая сумку на плечо. – Хотела позвать куда-нибудь. Сегодня такой день тяжелый, у нас сотрудница умерла… От инфаркта… Мы с ней за соседними столами работали…

– Она пожилая уже была? – с сочувствием спросил Баженов.

– Да нет, тридцать один всего, – ответила Инга.

Баженов удивленно присвистнул:

– Да-а, рановато для инфаркта… Хорошая тетка была?

– Она несчастливая была, – сказала Инга, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Поэтому колючая была, раздражительная… Да и сердце у нее, наверное, давно уже болело, инфаркты так сразу не бывают… Жалко ее очень…

– У нас бабушка тоже от инфаркта скончалась, – сочувственно откликнулся Баженов. – Так мы все с год, наверное, опомниться не могли! Тебе сейчас надо сладкого поесть для поднятия духа. А потом мы пойдем в кино. Ты «Приключения Паддингтона» смотрела?

Баженов сидел в своей комнате, неотрывно глядя на экран ноутбука, где красовалась фотография смеющейся Инги. Вчера он снял ее на телефон в тот момент, когда они вышли из кинотеатра и обсуждали свои впечатления от «Приключений Паддингтона». Ему удалось поймать очень краткий миг, когда Инга забыла о своих мрачных мыслях.

– Какой милый фильм, – сказала она тогда. – И медведь симпатяга, англичанистый такой!

В тот день они бродили до темноты, болтали о пустяках или молчали, но Баженов чувствовал, что напряжение не отпускает ее. Временами она была рассеянна, теряла нить разговора, уходила в себя.

– Гусь, – спросил он в лоб. – Скажи откровенно, что тебя мучает? Так переживаешь из-за своей коллеги?

Она остановилась и подняла на него черные печальные глаза.

– Леша, не знаю, предчувствие какое-то… Все время происходит что-то плохое… Наташка пропала, этот тип в лесу, еще всякое… Теперь вот Юлька…

– Наташку ищут и найдут, будь уверена. Ее папочка всех на уши поставит! С тем типом тоже разберемся, я тебе обещаю! Коллегу твою, конечно, не вернешь… Пойдем, попьем кофе!

Он изо всех сил пытался отвлечь ее от грустных мыслей. Инга неохотно ковыряла еду, старательно откликалась на его болтовню, но он видел, что она все больше сникает. Проводив ее до дома, он предложил было пойти завтра в парк, покататься на аттракционах, но она сказала, что никуда пойти не может из-за какого-то отчета, который надо быстро закончить…

За весь вечер был только один-единственный миг, когда благодаря медведю Паддингтону она засмеялась. Он поймал его, остановил, и теперь любовался им на экране своего ноутбука…

– Лешик, чай будешь? – в комнату вошел дед.

Баженов не успел захлопнуть ноутбук, и старик с интересом уставился на Ингу:

– Ого! Какая красавица! Где-то я ее видел… Это кто, кинозвезда какая-то?

– Это Инга Гусева, моя однокурсница, – неохотно ответил Баженов.

Ну вот, теперь от деда не отвяжешься, начнет выяснять – кто да что?..

– Инга? – тон деда так резко изменился, что Баженов удивленно вскинул голову. – Дочка Кости Гусева? Гусенок?

Дед, не отрывая взгляда от экрана ноутбука, присел на диван рядом с Баженовым.

– Ты что, знаешь ее? – удивился тот. – А, ну да, она говорила, что ее родители когда-то работали у тебя…

– Костя Гусев был моим учеником, – ответил дед. – Любимым учеником…

– Ничего себе, – пробормотал Баженов. – Тесен мир!

– У тебя что, отношения с этой девочкой? – Дед внимательно смотрел на внука. – Ты раньше никогда ничего о ней не говорил! Я твоих девчонок всех знаю!

– Так бывает, – неохотно пробормотал Баженов. – Ходишь-ходишь мимо, а потом споткнешься…

– А ведь вы с ней с трех лет знакомы, – засмеялся дед. – Не помнишь? В девяносто восьмом мы решили устроить в институте елку для детей сотрудников. Время очень тяжелое было, институт на грани закрытия, финансирования никакого, сотрудники подолгу без зарплаты сидели… Решили хоть немножко людям настроение поднять… Я Дедом Морозом был, не помнишь?

– Елку помню смутно, тебя тоже, а Ингу – нет…

– Ну, вы с ней самые маленькие были, а она – совсем крошка, смешная такая, подходила и меня пальчиком трогала – настоящий Дед Мороз или нет? Костя в ней души не чаял… Как у нее сейчас дела?

– Нормально все, работает в НИИЛе, попутно в универе цитологию преподает…

– Слава богу! А то мы все переживали за нее после той истории…

– Почему переживали? – удивился Баженов. – После какой истории?

– Она тебе что, не рассказывала? Про родителей?

– А‐а‐а… рассказывала… Они у нее погибли в автокатастрофе. Так это когда было! Давным-давно…

– В автокатастрофе?.. – удивился дед.

– А что, это неправда? Инга соврала мне?

– У тебя серьезно с этой девочкой? – вместо ответа поинтересовался дед.

– У меня с ней серьезно. А у нее со мной – пока не понял…

– Не узнаю тебя, – хмыкнул дед. – Раньше ты никогда в себе не сомневался.

Баженов разозлился:

– Дед, не замыливай мне глаза! Что там не так с родителями Инги? Она мне неправду сказала?

– Ну почему же… Может быть, это ей так рассказали… Ладно, раз у тебя с ней серьезно, я расскажу. Ты должен знать, но надеюсь, что дальше тебя это не пойдет.

Баженов молча посмотрел в глаза деду, и тот махнул рукой.

– Ладно, ладно, слушай… Костя Гусев и его жена Вероника работали в моей лаборатории. Костя подавал большие надежды, у него была золотая голова. Эх, какие идеи он выдавал! Оригинальные, красивые! Я был уверен, что он станет академиком, а то и Нобелевским лауреатом. Да только не суждено оказалось… Сколько лет прошло, а до сих пор больно вспоминать…

– А что случилось-то? – нетерпеливо спросил Баженов.

– Да поначалу казалось пустяком… Жена от него ушла. В нашей же лаборатории работал один такой… они с Костей приятельствовали даже, Костя помогал ему, идеями делился… Вот и доприятельствовались… Вероничка, Костина жена, хорошая девочка была, что ей в голову взбрело – понять трудно. Ушла, сломала ему жизнь… Костя хотел уволиться. Тяжело было работать рядом с соперником и бывшей женой. Да только я, старый дурак, его отговорил. Времена трудные, с работой не просто плохо, а вообще никак! Не было работы! А у нас все-таки платили, гроши, но платили. А у него дочка на руках – Ингу он Веронике не отдал. Да еще сестра-студентка, что там стипендия – те же гроши… Вот и уговорил я его – остались все на своих местах… Признаться, я хотел, чтобы ушли те двое. Мы все в лаборатории этого ждали. Да только не дождались… Те тоже боялись работу потерять. Так и работали все трое рядом, и на Костю было страшно смотреть…

Было видно, что деду трудно говорить. Он тяжело задышал и попросил:

– Леша, принеси мне таблетки… те, в маленьком пузырьке…

Баженов метнулся в дедову спальню, отыскал на столике у кровати пузырек с таблетками, забежал на кухню за водой и вернулся.

– Дед, все, заканчиваем разговор, в другой раз доскажешь!

Тот проглотил таблетку и откинулся на спинку дивана.

– Ничего, ничего, не пугайся, давление скакнуло, сейчас отпустит… Лучше я сейчас доскажу, немного осталось. Тяжело вспоминать…

Дед помолчал, выравнивая дыхание, и продолжил:

– Как раз в это время заболела твоя бабушка. Оказалось – сердце… Это был первый звоночек от болезни всем нам… Нужна была операция. Здесь, в нашем городе, ее в то время сделать не могли, пришлось ехать в Москву. Лабораторию оставил на свою заместительницу, ты ее знаешь, Анну Степановну…

– Знаю, – пробормотал Баженов.

– В Москве мне, конечно, первое время было не до здешних дел. Пока устроил жену в клинику, пока обследование шло, потом операция, реанимация… Ну а как полегче стало, позвонил Анне: как, мол, дела у вас? А она зарыдала в трубку: «Беда у нас, Дима, Костя Гусев Веронику убил…»

– Отец Инги убил ее мать? – не веря своим ушам, переспросил Баженов.

– Да, именно так. Поверить было трудно, но пришлось… Следствие не сомневалось в его вине. Алиби у него не было, а мотив имелся… Говорили, что Вероника хотела забрать у него дочку, а он ей угрожал…

– Ошибки быть не могло?

– Трудно сказать… Тогда везде хаос царил, неразбериха, и в милиции тоже. Следствие провели быстро, никто особо копаться не хотел. Саша, Костина сестра, адвоката ему наняла, но тот ничего не смог сделать. Костя через месяц повесился в тюрьме, и дело закрыли.

– Жесть… – пробормотал Баженов.

– Вот тебе и жесть, – тяжело вздохнул старик. – Саша продала Костину квартиру, переехала в город… Да и правильно сделала, – в Академгородке, как в деревне, все про всех знают, от сплетен да косых взглядов не уйдешь. А Инга выросла бы, и ей покоя бы не дали…

– А дальше?

– А что дальше? Я вернулся, считай, на пепелище. Кости нет, Вероники нет, этот ее новый муж тоже уволился и уехал куда-то поближе к столице… Слышали потом, что он быстренько кандидатскую защитил. Я из любопытства взял в библиотеке автореферат, почитал… Представляешь, он все материалы Костины сгреб и выдал за свои! Всю диссертацию из них состряпал! Крыса!

– И ты ничего не сделал?

– Ни-че-го… Не смог. Время тогда такое было – все дерьмо всплывало… Но до сих пор себе простить не могу, что не дал тогда Косте уйти. Вот так, Лешик! Благими намерениями сам знаешь что мостят… Слава богу, хоть у Инги все хорошо, выросла красавицей и умницей. Все-таки есть на свете что-то вроде справедливости…

Ночью Баженов слышал, как дед ворочался и вздыхал в своей комнате. Ему и самому не спалось. Он лежал, глядя в темноту, а в голове вертелось: «Бедная моя… Бедный дикий гусь…»

Инга и Баженов пересекли Университетский проспект и пошли уже обычным для них маршрутом в сторону Театральной площади.

Инга уже почти привыкла, что Баженов каждый вечер встречает ее после работы и они пускаются в долгие путешествия по городу. Они шли куда глаза глядят, забредая порой в такие уголки, где никогда раньше не бывали, блуждали в лабиринтах незнакомых улиц и порой с трудом находили дорогу к знакомым местам. Иногда шли молча, глазея по сторонам, и молчание не тяготило их, иногда пускались в долгие разговоры обо всем…

От Боба не было ни слуху ни духу. Когда Инга звонила ему, он раздраженно отвечал, что ничего нового пока нет и не появится, если его будут отвлекать от работы пустыми звонками.

О Наташке Земляникиной тоже ничего не было слышно. Инга и Баженов обзвонили всех своих бывших сокурсников, но никто ничего о ней не знал. Инга каждый день звонила Насте, Наташкиной экономке из «Соснового рая», – Боб, по просьбе Инги, пробил ее телефон. Но и та ничего нового сообщить не могла…

Баженов видел, как сникает Инга после каждого такого звонка, и старался, как мог, отвлекать ее от тяжелых мыслей. Именно поэтому он каждый вечер уводил ее в поход по городу…

У самого Баженова из головы не выходил рассказ деда о трагедии в семье Инги, случившейся много лет назад… И мучил вопрос: знает ли она о ней?

То, что Инга могла солгать ему, когда рассказала о погибших в автокатастрофе родителях, вовсе не возмущало его. Она имела право не откровенничать с первым встречным… Но, вспоминая в деталях тот разговор в лесу, он все больше убеждался – нет, она не лгала, не было в ней того внутреннего напряжения, которое почти всегда сопровождает ложь, он бы его почувствовал… Она не лгала, она просто не знала всей правды.

Это было понятно. Правда так ужасна, что тетка Инги скрыла ее от маленького ребенка и скрывает до сих пор… И еще, Инге повезло – ей ни разу не встретился «доброжелатель» из прошлой жизни.

И все-таки Баженов хотел бы все знать точно. Просто чтобы правильно себя вести. И вообще, он хотел знать о ней все…

…Они шли по тихой улице Суворова, мимо сквера, и тень растущих за оградой деревьев укрыла их от палящего солнца. Баженов остановился и круто развернулся, преграждая Инге дорогу.

– Гусь, поехали в выходные на Обское море! Я у деда машину возьму, доверенность у меня есть… Позагораем… Там такие места есть!..

Инга прислонилась спиной к прутьям металлической ограды, подняла голову и взглянула Баженову прямо в глаза. Секунду поколебалась, а потом спросила:

– Леша, ты что, в меня влюбился?

Баженов слегка опешил от неожиданности, но ответил прямо:

– Да. А тебя это напрягает?

– Нисколько, – сказала она и улыбнулась.

И снова, как тогда, в лесу, Баженов увидел, как ее лицо осветилось тихим и мягким внутренним светом, став прекрасным, как нежный экзотический цветок. Наконец-то она посмотрела на него так, как он мечтал!

Баженов двумя руками схватился за верхнюю перекладину ограды и навис над Ингой. С минуту они стояли молча, глядя в глаза друг другу…

– Гусь, давай по-настоящему встречаться, – наконец сказал Баженов.

– По-настоящему – это как? Спать вместе?

– Спать вместе – это здорово. Но если ты против…

– Я не против, – мягко перебила его Инга. – Только…

– Только… что?

– Леша… – Она опустила глаза, помедлила в нерешительности, но потом все же сказала: – Леша, со мной не все в порядке…

Она поднырнула под его локоть и пошла дальше. Обеспокоенный, он догнал ее и взял за руку.

– Гусь, ты можешь сказать, что с тобой неладно?

Инга помолчала, собираясь с мыслями, и принялась рассказывать. О странных провалах в другую реальность, о видениях надвигающегося на нее безликого существа, о детском голосе, звучащем в ушах, о диком ужасе, охватывающем ее.

– Я как будто что-то забыла и не могу вспомнить… Я головой готова о стенку биться, чтобы вспомнить… И не получается…

– Когда это началось? – спросил Баженов. – Или было всегда?

– Нет, в первый раз это случилось тогда, в лесу… Я увидела его… ну, этого, в маске… и началось… Раньше со мной никогда такого не бывало…

Она немного помолчала и закончила:

– И пока я с этим не разберусь, я не буду переходить никакие границы в отношениях… Это может быть шизофрения или еще какая-то душевная болезнь… Я не хочу, чтобы ты связывался с сумасшедшей…

Баженов остановился, повернул ее к себе и обеими руками обхватил лицо, заставив поднять голову. В глазах у нее стояли слезы. Он наклонился, прижался лбом к ее лбу и тихо-тихо сказал:

– Гусь, вот ты мне поверь, с тобой все в порядке. Никакой психиатрической фигни у тебя нет! Ты только поверь… Я тебя чувствую, понимаешь? Как себя самого, будто у нас кровообращение общее… Все у тебя в порядке, и с разумом, и с душой… А с твоими видениями мы рано или поздно разберемся, я тебе обещаю!

Инга слушала, затаив дыхание. Ей так хотелось ему поверить! А он все говорил и говорил, стараясь отвлечь ее и заглушить тревогу:

– Тогда, в лесу, это же колоссальный стресс был! Ты испугалась, это понятно… Я и сам труханул… После такого мало ли какие последствия могут быть… Ничего, время пройдет, все сгладится, забудется, и все станет как прежде…

Она молчала, и он заговорил опять, стараясь свернуть с болезненной темы:

– А помнишь, когда мы гуляли, в лесу, там еще бурундук был, прикольный такой?

– Ну помню, – сказала она и слабо улыбнулась.

– Ты так нежно смотрела тогда на него, что я позавидовал, приревновал тебя к нему… Думал, когда ж ты так же на меня посмотришь? И вот сегодня это случилось…

– Приревновал к бурундуку? – переспросила она и хихикнула.

– Ну!..

– Наверное, я единственная в мире женщина, которую ревновали к бурундуку, – сказала она и засмеялась уже громко, неудержимо и весело. – Леша, ты меня просто убил!

Баженов тоже смеялся – он был рад, что она развеселилась.

– Я тебя не убил, а оживил! – самодовольно сказал он. – Ты ожила, и мы сейчас знаешь куда пойдем?

– Конечно, знаю, – задыхаясь от смеха, еле выговорила Инга. – В какую-нибудь кофейню. У тебя от всех бед один рецепт – поесть и выпить кофе!

– Во‐от! – Баженов расплылся в довольной улыбке. – Видишь, какое между нами взаимопонимание!

Он крепко взял ее за руку, и они пошли.

Тихая улица Суворова была малолюдна в этот предвечерний час, хотя буквально в квартале отсюда кипела жизнь, шумной рекой тек Университетский проспект, и оживленные толпы людей двигались по обеим его сторонам. Но сюда доносились лишь отголоски той жизни, и им никто не мешал. Ни люди, ни машины не преграждали им дорогу, и они быстро шли, почти летели, крепко взявшись за руки, то ныряя в глубокие тени домов, то опять вырываясь на солнцепек.

Инге так и казалось – она не идет, а летит, не чувствуя земли под ногами. Она вдруг вспомнила недавний тематический вечер в библиотеке Ангелиши, посвященный живописи Шагала. Инга тогда долго рассматривала репродукцию картины «Над городом», где двое влюбленных парили над крышами домов. Сейчас она точно поняла и почувствовала, о чем эта картина…

Она поделилась своими мыслями с Баженовым, и он засмеялся.

– Видел эту картину… У меня бабуля обожала живопись, у нее альбомов этих было – уйма! И Шагал тоже. И эту прикольную парочку я помню. Считаешь, мы на них похожи?

– Как две капли воды! – уверила она.

Дальше они почти не разговаривали, только время от времени переглядывались, улыбались и летели вперед. А стайки голубей, попадающиеся им на пути, вспархивали и сопровождали их в полете…

Подходя к своему офису, Боб Нечитайло увидел, что его ждут. На скамейке перед его кабинетом сидел не кто иной, как Алексей Баженов, Ингин так называемый однокурсник, чье существование доставляло ему очень мало удовольствия. Тот сидел, сгорбившись, уперев локти в колени, голову в кулаки, а глаза в пол.

Боб бесшумно приблизился и несколько секунд постоял, засунув большие пальцы рук в карманы джинсов, покачиваясь и глядя на гостя сверху вниз своими немигающими глазами.

– Это откуда ж к нам такого красивого дяденьку занесло? – наконец громко спросил он.

Баженов вздрогнул и поднял голову. Боб достал ключ, открыл кабинет и, входя, позвал:

– Вэлкам!..

Усевшись за стол, он в упор глянул на Баженова, занявшего стул для посетителей, и заговорил:

– Ну что? Сдаваться пришел? Будем чистосердечно сознаваться? Сотрудничать со следствием?

Баженов поморщился. Такой тон его не устраивал, и в другое время он бы вспылил и сказал пару ласковых этому индюку, а то и вмазал бы по наглой роже, но сейчас момент был неподходящий.

– Послушай, Боб, – начал он, но чертов друг детства тотчас перебил его:

– Кому Боб, а кому – Роберт Викентьевич!

Баженов втянул воздух сквозь зубы и начал снова:

– Послушай, Роберт Викентьич, чистосердечно сознаваться мне не в чем, а вот сотрудничать я готов… Как я понимаю, твое расследование застопорилось?

Боб молчал, но по его недовольной физиономии было видно, что гость прав.

– Я тут на днях кое-что узнал, – продолжал Баженов. – Хочу тебе рассказать. Не понимаю пока, какое это имеет отношение к делу, но вот носом чую, что какое-то да есть! Будешь слушать, Роберт Викентьевич?

Боб секунду поколебался, потом сказал:

– Слушать буду. А вот верить – не знаю, еще не решил… Хватит болтать, рассказывай, что хотел.

…Через час Боб Нечитайло и Баженов все так же сидели в кабинете, но теперь совершенно по-другому – упершись локтями в стол и сблизив головы. Они разговаривали негромко, как будто опасались, что кто-то мог их подслушать. Изменился и тон беседы: Боб перестал задираться и ерничать, слушал внимательно, сверля его взглядом и задавая серьезные вопросы. По его загоревшимся глазам Баженов понял: Боб почуял след…

Когда он кончил свой рассказ, сыщик задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Значит, она вспоминает ночь, снег, детский плач и какое-то чудовище без лица? Вряд ли это просто ночной кошмар, сны так навязчиво не вспоминаются, а если и вспоминаются, то не пугают – всегда понимаешь, что это сон… Скорее всего это отголосок какого-то реального события…

С минуту Боб задумчиво молчал, а затем продолжил:

– Я знаю Ингу с пяти с половиной лет, и на моей памяти с ней ничего плохого не случалось. Значит, это случилось, когда она жила в Академгородке… А там произошло убийство ее матери… И здесь у меня один вариант: Инга видела, как убивали ее мать, и она вспоминает именно это…

– Нет, Инга об этом ничего не знает. Она думает, что отец и мать погибли в автокатастрофе!

– Ну, мне-то об этом можешь не рассказывать, – пренебрежительно фыркнул Боб. – Я сам всегда так считал. Это мы с Ингой когда-то вынудили Алю рассказать про автокатастрофу… Выходит, она во второй раз соврала…

И он коротко поведал Баженову давнюю историю о разоблачении Алиного мифа о «научной экспедиции». Баженов обрадовался. Все-таки он был прав, Инга ему не врала, она сама ничего не знала…

– Алю можно понять, – сказал он. – Как рассказать ребенку такое…

– Алю-то понять можно, – досадливо скривился Боб. – А вот как понять Ингу? Если она все видела сама, то почему ничего не знает? А если не видела, откуда эти видения-воспоминания? Человеки эти безликие откуда? Сколько ей тогда было лет?

– Около пяти…

– Вот! Я свои пять лет помню, а она? Амнезия, психотравма? Ты разбираешься в этих вещах?

Баженов отрицательно помотал головой.

– Вот! А между прочим, мог бы и разбираться! Кто из нас биолог?..

– Темная история, – признал Баженов. – Только пока Инга в ней не разберется, она не сможет спокойно жить и считать себя нормальным человеком. И еще… Все эти видения-воспоминания начались у нее с того момента, как она увидела упыря болотного в балаклаве… Ты не думаешь, что то, давнее, событие и этот упырь как-то связаны? Тогда убили ее мать, а сейчас пытались убить ее! Знаешь, я понял: он стрелял не в нас, а именно в нее, в Ингу! Я там сбоку припека, меня он если бы и свалил, то только как случайного свидетеля! Главная мишень – Инга! Если бы она тогда не наклонилась внезапно, он бы в нее попал…

– Я с самого начала думаю об этом, – признался Боб. – Но тут спешить нельзя. Есть два варианта. Первый: это два разных события, ничем между собой не связанные. Тогда человек в балаклаве своим случайным сходством с персонажем из Ингиного прошлого разбудил ее память. Просто послужил толчком к воспоминаниям – своей, так скажем, безликостью…

Баженов скептически хмыкнул.

– Второй вариант, – невозмутимо продолжал Боб. – Эти события – звенья одной цепи. Но по существующей официальной версии все фигуранты того дела мертвы. Кто тогда может быть связующим звеном между прошлым и настоящим? Кто и за что преследует Ингу?

– Может, ей кто-то мстит? За отца! Кто-то из родственников матери, например!

– Н‐да! – Боб отъехал вместе с креслом подальше от стола и принял свою любимую позу, закинув ногу на ногу. – Ну, месть – это маловероятно. Инга тогда была ребенком. Вряд ли кто-то решил мстить маленькому ребенку за преступление отца.

– Но есть же психи! Вот Оброков этот, типичный!

– Вот именно. Оброков – псих, а преступник на психа не похож. Он действует разумно, у него есть оружие, он умеет им пользоваться… Нет, месть здесь ни при чем. Скорее всего Инга может знать то, что кого-то пугает. Значит, умерли не все… И значит, что-то нечисто с официальной версией…

– Вот! – воскликнул Баженов. – Может быть, убийцей был вовсе и не отец Инги! Почему, например, она видит чудовище без лица? Если там был ее отец, она должна видеть его лицо!

– Это может быть игрой подсознания, – возразил Боб. – Инге трудно принять тот факт, что ее отец убийца, и подсознание помогает ей, делает убийцу безликим… Я плохо разбираюсь во всей этой психофигне, но читал, что так бывает… А вообще, хватит строить версии на пустом месте! Мы практически ничего не знаем, кроме голого факта: мать Инги убили, и в этом обвинили ее отца. И значит, что? Нужно выяснить все обстоятельства того, давнего, преступления.

– Ты знаешь, как это можно сделать?

– Ну… это непросто… Милицейские архивы для частных лиц недоступны.

– Но у тебя же есть связи в полиции!

– Связи связям рознь! Поделиться информацией для пользы общего дела – это одно, а запрашивать дело из архива без веских оснований никто для меня не будет. Таких влиятельных связей я пока еще не наработал…

– Черт! Значит, выхода нет?

– Выход есть всегда. Можно поискать участников дела. Следака, свидетелей, если они были, – поспрашивать их в частном порядке… Словом, пошевелить усиками. Знаешь, как таракан шевелит – щупает пространство. Ты поговори с дедом, поразузнай в «Биопробе» своем. Наверняка это было громкое дело, весь ваш Академгородок на ушах стоял… Кто-то что-то видел, кто-то слышал… Какие слухи ходили, какие сплетни?..

– Боб! – Баженов закачался на стуле и замотал головой. – Я деду поклялся держать язык за зубами! Аля, тетка Инги, столько лет тайну хранила! А мы!.. Сейчас начнем расспрашивать, выведывать, расковыривать эту тайну… Шум поднимется, все вылезет наружу! Подумай, каково Инге будет узнать такое про своего отца?

Боб встал и заходил по комнате, засунув руки в карманы штанов. Он подошел к окну, уперся лбом в стекло и несколько минут молчал, то ли разглядывая что-то на улице, то ли размышляя. Потом повернулся, сел боком на подоконник и уперся в Баженова немигающим взглядом.

– Не получится по-другому, – сказал он и, вытянув губы трубочкой, фальшиво просвистел несколько тактов какой-то невеселой мелодии. – Не разбив яйца, не узнаешь, как говорится, что внутри… Можно только максимально смягчить… Ну ладно, деда твоего можно не трогать, он, судя по всему, мало что знает. Отсутствовал во время событий, а когда вернулся, предпочел в подробности не вдаваться. Тяжелая ситуация, понятно… А вот заместительница его тогдашняя – она жива?

– Анна Степановна? Жива, только она на пенсии давно…

– Адрес знаешь?

– Откуда?

– Никто ни фига не знает, – заворчал Боб. – Все надо самому, своим горбом!.. Фамилию-то хоть помнишь?

– Сейчас… Дай бог памяти… Как же ее?.. Певица такая есть…

– Пугачева?

– Не-не-не… Другая… Э‐э‐э… А, во! Буланова! Буланова, точно!

Боб соскочил с подоконника и, присев к компьютеру, забегал пальцами по клавиатуре.

Интересно, подумал Баженов, что у него там? Наверное, какие-нибудь базы данных. Он слышал, что эти самые базы нелегально продают на каких-то рынках. Можно купить и узнать, где кто живет или номер чьего-то телефона.

– Щас, – бормотал Боб. – Щас пробьем! Ну во‐от, вот она! Анна Степановна Буланова, семьдесят пять, живет в Академе, Гагарина двенадцать, квартира сто девять! Подходит?

– Вроде подходит…

– Во‐от! Навести старушку! Купи тортик, букетик, зайди в гости, за чайком разговор заведи о старых временах…

– С какой стати я к ней в гости попрусь? Напугаю только! Она сразу же деду стуканет!

Боб возмутился.

– Ну ты дебил! Деревянные мозги! Как тебя только в науке терпят, поди только ради деда твоего! Не можешь в гости – столкнись случайно, авоську бабульке поднеси, трали-вали, тили-тили, я, мол, вас помню молодой и прекрасной, какие времена были, ах, ох! Далее – по ходу! Старики поговорить любят, их только легонько подталкивать надо в нужном направлении. А в конце беседы скажешь: «Ой, вы только дедушке не говорите, о чем мы тут с вами толковали, а то он как вспомнит о том деле, так до сердечного припадка расстраивается!»

Последнюю фразу Боб произнес противным тонким голосом, явно изображая того дебила, которого он видел на месте Баженова. Алексей сцепил зубы и заставил себя стерпеть. Собачиться и выяснять отношения сейчас не время. К тому же следовало признать, что Боб говорил дело.

Тот, заметив гримасу Баженова, слегка устыдился. «Никогда не самоутверждайся, унижая другого», – вспомнил он наставление Ангелиши.

– Ладно, извини, – примирительно произнес он. – Просто я вредный, прими это как данность. Инга говорит, что я – вредный фактор ее внешней среды.

– Похоже, что теперь и моей тоже, – криво усмехнулся Баженов.

– Похоже, – согласился Боб. – Привыкай…

– А ты сам-то что будешь делать? – поинтересовался Алексей.

Боб недовольно поморщился, но потом все-таки ответил:

– Буду искать тех, кто занимался тем делом об убийстве. Следака, оперов… В интернете покопаюсь. Хотя это наверняка бесполезно, в те годы народ в соцсетях не зависал. Но все равно порыться надо…

– А ты о том психе что-то узнал? Слушай, я сейчас только понял… Он тогда так смотрел на Ингу! Я думал, он просто ненормальный, а он ее, скорее всего, просто узнал! Узнал и решил убить! Точно, это он, человек из ее прошлого! Слушай, с ним нужно потолковать по-мужски! Он расколется, увидишь!

У Боба было свое мнение о мотивах поведения странного художника, но излагать его он не стал.

– Оброков исчез, – сообщил он. – Его с того дня никто не видел…

– Ёлкин корень! – выругался Баженов. – И этот пропал! Сначала Наташка пропала, потом псих… Там что, черная дыра в «раю» этом?

– Я его ищу… Вообще, судя по всему, к прошлому Инги и к ее родным он никакого отношения не имеет. В университете не учился, в «Биопробе» не работал, в Академгородке не жил… но я все равно буду искать, меня его отец попросил…

– Боб, а насчет Наташки Земляникиной хоть что-нибудь прояснилось? – осторожно спросил Алексей.

Тот тяжело вздохнул и покачал головой.

– Глухо… В интернете на ее страницах ерунда всякая – фотки в основном во всяких местах, в разных тряпках, селфи, фигня, в общем… Ну, друзья-подружки, переписка ерундовая, ничего интересного… По местонахождению ее телефона удалось проследить ее путь по городу в тот вечер. После ваших посиделок в кафе она поехала в район Южной площади. Там позже и ее машину нашли. А потом телефон исчез из сети, и след потерялся… Машина в порядке, никаких следов борьбы. Телефон в сети не появляется… Всех друзей-знакомых опросили, никто ничего не знает… Все контакты проверили – глухо…

– Все-таки Инга была права, с Натали что-то неладно. А я, дурак, ей не верил… Вот ты, как специалист, что-то в этой ситуации понимаешь? Какой-то клубок спутанный, и не знаешь, за какую ниточку хвататься!

Боб уперся в Баженова своим немигающим взглядом.

– Главное… – медленно заговорил он и сделал многозначительную паузу. – Главное, что эти ниточки… эти кончики… все-таки торчат! Есть за что потянуть. И мы потянем! А как специалист, я тебе скажу: вначале каждое дело кажется запутанным клубком, это нормально. Пока с вашей однокурсницей ничего не ясно, поэтому нужно зайти с другой стороны. Курочка по зернышку клюет!

– Боб, вот еще что, – снова заговорил Баженов. – Тогда, в лесу, я видел, что одна пуля попала в дерево… Мне кажется, я смогу отыскать, я его запомнил… Я хочу съездить туда… Если я эту пулю найду, ты сможешь сделать экспертизу? По пуле ведь можно найти оружие, а по оружию – его хозяина?

Боб задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Малоперспективно… Экспертизу-то я устроить могу, но вот пулю ты вряд ли найдешь среди лесного массива – это все равно что искать иголку в стогу сена… И найти оружие и его владельца по пуле можно не всегда… Но отработать это нужно. Ладно, это пока терпит. Сначала – свидетельница! Значит так, Ватсон, ноги в руки и вперед, раскручивать старушку Буланову!

– Слушаюсь, Холмс! – со вздохом ответил Баженов.

Неожиданно для Баженова его «контакт» с Анной Степановной осуществился довольно легко. Он пришел на улицу Гагарина и двинулся в сторону двенадцатого дома. Он решил, что осмотрится во дворе, выберет место для наблюдения и будет ждать, пока Буланова появится на улице, а уж потом «столкнется» с ней как бы невзначай. Но он увидел ее издалека, еще на подходе к нужному дому. Она сидела на скамейке у подъезда, сложив руки на груди, и пристально смотрела в сторону, противоположную той, откуда подходил Баженов. Он замедлил шаг и несколько мгновений разглядывал ее…

Это была уже не та моложавая, подтянутая дама в накрахмаленном белом халате поверх строгого костюма, которую он помнил с детства и даже побаивался, приходя в лабораторию к деду. Тогда она пристально и неотрывно следила за ним из-под очков. Ей казалось, что стоит только выпустить малолетнего внука начальника из поля зрения, и он натворит бед – прольет на себя кислоту или щелочь, выпьет или съест какой-нибудь ядовитый реактив, сунет руку в ротор работающей центрифуги или вообще каким-нибудь непостижимым образом взорвет лабораторию. Маленькому Баженову тогда казалось, что глаза дедовой заместительницы держат его под прицелом и поворачиваются за ним, как перископ подводной лодки.

Сейчас перед ним сидела расплывшаяся седая бабушка в байковом халате и шлепанцах. Только взгляд ее остался прежним, стерегущим, – он увидел это, когда она повернулась к нему.

– Анна Степановна! – воскликнул Баженов, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более удивленно. – Вот так встреча! Сто лет вас не видел! Как ваши дела?

Анна Степановна открыла было рот, чтобы ответить, но тут же отвлеклась.

– Иван! – пронзительно закричала она, вскакивая со скамейки и махая руками. – Иван, я долго тебя буду ждать? Сколько мне еще в темноте жить?

Тот, к кому она обращалась, – молодой человек в расстегнутой почти до пупа рубахе, с ярким рюкзаком на плече, – шел по дорожке мимо и на крики женщины прореагировал слабо: слегка повернул голову и усмехнулся углом рта.

– После двадцатого, – процедил он, проходя мимо.

– Я на тебя жалобу напишу! – жалким тонким голосом закричала Анна Степановна. И уже вслед удаляющемуся человеку всхлипнула: – На весь ваш ЖЭК нажалуюсь… президенту напишу!

Тяжело дыша, женщина опустилась на скамейку и зашарила в кармане халата.

– Анна Степановна, – осторожно спросил Баженов. – А что вообще случилось-то? Это кто был?

– Выключатель… – женщина наконец нашарила в кармане блистер, выковыряла из него большую таблетку и сунула под язык. – Выключатель пятый день прошу поменять… Электрик это наш жэковский… Не работает выключатель, в темноте сижу… Не могу дозваться, занят он, видите ли! Знаю, чем он занят, халтурщик проклятый!

– Давайте поменяю вам выключатель, – предложил Баженов. – Вы вообще-то узнали меня, Анна Степановна? Я профессора Одинцова внук.

– Да узнала, узнала… А ты умеешь с электричеством обращаться? Руки растут откуда надо? В детстве-то все ломал! Я уж просила Диму тебя в лабораторию не водить…

Баженов не помнил, чтобы он что-нибудь сломал в лаборатории, но спорить не стал, подумал только, что становится каким-то непротивленцем: его обижают, а он молчит… Давеча этот Боб, теперь эта старушенция! Ладно, он потерпит.

– Я умею, – просто сказал он. – Выключатель – дело нехитрое…

Боб Нечитайло был прав: старики любят поговорить. Через полчаса Баженов сидел на кухне у Анны Степановны и пил чай. Новый выключатель исправно работал, хозяйка мигом забыла, каким несносным Баженов был в детстве, и преисполнилась симпатии. Называла его Алешенькой и пичкала каким-то сенным отваром, который назывался фиточаем. Баженов все больше удивлялся своей покладистости и фальшиво нахваливал неаппетитное пойло.

Конечно же, Анна Степановна пустилась в воспоминания, – сначала о нем самом, каким он был озорным, но милым ребенком, – и теперь уже Баженов удивлялся тому, какие метаморфозы производит в человеке один починенный выключатель. Потом Анна Степановна заговорила о его деде, а потом и о лаборатории. Дошли до фотографий. Анна Степановна достала толстый альбом и начала любовно его перелистывать, умиляясь, какими они все были молодыми, красивыми… Баженов тоже умилялся, ахал, охал, чем еще более воодушевлял ее.

На одной из фотографий он наконец увидел Ингиных родителей. Он узнал их сразу. Инга действительно была очень похожа на отца, но и от красивой молодой женщины, стоявшей рядом с ним, тоже что-то было, почти неуловимое.

– Ой, а это кто? – спросил Баженов и ткнул пальцем в красавицу. – Я такую не помню! Красивая какая!

Анна Степановна печально вздохнула:

– Где ж тебе ее помнить! Когда ты к нам ходить стал, ее уже и в живых не было… Это Вероника Нелидова, звездочка наша ясная! Судьба вот только у нее… жуткая…

– А что? – осторожно спросил Баженов, страшно боясь, что Буланова не захочет продолжать. – Что с ней случилось?

– Убили ее. – Анна Степановна скорбно поджала губы. – Вот этот урод…

И она показала пальцем на улыбающегося молодого мужчину, так похожего на Ингу.

– Что вы говорите? – ахнул Баженов. – За что?

– Говорила я Дмитрию, деду твоему, – заговорила Анна Степановна. – Говорила, что доведет нас до беды этот Гусев! Да разве убедишь?.. Гений он, видите ли, лауреатом нобелевским будет! С первого курса его приметил, урода этого, на дипломную практику взял, ну а уж после защиты диплома и речи не было, что Костенька куда-то в другое место работать пойдет! Только в нашу лабораторию! И тащил его, и нянчил, за два года защититься позволил! Другие десятилетиями над диссертацией работают, а этот – за два года кандидатом стал!

– Ну, может, он и вправду способный был, – осторожно подлил масла в огонь Баженов.

– Выскочка он был! Ненавижу выскочек! Люди работают, работают, строят свою жизнь, карьеру, все силы кладут! А приходит такой и все рушит и идет по головам… Я чувствовала, что Гусев на мое место метит. Он меня в грош не ставил, подсмеивался за глаза, мне передавали… Я и Дмитрию говорила – этот гусь не только меня, но и тебя с места спихнет! А дед твой только пошучивал – так, мол, и должно быть, молодые должны сменять стариков…

Анна Степановна задохнулась от возмущения, вспомнив прошлые обиды, и, стараясь успокоиться, принялась жадно глотать «фиточай». А Баженов вспомнил слова деда, сказанные им когда-то об Анне Степановне: «Аннушка, конечно, звезд с неба не хватает, но заместитель идеальный. Прирожденный делопроизводитель! Все у нее всегда в порядке, все бумаги, отчеты! Все по папочкам, под контролем!» Так что напрасно заместительница боялась конкуренции, дед бы ее ни на кого не променял. Да и вряд ли молодому талантливому Косте Гусеву хотелось занять скучное место «делопроизводителя»…

– А что было дальше? – спросил он.

Анна Степановна шумно выдохнула воздух и отодвинула чашку.

– Ну а дальше к нам Вероничка пришла, Вероника Нелидова. Это уж я за нее похлопотала перед Дмитрием. Я с ее матерью дружила, жили по соседству. Софья важной «шишкой» была, работала в департаменте образования, так что Дмитрий не смог отказать. Вот и взяли мы Вероничку, на ее беду…

Этот выскочка Гусев, как только ее увидел, так и заходил кругами. Хвост распускал, пыль в глаза пускал, вот девчонка и растаяла, влюбилась… А кого там любить-то! Страшненький, косоглазый… Я ее остерегала, Софочка отговаривала, все впустую!

Софа просто в ярости была. Хорош женишок для единственной дочки! Неизвестно какого роду-племени, ни кола, ни двора, ни гроша за душой, рядом сестрица еще, такая же косоглазая! А что делать? Вероника-то уже беременна! Софа от горя прямо почернела, но свадьбу позволила сыграть, ничего с Вероникой поделать не могла! А уж когда внучка появилась, совсем сникла: девчонка-то вся в отца уродилась, от Вероники там ничего не было!

Ну, как-то жили… Дмитрий, твой дед, даже квартиру им выбил. А чего стоило в те годы получить квартиру – это я тебе и описать не могу! Это Дмитрий чудо сотворил! Ну и Гусев в долгу не остался: днями и ночами в лаборатории сидел, работал, статьи у них с Павлом совместные выходили одна за другой! Гусев уж к докторской диссертации подбирался…

Мысль о том, что ненавистный выскочка Гусев был в шаге от докторской степени, так сильно взволновала старушку, что она снова нашарила в кармане блистер и отправила в рот очередную таблетку. Почмокав губами, она встала, схватила чайник и пошла к плите.

– Подогреть, – бормотала она. – Остыл совсем…

Баженов чуть не взвыл от досады. Чего она тянет?

– А дальше? – нетерпеливо спросил он, вместе со стулом, как подсолнух, поворачиваясь за Анной Степановной.

– Дальше-то что? – переспросила его собеседница, возвращаясь к столу и усаживаясь на место. – Дальше появился Леня Торопцев…

Леня Торопцев? Баженов впервые услышал это имя. Очевидно, тот самый, к кому мать Инги, Вероника, ушла от своего мужа, Кости Гусева. Вот как его звали – Леня Торопцев… Дед ни разу не назвал его по имени.

– Да, пришел Леня Торопцев, – продолжала между тем Анна Степановна, – и звезда Костеньки Гусева сразу закатилась! Вот кто был настоящей звездой – так это Ленечка Торопцев! Красивый! Ах, какой красивый, глаз не отведешь! Все наши девки просто с ума посходили! А он Вероничку сразу выделил, – понимал толк в настоящей красоте!

– Посмотреть-то на него можно, на красавца? – хмуро поинтересовался Баженов. – В вашем альбоме он есть?

– А вот и нет, – с явным сожалением покачала головой Анна Степановна. – Ни на одном фото, не знаю, почему уж так получилось! Скорее всего времена такие настали, что не до фотографий было. Науку совсем финансировать перестали, деньги почти не платили, народ побежал в кооперативы, в коммерцию, в пирамиды эти финансовые последние копейки понесли, да многие их там же и потеряли… Институты стали помещения в аренду сдавать, чтобы как-то выжить… Уже вопрос поднимался о закрытии нашего института! Не до фотографий было!

– А откуда он вообще взялся, этот красавец?

– Из Америки вернулся. Несколько лет там работал. Тогда многие из наших за границу побежали – утечка мозгов, как сейчас говорят… А он вот вернулся. Не понравилось ему там. Вот и правильно! Что ж это, государство их поило-кормило, учило бесплатно, а они полетели на чужого дядю работать! От нас тогда как раз двое сразу ушли… А Леня вот вернулся, и Дмитрий его, конечно, взял. Ох, как жаль, что фотографии его нет, посмотрел бы ты, Алеша, какой был человек! Никто из наших с ним и рядом не стоял! Особенный! Одевался особенно, а манеры! Ну и наша «звезда», Гусев, рядом с ним мигом померк!

– И что, Вероника сразу к этому Лене ушла?

Анна Степановна снова снялась с места и кинулась к плите за закипевшим чайником.

– Да не сразу, конечно, – ответила она, заливая кипятком свежую порцию «фиточая». – Леня-то сначала с Гусевым подружился. Выскочка наш и не понял ничего поначалу! А когда почуял неладное, было уже поздно, Вероничка в Леню влюбилась!

– А Костя что? – спросил Баженов, с внутренним содроганием наблюдая, как Анна Степановна доверху наполняет его кружку свежим бледно-желтым «фиточаем».

Анна Степановна с удовольствием отпила глоток из своей.

– Пей, Алеша, это очень полезно! Люблю горячий, пьешь, и душа согревается…

Ну а Гусев, когда обо всем догадался, с катушек слетел! Подрался с Леонидом, лицо ему поранил! Твой дед, Дмитрий, Гусева еле тогда у милиции отбил, его ведь посадить хотели! А я тебе так скажу, Алеша, ни одно преступление не должно остаться без наказания! Я и Дмитрию тогда это говорила, да он меня и слушать не хотел… А вот послушал бы, не стал заступаться за этого негодяя, может, Вероничка и сейчас жива бы была…

– Но как же все-таки это случилось с Вероникой? – Алексею очень захотелось схватить старушенцию и хорошенько потрясти, чтобы она наконец рассказала все до конца, а не отвлекалась на ненужные подробности, свои поучения и фиточаи.

– Ну, сначала-то все было хорошо, – вновь зашла издалека Анна Степановна. – Развелась Вероника с Гусевым, и зажили они с Леней. А уж Софочка-то просто счастлива была, так ей Леня нравился! Она даже уговорила Веронику оставить ребенка Гусеву, чтобы она совсем свободной была. Они ведь, Вероника с Леней, уехать хотели, в Москву или Петербург… И Гусев вроде присмирел, не скандалил, оставил их в покое… Это Дмитрий его убедил, сказал, что, если он попадет еще раз в милицию, дочку у него отнимут…

– И что? – поторопил Анну Степановну Баженов.

– А однажды ночью звонит мне Софочка и говорит: «Аня, Гусев Веронику убил!» Голос у нее страшный был, просто страшный, так что я сразу поверила – она говорит правду… Я, конечно, к Софе побежала сразу, она ведь недалеко совсем жила, только она мне ничего уже сказать не могла, выла волчицей… Хорошо, что там уже Леня был, он «Скорую» вызвал, и Софу в неврологию увезли… А Леня мне рассказал, что Вероника к вечеру к Гусевым ушла, – дочку навестить, соскучилась она… Он, Леня, в тот день допоздна на работе задержался, а когда стемнело, начал звонить Веронике, но она трубку не брала… Во‐от… Он домой побежал, но там никого не было… Он, значит, к Гусевым кинулся – никто не открыл… По всему городу бегал, Веронику искал, а потом ему позвонили и сказали, что жену его нашли недалеко от дома Гусевых, застреленную из пистолета, представляешь? Из пистолета! Значит, урод этот готовился, оружие раздобыл и случай искал…

– А кто ему позвонил?

– Так уже милицию вызвали те, кто обнаружил Веронику, а милиционеры телефон ее нашли и позвонили…

Анна Степановна разволновалась, голос ее задрожал, она снова полезла в карман за таблеткой, и Баженов сам подлил ей ее любимого фиточая. Немного отдышавшись, она продолжала:

– Леня, значит, побежал туда, куда ему сказали, там, конечно, милиция работала, но Веронику еще не увезли, он ее увидел… Он мне рассказывал и плакал, представляешь, Алеша! Говорил: лежала красивая такая и вся в крови…

– А этого Костю Гусева там же задержали, на месте преступления?

– Ка-ак же! Этот урод сбежал, натворив бед! Искали его, дома у него засаду устроили… Ну, он явился ночью, думал, никто про него не догадается… А Софочка сразу милиции сказала – Гусев это, больше некому!

– Гусев признался?

– Ка-ак же! Ни в чем не признался! И сестра его все бегала, хлопотала, Костя, мол, не мог! А только некому больше! Он хоть пистолет выбросил или спрятал… так и не нашли его… а только отвертеться ему не удалось! Мотив у него был, а этого… алиби… не было. Посадили его, а он там, в тюрьме, и удавился! Вот туда ему и дорога! Какая девочка Вероника была! Не пожалел, отомстил, не доставайся, мол, никому! Это по-человечески разве, скажи, Алеша?

Баженов вздыхал, не зная, что сказать…

– Да, тяжелая история, – наконец пробормотал он. – А где сейчас мать Вероники, что с ней стало?

– Ну, Софочка долго болела, но выжила, выздоровела… Леня ее очень поддерживал, лекарства доставал, продукты… Но жить здесь она не смогла, продала квартиру, уехала в город… Ну и наши с ней контакты ослабли как-то… Понятно, я ей тоже напоминала о том, что случилось… Даже адреса своего нового мне не оставила…

– А Леня?

– Тоже исчез, уволился, говорили, что уехал. Как и хотел, то ли в Москву, то ли в Питер… Да и правильно, он птица высокого полета, что ему в нашем захолустье!

– А что стало с дочкой Вероники? – на всякий случай спросил Баженов, надеясь, что выплывут еще хоть какие-то крупицы информации.

– Не знаю, – равнодушно ответила Анна Степановна. – Софочка не захотела ее взять, у девочки ничего не было от Вероники, вся в отца уродилась… Понятно, что Софочка не желала каждый день видеть перед собой лицо убийцы! Наверное, в детский дом попала…

Баженов тяжело вздохнул и поднялся. Пора было уходить, больше ничего узнать не удастся. Поблагодарил за угощение, пожелал здоровья… К его немалому облегчению, Анна Степановна сама сказала ему на прощанье:

– Алеша, ты деду-то не рассказывай, о чем мы с тобой беседовали, расстроится он! Любил он этого урода Гусева, непонятно за что… Ну, ступай с богом, спасибо тебе за выключатель!

Выйдя на улицу, Баженов поглядел на окна второго этажа. В квартире, из которой он только что вышел, зажигался и гас свет – старушенция снова проверяла новый выключатель, то ли не веря до конца своему счастью, то ли его умению…

Он свернул на бульвар и присел на свободную скамейку. На душе было тяжело. Его мутило – то ли от старухиного рассказа, то ли от чертова фиточая. Хотелось отвлечься, хотя бы на время забыть услышанное, но не удавалось. Обрывки разговора то и дело всплывали в памяти…

Сколько лет было Инге, когда все это случилось? Так, когда заболела его бабушка и дед увез ее на операцию, ему самому было… пять лет, четыре? Где-то так, между четырьмя и пятью годами… Они с Ингой одногодки, значит, ей было столько же… Что она помнит о том времени и что забыла, но пытается вспомнить? Судя по всему, то страшное событие прошло мимо нее, тетка сумела как-то ее оградить… Тогда что ее мучает? Неясное ощущение беды? Какие-то непонятные слова и поступки взрослых?..

Баженов сгорбился и закрыл лицо руками. Перед ним возникло лицо Инги, такое, каким оно было там, у ограды сквера на тихой улице Суворова. Нежное, озаренное внутренним светом, прекрасное, как цветок… Он вспомнил слова старухи Булановой: «Софочка не хотела, чтобы лицо убийцы было перед ней каждый день…» Вот это самое лицо!.. Да как они посмели, эта грымза со своей Софочкой! Назвать ее личико лицом убийцы, взвалить чужую вину на ребенка? И ведь кто-то сейчас, через двадцать лет, тоже может считать, что она виновата, и пытаться убить ее! Кто? Кем оно может быть, это чудовище?

– Да пошли вы все! – громко сказал он, резко вскочил со скамейки и быстро зашагал по бульвару, не замечая парочки девчонок, испуганно шарахнувшихся от него. Никому он ее не отдаст и не позволит ее тронуть! Только бы понять, кто он, ее враг?

– Пистолета, значит, не нашли… – Боб Нечитайло задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Не нашли, – подтвердил Баженов.

В офисе Боба непрерывно гудел вентилятор, гонял по комнате ветерок, который, однако, не спасал от жары. Предвечернее солнце ломилось прямо в окно и с садистской безжалостностью раскаляло воздух. Боб, сидевший в своем кресле за столом, глотал холодную минералку из бутылки. Баженов, измученный фиточаем Анны Степановны, отказался от минералки и теперь непрерывно менял положение тела, стараясь максимально подставиться под струю вентилятора.

– А вот теперь я бы внимательнее рассмотрел твое предложение поискать пулю, которая попала в ствол дерева, – сказал Боб, отставляя бутылку.

– Ты подумал о том же, о чем и я? – обрадовался Баженов.

– Понятия не имею, о чем ты подумал, – пренебрежительно процедил тот, откидываясь на спинку кресла.

То ли от жары, то ли от чего-то еще, но сегодня Боб был в дурном расположении духа. От его вчерашнего мирного настроения не осталось и следа, лицо было недовольно-брюзгливым, а взгляд въедливым и вредным.

– Я подумал, что это мог быть один и тот же пистолет – тот, из которого убили мать Инги, и тот, из которого стреляли в нас с ней… ну или в нее… И если этот пистолет сейчас всплыл, значит, он принадлежал не Косте, а кому-то другому. Кости-то давно нет… И тогда получается, что это не отец Инги убил ее мать! Дед говорил, что Костя был очень хорошим человеком и в Инге души не чаял. Ну как он мог убить мать своего любимого ребенка?

– Тихо, тормози! – Боб уставился на Баженова немигающим взглядом. – Мог, не мог – это все досужие дамские домыслы и сладкие сопли. Человеческое существо может все! Убивают и жен, и родителей, и даже детей, притом любимых! Хорошо рифмуется, кстати, – «любил – убил»! У попа была собака… и так далее… Кроме того, бывают временные помешательства, состояния невменяемости, аффекты… Надо искать доказательства, а не рассуждать, мог он или не мог. Вот если ты мне скажешь: «не мог, потому что у него алиби», – это будет другое дело!

Баженов стиснул зубы, так ему захотелось треснуть Бобу по шее. Ну до чего вредный человек, словечка в простоте не скажет, все с подковыркой! И в словах не стесняется – «дамские домыслы»! Почему именно «дамские»?

– Но ты же сам подумал то же самое, когда услышал про пистолет! – сказал он сквозь сцепленные зубы.

– Э нет, не путай! Да, я допускаю, что это одно и то же оружие. У нас не Чикаго! «Товарищи ученые, доценты с кандидатами»! В вашей тухлой научной среде несколько пистолетов – это слишком, это перебор! Но даже если в Ингу стреляли из того же самого пистолета, это не снимает автоматически обвинения с ее отца в том, давнем, деле… Мало ли какой путь могло проделать оружие… И вообще, это пока только предположение, которое нужно проверить! Поэтому пулю следует извлечь и сравнить с той, которой убили Ингину мать…

– Как же ты это сделаешь? Кто тебе даст пулю, которой убили Веронику? Сам говорил, что архивы закрыты для частных лиц. И пулю ту тебе никто не даст!

– Так и есть. – Боб слегка поморщился, видимо от досады, что Баженов хоть в чем-то оказался прав. – Даже если вы с Ингой пойдете и заявите в полицию, дело заново открывать не будут – слишком мало оснований. Эксперты в лес не ломанутся, и пулю, если мы ее найдем, никто уликой считать не станет. Но! Пока мы будем искать эти самые основания, пулька может исчезнуть. Или ты забудешь, где ее искать, или ее найдет и выковыряет преступник, который скорее всего не дурак, или она затянется корой или чем там?.. Дерево ведь залечивает свои раны, товарищ ученый?

– Черт! – сказал Баженов. – Я не ботаник, не знаю точно, но, наверное, ты прав!

– Во‐от! – удовлетворенно протянул Боб. – А если я прав, то нужно брать ноги в руки и ехать в лес.

– Хорошо, – покорно согласился Баженов. – В субботу возьму ноги в руки и поеду.

Собственная покорность раздражала его, но он не находил что возразить.

– Вместе поедем! – Боб допил минералку, бросил пустую бутылку в проволочную урну для бумаг, отъехал вместе с креслом подальше от стола и закинул ногу на ногу. Баженов исподлобья хмуро смотрел на все эти телодвижения. Перспектива провести целый день в тесном контакте с другом детства Инги совершенно его не прельщала. Но он по-прежнему не знал, что возразить.

– Слушай, может, мне еще к Ингиной бабке попробовать наведаться под каким-нибудь предлогом? – предложил он.

– Молодец! – удостоил его похвалы Боб. – Вот что значит общаться с умным человеком, я себя имею в виду! Умнеешь на глазах! Информации лишней не бывает. Адрес знаешь?

– Откуда?

– От верблюда! Мог бы как-нибудь выведать!

– Да эта Анна Степановна и сама, похоже, не знала! Они не общались с тех пор!

– Все самому, все своим горбом! – заворчал Боб, придвигаясь к столу. Пальцы забегали по клавиатуре компьютера. – Как ее? Нелидова?

– Ну, надеюсь, у нее с дочкой одна фамилия… Зовут Софочка… Софья, то есть… Отчества не знаю…

Боб, не отрываясь от компьютера, скорчил такую презрительную гримасу, что Баженов почувствовал себя полным ничтожеством и разозлился. Подумаешь, гениальный сыщик!

– Она в департаменте народного образования работала! – припомнил он. Но Боб только поморщился.

– Так, вот она, – наконец сказал он. – Нелидова Софья Андреевна, одна тыща девятьсот сорок пятого года…… так… ах ты, облом!

– Что? – не выдержал Баженов.

– Померла бабуля, десять лет тому…

Боб оттолкнул от себя клавиатуру, снова отъехал с креслом назад и откинулся на спинку.

– Жа-аль, – протянул он. – Бабулька могла что-то знать!

– Может, потому и померла? – мрачно предположил Баженов.

– Не исключено, – согласился Боб и уставился на него своими немигающими глазами.

Несколько минут они сидели молча.

– И что теперь? – наконец спросил Баженов. – Куда дальше двигаться будем? Ты-то сам что-нибудь нарыл? Этот псих из «Соснового рая» объявился? Тебе удалось о нем что-нибудь разузнать?

Боб посмотрел на Баженова недовольно, но все же ответил:

– Нет. Не объявился. Отец с ума сходит, говорит, что так надолго он не пропадал никогда. Телефон из сети исчез. Говорят, его видели садящимся в чью-то машину, которая потом пошла в город…

– А вдруг он где-то здесь, крутится возле Инги? Кто знает, что ему в голову придет? Слу-у‐шай, а это не он ли ей конфеты принес? Вдруг он что-то задумал? А‐а, нет, он же не «Л», он же Влад или как его там?..

Тот молчал и подозрительно отводил глаза. Баженов насторожился:

– Эй, ты чего? Боб!

Сыщик досадливо закряхтел, проделал кучу каких-то маловразумительных мелких движений, но потом все же ответил:

– Его зовут Владлен… Отец несколько раз в разговоре со мной назвал его Леней…

– Леней? И ты молчал? Да это же он, тот, кого мы ищем! Он тут, где-то рядом, крутится вокруг Инги, а ты молчишь? Ну и гад же ты, Боб!

– Гаджеты, гаджеты, светлого мая приве-ет! – фальшиво запел Боб на мотив какой-то допотопной песни. – Чего ты психуешь? Что, теперь всех подозревать, у кого имя на «Л»? Ты сам у нас Леша! И я, например, до сих пор уверен, что букетик с конфетками принес ты. А как понял, что Инге это не понравилось, пошел в отказ! И вообще!.. Как только ты появился, с Ингой стала происходить всякая фигня…

Баженов со свистом втянул в себя воздух, но ничего не сказал, – слов не было. Он только сверлил Боба злыми глазами.

Тот помолчал и добавил:

– Я с тебя подозрений еще не снял, так и знай! А этот Владик не имел никаких поводов дарить ей подарки… И стрелять в нее тоже! Он ее не знал! Я все перерыл: его контакты, родных, друзей-знакомых, одноклассников‐однокашников!.. Никто никогда не слышал ни об Инге, ни о ее родных…

– Но я же видел, как псих смотрел на Ингу. Он ее узнал!

Боб, немного поколебавшись, поведал печальную историю Владика Оброкова, показал фотографии его картин. Баженов, ткнув пальцем в женщину-богомола, возмутился:

– Ты хочешь сказать, что эта кошмариха похожа на Ингу?

– Для нас с тобой нет, а ему кого-то напомнила… Он больной человек, и в этом деле он – случайный человек. Я этого Владика чуть ли не под микроскопом рассмотрел, с ясельного возраста! Ну не приближался он ни к Инге, ни к ее родным! Голову готов заложить, что он здесь ни при чем, только время зря с ним потерял! Случайный человек, случайная встреча, случайное сходство с тем, кто в вас стрелял!

– Да не бывает таких случайностей! – в отчаянии воскликнул Баженов.

Боб помолчал, потом тяжело вздохнул и сказал:

– В любом случае Владик исчез, расследование зашло в тупик. Поэтому мы пойдем другим путем, будем искать пулю.

– Ладно. А ты что-нибудь нарыл про следака, который вел то дело? – спросил Баженов.

– Нарыл, – не слишком охотно ответил Боб. – Только толку от этого мало. Следак тот тоже покойник…

– Чего это они все мрут как мухи! – возмутился Баженов. – И что, оборвался след?

– Есть еще одна тонкая ниточка. – Боб побарабанил пальцами по столу. – При этом следаке крутился стажер. Молодой совсем, только-только из института! Только никто его имени-фамилии не помнит. Но я удочки закинул здесь и там, обещали разузнать… Так что надо ждать! А пока как раз съездим пульку поищем!

Телефон, лежащий на столе перед Бобом, блямкнул, оповещая о приходе эсэмэски. Боб посмотрел на экран и заторопился.

– Ладно, сейчас прощаемся, у меня еще дела, а ближе к субботе созвонимся!

Баженов вздохнул про себя и поднялся. Прикрывая за собой дверь Бобова кабинета, он услышал, как тот говорит в трубку:

– Алло, Лютик, ну что, стартуем? Давай!

«Дела у него», – мрачно подумал Баженов и, скользя рукой по перилам, стал спускаться по лестнице…

В субботу утром Алексей, в дурном расположении духа, позевывая от недосыпа, ехал в совершенно пустом автобусе из Академгородка. Накануне Боб позвонил ему и назначил встречу в семь утра у своего дома.

Придумать достойный предлог, чтобы отказаться ехать вдвоем, Баженову не удалось, и перспектива провести весь день наедине с «гениальным сыщиком» сильно его раздражала. К тому же пришлось встать в несусветную рань. Но Боб командным голосом сказал: «Раньше встанем – раньше ляжем», – и возразить ему было нечего. Действительно, путь неблизкий, да и поиски займут неизвестно сколько времени, а вернуться хотелось бы пораньше…

Хорошо еще, что деда не было дома. Он уехал на две недели в какой-то ветеранский санаторий, и не пришлось объяснять ему, куда и зачем любимый внучок намылился в такую рань…

Поэтому без нескольких минут семь Баженов уже стоял на условленном месте, ежась от утреннего холодка и поглядывая на подъезд, из которого должен был появиться Боб.

Сегодня Баженов экипировался для поездки куда основательней, чем в прошлый раз. За спиной у него был рюкзак, в котором находились и термос с кофе, и бутылка с водой, и бутерброды, и спички, и даже резиновые сапоги. У Баженова была тайная мысль добраться до болота, куда они с Ингой не пошли в прошлый раз, и поискать тропу, по которой ушел тот, в балаклаве… Ну, это если удастся потом, когда они найдут пулю… а вдруг не найдут?..

Совсем неподалеку был дом Инги, подъезд, в котором она жила. Как хорошо было бы, если бы он сейчас стоял здесь и ждал ее! Она бы вышла, улыбнулась той улыбкой, без которой он последнее время не мог жить, и они бы пошли куда-нибудь, все равно куда… Эх!..

Он не сказал Инге об этой поездке – Боб отсоветовал ему это делать. Инга, мол, будет проситься с ними, а лучше ее не брать, судя по всему местечко, куда они едут, довольно стремное. И вообще, без женщин проще и свободнее. А если удастся ее отговорить от поездки, она все равно будет волноваться. Так что пусть лучше ничего не знает…

Баженов оказался в трудном положении. Они с Ингой еще в начале недели договорились поехать в субботу на Обское море. Теперь надо было отменять поездку и что-то придумывать. Врать Инге он был категорически не готов. Но хитроумный Боб и тут все взял под свой контроль. Инга сама позвонила Баженову и отложила поездку на море. Оказалось, что матери Боба нужно было срочно помочь на даче. Ясно, что без его интриг здесь не обошлось. Но врать Инге теперь было не нужно, и Баженов мысленно поблагодарил «гениального сыщика». Хоть и скрипнул при этом зубами…

Баженов вынул телефон и посмотрел на экран. Время уже перевалило за семь часов, а того все не было. Позвонить, что ли? Или не стоит?..

Тут к дому, на который он неотрывно смотрел, подкатило такси, и из нужного подъезда собственной персоной вышел Боб Нечитайло. Понятно, сыщик сидел дома, в тепле и уюте, и ждал, когда ему позвонят. Стоять вместе с Баженовым на ветру он и не собирался. Вот жук!..

За спиной у Боба тоже висел весьма объемистый рюкзак, а на голове в отличие от «безголового» Баженова сидела какая-то щегольская кепочка с пупочкой. Не бейсболка, а другая, жокейская, что ли… Боб не спеша приблизился к машине, открыл переднюю дверь и только тогда, поискав глазами, наткнулся на Баженова и повелительно махнул ему рукой. Тот злобно сплюнул и двинулся к машине. Показное, почти хамское пренебрежение Боба начинало бесить его. Но как отвечать на такое, он не знал.

…Всю дорогу до «Соснового рая» он продремал на заднем сиденье такси, закинув за голову рюкзак. Рядом с ним восседал рюкзак Боба, который сначала очень раздражал его, как и форсистая кепочка с пупочкой, торчавшая перед ним над спинкой впереди. Чтобы не видеть ни того ни другого, Баженов прикрыл глаза и, убаюканный мягким покачиванием машины, погрузился в сонное полузабытье. Он слышал только шум мотора, невнятные фразы, которыми изредка перекидывались Боб и водитель, и мечтал о том, чтобы этот день поскорее кончился…

Инга лениво ползла по морковной грядке, выискивая сорняки среди буйной ботвы. Солнце припекало, потную шею облепляла мошка, было скучно…

Неподалеку от нее, на луковой грядке, ковырялся Викентий Данилович Нечитайло, отец Боба. То и дело поправляя очки, сползающие на кончик потного носа, дядя Вика подслеповато разглядывал вырванные травинки, иногда нюхал их и сильно сокрушался, если они пахли луком. Рядом с ним, в борозде, сидела черная, с белоснежным «галстуком», кошка Муза и неотрывно следила за хозяином ярко-зелеными глазами.

Кошку Музу вообще-то звали Музалевой. Дядя Вика нарек ее так в честь своей начальницы Раисы Григорьевны Музалевой. Он утверждал, что, когда подобрал ее котенком у мусорных баков, она сразу поразила его почти портретным сходством с Раисой, а когда Музалева выросла, выяснилось, что она и по характеру вылитая Раиса – такая же своенравная, эгоистичная и деспотичная…

Начальницу дяди Вики Инга однажды видела на его юбилее. Дядя Вика был прав – Раиса Григорьевна, поджарая брюнетка с ярко-зелеными глазами, напоминала Музу даже одеждой – черным офисным костюмом с белоснежной блузкой. Единственным отличием между ними было, пожалуй, только отсутствие у Музы ярко накрашенных губ.

«Удочерив» Музалеву, дядя Вика попал под двойное иго. На работе его тиранила жесткая, не терпящая возражений начальница, а возвращаясь домой, он оказывался во власти ее четвероногой «однофамилицы», которая требовала еды, внимания, ласки, а если оставалась недовольна хозяином, безжалостно кусала его за ноги.

– Даже не знаю, которая из этих двух мегер доставляет мне больше неприятностей, – грустно признавался дядя Вика.

– Ну, за Раисой, по крайней мере, тебе не приходится мыть лотки, – резонно замечала Ангелиша.

Дядя Вика галантно целовал ей ручку и благодарно говорил:

– Ты во всем находишь позитив, мой ангел!..

Сейчас Инга краем глаза видела, как четвероногая «мегера», хищно припадая к земле, крадется к поглощенному прополкой дяде Вике. Муза явно готовилась напасть на хозяина. Надо бы шугануть негодяйку, иначе придется оказывать ему первую медицинскую помощь…

– Ин-га! – Аля, стоя на ступеньках террасы, держала в руке ее телефон. – Тебе эсэмэска пришла!

Инга выпрямилась и локтем отвела волосы, упавшие на глаза. Кто это там вспомнил про нее? Леша, конечно, больше некому… Наверное, ему скучно и досадно, как и ей. Обидно, когда рушатся твои планы. Ей вот тоже обидно. И еще какое-то странное ощущение, будто ее… обманули, что ли… Никакого катастрофического нашествия сорняков на участке Ангелиши не было. Так, кое-где, вполне терпимо… Но Боб зачем-то собрал всех – Ангелишу, их с Алей, своего отца – и привез в пятницу на дачу именно под этим предлогом: участок, мол, зарос бурьяном и нужно спасать урожай!

Отказаться Инга не могла, дарами с дачи кормились все – и Ангелиша с Бобом, и они с Алей, и дядя Вика. Да, они с Лешкой собирались на Обское море, но море от них не уйдет, а вот на даче, как говорит народная мудрость, летний день год кормит…

Только вот Боб спасать урожай не остался – их привез, а сам уехал. Да и спасать, честно говоря, было не от чего – урожай бурно рос, наливался и поспевал, а сорняков оказалось мало. Лучше бы она все-таки поехала на море…

Инга стащила с рук матерчатые перчатки и взяла телефон. Так, что тут у нас? Ничего себе! Не может быть!

Эсэмэска пришла совсем не от Баженова, а от Ягодки! От Наташки Земляникиной, от которой вот уже месяц нет ни слуху ни духу! Слава богу, значит, жива-здорова и наконец-то хоть что-нибудь прояснится!

Инга торопливо открыла сообщение:

«И! Нуж. встр. Звонт. не мгу. Я на Южке, в кафе. Все обсню. Лехе нич. не гри. Жду.»

И в конце любимый Наташкин смайлик – рожица в академической шапочке с кисточкой.

Инга озадаченно смотрела на экран телефона. Странно… непонятно… Нет, сам-то текст понятен. В обычной Наташкиной манере здесь сказано, что она ждет Ингу в кафе на площади Южной. Инга знает, где это. Но… почему вдруг Наташка не может звонить, то есть, видимо, разговаривать по телефону? Пропал голос? Болит горло? Или она не хочет, чтобы кто-то что-то услышал? И почему нельзя говорить о ней Леше? Что происходит? Чего она боится?

Может быть, позвонить ей все-таки? А вдруг это как-то навредит? Человек целый месяц где-то прячется, не дает о себе знать даже родным, наверное, это не просто так… Нет, звонить нельзя, нужно ехать!

– Инга! – окликнул ее дядя Вика. – Ты что, убегаешь? Я думал, мы с тобой попоем вечерком!

Они с Ингой часто пели дуэтом под гитару. У них были хорошо сочетающиеся голоса, они знали множество песен, и для обоих пение было удовольствием. Дядя Вика говорил, что только с Ингой он отводит душу, и очень огорчался, что его родному сыну Бобу «медведь оттоптал оба уха»…

– Я быстренько, дядя Викочка! – Инга развесила перчатки на перилах террасы. – Слетаю и вернусь! Попоем, я обещаю!..

Она вихрем пронеслась по дому, не слушая возмущенных возгласов и вопросов Ангелиши и Али, быстро умылась, переоделась и, слетев со ступенек террасы, кинулась к калитке.

– Поешь хоть! – крикнула Ангелиша, но Инга лишь махнула рукой и побежала к остановке автобуса.

Они шли по лесу уже больше часа и, по расчетам Баженова, были недалеко от того места, где в них начали стрелять. Алексей помнил направление и как смотрел тогда на часы, чтобы вовремя повернуть назад и не опоздать на автобус. Некоторые приметы он тоже узнал. Раздвоенную березу, один ствол которой искривился так, что почти стлался по земле, а другой сгибался в другую сторону, словно стараясь отвернуться от собрата. Пень, похожий на небольшую столешницу, с бесчисленным количеством годовых колец, и поваленное трухлявое дерево… Возле этого дерева Инга увидела бурундука… Дальше они пошли вон туда, где рос молодой осинник, мелко трепещущий листьями… Тут они разговаривали о ее и его семьях… Дальше будут заросли земляники…

Подумав о землянике, он, по ассоциации, вспомнил Наташку Земляникину. Эх, Натали, Натали, куда же ты делась, почему не выходишь на связь?

Вот примерно то место… Здесь Инга присела, хотела сорвать земляничину… Она присела, а тот выстрелил, и пуля попала в дерево…

– Так, – сказал он, обращаясь к Бобу Нечитайло. – Это где-то здесь, нужно начинать осматривать деревья… Пуля в каком-то из них!

– Точнее не помнишь? – поинтересовался Боб. – Как оно выглядело, то дерево? Большое, маленькое, лиственное или хвойное?

Баженов пожал плечами.

– Знаешь, когда мимо уха свистит пуля, такие вещи как-то упускаешь из виду…

Боб поднял бровь и усмехнулся краем рта. Баженову опять очень захотелось стукнуть кулаком по кепочке с пупочкой, просто руки зачесались! Он сцепил зубы и отвел глаза…

Деревьев вокруг было множество, пуля могла сидеть в любом из них. Только тут Баженов оценил всю сложность задачи. Но с чего-то надо было начинать, только вот с чего?

Но Боб, как всегда, взял инициативу в свои руки.

– Так, – сказал он и сбросил рюкзак с плеч на землю. – Начинаем отсюда, с этой точки. Осматриваем деревья в центре, а потом дальше, по расширяющейся окружности. Вы шли в этом направлении, он стрелял вам в спину, значит, пули в стволах скорее всего с этой стороны, ее осматриваем особенно внимательно, но на всякий случай обходим дерево со всех сторон, мало ли, ты мог что-то перепутать или воспринять ошибочно. Стреляли в Ингу, поэтому ориентируемся на ее рост… Ты соответственно смотришь вниз, я – гм… вверх. Я иду первым, ты за мной, будет двойной контроль, так надежнее… Вперед!

Этот непререкаемо командный тон опять разозлил Баженова, но чертов Боб говорил разумные вещи, а голос разума всегда имел для него решающее значение. Он бросил свой рюкзак рядом с Бобовым и начал обходить деревья. Он умышленно отстал от него, чтобы не идти рядом и сохранить хотя бы иллюзию самостоятельности и независимости…

Они уже бродили по довольно широкому кругу, и Баженов опасался, что в конце концов потеряют из виду рюкзаки. Становилось все жарче, они давно скинули куртки и обвязали их вокруг поясов, в глазах рябило от напряжения, а комары липли к потным лицам и шеям, лезли за ворот. Баженов уже потерял всякую надежду что-нибудь найти, когда Боб, возившийся невдалеке, вдруг призывно свистнул. Баженов напролом через кустарник продрался к нему.

– Нашел?!

Боб вертел что-то в руках, и, приглядевшись, Баженов не поверил своим глазам – в руках «гениального сыщика» был его смартфон, тот самый, который он потерял, убегая от убийцы в балаклаве.

– Ч‐черт! Это же мой! Как ты его нашел, где?

– Да вот тут валялся, чуть не наступил на него…

Баженов огляделся по сторонам и понял, что это то самое место, где он повалил Ингу на землю и прикрыл собой. Вон поломанные ветки – это тогда они ломанулись сквозь кусты. Вот, значит, где он посеял свой телефончик! Но сейчас важнее, что это – то самое место! Тут этот тип в них стрелял, тут должны быть пули!

– Боб, – с совершенно искренним чувством сказал Алексей. – Ты – гениальный сыщик!

– А то! – невозмутимо ответил Боб, задрав бровь.

Находка воодушевила обоих, и, забыв про усталость, жару и комаров, они с азартом возобновили поиски.

Еле заметную щербинку на коре толстой сосны они заметили почти одновременно. Еще какое-то время понадобилось, чтобы убедиться – да, это то, что они искали! Пуля засела довольно глубоко, и они выковыривали ее почти час. Когда наконец она оказалась у них в руках, довольный Боб упаковал ее в особый пакетик и спрятал в свой рюкзак. Солнце стояло высоко и пекло вовсю, даже комары, утомленные жарой, попритихли…

– Он несколько раз стрелял, – сказал Баженов. – Только уже ниже. Может, еще что найдем?

Они старательно обшарили большой участок местности, искали и в стволах деревьев, и в траве, ползая чуть ли не на животах. Счастье еще раз улыбнулось им – в траве Баженов нащупал гильзу. Это была последняя находка, но Боб сказал, что это и так уже неслыханная удача, нечего бога гневить…

Они выбрались из чащи, нашли местечко повыше, на ветерке, и устроились на привал. Настроение у обоих было отличным, даже Боб почти улыбался и выглядел обычным парнем, а не вредным фактором внешней среды. Баженов просто цвел, сияя глазами и зубами…

Боб оказался очень хозяйственным: у него в рюкзаке нашлась и клеенка, которую он расстелил на траве, и одноразовые стаканы и вилки, а еда была упакована в пластиковые коробочки. Домашние котлетки с чесночком и малосольные огурчики полностью затмили простецкие бутерброды, выложенные Баженовым. Зато когда стали пить кофе, Баженов взял реванш. Он любил его, знал толк и умел готовить. Кофе, сваренный им, даже в термосе не потерял аромата и вкуса…

Баженов достал из кармана свой вновь обретенный смартфон, снял заднюю крышку, посмотрел. Там все было в порядке, – не чувствовалось, что сырость проникла внутрь. Интересно, заработает ли снова? Почему бы и нет? Вроде бы корпус должен быть влагоустойчивым… Настроение у него поднялось еще больше. День был явно удачным!

Боб, развалившись на травке, благодушно наблюдал за ним. Баженов спрятал телефон в карман и решил, что пора оповестить напарника о своих дальнейших планах.

– Слушай, Боб, – начал он. – День сегодня удачный, так что я решил поискать то болото, куда смылся тот упырь, что в нас стрелял. Если найти тропу, по которой он шел, то, может, и на логово его набреду, мало ли! Может, у него там заимка, избушка на курьих ножках… Если не пойдешь со мной, я не обижусь. Выберешься отсюда сам или тебя проводить?

Он нарочно выбрал такой небрежный тон, чтобы слегка сбить спесь с «гениального сыщика». А то сейчас переварит обед и снова начнет строить из себя отца-командира…

Боб приподнял бровь и в упор посмотрел на Баженова немигающим бесстрастным взглядом.

– Провожать меня не надо, – сказал он. – Я пойду с тобой.

Ладно, пусть идет, вдвоем все-таки веселее. Да и котлетки с чесночком они съели не все, остатки покоились у Боба в рюкзаке, можно будет где-нибудь доесть. Ну очень вкусно, он давно не ел по-настоящему домашней еды. Они с дедом на своей холостяцкой, пельменно-бутербродной, диете скоро вообще забудут, что это такое…

Теперь главное – правильно сориентироваться. Сюда-то он нашел дорогу довольно легко, а вот дальше в голове все путалось. Они ведь бежали, не очень-то разбирая путь, путали след, заходили в тыл «охотнику» за их головами… Но все-таки общее направление в памяти сохранилось, надо только сосредоточиться. Он ведь еще вчера постарался все вспомнить и обдумать. Да, примерно вон туда, на юго-запад… Туда и двинемся.

Баженов встал и закинул на плечо рюкзак. Боб поднялся вслед за ним.

– А я ведь узнал, как звали того стажера, – сказал он, тоже закидывая за спину рюкзак.

– Какого стажера? – рассеянно переспросил Баженов, все мысли которого были заняты предстоящей дорогой.

– Того, который участвовал в расследовании убийства Ингиной матери, – пояснил Боб. – Вернее, не участвовал, а скорее присутствовал при расследовании… Какое там участие может быть у стажера…

– А‐а! И как его звали? – все так же рассеянно спросил Баженов, начиная спускаться с пригорка, на котором они устраивали привал.

– Тогда его звали Саня Сарычев. – Боб обогнал его и бодро запрыгал впереди. – А теперь его зовут Александром Александровичем, и он является следователем по особо важным делам. Не знаю пока, как к нему подступиться…

– Ну-у, через знакомых его знакомых, как это обычно делается… У тебя же масса всяческих друзей-приятелей, – начал Баженов, но вдруг резко притормозил. – Стоп! Как ты сказал, Сарычев? Так я ж его знаю!

Боб так же резко остановился, повернулся к Баженову и, чтобы не поехать по склону, схватился за ветку росшей рядом молодой рябинки.

– Ну?..

– Это тот мужик, который подвез тогда нас с Ингой до города… Вот, значит, откуда он знает Алю, ее тетку! И Ингу… Он на нее тогда так смотрел… Точно, это он!

– Какого черта ты молчал? – возмутился Боб. Глаза его, обычно бесстрастные, сейчас метали молнии.

– Откуда же я знал, что он следователь да еще тот самый? Он не представился! Ну, я заметил, конечно, что он на Ингу смотрит, но подумал, красивая девчонка, все такое… И когда они с Алей друг друга узнали, ничего не подумал, я ж про Ингу тогда почти ничего не знал…

– Черт! – с досадой выругался Боб. – Вот хоть возвращайся теперь!

– Ну уж нет! – твердо сказал Баженов. – Раз уж мы здесь, надо поискать логово этого гада! Хотя бы попытаться… Сарычева мы и завтра можем найти, и послезавтра, он никуда не денется. А сюда мы когда еще доберемся…

Боб с минуту постоял, сосредоточенно хмурясь и глядя в землю, потом отпустил ветку, за которую держался, и запрыгал дальше по склону. Баженов двинулся следом…

На автовокзале Инга вылезла из загородного автобуса и пересела в троллейбус, идущий до Южной площади. Всю дорогу она размышляла о том, что такое могло произойти с Наташкой и заставить ее прятаться от всех, включая родителей и мужа? Влезла в долги, просадив немыслимую сумму в казино? Впуталась в скандальную историю? Любовник или любовники?.. Связалась с криминалом? А вдруг, совсем уж немыслимое, – шпионский заговор? Как она там говорила – «стала дриадой»? Агент по кличке Дриада! Тайный проект спецслужб иностранного государства! Бондиана! «Из Сибири – с любовью!»

Нет, а кроме шуток, что могло с ней приключиться и почему это надо хранить в тайне от Баженова? Кстати, странно… откуда Ягодка знает, что она общается с Баженовым? Она ведь не может знать, что они теперь вместе… Может быть, позвонить ему все-таки? Нет, нельзя… А если Бобу? Бобу-то ей никто не запрещал звонить… Посоветоваться… Нет, тоже нельзя. Если человек тебе доверился, его нельзя обмануть. Аля, ее тетка, всегда говорит: самый большой грех – обмануть доверие, это даже хуже, чем убийство… Придется терпеть и стараться не лопнуть от любопытства… Кстати, и терпеть осталось недолго, через две остановки – Южная площадь, а там добежать до кафешки – минут семь… Скоро она все-все узнает.

…Инга выскочила из троллейбуса, постояла у пешеходного перехода, пережидая поток машин, пересекла площадь и двинулась в глубь жилого квартала. Она знала здесь каждый переулочек, каждый квадратик тротуарной плитки. Вон там, за поворотом, стоят два корпуса университетских общежитий. Она часто бывала здесь во время учебы у друзей-подружек, а уж кафе «Южанка» было почти домом родным!

Так, осталось пройти через сквер, и вон она, «Южанка»! Этот сквер, между прочим, озеленяли они, студенты биофака, еще когда учились на первом курсе. Благоустраивали территорию студгородка! Вон тот тополек посадила лично она, Инга! Сейчас деревья и кусты уже разрослись, особенно клены, сквер стал густым и тенистым. Приятно было бы посидеть здесь, на лавочке, но это потом… Наташка наверняка уже в кафе и ждет…

Инга ускорила шаг. Сейчас она войдет, увидит Наташку и скажет: «Черт тебя побери, Ягодка, где ж ты пропадала? Мы тут из-за тебя…»

Что-то с силой ударило сзади в голову, кто-то из-за спины обхватил ее за шею так, что прервалось дыхание. Колени подкосились, она стала падать и почувствовала, что ее волокут в кусты… На мгновение она увидела над собой лицо, странно знакомое… Какая-то душная пелена накрыла ее и прервала сознание…

Она лежала на земле, и чудовище склонилось над ней. Только сейчас у него было лицо. Странно знакомое лицо…

Наверное, оно сейчас съест ее, как волк Красную Шапочку… Руки и ноги не слушаются… Она не сможет защитить ни себя, ни крохотную девочку, сидящую на корточках… Она не может вспомнить, кто она и эта девочка, сжавшаяся в комочек от ужаса… Или она и есть эта девочка?..

Вверху над ней качается фонарь, и с темного неба падает снег… Или это солнце светит сквозь густую листву?.. Кто-то плачет рядом: «Мама, мама, мама!» Или это она плачет?.. Почему она не может ничего понять, не может вспомнить?.. Почему у нее все перемешалось в голове? Солнце, пробивающееся сквозь зеленую листву, снежинки, пляшущие в свете фонаря, черные капли, падающие на белый снег, маленькая белая собачка, безжизненно лежащая на нем… Чудовище копошится рядом, и от него не убежать…

Она все-таки попробовала пошевелиться. Резкая боль в голове полоснула по глазам и ударила изнутри в кости черепа. Где-то в глубине мозга что-то произошло, как будто выступы какой-то конструкции с болезненным скрежетом вошли в пазы, и из бесформенных разрозненных кусков вдруг сложилось целое. Она вспомнила, она все вспомнила! Прошлое и настоящее вдруг сомкнулись, соединились и стали частями целой жизни, ее жизни… Она вспомнила…

Мама пришла за ней в детский сад, и она обрадовалась. Она так давно не видела маму, она соскучилась! Мама принесла ей подарки – маленький крестик на красивой цепочке и разноцветные мохнатые резиночки, чтобы делать пальмочку из волос на голове… Мама надела крестик ей на шею, скрутила пальмочку из волос и сказала, что теперь она такая красотулечка, что все обзавидуются! И еще сказала, что они сейчас пойдут есть пирожные в детское кафе «Лимпопо»!

Она не дала надеть на себя варежки – ей хотелось держаться за мамину руку голой ладошкой. Она и шапку надевать не хотела, но мама сказала, что на улице очень холодно, а пальмочке под шапкой ничего не сделается…

На улице дул холодный ветер и летел снег, но она не замерзла: одна ее рука была в теплой маминой ладони, а вторую она засунула в карман. Там лежали запасные резиночки, она перебирала их и прикидывала: одна пойдет на украшение прически любимой куклы Вари, еще две накрутит на уши Мишке, а еще надо сделать пальмочку Нюше, ей будет очень к лицу!

Верная Нюша бежала впереди, задрав белый пушистый хвостик, а они шли и разговаривали с мамой о разных вещах. Она чувствовала мамин крестик на своей шее, и ей было так весело, как бывает только в Новый год, когда ждешь Деда Мороза!

Негромкий тупой звук раздался позади них, и мама вдруг выпустила ее ладошку и упала вниз лицом прямо в грязный снег. С головы у мамы сполз капюшон, и ее светлые длинные волосы волной выбились наружу.

Она подумала, что мама просто поскользнулась, но она не вставала и ничего не говорила, даже совсем не двигалась. И на спине у мамы, на курточке, была дырка, и оттуда стало вытекать что-то черное…

Она присела на корточки возле нее. Она позвала маму, но та не откликнулась. Она поняла: с мамой случилось что-то очень страшное. Нюша громко заскулила и прижалась к ней. Она почувствовала, как Нюша трясется, ей тоже было страшно. И тогда из темноты вышло чудовище…

Оно было огромное и черное, без лица. Вместо него – черная тряпка с дырками для глаз. В руке оно держало непонятный предмет. Теперь она знала, что это был пистолет. Чудовище перевернуло маму и взревело. Оно наклонилось и приникло к ней. Наверное, оно ело маму… Ело и повторяло непонятное слово: «Дриада!.. Дриада!..»

Потом чудовище отпрянуло от мамы, взглянуло на нее, и она поняла: все! Рука с пистолетом вытянулась, приблизилась к ней почти вплотную. Все!

Маленькая белая собачка взметнулась в воздух и вцепилась в черную руку. Она хотела зажмуриться, чтобы не видеть, как кончается жизнь маленькой Нюши, но у нее не получилось. Она видела и слышала все.

Пронзительный визг стих, безжизненное собачье тельце вытянулось на белом снегу, из черной руки на снег капала черная кровь. Чудовище трясло рукой и плясало страшный танец. Оно потеряло пистолет и пыталось нашарить его, ощупывая землю возле маминого тела. Черная тряпка сползла ему на глаза, чудовище сорвало ее, и открылось лицо…

Она узнала это лицо, и от этого ей стало еще страшнее. Ее мозг как будто залило изнутри черными чернилами, но последним проблеском сознания она уловила чьи-то голоса, зазвучавшие неподалеку, и поняла, что идет помощь…

Сейчас, уже в этой жизни, то лицо всплыло из черных чернил того вечера, совместилось с другим, постаревшим на двадцать лет, слилось с ним, и она поняла все…

Человек, возившийся рядом с ней, поднял правую руку. В ней был шприц с какой-то жидкостью. Ее собственная рука уже была перетянута жгутом. И в этот раз никто не пришел к ней на помощь…

Болото показалось, когда Баженов уже потерял надежду его найти и почти убедил себя, что сбился с пути. Но, увидев впереди пространство с чахлыми, поломанными деревьями и кочками, поросшими ядовито-зеленой травой, он воспрянул духом и ускорил шаг.

Он начал узнавать местность. Вот здесь они с Ингой выбрались тогда из болота, он помнил березу, у которой они тогда остановились, чтобы отдышаться… Значит, примерно здесь же они и зашли в него, ведь выбирались по своим следам… А тот тип… он шел параллельным курсом, вернее, это они с Ингой шли параллельно ему… Так, где же он углубился в болото? Ну, примерно вон там, у тех кустов…

Почему-то ему казалось, что тропа через болото должна быть как-то помечена. Знаки, указатели, метки на деревьях, заломанные веточки на кустах… Ему даже представлялось: как только он подойдет к тому самому месту, то почувствует, угадает, что это оно… Должно быть что-то вроде энергетического следа, оставляемого проходящими здесь людьми, который должен чувствоваться… Он и сам не знал, как это должно чувствоваться, но был уверен, что должно! Но ничего подобного не случалось, никаких примет тропы не было, абсолютно никаких! Или они были, но он их не видел! И он ничего не почувствовал, как ни старался…

Они с Бобом уже давно миновали то место, где, как он полагал, была тропа. Он уже понимал, что поиски безнадежны, но упрямо шел вперед, то и дело давая себе обещания: вон до тех кустов, и все… вон до той сосны, и все… вон до того пня… Боб молча шел за ним, и в его молчании тоже чувствовалась полная безнадега.

Наконец они выбились из сил, остановились на полянке, поросшей высокой травой и иван-чаем, сбросили рюкзаки и легли, положив на них головы. Настроение у Баженова было таким, что он совершенно забыл про вкусные котлеты в Бобовом рюкзаке. Он не хотел ничего – ни есть, ни пить, ни радоваться жизни. Он ощущал себя полным лохом перед сыщиком, перед самим собой, перед Ингой, которая, конечно же, про это узнает…

Солнце уже перешагнуло зенит и начало клониться к закату, облако наползло на него и приглушило яркие краски летнего дня, где-то неподалеку орали вороны, словно бранились грубыми хриплыми голосами. Хотелось зажать уши и не слышать этого безобразия. А впереди еще был долгий обратный путь. Зачем только он затащил Боба и самого себя в такую даль, зачем они зря били ноги!

Боб приподнялся, сел и полез в свой рюкзак.

– Давай пожрем, – миролюбиво предложил он.

– Не хочу, – хмуро ответил Баженов. – Аппетита нет, и запах здесь противный. С болота, что ли, тянет?

Боб потянул носом.

– Ничего не чую. Прелью, правда, пахнет, так это дерево подгнивает, обычный запах, лесной… Давай, присоединяйся, нечего депрессняк разводить. Никто не обещал, что все сразу найдется и получится…

В это время налетел ветерок, и странный, тошнотворный запах стал чувствоваться уже отчетливо. Они переглянулись.

– Фу, – поморщился Баженов. – Это откуда так прет?

Боб привстал, огляделся, и Баженов вдруг увидел, как он побледнел.

– Леха, – дрогнувшим голосом сказал Боб. – Леха, а ведь это трупом пахнет!

Они снова переглянулись и, не сговариваясь, уставились в ту сторону, где гомонили вороны.

– Там… – одновременно произнесли они.

Несколько минут парни молчали и не трогались с места.

– Пойдем, – наконец сказал Баженов. – Что мы, не мужики, что ли?

Они встали и двинулись туда, где буйствовало вороньё.

– Если там вороны, значит никого нет, – сказал Баженов, стараясь этой странной, нелогичной фразой подбодрить то ли себя, то ли Боба.

И тот его понял, поддакнул:

– Никого, кроме ворон и… трупа.

Они подходили к неглубокой ложбинке, заросшей кустами. С каждым шагом все сильнее чувствовался тяжелый запах, и все оглушительнее звучал адский хор вороньего пиршества.

Боб подобрал суковатую ветку и швырнул в кусты. Стая черных птиц, суматошно хлопая крыльями и хрипло крича, взмыла в воздух и расселась на ветках ближайших деревьев. Боб и Баженов спустились в ложбинку и, стараясь пореже дышать, осторожно раздвинули руками ветки кустов.

Там лежало женское тело. Изуродованное смертью, исклеванное воронами и все же узнаваемое…

Баженов издал горлом сдавленный звук, зажимая руками рот, выбрался из ложбинки и опрометью кинулся к ближайшим кустам. Боб, немного погодя вылезший следом, слышал, как его рвало. Сам он, бледный до синевы, стоял и ждал…

Баженов выбрался из кустов и, тяжело дыша, прошел мимо Боба. Вытащил из рюкзака бутылку с водой, прополоскал рот, плеснул несколько пригоршней воды в лицо. Выдрав футболку из-за пояса штанов, вытер ею лицо.

– Это Натали… – хрипло сказал он, повернувшись к Бобу. – Это Наташка Земляникина…

Боб присвистнул.

– Как это ты понял? – с сомнением спросил он. – Там, по-моему, и мать родная не узнает…

– Волосы, – стараясь дышать глубоко, ответил Баженов. – Волосы длинные, Наташкины… И… рот у нее открыт… Щербина между передними зубами… Наташка все хотела ее убрать, только стоматологов боялась и тянула…

…Они сидели молча, в одинаковых позах – прислонившись спинами к толстому стволу сосны, свесив руки между колен. Они молчали уже долгое время, пытаясь отойти от потрясения. Устроились подальше от места, где лежал труп, сюда не долетал тошнотворный запах, но сама ложбина была на виду, и вспугнутые вороны, одна за одной, начали срываться с веток деревьев и снова пикировать туда, в гущу кустов. Каждый такой полет заставлял сердце Алексея Баженова сжиматься, как будто проклятые птицы летели клевать не мертвую Наташкину плоть, а его, живую…

– Боб, – начал он. – Надо в полицию идти… Только как ее здесь оставить?

– Ей уже ничем не помочь, – отозвался Боб. – А трогать ничего нельзя, это место преступления. Я подумал, как лучше поступить… Так вот, лучше всего связаться с этим твоим знакомым, Сарычевым… Ты можешь ему позвонить?

– У меня его номера нет…

– И у меня, не удалось пока добыть… Так, его может знать Аля, Ингина тетка. Придется звонить Инге…

– Как мы ей скажем про Наташку?

– Во‐первых, она все равно узнает. Во‐вторых, можно пока не говорить, придумать какой-нибудь другой предлог…

– Погоди, – вдруг вскрикнул Баженов. – Погоди-погоди! Сейчас, минутку…

Он достал свой телефон и набрал номер деда:

– Дедуля, привет! Тихо, тихо, не ругайся… Ну дела у меня, чего волноваться-то? Дед, мне нужно один номерок телефонный узнать, ты можешь помочь… Помнишь, я тебе эсэмэску присылал с чужого телефона, я в тот день еще свой потерял… Вспомнил? Я знаю, ты сообщения никогда сразу не удаляешь… Посмотри, с какого номера? Нашел? Продиктуй, будь добр! Ага, ага… Все, запомнил. Я тебе завтра позвоню, все хорошо со мной, отдыхай спокойно! Спасибо, дед!

Баженов быстро вбил номер в телефон и с облегчением вздохнул.

– Есть! Сейчас позвоню! Или ты?

Боб помотал головой:

– Давай ты, тебя он все-таки знает…

Баженов кивнул, решительно нажал на вызов и прижал трубку к уху.

Сарычев не отвечал целую вечность. Длинные гудки бились в ухо, Баженов боялся, что они вот-вот оборвутся и им скажут, что абонент недоступен. Но в трубке наконец все-таки прозвучал уже подзабытый суховатый голос:

– Алло!..

– Сан Саныч, здравствуйте, – начал Баженов. – Это Алексей, друг Инги Гусевой, вы подвозили нас с ней до города примерно месяц назад…

Голос немного потеплел:

– А, Алексей, помню, здравствуйте. Откуда у вас мой номер?

– Вы нам разрешили позвонить с вашего телефона…

– Понял, не объясняйте… Вы звоните по какому-то делу, что-то случилось? С вами, с Ингой?

– Сан Саныч, я знаю, что вы работаете в полиции… Нам нужна ваша помощь… или совет… Профессиональная помощь…

– Вам – это кому? Вам с Ингой?

– Нет… То есть да, Инге тоже, но сейчас она дома, не со мной… Долго объяснять… Словом, тогда же, месяц назад, пропала наша с Ингой однокурсница, Наташа Земляникина, а сегодня мы нашли ее труп…

Произнеся наконец эти слова, Баженов почувствовал облегчение, как будто свалил с плеч тяжелую ношу. Теперь за дело возьмутся профессионалы, они сделают все как надо. Хотя что тут можно сделать? Даже самые крутые профессионалы ничего уже не смогут исправить… И все-таки ему стало легче…

В трубке между тем повисло молчание. Собеседник как будто раздумывал, продолжать ли ему разговор или послать его к черту… Выждав несколько секунд, Баженов испуганно позвал:

– Сан Саныч!

– Погодите, Алексей… Сейчас, одну минуту… Скажите мне, где вы, и кто еще с вами? Вы все время говорите: «мы»…

– Со мной мой друг. Его зовут Боб… то есть Роберт… Роберт Нечитайло. Он – частный детектив… Мы в окресностях коттеджного поселка «Сосновый рай». Ну, то есть нет, не в окрестностях, уже порядком от него отошли…

– Хорошо. Алексей, я нахожусь на работе, и мы сейчас пытаемся засечь положение вашего телефона. Я попрошу вас оставаться на месте… Так… так… Мы вас запеленговали! Мы вас видим. Оставайтесь, пожалуйста, там, мы выезжаем! Будьте на связи…

– Хорошо, – пробормотал Баженов и на вопросительный взгляд Боба ответил: – Они едут к нам. Определили наше местонахождение по сигналу телефона. Как думаешь, сколько будут ехать?

Боб пожал плечами:

– Вопрос не в том, сколько будут ехать. Быстро, чай не край света… Но вот сколько они будут идти? Мы-то с тобой полдня топали! Но придется ждать, что делать! Без нас они ее не найдут…

Он порылся в рюкзаке, вытащил фляжку и два одноразовых стаканчика, отвинтил крышку и спросил:

– По глотку, а?

– Ты что, употребляешь? – удивился Баженов.

Не то чтобы сам он был убежденным трезвенником, но Боб, с его важным и авторитетным видом, никак не вязался с простецким запахом водки из фляжки.

– Мама учила беречь печень смолоду, поэтому употребляю редко и только по подходящему поводу, – в рифму объяснил Боб. – Но в походы с собой беру, на всякий случай. Мало ли, рану обработать, согреться, костер разжечь… Да и на такой вот случай… – Он мотнул головой в сторону кустов, куда с карканьем пикировали вороны.

Они молча выпили по глотку.

– Как она могла здесь оказаться? – наконец задал Баженов мучивший его вопрос.

– Понятно, что не сама пришла… Одежда на ней не для лесных прогулок – платье, довольно открытое, с глубоким вырезом, без рукавов… На ногах босоножки на шпильках… Она не могла во всем этом дойти сюда самостоятельно и по доброй воле, ее привезли, а именно на это место – принесли, машина бы сюда не прошла… Очевидно, уже мертвую… Как ее убили – тоже непонятно. Повреждений на теле я не заметил. Ее не душили, не кололи ножом, в нее не стреляли. Возможно, отравление… Возможно также, что умерла сама, от какого-то заболевания…

Баженов смотрел на Боба с невольным уважением, даже почти с восхищением. Как же получается – он видел то же самое, что и этот тип, но не увидел ничего нужного и важного! Он не заметил, во что одета и обута Наташка, есть ли на ней какие-то повреждения, а «гениальный сыщик» все просек мгновенно! И сделал нужные выводы… Да, придется, видно, убирать кавычки. Этот тип и впрямь гениальный сыщик!

– Ну и как ее сюда затащили? – спросил он, уже почти уверенный, что Боб знает и это.

Но тот ответил с оговоркой:

– Точно не уверен, но предполагаю, что где-то поблизости есть дорога. Скорее всего этот лесной массив пересекает шоссе в нескольких местах. Мы с тобой, похоже, протопали его насквозь, и если бы пошли дальше, уперлись бы в дорогу, вот и все…

– Да, Роберт Викентьевич, – со вздохом признал Баженов. – Ты – гениальный сыщик!

Боб криво усмехнулся и ничего не ответил.

– Лучше бы мы этот лесной массив насквозь пропахали, – с горечью пробормотал Баженов после долгого молчания. – Не знали бы ничего – и ладно! Зачем мы только на это наткнулись!

– Погоди переживать, – проворчал Боб. – Может быть, это еще не она. По одним волосам и щербине точно опознать нельзя, все равно придется делать генетическую экспертизу… Ты, кстати, не помнишь, как она была одета в тот день, когда вы виделись в последний раз?

– Нет, конечно, – помотал головой Баженов. – Никогда не запоминаю одежду, да и время прошло… Мы, правда, с ней селфанулись тогда, после кафе, на фоне ее машины. Только фотка в этом смартфоне, который ты нашел… Если получится его оживить, фотку можно будет извлечь…

– Ладно, все равно без генетики не обойдется, – тяжело вздохнул Боб. – Когда тело в таком состоянии, другого способа нет…

– Слушай, может, все-таки не будем пока рассказывать Инге? – попросил Баженов. – На нее и так сколько свалилось… И правда, вдруг это не Наташка?..

– Все равно не убережешь. – Боб жестко глянул на него, но тут же отвел глаза. – Ладно, я ничего говорить не буду. Только до нее все равно дойдет, как ни скрывай…

Некоторое время они сидели молча. Баженов время от времени принимался глубоко дышать, подавляя очередной рвотный позыв.

– Слушай, а ты когда-нибудь уже видел такое? – обратился он к Бобу, кивая в сторону ложбины. – Когда решил стать детективом, проходил какую-нибудь подготовку?

– Вообще трупы видел, конечно, – ответил тот. – Ребята знакомые, медики, водили в анатомичку. Должен же я был понять, гожусь ли для этой работы… Но в таком состоянии труп вижу впервые. Думаю, она лежит здесь с того самого дня, когда вы с ней встретились в кафе на Театральной. Я сфотографировал ее на телефон. Когда мы извлечем фото из твоего смартфона, сравним одежду. Вряд ли такие крутые девочки, как она, ходят в одном наряде несколько дней подряд…

– А если фотку добыть не удастся?

– Тогда спросим у Инги. Женщины всегда запоминают, кто во что одет. В конце концов, спросим у домработницы, или как ее там… Она-то должна знать, в чем ушла хозяйка! Ничего скрыть не получится!

Он так пристально и остро взглянул на Алексея, что тот поежился, как от укола.

– Чего это ты на меня смотришь? – недоуменно спросил он.

Боб снова уколол его взглядом немигающих глаз и ответил:

– А я пока еще не исключал тебя из числа подозреваемых… Как ты думал? – продолжал он в ответ на недоумевающий взгляд Баженова. – Ты был последним, кто видел Земляникину живой, потом каким-то чудом нашел ее зажигалку – и при свидетеле, не придерешься! А сегодня ты меня практически приволок сюда, где ее труп, и опять не придерешься – нашел при свидетеле! Признавайся, знал, что она здесь лежит, а?

Алексей потряс головой. Снится ему, что-ли? Только недавно они с этим чертовым Бобом вместе мерили ногами лес, искали пули, этот непонятный парень делился с ним вкусными котлетками и сам с удовольствием пил баженовский кофе, в конце-то концов они только что вместе пили водку! И оказывается, все это время он, Баженов, ходил у него в подозреваемых!

Между прочим, сам он уже начал проникаться к Бобу почти братскими чувствами, уважать его за сообразительность и проницательность, почти без усмешки и кавычек именовать гениальным сыщиком!

Он же сам пришел к нему, предложил помощь! И помог – таскался к этой Анне Степановне, чуть не отравился ее фиточаем, многое узнал и всю информацию принес Бобу, ничего не утаил! Он помогал! И вот, при всем при этом, он – под подозрением!

Баженов открыл было рот, чтобы возмутиться, но слов не нашлось. Убеждать Боба в своей невиновности? Да пошел он! Пусть думает что хочет!

Но возмущение требовало выхода, и промолчать он не сумел.

– А ты не боишься, – сказал он, повернувшись так, чтобы видеть лицо Боба, – сидеть тут, рядом с убийцей? Вдруг я сейчас тебя здесь пришью и оставлю рядом с Наташкой?

Боб глаз не отвел.

– Не боюсь, – сказал он, глядя на Баженова с усмешкой. – Потому что сюда едет оперативная группа, которую ты сам вызвал. Ты назвал им мое имя, сказал, что я здесь, с тобой. Убив меня, ты не успеешь замести следы и объяснить мое отсутствие тоже. Так что успокойся и жди.

Баженов тяжело вздохнул про себя. Плохая попытка. Этого гада ничем не прошибешь. Ладно, ничего. Все равно эта история рано или поздно закончится, и тогда никто, даже Инга, не сможет заставить его подойти к Бобу ближе чем на километр…

А сейчас он просто отвернется и будет смотреть в другую сторону, чтобы не видеть ни Боба, ни треклятой низинки, над которой кружит воронье. Будет смотреть вон туда, где березняк с редким вкраплением сосен, там так красиво – белые стволы, освещенные предвечерним солнцем, сочная зелень листвы… Не думал он, что способен сейчас любоваться природой… И что-то мелькает там, меж стволов, далеко, на границе видимости… Интересно, что это, какой-то зверь?

Он стал пристально вглядываться в непонятный движущийся предмет, который то появлялся, то исчезал за стволами деревьев. Это отвлекало его от мрачных мыслей. Интересно, что это все-таки?

Непонятный объект медленно приближался. Нет, вряд ли это зверь, они обычно двигаются быстрее… И уже примерно можно оценить размеры… Таких крупных зверей здесь быть не должно… Елки, а вдруг медведь? А у них никакого оружия, даже пугача… И если это зверь, то какой-то странный, высокий… Идет на задних лапах? Какого черта медведю в лесу идти на задних лапах? Сейчас подойдет ближе, и будет понятно… Ну да, не зверь, не медведь… Человек!

Человек шел не с той стороны, откуда пришли они с Бобом, а с противоположной. Похоже, чертов Боб опять прав, и там есть дорога. И наверное, это один из тех, кого они ждут, а где остальные, отстали?

– Вон твоя опергруппа на подходе, – громко и насмешливо объявил он, обращаясь к Бобу. – Сейчас ты им сразу и труп сдашь, и убийцу! Медаль, однако, заслужишь!

Боб резко обернулся.

– Какая еще, к черту, опергруппа? Рано им еще!

И вдруг скомандовал:

– Ти-хо! Ложись!

– С чего это? – пренебрежительно поинтересовался Баженов. – А, понял! В сыщиков‐разбойников играть будем! Ведь мы – гениальный сыщик!

Боб покрутил пальцем у виска.

– Ты чего, и вправду дебил? Не повезло Инге! Ты что, не видишь? Это не опергруппа, мужик идет один! И как-то странно, похоже тащит на себе кого-то…

Баженов вгляделся. Да, похоже, Боб прав. Сейчас уже было видно, что приближающийся к ним человек несет какой-то тяжелый груз, перекинув его через плечо.

– …! – озадаченно сказал он и повернулся к Бобу: – Ты что-нибудь понимаешь?

Тот и сам выглядел озадаченным.

– Как бы… – начал он, – Как бы это не тот самый чувак, который… оставил здесь один труп, а теперь волочет второй…

– О как! – удивился Баженов. – А ничего, что один убивец уже вот тут сидит, а? Не слишком много маньяков на квадратный километр? Перебор, однако…

– Заканчивай с хаханьками! – раздраженно сказал Боб. – Не время пикироваться! Серьезные дела начинаются. И пригнись давай, торчишь, как прыщ на носу!

– А‐а, так это хаханьки были, это мы шутили так, – разозлился Баженов.

– Это я тебя взбодрил, – пояснил Боб. – А то ты сидел весь зеленый и собирался внутренности выблевать… А я тебе нормальный цвет лица вернул. И вообще, прикольно наблюдать, как ты на подначки ведешься…

– Сволочь ты, Боб, – с чувством сказал Баженов, растягиваясь на животе рядом с ним.

– Это спорное утверждение, – невозмутимо ответил Боб, не отрывая пристального взгляда от мелькавшей вдали фигуры.

– Для меня бесспорное, – пробормотал Баженов. – Чего делать-то будем, ваше гениальное ищейство?

– Смотреть будем, – буркнул Боб, не удостаивая его взглядом и не реагируя на его сарказм. – Смотреть и стараться понять хоть что-нибудь…

Они лежали, и смотрели, и ждали. Баженов думал, что, собираясь сегодня утром в поездку, и представить не мог, каким нескончаемым и полным событий окажется этот день. И он, этот день, еще и не думает кончаться, неизвестно, что еще предстоит, потому что тот, который устало бредет сейчас по березняку, и правда, похоже, тащит на себе труп… Чей труп? Это дело оказалось так близко к ним – к нему, к Инге, к Наташке Земляникиной… Господи, к кому еще? Кого он там тащит, этот непонятный хмырь?

Холодок страха пополз по позвоночнику. Инга! Где она сейчас? Ну да, должна быть на даче, а вдруг она не там? Да нет, не может быть, с ума он сошел, что ли? Мало ли кто куда идет и что несет… Может, это охотник, браконьер какой-нибудь, убил зверя и тащит… Куда тащит, в лес? Должен ведь – к дороге… А может, собака умерла у человека, и он хочет ее похоронить в лесу… Так далеко? Абсурд. Но ведь бывает же!

Но сердце уже тревожно застучало, и он понял, что отделаться от страшных мыслей не удастся. Надо позвонить! Убедиться, что с ней все в порядке, она дома, и все… Он достал телефон и набрал номер Инги.

– Ты чего, с ума сполз? – Боб смотрел на него круглыми злыми глазами. – Кому трезвонишь? Нашел время!

– Пошел ты! – коротко ответил Баженов, с мучительной тревогой вслушиваясь в долгие гудки.

– Не отвечает, – сказал он Бобу, который продолжал вопросительно смотреть на него.

– Кто?

– Инга!

– Тьфу! – Боб сплюнул в сторону, не найдя даже слов, чтобы выразить свое величайшее презрение.

Но Баженову тоже было плевать и на его презрение, и на самого Боба. Что-то вроде предчувствия беды томило его, и он не мог понять, откуда оно взялось. Ну не ответила Инга на звонок, этому могло быть тысяча причин, почему он так уверен, будто случилось что-то плохое?

Боб между тем тоже вынул свой телефон, но в отличие от Баженова звонить не стал, а принялся снимать на камеру приближающегося неизвестного.

Тот уже был виден целиком – высокий и крепкий мужчина в чем-то темном. Лицо было скрыто надвинутым длинным козырьком бейсболки, снизу, казалось прямо из-под него, торчала борода. На плечах он нес что-то длинное, завернутое в темные тряпки, и в этом свертке ясно угадывались очертания человеческого тела…

Было видно, что человек выбился из сил. Иногда он терял равновесие и почти падал, но невероятным усилием изворачивался и оставался на ногах. Ухватившись за ствол дерева, он несколько секунд отдыхал, а потом опять тяжелыми мерными шагами шел к своей цели.

Зрелище было жутковатое. Уже не осталось никаких сомнений – перед ними преступник, и он тащит свою страшную ношу туда, где уже лежит тело Наташки Земляникиной. Баженов чувствовал, как по коже поползли предательские мурашки. Он покосился на Боба. Тому, видимо, тоже было не по себе, он сильно побледнел, но снимать не прекращал.

– Поставь телефон на вибрацию, – негромко сказал ему Баженов. – Не ровен час, кто-нибудь позвонит…

Боб молча кивнул и, ненадолго прервав съемку, отключил звук. Баженов сделал то же самое со своим телефоном. Похоже, между ним и Бобом опять восстановилось взаимопонимание. Надолго ли – вот вопрос…

– Это не тот, который стрелял в вас с Ингой? – снова возобновляя съемку, вполголоса спросил Боб.

– Точно не скажу, – так же тихо ответил Баженов. – У того морда была закрыта. Но по росту и комплекции, пожалуй, подходит.

– А вот я тебе скажу: это точно тот, который принес Инге конфеты. – Боб снова отвлекся от съемки и принялся рыться в телефоне. – Смотри, это кадрики с камер наблюдения на здании лаборатории, где работает Инга, и на соседних…

Баженов полистал фотографии, на которых в нескольких ракурсах был снят человек в низко надвинутой бейсболке с длинным козырьком. Фотографии не очень качественные, но видно несомненное сходство с тем, который приближался к ним, мелькая среди березовых стволов. Так же, как будто из-под самого козырька, торчала борода, а там, где человек был снят в профиль, видно, что из-под бейсболки свисают длинные волосы. И фигура, ее пропорции – очень похожи…

– Это откуда у тебя? – спросил Баженов.

– Добыл по своим каналам, – немногословно пояснил Боб.

Баженов, с вновь поднявшимся раздражением, подумал, что этот жучара и не подумал показать снимки раньше. Интересно, сколько еще у него в загашнике информации, которой он не хочет делиться?

– Да, похоже, это один и тот же хмырь, – сказал он, возвращая телефон Бобу. – Нам надо его задержать до приезда опергруппы!

– У него наверняка есть оружие, – невозмутимо заметил Боб, снова включая видеокамеру телефона.

– Скорее всего есть, – согласился Баженов, вспомнив пистолет с длинной насадкой глушителя в руках человека, который гнался за ним и Ингой месяц назад. – Что ты предлагаешь?

– Предлагаю следующее. – Боб повернулся к нему. – Скорее всего, этот чувак хочет оставить труп там же, где и первый. Трупу мы уже ничем помочь не можем, поэтому даем чуваку возможность сделать то, что он задумал, и уйти… Затем один из нас скрытно идет за ним, второй остается здесь и встречает опергруппу. Право выбора предоставляется тебе.

– Иду за ним, – не задумываясь, выбрал Баженов.

– Необдуманно, – хмыкнул Боб. – Ты знаком со следователем лично, тебе лучше его и встретить. Или хочешь потом хвастаться перед Ингой, как ты героически преследовал преступника?

– А мы без героизьму, – скорчил дурашливую гримасу Баженов. – Там бочком, здесь ползком, незаметненько, на брюшке… А вы уж тут с Сарычевым пообщайтесь как профессионалы, высокие специалисты… Больше пользы будет. И вообще, ты дал мне право выбора, вот и держи слово, не иди на попятную!

Боб насмешливо поднял бровь и промолчал.

Тем временем человек, за которым они следили, выбрался из березняка на открытое место и остановился в изнеможении. Затем сбросил обмотанное тряпьем тело на траву и сел рядом, тяжело дыша. Теперь он был повернут к ним в профиль, и хотя лица они по-прежнему не видели, но борода, торчащая из-под козырька бейсболки, и свисающие сзади длинные волосы делали его как две капли воды похожим на человека с фотографий на Бобовом телефоне. До него было метров тридцать, и с того пригорка, где они притаились, он был виден как на ладони. Он сидел неподвижно, неотрывно глядя на то место, над которым кружились вороны, и его грудь то высоко вздымалась, то опадала…

Боб и Баженов притихли и теснее припали к земле в напряженном ожидании. Они даже дыхание затаили. И вокруг, казалось, все затихло, даже вороний гвалт. Все оцепенело и ждало развязки…

Человек в бейсболке наконец отдышался и встал. Постояв немного на месте, он взялся за один конец длинного свертка и волоком потащил его к ложбинке. Боб и Баженов переглянулись. Происходило то, чего они и ожидали. Сейчас труп окажется в уготовленном ему месте, и придет черед действовать им. Баженов тихонько шепнул Бобу:

– Когда узнаешь, кто у него там, пришли мне эсэмэску.

Боб молча кивнул.

За несколько шагов до цели человек в бейсболке вдруг остановился. Выпустив из рук сверток, он оглянулся по сторонам и, пошарив под курткой, вытащил пистолет. Это было неожиданно. Значит, он действительно вооружен! Что он задумал? Неужели заметил их?

Баженов узнал пистолет – тот же, с глушителем. И мужик тот самый, который преследовал их с Ингой. Теперь он был еще ближе к ним, и виден еще отчетливее. Никаких сомнений, тот самый! Просто по теории вероятности не могло быть, что это кто-то другой!

Человек с пистолетом напряженно оглядывался по сторонам. Видно, все-таки как-то углядел, услышал или учуял их! Сейчас он двинется к ним!

– Боб, если что, рвем в разные стороны! – еле слышно прошептал Баженов. Тот еле заметно кивнул.

Но тут произошло неожиданное. Человек присел и начал разворачивать труп. Он грубо раздергивал, почти разрывал ткань, и вскоре показалась голова…

Это же Инга! Да нет, не может быть, ему просто кажется! Баженов не верил своим глазам. Она не могла оказаться здесь. Да, он тревожился за нее, предчувствовал, что с ней может случиться что-то плохое, но здесь и сейчас она не могла оказаться!

И тем не менее это была она – ее черноволосая голова и бледное, безжизненное лицо. Страшный сон…

Баженов оглянулся и встретился с глазами Боба. Впервые в этих обычно бесстрастных и холодных глазах он увидел ужас и смятение, и это как будто разбудило его. Горячая волна крови ударила в голову, и, уже ни о чем не думая, он вскочил и побежал.

Он не помнил, бежал ли он молча или что-то кричал, не видел, как следом за ним рванул Боб, только чувствовал и знал, что сейчас добежит и голыми руками порвет эту двуногую мразь.

Он и не подумал остановиться, когда человек в бейсболке вскочил и поднял пистолет. Что-то ударило его в левое плечо, но он продолжал бежать. Он видел, как человек в бейсболке повернулся и кинулся прочь. Он уходил, оглядываясь и поднимая пистолет. Рука его дергалась, Баженов понимал, что он стреляет, но это было не важно. Враг уходил, и его надо было догнать.

Сильный толчок сбоку сбил его с ног, он упал и на несколько секунд потерял сознание от острой боли.

Когда Баженов очнулся, стояла тишина. Никто не стрелял, не кричал, молчали вороны, только листва негромко шелестела под ветром. Человека в бейсболке не было. А на том месте, куда он не добежал, лежала Инга, и Боб, склонившийся над ней, сдирал последние тряпки, пеленавшие ее. Увидев, что Баженов зашевелился и сел, Боб крикнул:

– Леха, она жива! Теплая, дышит… Только в себя не приходит, ее чем-то загрузили крепко… Наверное, снотворное…

Баженов с трудом встал и пошел к Инге. Он был уверен, что Боб врет. Не может живой человек быть таким бледным и неподвижным…

Ноги почему-то плохо держали его, голова кружилась, а вся левая половина груди была мокрой и липкой. Он глянул туда – кровь… Убийца попал в него…

Он подошел и опустился на колени рядом с Ингой. Какое мертвое лицо, синие тени вокруг закрытых глаз, синие губы слегка приоткрыты, как у Наташки… И лежит она как сломанная кукла – беспомощно и безвольно… Длинные ноги в синих джинсах, почему-то босые, голубая блузка – грудь под нею совсем неподвижна… Он врет, этот гад Боб врет!

И все-таки нет! Краем глаза он увидел, как на шее у Инги еле заметно дрогнула синяя жилка… Он уперся взглядом в эту точку и ждал. Показалось? Нет, через бесконечно долгую паузу жилка дрогнула снова. Пульс! И голубая блузка чуть-чуть приподнялась на груди. Дышит, все-таки дышит!

Баженов поднял глаза на Боба. Тот сидел на корточках по другую сторону от Инги и был почти так же бледен, как она. Губы его беззвучно шевелились. Баженов потряс головой. В ушах у него что-то лопнуло, и включился звук:

– …телефон! Не слышишь, что ли? Телефон твой где?

Правой рукой Баженов пошарил в кармане и вытащил телефон. Тот был цел. Хорошо, что лежал в правом кармане, а то непременно сломался бы при падении…

Он протянул телефон Бобу. Тот схватил трубку, вскочил и отошел в сторону. Баженов не слушал, кому он звонил и что говорил. Ему резко поплохело – затошнило, перед глазами поплыли круги… Плевать, главное, Инга была жива, на шее у нее билась жилка! Скоро придет помощь, надо только, чтобы она дотянула…

Боб вернулся с довольным видом. Телефон Баженова он убрал в свой карман.

– Все будет нормально, – убежденно сказал он. – Они вызвали санавиацию. Скоро за вами прилетят! Черт, из тебя кровища льет! Придется с этим что-то делать…

У предусмотрительного Боба в рюкзаке, который он притащил вместе с рюкзаком Баженова от пригорка, где был их наблюдательный пункт, нашлась аптечка, фляжка с водкой тоже пошла в ход. Баженов не хотел видеть, что там Боб делает с его раной, он сидел отвернувшись и только шипел от боли. Он смотрел на Ингу – бьется ли жилка у нее на шее? Жилка билась. Баженов подумал, что если бы тот ублюдок, который сделал это с нею, лежал бы сейчас здесь же со свернутой шеей или с пробитой башкой, даже просто связанный, ему было бы легче. Но ублюдок ушел, и думать об этом было невыносимо…

– Боб, – он повернул голову к сыщику, который все еще возился с его плечом, сопя и время от времени что-то бормоча себе под нос. – Боб, ты зачем сбил меня с ног? Я бы этого урода порвал!

Тут Баженов заметил, что у его напарника такой вид, будто он вот-вот грохнется в обморок. Боб еще больше побледнел, стал даже каким-то зеленоватым, и странно дышал…

– Боб, ты чего? – испугался он, а потом вспомнил. Инга что-то говорила…

– Боб, ты что, крови боишься? – спросил он.

– Да, – сдавленным голосом ответил тот. – У меня гематофобия. Но я с ней борюсь. – И он глубоко задышал, стараясь унять тошноту.

Взбодрить его, что ли? Да нет, сейчас не до того…

– Давай я сам перевяжусь…

– Да я уже закончил. – Боб поднялся и, пошатываясь, отошел от Баженова. Он достал бутылку с остатками воды и тщательно вымыл руки, а потом сообщил:

– У тебя слепое ранение. Пуля где-то застряла, ее придется удалять.

При этом он не оглядывался на Баженова, наверное чтобы не видеть окровавленной одежды. Он понял это и натянул куртку. Потом, стараясь отвлечь Боба от его фобии, заговорил:

– Почему ты не дал мне его догнать? Я бы его взял. Теперь вот ищи ветра в поле!

Боб оглянулся. Увидев, что Баженов в куртке, он подошел и сел рядом.

– Скорее всего не ты бы его взял, а он бы тебя пристрелил. Вот бы Инга обрадовалась!

Они оба перевели глаза на неподвижную Ингу. Баженов поймал глазами биение жилки на шее.

– А вдруг она недотянет? – тоскливо спросил он. – Где они, спасатели эти? Сто лет уже прошло!

– Дотянет, – уверенно сказал Боб. – Это только кажется, что много времени. Они скоро будут, не переживай. И урода этого поймают: я Сарычеву сообщил, что преступник сбежал, они объявят план «перехват». Приметы я описал – конечно, те еще, но все равно, рано или поздно он попадется и теперь уже не отвертится, тут много его биологических следов осталось!

– Слушай, – запоздало удивился Баженов. – А чего он вообще побежал-то? Я только сейчас подумал. Мог бы нас перестрелять, и все!

– Ты вообще сначала делаешь, а потом думаешь, – устало сказал Боб. – Попер с голыми руками на пистолет…

– Опять хочешь сказать, что я дебил?

– Сказал бы… – Он вздохнул еще глубже. – Только если бы ты не попер на него, он бы Ингу пристрелил. Как сказал великий пролетарский писатель Максим Горький: «Безумство храбрых – вот мудрость жизни!» Так что ты поступил мудро, респект тебе!

– Ты ведь тоже не отлеживался, – пробормотал Баженов, до глубины души удивленный и порядком смущенный.

Пожалуй, впервые за все время знакомства с Бобом он слышал от него добрые слова в свой адрес.

– Я‐то вот как раз думал, – признался Боб. – Только ничего толкового придумать не смог. И если бы ты не рванул, я бы так и продолжал. А пока я думал, Инга погибла бы. А вот ты попер, не думая, и он тебя испугался. Ты еще спрашиваешь, почему он побежал! Это ж психическая атака была! Любой бы струсил!

– Он, наверное, думал, что кроме нас с тобой здесь есть еще люди, а устраивать массовую бойню не входило в его планы…

– Может быть, и так…

Они надолго замолчали. Солнце уже скатилось так низко, что касалось верхушек деревьев. Птицы примолкли, даже вороны куда-то убрались. Листва на деревьях едва колыхалась под слабым ветерком. Наступал тихий вечер…

Баженов сидел и думал: когда же придет помощь, успеет ли? Инга по-прежнему была неподвижна, только ниточка пульса и слабое, редкое дыхание говорили о том, что она еще жива. Боб просматривал видео, которые он наснимал на свой смартфон. Время от времени он останавливал кадр, увеличивал его, двигал туда и сюда, разглядывал и с досадой бормотал что-то себе под нос. Баженов подумал: за этот безумно длинный день между ним и Бобом было всякое, но все-таки хорошо, что этот вредный парень сегодня оказался с ним рядом и, наверное, даже спас ему жизнь, сбив с ног и не дав преследовать вооруженного преступника. Надо поблагодарить его, только это будет как-то сентиментально, не по-мужски. Нет, надо просто запомнить, что за ним, Баженовым, должок…

– Нет, это надо ж так морду завесить! – воскликнул Боб, оторвавшись от экрана. – Ни глаз не видно, ни ушей! Кончик носа торчит – и все!

– Знаешь, что я подумал, Боб, – немного невпопад сказал Баженов. – Хорошо, что эта пуля застряла во мне. Теперь, когда ее извлекут, мы сможем ее сравнить с той, которую выковыряли из дерева. Хотя я и так уверен, что они одинаковые.

Боб внимательно посмотрел на него, и в его круглых глазах мелькнула усмешка.

– Леха, ты таки не дебил, – сказал он. – Ты супердебил! Или, как говорит моя девушка, супчик!

– Похоже на то, – согласился Баженов.

…Отдаленный шум и голоса они услышали, когда ожидание стало почти нестерпимым. Звуки донеслись с той же стороны, откуда пришел человек в бейсболке, – от березняка. Скоро между деревьями замелькали человеческие фигуры. К ним подходила группа людей, а впереди двигался высокий, худощавый мужчина, в котором Баженов узнал Сарычева. Почти одновременно в небе зарокотал мотор, и над ними, вынырнув из-за леса, завис вертолет. Они встали и замахали руками – Боб обеими, а Баженов одной…

На следующее утро Баженов очнулся после операции и наркоза в палате областной больницы, куда их с Ингой привезли вчера. Как это было, он помнил смутно. Выскочившие из вертолета люди бросились к Инге, и на душе у него полегчало – она теперь в руках врачей, дотянула, ей помогут, и все будет хорошо…

Он помнил, как Ингу переложили на носилки и погрузили в вертолет. Его самого тоже засунули в летающую машину, предварительно вколов обезболивающее, после которого он «поплыл». Он не заснул и не потерял сознание, но все происходящее стало доходить до него как сквозь прозрачную стену…

Когда вертолет поднялся в воздух, он бросил взгляд в иллюминатор. Проклятое место, где произошло столько плохого, отдалялось, уходило прочь, и он надеялся, что навсегда, ведь никогда больше не захочется вернуться сюда… Небольшая группа людей, возглавляемая Сарычевым и Бобом, направлялась к низинке, где лежало тело Наташки Земляникиной, – это было последнее, что он увидел…

Потом был приемный покой больницы. Ингу сразу же отправили в реанимацию, а его уложили на каталку и повезли в операционную. Он ехал по ярко освещенным больничным коридорам, за окнами которых уже стояла ночь, и неоновый свет с потолка бил ему в глаза. А в голове у него была одна мысль – скорее бы утро…

И вот утро пришло, стояло за окном, солнечное и уже жаркое. Левое плечо у него было плотно упаковано в марлевую повязку, по палатам бегали сестрички с градусниками и санитарки со швабрами. Пахло хлоркой, лекарствами и пригоревшим молоком. Жизнь продолжалась…

Он хотел сразу встать и пойти разыскивать Ингу, но его не пустили. Пришлось вытерпеть больничную тягомотину – измерение температуры и давления, врачебный обход, во время которого он узнал, что ничего существенного у него не задето, а то, что задето, успешно исправлено и зашито, ему назначен курс антибиотиков, по окончании которого он может катиться на все четыре стороны. После скучного больничного завтрака он наконец вырвался из палаты и пошел на поиски.

Язык и личное обаяние быстро довели его до отделения реанимации. Там, на белом диванчике, перед закрытой дверью, сидела хрупкая женщина в накинутом на плечи белом халате. Он сразу узнал очень похожую на Ингу, а вернее, на ее старшую сестру, тетку Алю…

– Здравствуйте, Аля, – сказал он, подсаживаясь к ней. – Я Алексей Баженов, однокурсник Инги…

Аля вздрогнула и подняла на него заплаканные глаза.

– Здравствуйте, Алеша, я вас узнала, Инга рассказывала о вас…

– Почему вы плачете? Что с Ингой?

Аля глубоко вздохнула:

– Сейчас уже ничего. Она проснулась, но окончательно в себя еще не пришла. Доктор сказал, сознание еще спутанное, но это ничего, пройдет…

– Они установили причину? Почему это с ней?

– Да, ей ввели большую дозу снотворного, очень большую, лошадиную… Она чуть не умерла. Я не могу понять, кто с ней это сделал? Зачем? Алеша, если вы что-то знаете, ради бога, скажите мне!

– Нет, сами не знаем, мы с Бобом в смысле… Все в такой клубок сплелось! Аля, а как Инга… почему она из дому ушла, с дачи то есть?

– Ей пришла эсэмэска от Наташи Земляникиной…

– От Наташки?.. – Баженов почувствовал, как по позвоночнику поползли ледяные мурашки, а перед глазами встало мертвое, изуродованное лицо. – Этого не может быть!

– Ох, Леша, простите! Я… мы все теперь знаем про Наташу, что она погибла… Видимо, кто-то с ее телефона, от ее имени… Убийца, конечно… Но тогда мы не знали, что Наташи уже нет, и Инга уехала. Куда – не сказала… А потом… нет ее и нет, мы звоним, а она недоступна… Чуть с ума не сошли! А потом приехал Боб и все рассказал… Мы мало поняли, только то, что Ингу хотели убить… И про вас рассказал, как вы ей жизнь спасли… Леша, я никогда этого не забуду…

– Аля, – забормотал Баженов. – Аля, не надо про это, ерунда все, и не так… Черт, словом, проехали… Я еще хотел спросить… Аля, вы не думаете, что все это связано с теми событиями… ну, когда погибла Ингина мать?

– Что?.. – Аля побледнела, ее дыхание участилось. – Откуда вы знаете про это? Что вы знаете?

– Мне дед рассказал… Мой дед – профессор Одинцов, ваш брат у него работал…

– Дмитрий Сергеевич ваш дед? Понятно… Но как это может быть связано?

– Может, кто-нибудь мстит Инге из-за ее отца? Я понимаю, вам больно слышать и даже думать об этом, но если мы во всем не разберемся, Инга останется в опасности…

Аля резко вскинула голову, ее глаза, так похожие на Ингины, уперлись в лицо Баженова.

– Мой брат ничего плохого не сделал Веронике, матери Инги. Не мог сделать! Он любил Веронику и никогда пальцем бы ее не тронул!

– Мы с Бобом тоже не верим, что Костя мог убить Веронику. И дед мой не верит… Но существует официальная версия…

Аля сникла, опустила глаза, сгорбилась.

– Ах, Алеша, если бы вы знали, как все это происходило… Следствие велось спустя рукава, поспешно, коряво… Костя покончил с собой, и все с облегчением вздохнули, быстренько все скомкали, замяли… На следствие давили – мать Вероники была женщиной с большими связями, она ненавидела Костю и готова была поверить чему угодно. А все было сложнее, на многие вопросы так и не нашли ответов. Я уверена, что убить хотели вовсе не Веронику…

– Не Веронику? – поразился Баженов. – А кого?

– Не знаю, но уж скорее меня, – сказала Аля.

Баженов молча вопросительно смотрел на нее. Она глубоко вздохнула и начала рассказывать:

– Я хорошо, слишком хорошо, помню то время, когда разрушилась Костина семья. Пыталась забыть, но ничего не получилось. Это как рана, которая не может зарасти… Двадцать лет прошло, но я помню все в мельчайших подробностях…

Казалось бы, самая банальная ситуация – жена ушла от мужа к другому мужчине. Нужно пережить, перетерпеть, отпустить… Да если бы знать, чем это кончится, нужно было нам с Костей хватать в охапку Ингу и уезжать куда подальше, только кто же знал…

У Кости земля ушла из-под ног. Он был молодой талантливый ученый с большими перспективами, любящий муж и счастливый отец, а превратился в затравленного неудачника. Если бы Вероника просто ушла… Но она была рядом, они продолжали работать вместе – и Костя, и она, и Леонид Торопцев, ее новый муж! Так получилось, что они не сумели разойтись…

– Да, дед говорил мне, – сказал Баженов. – Он, кстати, себя винит, что не уволил Торопцева…

– Дмитрию Сергеевичу тогда пришлось надолго уехать, – продолжала Аля. – А его заместительница была целиком на стороне Торопцева. Она всегда недолюбливала Костю, он ее раздражал, она считала его карьеристом. Я немного знала Анну Степановну со слов Вероники, та была подругой ее матери… Знаете, Академгородок – это такая деревня, где все друг с другом связаны… Вероника говорила: Анна Степановна боялась, что Костя займет ее место. Мы, помню, смеялись – надо же такое про Костю подумать!

Знаете, Алеша, Костя даже защищаться не хотел. Считал, что в написании и защите диссертации очень много формалистики, чисто механической работы, которая отвлекает от творчества. Вот будет ему лет пятьдесят, тогда за нее и возьмется, а пока молодой – надо заниматься научным поиском, решать научные проблемы! Профессор просто силой заставил его защититься! И никакие руководящие должности Костю никогда не интересовали, зря Анна Степановна беспокоилась…

Так вот, когда профессор уехал, она, на правах начальницы, стала изводить Костю придирками – чего-то он там не исполнял вовремя, за что-то вообще не хотел браться… Она его даже в разбазаривании государственных средств обвиняла, якобы он заказывал дорогие реактивы… И так изо дня в день, постоянно… А Торопцев изводил его тем, что на его глазах демонстративно обнимал и целовал Веронику, даже какие-то более интимные жесты себе позволял… Представляете, в каком аду жил Костя?

– А Вероника, – спросил Баженов. – Она была счастлива?

Аля задумалась, а потом сказала:

– Пожалуй, она хотела верить, что счастлива. Ее мать, Софья Андреевна, из кожи вон лезла, чтобы убедить ее в этом. Постоянно сравнивала Торопцева и Костю – посмотри, мол, как красив один и уродлив другой, как богат один, а второй считает копейки, не может купить жене то и это… Да, Вероника стала носить дорогие вещи, Леня подарил ей машину, она улыбалась, казалась счастливой, но была ли счастлива по-настоящему – не знаю… Я никогда не спрашивала ее об этом, хотя мы часто виделись.

– У вас были хорошие отношения? – удивился Баженов.

– Да, Вероничка была милая… Когда жили все вместе, мы с ней дружили. Как две девчонки – сплетничали, хохотали, менялись тряпками, делились косметикой… Я нянчилась с Ингой… Когда Вероника ушла от нас, то стала часто мне звонить. Она очень скучала по Инге, поэтому просила меня привести ей дочку… Я приводила. Я ее понимала, сочувствовала ей… С этого все и началось…

– В каком смысле? – не понял Баженов.

Аля крепко сцепила руки на коленях, ее бледное лицо побледнело еще больше.

– В тот проклятый день Вероника позвонила мне и сказала, что хочет увидеть Ингу. Она страшно соскучилась, купила ей подарок – золотой крестик – и хочет сама его вручить… Сказала, что сама пораньше заберет дочку из садика, они с ней погуляют, посидят в кафе, поедят пирожных, а потом она приведет Ингу домой. Я догадывалась, что она хочет побыть с дочкой наедине, без меня, и понимала ее… Сейчас я даже думаю, что она предчувствовала свою смерть и хотела попрощаться… Я сказала Веронике, что буду ждать их с Ингой, просила только долго не гулять – погода уж больно плохая, то дождь, то снег, ветер холодный… Пусть лучше придут домой и поиграют здесь, я мешать не буду…

– Она не боялась встретиться с Костей? – удивился Баженов.

– Никогда. Она не боялась Костю, зная, что он не сделает и даже не скажет ей ничего плохого… Она, конечно, не хотела с ним встречаться, – зачем, они ведь каждый день виделись на работе, – но знала, что его до позднего вечера не будет дома. Костя в то время допоздна сидел на работе… Он говорил, что днем ему не дают нормально работать, и он наверстывает упущенное по вечерам… Он не мог без работы, она была его единственным спасением…

– Простите, – сказал Баженов. – Продолжайте, пожалуйста…

– Я занялась домашними делами, но неожиданно в дверь позвонили. Я открыла и увидела расстроенную Веронику. Она чуть не плакала.

– Посмотри, что сделал этот гад! – Она повернулась, и я увидела, что с правой стороны она вся забрызгана грязью. Оказывается, ее окатил из лужи встречный водитель легковушки, когда она шла по обочине шоссе. Все – брюки, шубка, даже лицо и берет – было в грязи.

Я втащила ее в квартиру, и мы попытались ее отмыть. Особенно жаль было шубку – коротенькую, фасона «автоледи». Леня купил ее Веронике вместе с машиной, так сказать в комплекте… Машину Ника не любила, водила плохо, пользовалась ею неохотно, а вот шубку носила с удовольствием.

Мы возились долго, но все оказалось зря, шубу надо было нести в химчистку. Вероника сказала, что в таком виде за ребенком не пойдет, ее примут за пьяную или бомжиху. Она заплакала – на улице уже темнело, а она так хотела забрать дочку пораньше. Вот тогда мы и решили, что она наденет мою куртку…

– Она пошла за Ингой в вашей одежде?

– Да. Мы были примерно одного роста и комплекции, в моей куртке, с натянутым на голову капюшоном, ее вполне могли принять за меня. Вы понимаете, Алеша, Веронику застрелили, убийца стрелял ей в спину! Если он хотел убить именно ее, то не мог стрелять в женщину, одетую в дешевую китайскую куртку! Он должен был знать, в чем ходит Вероника, – таких шубок в нашем городке не носил никто, кроме нее. Леня купил ее Нике в каком-то навороченном бутике, это была эксклюзивная модель, она сама мне говорила. Стреляли не в Нику, вы понимаете? И это был не Костя, не Костя! Костя не мог убить меня, и он не мог убить Нику, когда рядом с ней была Инга!

– Значит, Веронику действительно убили на глазах у Инги!

– Да в том-то и дело! Каким чудовищем надо быть, чтобы убивать мать на глазах у ребенка! Вы представляете, что творилось с Ингой? Она полгода не разговаривала, я думала, так и останется немой…

– А когда она заговорила, что-нибудь рассказала? Что она видела, как это было?

– Нет. Она все забыла. Защитная реакция мозга – так сказали врачи. Если ребенок сталкивается с чем-то запредельным, разрушающим рассудок, память об этом событии блокируется…

– И вы не пытались ей рассказать, все от нее скрыли… – полуутверлительно сказал Баженов.

Аля посмотрела на него глазами, в которых стояли слезы.

– Я больше всего боялась, что она вспомнит! Вы не представляете, какой она тогда была. Когда их с Никой нашли, она сидела около мертвой матери, сжавшись в комочек, и глаза у нее были открытые и остановившиеся… И долгое время она так и жила – комочком. Я брала ее на руки, носила, она засыпала… Но стоило положить ее в кроватку и отойти, как она опять принимала ту же позу – кулачки, прижатые к груди, согнутые коленки… И глаза, открытые и неподвижные…

Аля заплакала навзрыд, закрыв лицо руками.

– Кто их нашел, как? Что он рассказал?

Она глубоко и прерывисто вздохнула, зашарила в сумочке в поисках платка.

– Они… Это была молодежная, вернее подростковая, компания, собирались там, у гаражей, с пивом, сигаретами, музыкой…

– У гаражей? – удивился Баженов.

– Да, Вероника с Ингой пошли через гаражный кооператив, это самая короткая дорога от садика до улицы, на которой располагалось детское кафе… Там, на пути, был еще пустырь, его только собирались тогда застраивать. Безлюдное место, но мы никогда не боялись там ходить, в Академгородке почти не было хулиганья… Вот на этом пустыре и нашли Веронику с Ингой…

Подростки, которые собирались у гаражей и первыми оказались на месте преступления, рассказали, что выстрелов они не слышали. Некоторые потом говорили, что был негромкий сухой звук… Они услышали сначала детский плач, потом какие-то невнятные крики, собачий визг, потом опять крик, и они пошли посмотреть. Увидели мертвую женщину, ребенка возле нее, и мертвую собаку…

– Собаку? – удивился Баженов. Про нее он слышал в первый раз.

– Да. Я забыла сказать, что у нас тогда была собачка, Нюша. Когда Вероника ушла за Ингой, Нюша увязалась за ней. И тоже погибла. Я думаю, она пыталась напасть на убийцу, и это еще один довод в защиту Кости – Нюша никогда не напала бы на него, она его обожала…

– Почему Костю вообще привязали к этому убийству?

– Ну, он ведь был бывший муж… Все знали, как он переживал этот развод. Он даже подрался с Леней, об этом тоже все знали. В Академгородке все на виду… К тому же после гибели Вероники ее мать и Леня Торопцев вдруг стали утверждать, что Костя угрожал ей. Это был настолько подлый поклеп… Этого не могло быть, Ника бы мне непременно рассказала… Но им все поверили, а алиби у Кости не было… Его сразу задержали, и кто знает, что с ним там делали… Мне свидания с ним не давали, хотя я обивала милицейские пороги, ходила по их кабинетам, пыталась что-то доказать… Но меня никто не хотел слушать. Только Саша мне верил, пытался помочь, но он мало что мог тогда, он был только стажером, его тоже никто не хотел слушать…

– Саша… это Сан Саныч, Сарычев?

– Ох да, извините, это я его так называю по старой памяти – Саша… Мы оба тогда были молоды, быстро перешли на «ты»…

– Аля, – осторожно начал Баженов. – Вы ведь с Сарычевым не виделись после этого много лет. Почему вы расстались?

– Нам с ним так и не удалось ничего добиться. Костю я больше живым не видела… Через месяц он покончил с собой, повесился в камере следственного изолятора. Дело сразу закрыли. Для всех Костя так и остался убийцей. А я стала сестрой убийцы…

– Вы боялись скомпрометировать Сарычева?

– Да. Вы уже поняли, что у нас с ним возникли отношения тогда, мы влюбились друг в друга… Но он был сотрудником милиции, причем потомственным, его отец тоже служил в милиции. А я – сестра убийцы… Я сама прекратила отношения с ним. Это удалось не сразу, он не хотел уходить, я долго и болезненно отрывала его от себя, пришлось лгать, придумывать несуществующие причины… Я не могла тогда поступить иначе…

– Простите, что спросил об этом… – сказал Баженов.

Они долго молчали. Он старался осмыслить новую информацию. Все равно ничего не было понятно. Единственно, стало яснее, что пыталась вспомнить Инга, что мучило ее, всплывая в памяти страшными видениями. У нее на глазах когда-то убили мать, и заснувшее на годы воспоминание начало пробуждаться… Но все остальное оставалось за гранью понимания. Кто и за что убил ее мать? Костя? Раньше он, Баженов, мог допустить это, но теперь… Как можно убить бывшую жену на глазах у собственного любимого ребенка? Это уже запредельно… А если Веронику приняли за Алю? Кто тогда?

– Аля, а кто и за что мог хотеть убить вас? – наконец спросил он. – Если Веронику приняли за вас?

Аля печально покачала головой.

– На этот вопрос, Алеша, я вам не отвечу. Мне было тогда девятнадцать лет, у меня не было врагов, соперников, соперниц – почти ничего не было, не знаю, кому я могла помешать…

– И кому теперь мешает Инга? – задумчиво сказал Баженов и тут же пожалел об этом.

Аля закрыла лицо руками, ее плечи затряслись. Баженову показалось, что она то ли закашлялась, то ли засмеялась, но скоро он понял, что это вовсе не смех, а судорожный плач.

– Кто, – отрывисто говорила она, задыхаясь, хватая воздух посиневшими губами. – Кто это делает с нами? Кто? Кто?

Голос ее сорвался на крик, крупная дрожь сотрясала тело, – было видно, что она пытается, но не может остановиться.

Баженов испугался. Он обнял Алю, прижал к себе, говорил какие-то успокоительные слова, но ничего не помогало.

Из дверей реанимации выглянула женщина-врач. Подойдя, она быстро оценила ситуацию и, вынув из кармана бледно-зеленой больничной формы телефон, произнесла несколько слов. Через минуту набежала бригада в таких же бледно-зеленых одеждах и увезла Алю на каталке.

– Доктор, что с ней? – спросил Баженов.

– Нервный припадок, – коротко ответила врач и ушла к себе в реанимацию. Он остался стоять в коридоре, расстроенный и виноватый.

– Кто делает это с нами? – вслух повторил он Алины слова. – Кто?

Алю оставили в больнице, обколов успокоительными. Сказали, что она будет спать до утра, велели Баженову связаться с ее родственниками и попросить их привезти документы. С большим трудом, включив на полную катушку личное обаяние, он убедил медперсонал выдать ему на несколько минут Алин телефон, нашел в нем номер Боба и позвонил.

Коротко описав ситуацию и проблему с документами, он закончил разговор раздраженной фразой:

– И верни мне мой телефон, который ты невзначай прикарманил. Там, поди, дед уже обзвонился!

Боб ответил так же коротко:

– Понял, через полчаса, максимум через час, все будет!

В течение следующего часа Баженов пробовал пару раз прорваться в реанимацию к Инге, но его выгоняли, и личное обаяние не помогало…

В невеселом расположении духа Баженов сидел в одиночестве на той же скамейке, где совсем недавно они беседовали с Алей, когда из-за поворота коридора вырулил Боб в накинутом на плечи белом халате.

– Мне сказали, что ты здесь, – с ходу пояснил он. – Давай вон туда отойдем, поговорим, там как-то светлее и веселее, а тут даже окон нет…

И он мотнул головой в ту сторону, откуда пришел.

Они пристроились около широкого подоконника. Было обеденное время, мимо них то и дело сновали люди в больничных пижамах – одни шли в столовую, другие, поев, возвращались в палаты. Нянечки возили по коридорам еду для лежачих…

Боб сунул Баженову объемистый пакет.

– Телефон тоже там, – сказал он. – Прости, что вчера забыл вернуть…

– А кроме телефона что? – Баженов заглянул в пакет и сразу догадался – еда.

– Зачем? – удивился он. – Здесь же кормят!

– Матери моей это скажи, – хмыкнул Боб. – После того как я поведал ей и Але о твоем подвиге, ты стал их кумиром. Теперь они тебя закормят и залюбят до смерти. Это пока что только от моей мамули, – он кивнул на пакет, – но скоро и Аля подключится, готовься!

Отвечать на приколы Боба Баженов не стал, не то было настроение. Он сразу полез в телефон. Нашел кучу пропущенных звонков от деда и грозную эсэмэску с обещанием всяческих кар. Позвонил и, стараясь не встречаться с насмешливым взглядом Боба, долго объяснялся, оправдывался и врал деду. Он чувствовал себя виноватым. Мимо как раз плелся седой сгорбленный старик в больничной пижаме, с тростью. Старикан прихрамывал, тяжело, с хрипом, дышал, и чувство вины у Баженова усилилось десятикратно. Конечно, его дед не такая развалина, но тоже не вечный…

Спрятав телефон в карман, он повернулся к сыщику.

– Того хмыря поймали?

Боб молча покачал головой.

– А что там вообще происходило?.. Ну, в лесу, после того как мы улетели?

– Обычная следственная работа. Осмотр места происшествия, трупа… Кстати, нашли парочку гильз. Их вместе с пулей, которую достали из тебя, и с теми, которые нашли мы, уже отдали на экспертизу…

– И что она показала?

– Какой ты быстрый! Да ты знаешь, во сколько мы вчера все это закончили и в город вернулись? На рассвете! Я чуть дуба не дал от усталости! А потом еще поехал на дачу, Ангелиша меня вызвонила: они там Ингу потеряли и бились в истерике! Пришлось еще их успокаивать, а потом Алю сюда везти, с самого утра…

– Я, кстати, разговаривал тут с Алей, – сказал Баженов. – И знаешь, что она мне рассказала?..

Боб слушал рассказ Баженова не перебивая. В то, что убить намеревались Алю, а вовсе не Веронику, он не поверил.

– Ну и что, если он стрелял ей в спину? А перед этим мог заглянуть в лицо и опознать. Чужая одежда ничего не доказывает. Кому в то время понадобилось убивать Алю? Нет, целью все-таки была Вероника! А вот то, что убийство действительно произошло на глазах у Инги, – это важно. Значит, я был прав: она видела убийцу и может его опознать. Вот почему ее пытаются убить!

Какой-то неясный шум долетел до них из-за поворота коридора. Сначала Баженов и Боб не обратили внимания, но он нарастал, раздался грохот, как будто что-то упало, оглушительно хлопнула дверь, послышался пронзительный женский визг, потом топот ног и возбужденные мужские голоса. Кто-то кричал:

– Остановите его! Остановите!

Они переглянулись и кинулись на шум.

За поворотом коридора, у двери в реанимационное отделение, стояла толпа – несколько врачей-мужчин и давешняя женщина, которая помогла Баженову с Алей. Женщина стонала от боли, прижимая к груди левую руку.

– Галя, дай посмотрю, – уговаривал ее один из мужчин. – Как пить дать, перелом лучезапястного!

Но женщина только стонала, и ее искаженное гримасой боли лицо все больше бледнело.

Из отрывистых реплик мужчин Боб и Баженов поняли, что кто-то пытался напасть на пациента в реанимации, и только самоотверженное вмешательство женщины-врача спасло ему жизнь. Нападавший сбежал…

Женщину с поврежденной рукой увели, а из противоположного конца коридора, от выхода на лестницу, пришли двое мужчин, один из которых держал в руках трость. Это были те, кто бросился в погоню за нападавшим.

– Ушел, – сказал тот, кто нес трость. – Вот, оружие свое бросил. Тяжелая штука, свинцом он ее, что ли, залил? Если бы успел по голове хряпнуть – все, кранты! В полицию надо звонить…

Баженов почувствовал, как по спине поползли ледяные мурашки. Эту самую трость он совсем недавно, буквально несколько минут назад, видел в руках сгорбленного, хрипящего старика, проковылявшего мимо них с Бобом по больничному коридору. А еще он понял, по чьей именно голове не успел «хряпнуть» убийца.

– Это Ингу хотели убить, – сказал он, повернувшись к Бобу.

Тот понял сразу. И решительно протиснувшись в группу возбужденных мужчин, он громко спросил:

– Покушались на Гусеву, я не ошибаюсь? – и, дождавшись утвердительных кивков, заявил, потыкав во все стороны извлеченным из кармана документом: – Я – частный детектив. Гусева – моя клиентка. Полицию я сейчас вызову, а трость – это вещдок, не надо ее лапать руками! Гусева не пострадала?

– Да она и не поняла ничего, – сказал один из врачей. – Сознание спутанное, соображает плохо… Все с ней в порядке…

Баженов решительно протолкался к скамейке, стоящей напротив дверей в реанимационное отделение, и уселся на нее. Все, больше он отсюда не уйдет!

К вечеру все утряслось. Приехавший Сарычев распорядился поставить к реанимации охрану, а Баженова прогнали в палату лечиться и отдыхать. Ему даже вкололи что-то усыпляющее, и он задремал, но вскоре его разбудила медсестра из реанимации, которая гоняла его сегодня весь день.

– Ваша девушка пришла в себя, – негромко сказала она. – И сильно беспокоится. Хочет кому-то позвонить. Мы сказали ей, что вы здесь, и она очень хочет поговорить с вами. Пойдемте, врач разрешил, у вас есть пять минут. Скоро приедет следователь, мы сообщили ему…

У Баженова свалился огромный камень с души, когда он увидел Ингу. Она живая… Она вернулась из страны теней, у нее живые, осмысленные глаза… И пусть она очень бледная и говорила очень тихо, но она живая…

– Леша… – еле слышно сказала она, увидев его. – Леша…

Баженов кое-как пристроился на табуретке у кровати и наклонился над Ингой.

– Гусь, – забормотал он. – Гусь, ты как, а? Нормально, да, Гусь? Нормально ведь, да?

– Почему ты в этом? – спросила Инга и слабо провела рукой по его рукаву. Он понял, что она говорит про больничную пижаму.

– Не обращай внимания, – торопливо попытался отшутиться он. – Это я маскируюсь так. Потом все расскажу. Ты-то как?

– Леша, я все вспомнила… – голос Инги чуточку окреп, ее глаза прямо и неотрывно смотрели в глаза Баженова. – Я вспомнила все… Это дядя Леня… Он убил маму… тогда… давно… Это дядя Леня…

– Какой дядя Леня? – не понял Баженов. – Это кто?

И тут же догадался: Леонид Торопцев, второй муж матери Инги! Больше некому. В гуще тех, давних, событий вряд ли был какой-то другой «дядя Леня»…

– Я не знаю… мама тогда сказала так – дядя Леня, она нас познакомила… Я маленькая была… Больше ничего про него не знаю… Спроси у Али, может быть она в курсе… Но он потом убил маму, я вспомнила… Он был в черном мешке на голове, а потом он соскочил, и я увидела, что это дядя Леня… Я не понимаю, как могла это забыть… А потом я увидела этого… в лесу… с черным лицом… и начала вспоминать… Дядя Леня… Он убил маму и Нюшу…

– Я понял. Ладно, с этим разберемся… Гусь, ты помнишь, что с тобой случилось? Не тогда, в детстве, а сейчас?

– Наташка… она прислала эсэмэску, просила приехать на Южную, в кафе… Я приехала… шла через сквер… он меня схватил…

– Кто он?

– Дядя Леня… Я его знаю как дядю Леню… Это был он же… и тогда, и сейчас… Он затащил меня в кусты… я вспомнила его и маму… У меня все спуталось… Он убил маму тогда, и он был там, в сквере… Дальше не помню… Я теперь ничего не понимаю, Леша… Если мама и папа погибли не вместе, то где папа? Я ничего, ничего не понимаю… И я его видела, я его где-то видела…

– Кого его, Гусь?

– Этого… который дядя Леня… Я где-то его видела, только не могу вспомнить, где…

И она беззвучно заплакала.

– Леша, пусть Аля придет скажет мне правду… где папа, почему все так?..

Больше всего Баженову захотелось сейчас поменяться с ней местами. Пусть бы она очутилась на его месте, в здоровом и сильном теле – царапина на плече не в счет! – без воспоминаний о запредельном ужасе, случившемся с ней в детстве… А он бы побыл на ее месте, и пусть ему было бы больно и страшно, ему, а не ей… Дурацкая мысль…

– Гусь, – забормотал он, наклонившись совсем близко. – Теперь все будет хорошо! Мы все здесь, рядом с тобой, все… Аля завтра придет, все выяснится, встанет на свои места… Завтра проснешься, и будет солнышко, наверное, можно будет встать… И ты выздоровеешь, снова станешь сильной… Мы с тобой выйдем отсюда и пойдем… просто пойдем… полетим… Помнишь, ты говорила, что мы летим…

– Как та парочка над городом, у Шагала, – тихо сказала она и еле заметно улыбнулась. – И никто не догонит…

– Пусть только попробуют, – пообещал он.

Медсестра потрясла его за плечо и показала глазами на дверь. Он осторожно прикоснулся губами к уголку рта Инги, встал и, пятясь, вышел в коридор. Инга проводила его глазами и слабо махнула рукой…

Охранник, сидевший у дверей реанимации, тоже проводил Баженова взглядом и уткнулся в кроссворд. Баженов отошел подальше и приткнулся к подоконнику. Его слегка потрясывало от нервного возбуждения. Он достал из кармана телефон и набрал номер Боба.

– Инга все вспомнила, – без всяких вступительных слов сказал он. – Ее мать двадцать лет назад убил человек, которого она знает как «дядю Леню», ее с ним познакомила мать незадолго до своей смерти. Этот же «дядя Леня» выманил ее с дачи подложным сообщением от Наташки Земляникиной и пытался убить. Думаю, ты сразу поймешь, кто такой этот «дядя Леня». И уж коли у него оказался Наташкин телефон, догадайся с трех раз, кто убил Наташку… Теперь мне совсем уже ничего не понятно…

Боб издал неопределенный звук то ли удивления, то ли досады:

– Погоди… – и после паузы в трубке зазвучал голос Сан Саныча Сарычева:

– Алексей, добрый вечер! Мне сообщили, что Инга очнулась, я уже собрался ехать к ней, но тут пришли результаты экспертизы пуль и гильз. Интереснейшие результаты! Мы с Бобом тут над ними засиделись…

Ишь ты, подумал Баженов, «мы с Бобом»! Скорешились уже…

– То, что вы сообщили, – продолжал Сарычев, – крайне важно, это ключ ко всему… Поэтому планы меняются. Я приеду завтра утром. Пусть Инга отдыхает, сегодня уже ни к чему ее тревожить. И вы, Алексей, отдыхайте. До встречи…

Баженов вернулся к дверям реанимации и уселся поодаль от охранника. Все равно он не сможет сейчас уснуть. Посидит здесь и как следует подумает над тем, что рассказала Инга. И заодно присмотрит… Мало ли, от сумасшедшего «дяди Лени» всего можно ожидать, а этот любитель кроссвордов может заснуть… Пока «дядя Леня» не пойман, успокаиваться нельзя… А подумать невредно. Пусть Сарычев с Бобом шевелят мозгами там, а ему тут тоже есть чем пошевелить… Эх, жаль, что он не успел спросить у Сарычева, что там показала экспертиза пуль…

Он откинулся на спинку скамьи, прислонился горячим затылком к холодной стене и, закрыв глаза, попытался сложить цельную картину из разрозненных фактов, событий и догадок… Он не видел, как любитель кроссвордов сначала косился на него из-за газеты, а потом встал и, приоткрыв дверь реанимации, перекинулся там с кем-то несколькими словами. Через минуту вышла давешняя строгая медсестра и, не обращая внимания на клятвы Баженова быть тише воды ниже травы и даже не дышать, отконвоировала его в палату. Баженову показалось даже, что, будь она повыше ростом, а он пониже, она вела бы его за ухо, как нашкодившего малолетнего придурка…

– Ну, в общем, картина такая. – Боб Нечитайло пристально смотрел на Баженова своими немигающими глазами. – Все пули, представленные на экспертизу, были выпущены из одного и того же пистолета. Это, во‐первых, та пуля, которую мы выковыряли из дерева, во‐вторых, пуля, которую извлекли из тебя, и… – Боб сделал многозначительную паузу, – та пуля, которой двадцать лет назад была убита мать Инги…

Боб и Баженов снова сидели в больничном коридоре, но теперь уже не возле реанимации, а у дверей палаты, в которую утром перевели Ингу. Это была отдельная палата, и возле нее по-прежнему дежурил оперативник, уже не вчерашний «любитель кроссвордов», а другой… Боб и Баженов устроились подальше от него и разговаривали вполголоса. Оперативник, не обращая на них никакого внимания, не отрывался от экрана смартфона…

В палату Боб и Баженов не заходили. Там с Ингой неотлучно была Аля, и обе они почти непрерывно плакали – Аля наконец-то рассказала Инге про ее отца…

– Да я и не сомневался, что стрелял один человек, – отозвался на сообщение Боба Баженов. – А теперь не сомневаюсь, что это Леонид Торопцев. И что? Вы его нашли?

– Пока нет. – Боб отвел глаза, откинулся на спинку скамьи и закинул ногу на ногу. – Человек с такими данными в Тайгинске не зарегистрирован. То есть Леониды Торопцевы, конечно, есть, но ни один из них не подходит по возрасту и внешним данным…

– Живет в другом городе или под чужим именем? Сделал пластическую операцию?

– Пластическая операция отменяется, – вздохнул Боб. – Раз Инга его узнала, внешность осталась прежней. Остальное возможно. Его объявили в розыск, но это не так быстро…

– Черт! – Баженов в досаде стукнул кулаком по подлокотнику скамьи. – Он же Ингу в покое не оставит! Вот объясни мне, почему он с таким маниакальным упорством старается ее убить? Ну видела она когда-то, как он убил ее мать, так она же не помнила ничего! Она бы и не вспомнила, если бы он не начал ее преследовать!

– Ну, он-то не знает, что она его не помнит, – возразил Боб. – Убирает свидетеля… Но непонятного много. Зачем он убил Веронику, каким боком ко всему этому причастна ваша подружка Земляникина… Она, кстати, умерла не от пули, причины смерти пока не установлены, но внешних повреждений на ней нет, кроме посмертных… Кстати, вот, возвращаю!

Боб полез в карман и достал смартфон Баженова, тот, что они нашли в лесу.

– Держи, в целости и сохранности. Его в лаборатории оживили, селфи твое с Земляникиной извлекли… Одета она так же, как на фото, поэтому умерла скорее всего в тот же день…

Баженов включил телефон и нашел последнее фото. Наташка смотрела на него с экрана телефона и улыбалась во весь рот. Веселая щербинка между передними зубами ничуть не портила ее. Длинные светлые волосы, яркое открытое платье, позади сверкающая лаком машина… Солнце, яркие краски летнего дня, жизнь…

Он с содроганием вспомнил раздутый, исклеванный вороньем Наташкин труп. Как она оказалась на пути убийцы? За что он ее?..

– Родителям ее сообщили? – спросил он у Боба.

Тот кивнул.

– Да. Они в полном шоке, конечно. Она у них единственная дочь… Отец ее опознал, а мать отказывается верить… Потребовала генетическую экспертизу…

Баженов подумал: что было бы с его матерью и отцом, если бы с ним случилось такое?.. Хорошо, что он у них не один, у него есть старшая сестра Ирка и младшие двойняшки…

– Отчего же она все-таки умерла? – задумчиво пробормотал он.

Боб только пожал плечами.

– Вот что еще не дает мне покоя, – помолчав, сказал он. – Как Инга узнала этого дядю Леню через двадцать лет? Он не мог не измениться за такой срок!

– Ну, взрослый-то человек радикально не меняется. Этому «дяде Лене» было лет тридцать, сейчас ему пятьдесят или около того… Можно узнать…

– А вот я, когда встречался с людьми, которых знал в детстве, всегда знакомился с ними заново. И никакие «это же дядя Вася, он тебя на руках таскал, неужели не узнаешь?» не работали. Не узнавал…

– Но этот дядя Вася, извини, конечно, не убивал твою мать у тебя на глазах! А то бы врезался в память!

– Не знаю, не знаю, – проворчал Боб. – Не уверен…

– К чему ты клонишь? – спросил Баженов. – Считаешь, что Инга могла ошибиться?

– Нет. Просто подозреваю, что у этого человека есть какая-то заметная черта внешности, примета…

– Рога на лбу? – усмехнулся Баженов.

– Не тупи! – разозлился Боб. – Как тебя только в науке держат? Яркая родинка, оттопыренные уши, глаза навыкате, мало ли…

– Ну вряд ли, – усомнился Баженов. – Анна Степановна говорила – красавец!

– А я вот подумал и вспомнил, что и Анна Степановна, и Аля упоминали, что Костя, отец Инги, в свое время побил этого самого Леню и повредил ему морду. Ну вспомни, это же ты мне рассказывал! Может быть, остался шрам или еще что-то… Понимаешь? Инга могла узнать его по примете…

Баженов смотрел на Боба с сомнением.

– Ну не знаю… И что, будешь искать мужиков со шрамами?

Боб не удостоил его ответом. Он решительно встал и постучал в дверь палаты, в которой лежала Инга. Сидевший неподалеку оперативник мигом насторожился и оторвал глаза от смартфона. Но ничего не сказал и не помешал им зайти…

Маленькая одноместная палата была залита солнцем, но атмосфера здесь царила печальная, и у Инги, и у Али были такие лица, что у Баженова даже сердце сжалось. Не нужно бы их трогать сейчас… Но толстокожему Бобу было все нипочем.

– Инга, – скомандовал он. – Хватит реветь, включи мозги! Это важно! Вспомни, у Торопцева, ну, у дяди Лени этого, были какие-то особые приметы? Шрамы на морде лица, например, или еще что-нибудь?

Инга прямо смотрела на них. Было видно, что она с трудом возвращается из какой-то другой реальности. Она встряхнула головой и на несколько секунд закрыла лицо руками, а потом опять взглянула на них.

– Да, – сказала она. – Да, у него был неправильный нос.

– Неправильный – это как? – подал голос Баженов.

– Не знаю, как сказать точно. – Инга беспомощно водила руками перед лицом. – Какой-то странный нос, утолщенный посередине, как будто был сломан и сросся, образовав костную мозоль… И здесь, в основании… вмятина… да, что-то вроде вмятины… Поврежденный нос…

– Угу, – сказал Боб, довольно покосился на Баженова и скомандовал: – Пошли!

Они вывалились в коридор, за ними вышла Аля.

– Мальчики, вы что задумали? – тревожно спросила она. – Что вообще происходит?

Баженов широко улыбнулся ей:

– Аля, Костя, ваш брат, просто супермолодец! Он этому гаду Торопцеву нос сломал – и как будто клеймо поставил! И мы его по этому клейму найдем. Совсем-совсем скоро…

В глазах тихой хрупкой женщины полыхнула ненависть.

– Хотела бы я поглядеть ему в глаза, – тихим звенящим голосом сказала она. – А потом плюнуть в них! За всех нас! А вы, мальчики, Боб, Леша… не лезьте на рожон, будьте осторожны, это страшный человек! Если бы раньше знать, что это за человек, может быть, и Вероника, и Костя были бы живы…

В кармане у Али зазвонил телефон.

– Да, Саша, – сказала она, приложив трубку к уху. – Когда? Прямо сейчас? И Ангелиша? Угу, жду. Сан Саныч сейчас подойдет, – сказала она, убрав телефон в карман. – И Ангелиша с ним. Скоро будут здесь.

И она ушла обратно в палату, тихо прикрыв за собой дверь.

– Ну и что ты ей наобещал? – заворчал Боб. – «Найдем, совсем-совсем скоро»! Пока мы всех мужиков со сломанными носами в городе переберем!

– Боб, ты гений! – зашептал Баженов, еле сдерживая переполнявшее его возбуждение. – Боб, ты супергений! Мы его найдем! Я знаю, кто это!

Боб открыл было рот, но тут из-за поворота коридора вынырнули двое – Сан Саныч Сарычев и невысокая худощавая женщина в очках, с рыжим облачком волос на голове. Баженов сразу догадался, что это Ангелиша, мать Боба. Оба посетителя были в накинутых на плечи белых халатах, Сарычев нес два объемистых пакета.

Боб не дал Ангелише и слова сказать. Быстро приговаривая:

– Мама, все потом – познакомишься, поболтаешь, а сейчас неотложное дело. – Он втолкнул мать в палату к Инге, причем оба пакета мгновенно и неведомо как переместились к ней, Сарычева и Баженова Боб быстро потащил по коридору к выходу. Сан Саныч не сопротивлялся, видимо понял, что дело действительно неотложное.

Они быстро спустились в больничный скверик и выбрали самый безлюдный уголок со скамейкой. Они сели, и Боб негромко, но быстро и четко рассказал, что у Торопцева есть особая примета – сломанный нос, и вот Баженов, оказывается, знает, кем он может быть!

Две пары глаз выжидательно уставились на Баженова.

– Когда мы с Ингой поехали в гости к Наташке Земляникиной… – начал он и запнулся.

При мысли о Наташке он теперь сразу вспоминал ложбину в лесу, кружащееся воронье, труп… Подкатила тошнота. С трудом сглотнув комок в горле, он продолжил:

– …когда мы ее не застали, решили вернуться и по дороге к автобусу набрели в лесу на старушку…

Быстро рассказав о сумасшедшей Елене Аркадьевне, искавшей трехлетнюю дочку, он перешел к главному:

– Сын этой старушки как раз имеет эту отметину – перебитый нос. И он узнал Ингу, я только сейчас это понял и вспомнил, как он на нее пялился…

– Ты называл ее по имени при нем? – перебил его Сарычев.

– Не помню, – растерялся Баженов.

– И этот человек работает в науке, – раздраженно заворчал Боб.

Баженову опять сильно захотелось стукнуть «гениального сыщика» по вредной физиономии. Он встряхнул головой и заставил себя сосредоточиться.

– Нет, вряд ли я назвал Ингу по имени, – сказал он. – Я ее так почти никогда не называю. Я зову ее «Гусь». Я мог ее так позвать, а он – легко догадаться, что ее фамилия Гусева. И еще: соседка называла его Максимом Максимовичем. Я запомнил…

– Понятно. – Сарычев достал телефон. – Особняк этого Максима Максимыча рядом с земляникинским? Справа, слева?

– Если стоять лицом, то справа…

Сарычев отошел. Пока он разговаривал по телефону, Баженов и Боб молчали, только переглядывались, читая в глазах друг у друга охотничий азарт. Похоже, дело сдвигалось с мертвой точки…

– Особняк возьмут под наблюдение и по возможности осмотрят, – сказал вернувшийся Сарычев. – Информацию о самом владельце проверят. Узнаем все про него. Я дал задание прислать мне его фотографию. Покажем Инге, и ты, Алексей, взглянешь… Но это Торопцев, я уверен. Наличие рядом с ним больной старушки-мамы его выдает. И имя он ей не сменил, она и раньше была Еленой Аркадьевной…

– Сан Саныч, вы хорошо его знали? – спросил Баженов.

– Как тебе сказать, Алексей… Я запомнил его с того дня, когда нас вызвали на место гибели Вероники Торопцевой. Мы осматривали труп, когда прибежал сам Торопцев… Он произвел тогда впечатление глубоко потрясенного, страдающего человека. Я помню, как он бежал, упал, сильно рассадил руку о мерзлую землю, хотел броситься на труп, еле удержали…

– Играл спектакль, – прокомментировал Боб.

– Ну да, – ответил Сарычев. – А еще заметал следы… Дело в том, что на трупе Вероники была не только ее кровь, но и чья-то другая. И мертвая собака лежала рядом. Естественно, был сделан вывод: собака покусала убийцу, и на трупе его кровь. И Торопцеву непременно требовалось, во‐первых, замаскировать следы собачьего укуса, а во‐вторых, объяснить при необходимости свою кровь на месте преступления. Он нарочно упал и у всех на виду поранил руку, а потом еще полез к телу убитой…

– Его тогда совсем не заподозрили? – спросил Баженов.

– Явного мотива у него не было, все свидетели в один голос твердили о его любви к Веронике и отсутствии между ними конфликтов. Но его, конечно, проверяли, как обычно все ближайшее окружение потерпевших. У него обнаружилось алиби: в тот день он допоздна задержался на работе. И вахтер института, дежуривший в тот день, и запись в журнале прихода-ухода подтвердили, что он ушел с работы через полчаса после момента убийства.

– Осмелюсь предположить, что старичка вахтера потрясти уже не удастся? – хмыкнул Боб.

– Точно, – подтвердил Сарычев. – Тот очень скоро скончался…

– От инфаркта! – закончил Боб.

Следователь молча кивнул.

– Ничего себе, – пробормотал Баженов. – Это просто монстр какой-то!

– Ты даже не представляешь себе, Алексей, какой, – подтвердил Сарычев. – После того как Костя Гусев покончил с собой и расследование свернули, я никак не мог успокоиться и продолжал собирать сведения о Торопцеве…

– Постойте, Сан Саныч, – перебил его Баженов. – А как в это дело впутали Костю? Что, против него были улики?

Сарычев ответил не сразу – помолчал, опустив глаза, а когда заговорил, стало видно, как тяжело ему касаться этой темы.

– У Кости в тот день все сложилось трагически. Его будто злой рок преследовал. Я присутствовал на допросах, помню его рассказ об этом дне. С работы он ушел раньше времени, сказал, что разболелась голова. Об этом говорила и его начальница Буланова: она особенно подчеркивала, что обычно Гусев сидел допоздна, а в тот день сорвался рано, видно торопился. Была уверена, что как раз на встречу с Вероникой. Очень недоброжелательно почему-то была настроена к своему сотруднику…

– Вот зараза фиточайная, – прошипел Баженов.

Сарычев покосился на него, но ни о чем не спросил и продолжил рассказ:

– Погода в тот день была мерзкая, но домой Гусев не пошел, его одолевала тоска. Решил прогуляться, дошел до автобусной остановки, почти бессознательно вскочил в отходящий автобус и поехал в город. Сошел у гостиницы «Тайга», там как раз недавно открыли спортбар. Зашел, взял пива, стал смотреть какой-то матч. К нему прицепились нетрезвые фанаты, которым он чем-то не понравился, слово за слово – поцапались, а потом и подрались… Домой он вернулся в ссадинах и синяках, одежда в крови… В общественный транспорт его не пустили, возвращался пешком, затемно. А дома его уже ждали сотрудники милиции… Ну а дальше – алиби его никто не подтвердил, видеонаблюдение в баре тогда не велось, собутыльников никто не запомнил. Драка? Да там каждые полчаса кто-нибудь дрался… То еще местечко было, злачное…

– Но ведь кровь на Веронике была не его, – воскликнул Баженов. – Это же можно было доказать!

Сарычев покачал головой.

– Анализ ДНК тогда делали редко. У нас в городе не имелось необходимого оборудования, пробы нужно было отсылать в другие места, это долго и дорого. А группы крови совпали. Первая, самая расхожая…

– Но это же косвенная улика! Ничего не доказывает!

– О таких тонкостях тогда никто не думал. Мать Вероники сильно давила на следствие через свои многочисленные связи, а следствие давило на Константина. Свою вину он, правда, так и не признал, но вскоре покончил с собой. Или… покончили с ним. Я до сих пор чувствую свою вину перед ним…

– Думаете, его убили? – мрачно спросил Боб.

Сарычев промолчал.

– Сан Саныч, вы еще про Торопцева хотели рассказать, – напомнил Баженов.

– Да, про Торопцева… Я, можно сказать, взял его в разработку. Неофициально, конечно… Просто Аля была убеждена в невиновности Константина, а я ей верил. Я был молодой и горячий, с обостренным чувством справедливости… Поэтому и взялся за собственное расследование… Торопцев привлек мое внимание прежде всего тем, что я усомнился в его алиби. Старик вахтер путался в показаниях, юлил, не помнил деталей… Я был уверен, что он врет. И было видно: он чего-то или кого-то боится… Поэтому я стал очень внимательно приглядываться к Леониду Торопцеву и скоро узнал о нем многое. Его отец, Ростислав Торопцев, заведовал областной психиатрической больницей…

– Это той, что в Пихтовке? – спросил Баженов.

– Где же еще? – недовольно вмешался Боб. – Слава богу, сумасшедший дом у нас один, и он именно в Пихтовке.

– Да, – подтвердил Сарычев. – Чудесное место, лес, река… Там же поселок для медперсонала с кое-какой инфраструктурой. Был магазин, детский сад… Школьников, правда, возили в город на специальном автобусе. И всем этим хозяйством заведовал папа нашего Торопцева. Его там до сих пор помнят…

За глаза его называли барином. Властный, деспотичный, не терпящий ни малейших возражений, крайне высокомерный, мстительный и беспощадный. Один из моих тогдашних собеседников сказал так: кто поднимал голову, тот сразу ее лишался. Фигурально, конечно… Всякого, кто был не согласен с ним, он быстро выдавливал из коллектива, оставались лишь покорные…

Жил он на широкую ногу, ни в чем себе не отказывал и сумел превратить свое скорбное заведение в доходное место. Там было много чего – и подпольный цех, выпускавший какой-то ширпотреб, в котором под прикрытием трудотерапии работали бесправные психи, и левый сбыт дефицитных сильнодействующих препаратов, и торговля диагнозами, когда за хорошую плату нужный можно было приобрести, а ненужный, наоборот, снять, – да всего и не перечислишь…

Пациентов Торопцев‐старший откровенно называл человеческим мусором и полагал своей задачей не лечить их, а лишь держать в узде. Он вообще считал любые несовершенства в человеке признаками вырождения и не раз говорил, что, будь его воля, он не позволил бы таким людям размножаться.

Себя он мнил образцом человеческой породы, и действительно, был красив, имел множество поклонниц и не отказывал себе в житейских радостях. У него была красавица жена и сын, тоже красавец, которым он очень гордился и которого, по-видимому, воспитывал согласно своим моральным принципам. Тот самый Леонид Торопцев, которого мы сейчас ищем…

Когда Лене было одиннадцать лет, в семье появился второй ребенок, девочка Лиля. И вот тут Торопцева-старшего ждал жестокий удар – девочка родилась с синдромом Дауна…

Говорили, что Торопцев был буквально раздавлен – у него, представителя человеческой элиты, родился ребенок с генетическим отклонением! Якобы он потребовал от жены оставить ребенка в роддоме, но та категорически отказалась. Не знаю, насколько это правда, но бывшая няня Лили Торопцевой говорила мне, что на ее памяти отец ни разу не подошел к ребенку, даже не взглянул на него. Примерно так же относился к сестре и Торопцев‐младший.

Через три года девочка исчезла. Необъяснимо и бесследно. Няня рассказала, что в тот день она покормила Лилю обедом и уложила ее спать. Сама вышла на улицу поболтать с соседками на лавочке. В коттедже никого не было. Сам Торопцев уехал в город, на совещание в департаменте здравоохранения, жена отправилась с ним, чтобы побегать по магазинам, сын Леня с утра гулял где-то в компании приятелей.

Со своей лавочки нянька видела вход в коттедж и утверждала, что никто не входил и не выходил, но, когда она вернулась, девочки в доме не оказалось. Было лето, окна в доме открыты, окно детской выходило на задний двор. Конечно, ребенок мог подобраться к окну и выпасть из него, но куда он делся потом? Эта загадка так и осталась неразгаданной. Лилю больше никто никогда не видел, ни живой, ни мертвой…

Сначала предположили, что девочку похитил сбежавший из палаты душевнобольной, долго и тщательно проверяли и контингент, и медперсонал, но ничего не обнаружили. Не принесла результатов и проверка бывших осужденных, побирушечной мафии, даже цыганских поселений. Ребенка так и не нашли…

Лилину няньку, пожилую женщину, много раз допрашивали, передопрашивали, довели до сердечного приступа, но в конце концов оставили в покое, так ничего и не добившись…

Я потом очень долго не мог разговорить эту самую няньку, – было видно, что она чего-то боится. Кое-как мне удалось ее убедить, что лично ее я ни в чем не подозреваю и ничего плохого не желаю… Наконец она все же заговорила. Рассказала то, что я и так уже знал из протоколов допросов, но потом добавила, что если кто и убил несчастного ребенка, то это только старший братец Леня. Якобы это он уволок ребенка через окно, убил и спрятал…

– Ему же тогда было… только четырнадцать! – не поверил Баженов.

– Да, я тоже усомнился, – кивнул Сарычев. – Но старуха была абсолютно убеждена в своей правоте. Говорила, что Леня ненавидел сестру. Смотрел на нее, как будто примеривался, прикидывал, как лучше убить, и глаза у него при этом были волчьи… Да, она так и сказала – волчьи. Она и сама его боялась в такие моменты…

– Почему же она никому ничего не сказала, если чувствовала, что ребенок в опасности? – мрачно спросил Баженов.

– Говорят же тебе, боялась, – так же мрачно объяснил ему Боб. – Да и попробуй скажи такое родителям – они тебя палками из дому погонят… Не хотела, поди, бабулька работу потерять…

В кармане у Сарычева зазвонил телефон, и он отошел. Боб и Баженов сидели молча, переживая тяжелое впечатление от его рассказа…

Сарычев вернулся с мрачным лицом. В ответ на вопросительные взгляды Боба и Баженова сухо пояснил:

– Особняк в «Сосновом раю» принадлежит Мартемьянову Максиму Максимовичу. В данный момент стоит пустой, готовится то ли к ремонту, то ли к продаже… Соседи давно уже не видели ни хозяина, ни его мать, ни сиделку, ни охранников… Фотографию Мартемьянова, правда, нашли, и с фото Торопцева из старых архивов сравнили. Одно лицо, эксперты дали однозначное заключение… Вот, Алексей, взгляни…

– Ну да, это он, – уверенно сказал Баженов, взглянув на экран телефона Сарычева. – Осталось только Инге показать…

– Сейчас покажем. – Сарычев покопался в телефоне и поднес его к уху. – Саша, я тебе сейчас фотографию прислал, посмотри сама и покажи ее Инге, пожалуйста. Да, да… Ну что? Тот самый «дядя Леня»? Понял… Извини, Саша, так надо… Постарайся ее успокоить, и сама успокойся. Скоро мы его возьмем…

Он спрятал телефон в карман и взглянул на Баженова и Боба.

– Вот так, мужики… Похоже, опять след оборвался. Ну ничего, теперь хоть знаем, кого искать…

– Сан Саныч, а что дальше было с этой семьей? – спросил Баженов.

– После исчезновения Лили семья начала распадаться. Мне кажется, родители догадывались о том же, о чем и нянька. Но они боялись в этом признаться даже самим себе. Они пытались жить дальше, но получалось плохо. Старший Торопцев сник, видимо, нести такой груз оказалось не под силу даже ему. У него появились проблемы со здоровьем, а что касается Елены Аркадьевны, то она просто стала тихо сходить с ума… Но несколько лет они еще держались. Леонид окончил школу. Отец настаивал, чтобы он поступил в мединститут, но сынок не послушался и пошел в университет, на биофак. После окончания уехал за границу. Видимо, намеревался там и остаться, но что-то не срослось, и он вернулся. И вот, всем на горе, пришел работать в Институт биологических проблем, к вашему деду, Алексей…

Семья его к тому времени, считай, развалилась. У матери развилась душевная болезнь, и она лежала в той самой Пихтовке, в психиатрической больнице, которой ранее заведовал ее муж. Старшего Торопцева болезнь жены доконала окончательно, он перенес два инфаркта, получил инвалидность и вынужден был уйти на покой. После возвращения сына он прожил еще год, а потом третий инфаркт свел его в могилу…

После смерти отца Леонид получил доступ к его капиталу. Он был немаленький и хранился в валюте, его не затронули ни инфляция, ни денежные реформы, так что в конце девяностых Леонид оказался свободным и очень состоятельным молодым человеком.

Ну а потом началась эта история с Вероникой. Саша, сестра Кости, считала, что во всем виновата мать Вероники. Это она давила на дочь, она заставила ее бросить Костю и выйти за богатого Леонида. Софья Андреевна была уверена, что Леню ждет большое будущее… Но я думаю, дело не только в этом. Торопцев был красив, очень красив… Он сумел вскружить голову молодой женщине. Я думаю, Вероника просто влюбилась…

– За что же он ее убил? – спросил Баженов.

Ему никто не ответил. На этот вопрос ответа ни у кого не было.

– Может быть, он действительно хотел убить не Веронику, а Алю? – продолжал допытываться Баженов.

Сарычев пожал плечами.

– Это маловероятно. Они с Сашей, конечно, были знакомы, но мимолетно, почти не пересекались, не общались… Трудно придумать какой-либо мотив…

Немного помолчав, Сарычев закончил свой рассказ:

– После гибели Вероники Торопцев недолго прожил в Тайгинске. Продал родительскую квартиру и уехал куда-то. Дальнейший его путь мне проследить не удалось. Меня к тому времени и самого здесь не было. Начальство каким-то образом узнало о моем частном расследовании, видимо кто-то донес… Я получил разнос за то, что занимаюсь не своим делом. А потом мне предложили командировку в «горячую точку». Отказаться я не мог, это было бы стыдно… Ну а когда я вернулся, все уже остыло и быльем поросло. Жизнь началась как будто сначала. И вот ведь судьба – через столько лет все опять вернулось…

Телефон в кармане Сарычева снова ожил. Он вынул трубку и отошел. Боб и Баженов молча ожидали.

– Ну вот, – вернувшийся Сарычев выглядел невеселым. – Нечем мне вас порадовать, друзья. Особняк в «Сосновом раю» продан. За несколько дней до этого в частный пансионат для пожилых людей поступила Мартемьянова Елена Аркадьевна. Было оплачено ее месячное проживание там, но через день после поступления старушка скончалась…

– От инфаркта? – спросил Баженов.

– Точно, – со вздохом подтвердил он.

– И что? Что теперь будет? – вскинулся Баженов.

– Будем искать, – снова вздохнув, ответил Сарычев. – Будем искать…

Инга нехотя допила кофе, казавшийся ей невкусным, выплеснула остатки в раковину, небрежно сполоснула кружку, поставила ее в шкафчик и рассеянно уперлась взглядом в кухонное окно. День сегодня пасмурный, серый, накрапывал дождь. И так же пасмурно, хмуро и тоскливо было у нее на душе, слезы подступали к глазам…

Инга уже неделю как выписалась из больницы. Физически она была здорова, у нее ничего не болело, все в ее организме работало нормально, и только душа была не на месте…

Инга никак не могла прийти в себя. Какие верные выражения – «выйти из себя, прийти в себя»… Ее словно щелчком вышибли из привычной жизни, а вернуться не получалось. Между ней и остальным миром как будто возникла прозрачная стена – там, за ней, была ее прежняя жизнь. Она смотрела туда и видела знакомые вещи, когда-то любимые лица, но она отделена от них, путь к ним закрыт. Самое странное, что и возвращаться-то не хотелось. Не хотелось есть, пить, смотреть телевизор, общаться. Не хотелось никого любить. Ей ничего не хотелось. И это рождало такую тоску, что иногда она думала: лучше ей было бы умереть…

Ее выписали на долечивание, рекомендовали спокойный домашний режим, назначили какие-то лекарства, которые Аля заставляла ее принимать. Она покорно принимала, только бы от нее отвязались. Она делала то, о чем ее просили, – нехотя ела, пила лекарства, а потом возвращалась в свою комнату и ложилась на диван. И лежала часами…

Ее никто не мог расшевелить – ни Аля, ни Боб, ни оптимистка Ангелиша, ни даже Баженов. Она смотрела на них всех пустыми глазами, невпопад кивала, что-то отвечала, а потом опять уходила на свой диван.

Баженов, как только Ингу выписали из больницы, тоже сбежал оттуда, клятвенно пообещав врачам выполнить все их рекомендации и подписав какие-то бумаги…

Он приходил каждый день, пытался расшевелить Ингу. Пересказал ей все, о чем поведал им с Бобом Сарычев, пытался обсудить с ней это. Она, казалось, все понимала, но была эмоционально тупа, равнодушна… Вяло и немногословно отвечала: «да», «нет», «не знаю»… Иногда молчала или что-то говорила невпопад. Он пробовал вытащить ее на улицу, но она не шла. Он решил, что она боится, ведь Торопцева так и не нашли, и перестал звать ее на прогулки. Пообщавшись с ним несколько минут, она опять уходила к себе, а он оставался с Алей. Та поила его чаем, они подолгу разговаривали, стараясь подбадривать друг друга… Ни он, ни она не могли понять, что происходит с Ингой…

Общаясь с Баженовым, Инга смотрела на него из-за своей прозрачной стены и равнодушно думала, что скоро он бросит ее и уйдет. И это не пугало ее, она даже хотела, чтобы это случилось поскорее. Пусть уйдет, пусть все они уйдут и оставят ее в покое…

Это началось с ней, когда Аля рассказала наконец о том, как на самом деле погиб ее отец. Сначала ей было просто больно, а потом возникло чувство непоправимой вины…

Да, она была виновата в смерти отца… Она одна знала правду. Достаточно было сказать ее, и папа остался бы жив. И все тогда сложилось бы по-другому – он бы прожил долгую жизнь, и ее жизнь была бы другой, и жизнь Али, все было бы другим – более счастливым и справедливым! И убийца матери сел бы в тюрьму!

Но она не смогла… Она позволила себе забыть правду, скрыть ее в себе, как в сейфе с кодовым замком и забытым кодом, – на целых двадцать лет…

Будь проклято то слабое, ничтожное существо, которое позволило себе забыть то, что забывать было нельзя! Даже маленькая отважная Нюша погибла, защищая ее, а сама она не смогла защитить никого… Она была виновата перед всеми, и никто не мог снять с нее тяжесть этой вины…

Она доставала фотографии отца и смотрела ему в глаза. Он любил ее, он ее прощал… Но сама она простить себя не могла…

Каждую ночь ей снился один и тот же кошмар – черное чудовище вставало перед ней, она снова цепенела и немела, черные чернила заливали изнутри ее мозг, ее память. Чудовище снимало маску, страшное, красивое лицо смеялось… Чудовище оставалось победителем, оно всегда побеждало!

…Инга постояла еще немного, глядя, как первые капли дождя кропят оконное стекло, и побрела в гостиную. Дома никого не было, и можно немного походить, не боясь, что кто-нибудь привяжется с расспросами и ненужной заботой. Она чисто физически устала от долгой неподвижности…

Гостиная была одновременно и комнатой Али. Здесь стоял диван, на котором она спала, их любимый большой круглый стол – старинный, из тяжелого дерева, покрытый узорчатой скатертью. На столе лежал ворох легкой цветастой ткани. Слева, ближе к окну, стояла раскрытая швейная машинка, тоже очень старая, но безотказно работающая, доставшаяся Але от ее бабки. На подоконнике лежали иголки, нитки и Алины любимые портновские ножницы с острыми концами…

Край материи сполз со стола и почти лег на пол. Инга машинально подобрала его и пристроила на столе. Бедная Аля, она наконец-то взялась за новые шторы, материал для которых был куплен давно, но до шитья руки не доходили. Шить Аля очень любила, к тому же это занятие служило ей лучшим средством от плохого настроения. А настроение у Али в последнее время было очень плохим. Из-за нее, Инги… Бедная Аля…

Инга знала, что ее поведение пугает и тревожит Алю. Острое чувство жалости на миг всколыхнулось в ней, но тут же сменилось тупым равнодушием. Да, жаль Алю, но чем она может ей помочь? Ничем…

Инга подошла к балкону. День за окном совсем померк, тяжелые тучи приглушили летние краски, капли превратились в дождевые струи. Тоска…

Что-то негромко стукнуло позади нее. Она рассеянно оглянулась. В дверях гостиной стояла высокая темная фигура…

Из-за своей заторможенности Инга в течение нескольких бесконечных мгновений не могла ничего сообразить. Ей даже показалось, что она ненароком заснула и теперь видит кошмар. Тот самый кошмар, к которому она в последнее время даже привыкла. Она и ее кошмар неподвижно стояли друг против друга, а между ними была комната в сером мареве дождливого дня…

Инга пошевелилась и потрясла головой, стараясь прогнать видение, и фигура в темном дверном проеме тоже зашевелилась. Человек шагнул вперед и негромко засмеялся.

– Ах, Инга, Инга, – произнес знакомый голос. – Вот мы и встретились снова!

Инга вздрогнула. Она поняла, что не спит, этот кошмар наяву, и еще она поняла: сейчас придется умирать… Дикий ужас, как разряд электрического тока, прошил ее с ног до головы, болезненно отозвавшись в висках. И в этот момент с нее разом слетел тот морок, который окружал ее уже много дней. Она словно увидела, как рассыпается призрачная стена, отделяющая ее от жизни. Она снова была живая. И теперь она не хотела умирать…

– Ну что ты оторопела? – продолжал нежданный визитер. – Удивлена? Никак не ожидала, да? Думала, я убежал? И как это я смог проникнуть в твой неприступный терем? О‐хо-хо! Знай, моя милая, что есть в нашем городе много мест, где можно спрятаться и пересидеть трудные времена, и много людей, которые тебе в этом помогут за хорошие деньги! И знай еще, что вскрыть квартиру со стандартным дверным замком – не такая уж сложная задача. Уметь вскрывать замки – очень полезное умение. И вот я здесь, в твоей конурке. Ах, Инга, Инга, ты и представить не можешь, как же ты мне надоела! Пора уже наконец покончить с нашими постоянными встречами! Я не могу уйти, оставив незаконченное дело, я этого не люблю!

Инга попятилась назад, оглянулась на окно и снова услышала негромкий смех:

– Браво, ай, браво! Сейчас ты все сделаешь сама, правда? – Торопцев шагнул к столу и поставил на него сумку. – Мне не придется тебя убивать… Давай, прыгай! Седьмой этаж, да? Давай, моя милая, смелей! Это будет красиво и романтично. Давай, лети!

Инга снова замерла. Пути к спасению не было. Даже если она успеет выскочить на балкон и закричать, ее никто не услышит. Седьмой этаж – не докричишься. Соседи тоже не услышат, сейчас все на работе…

Торопцев отодвинул от стола стул, сел и сделал приглашающий жест рукой.

– Иди сюда, садись. Поговорим на прощанье…

Инга сделала еще шаг назад.

– Ну что ж ты? – Торопцев расстегнул «молнию» на сумке и вытащил пистолет.

Тот самый, с длинным глушителем, навинченным на ствол. Она видела этот пистолет в лесу. Она видела его в руках у чудовища без лица, которое убило ее мать. Внутри у Инги все затряслось. Она снова превратилась в маленькую девочку, попавшую в страшную сказку…

– Чего вы хотите? – едва выталкивая из себя слова, спросила она. – Вы пришли убивать, так какие еще разговоры?

– Ну-ну-ну, не строй из себя принцессу. – Пистолет с легким стуком лег на узорчатую скатерть. – Я же вижу, как ты трясешься. Страшно, да? Не бойся, это будет быстро и просто. Вообще к смерти надо относиться проще. Садись, поговорим на дорожку…

Инга в упор смотрела на Торопцева. Она отчетливо видела его лицо в сером свете ненастного дня. Красивое, породистое лицо, лишь чуть-чуть испорченное «неправильным» носом. Сегодня на «дяде Лене» не было ни маски, ни парика, ни растительности на лице. Одет он был просто и буднично – в темные брюки и куртку-ветровку. В руке он вертел очки в грубой пластмассовой оправе – наверное, ими он прикрывал приметную переносицу…

Торопцев тоже смотрел на нее, и на губах его змеилась брезгливая усмешка. На мгновение из глубин так долго спавшей памяти всплыло видение далекого детства, послышался мамин голос:

– Ингуся, а это дядя Леня. Он очень хороший, добрый, у него есть красивый дом, и он купит тебе много-много новых игрушек. Хочешь, чтобы он был твоим папой?

И это же лицо глянуло тогда на маленькую Ингу. Тогда оно было молодое, без морщин, гораздо красивее, чем сейчас, даже тогда, в детстве, она понимала, что этот человек красив, но этот красивый человек смотрел на нее так брезгливо, как будто она была не девочкой, а жабой, и от него веяло холодом, как от Снежной королевы. Папа никогда не смотрел на нее так…

– Не хочу, – громко сказала она и увидела, как огорчилась мама. Но Инга все равно повторила упрямо и громко: – Не хочу!

Это давнее воспоминание все изменило. Куда-то исчез страх и мысли о спасении. Осталась только ненависть и мучивший ее вопрос:

– За что вы убили мою мать?

Выражение лица Торопцева не изменилось. Он так же пристально, не дрогнув ни одним мускулом, смотрел на Ингу. И с той же брезгливой усмешкой сказал:

– Это ты виновата в ее смерти.

Инга молчала. Что он несет? Он просто не хочет отвечать на ее вопрос, вот и все.

Но Торопцев неожиданно продолжил:

– Отец назвал меня Леонидом. Это имя означает «подобный льву». Красиво, да? Лев, могучее животное, главный в звериной иерархии, царь! Мне очень нравилось мое имя, и в детстве я много читал про львов. Знаешь, что делает лев, когда убивает другого льва, своего соперника? Он берет себе его самку, а детенышей убивает… Чтобы самка не выкармливала чужое потомство, а принадлежала только ему! «Мое, и только мое!» – таков девиз настоящего льва!

– Какое отношение это имеет к моей матери? – сухо спросила Инга.

– К твоей матери, ишь ты… Это была моя женщина, а не твоя мать! Моя, и только моя женщина! Ее предназначение – быть моей женой, моей любовью, моей львицей! Зачав и родив тебя, она испортила свою жизнь! Она сделала это по недоразумению, по молодой глупости! Я должен был исправить это. Я не собирался делить ее ни с кем. Не хотел, чтобы она принадлежала кому-то еще, она скучала по кому-то, кроме меня, таскалась к кому-то, тратила на кого-то свою любовь, свое время, свое внимание, деньги, в конце концов! И избавить ее от ошибки молодости было моим правом. Право ее хозяина, право льва!

До Инги вдруг дошло. Все, что было ей непонятно в рассказах Али, Сарычева, Баженова, Боба, в том, что вспомнила она сама, вдруг сложилось и стало до примитивности простым. Она поняла…

– Так это вы меня шли тогда убивать? Ребенка?..

Вот кто был личным врагом этого – как его назвать, не человеком же? Вовсе не мама, маму он убил по ошибке… Не папа, да, в тот момент и не папа даже… Его личным врагом была она, Инга.

Аля была права – тогда, на пустыре, убийца стрелял в нее, то есть думал, что в нее… Просто, чтобы убить ребенка, нужно было сначала убрать взрослого, чтобы не мешал…

– Это ты виновата, что Вероника умерла тогда, – повторил Торопцев. – И ты поплатишься за это…

– А Лилечка? – внезапно спросила Инга. – Это ведь вы убили ее. Она тоже что-то отнимала у вас? Любовь матери, которая должна была целиком принадлежать вам, да? Ваша мать до конца жизни горевала о ней… Вам не хотелось делить мать с сестрой?..

– С сестрой? – Холодные глаза Торопцева вдруг полыхнули злым огнем. – Эта уродка не была моей сестрой. У матери был любовник, молодой хлыщ из врачей-ординаторов… Мой отец ни о чем не догадывался, а все вокруг знали и смеялись над ним за его спиной. А он обожал мою мать, он все делал для ее счастья, он жил и работал ради нее… Его можно было понять, ведь моя мать была редкостной красавицей с чудными длинными золотыми волосами… Отец звал ее дриадой, лесной нимфой, златовлаской…

Ингу резануло слово «дриада». То самое слово, которое кричал убийца над телом ее матери… Так вот откуда оно. Оказывается, отец Торопцева называл так свою жену. И сын, судя по всему, тоже звал дриадами своих избранниц. Видимо, Торопцев‐младший и выбирал их по образу и подобию своей матери. Таких же длинноволосых красавиц, таких же «дриад»… Такой была Вероника, ее мать… И Наташка Земляникина, значит, тоже была «дриадой»… Господи, ее-то как угораздило, ведь Торопцев вдвое старше ее? Какие похожие судьбы… Пожалуй, они даже и внешне были похожи, мама и Наташка… Златовласки, лесные нимфы, дриады…

– Мать предала отца, – продолжал между тем Торопцев. – И не просто предала – опозорила! Ей было за сорок, а она забеременела от юнца. Осквернила свое прекрасное тело, подурнела, обрюзгла, волосы посеклись, стали выпадать, и она отрезала их! Свои чудесные золотые волосы! А потом родила уродку! И испортила не только свою, но и нашу с отцом жизнь!

Отец считал выродка своей дочерью. Его все боялись, никто не посмел бы сказать ему правду, даже намекнуть. И он, сильный, властный человек, был просто раздавлен, когда увидел, кого родила его жена… Он не смог убедить мать отказаться от выродка, и я видел, как тяжело ему стало жить…

Я знал правду. Друзья-приятели просветили… Подростки многое знают о взрослых. А в нашем маленьком поселке сплетни не доходили только до одного человека – моего отца…

Я надеялся, мечтал, что уродка умрет сама, исчезнет с глаз долой, с этим своим противным лицом, с языком, который не помещался во рту… Но она жила, росла… И я понял, что должен ее убить, избавить свой дом и семью от чужого выродка. И я это сделал.

Это было несложно, все равно как сломать куклу, уродливую, неудачную… Я увел ее в лес и ударил камнем в висок. Труп притопил в болоте, и никто ни о чем не догадался… С этого момента я понял, как это здорово – самому решать, кому жить, а кому умереть. Я ощутил в себе силу, право решать. Да, это было мое право, право льва! Недаром отец дал мне это имя!

Инга, оцепенев, смотрела в красивое и страшное лицо. Что чувствовала несчастная Лилечка, оказавшаяся в лапах малолетнего убийцы? То же, что и сама она на том пустыре, под фонарем? Наверное, нет. Девчушка доверчиво пошла за братиком, ни о чем не подозревая. Говорят, что дети-дауны очень доверчивы и добры. Почему, ну почему земля не разверзается под ногами таких вот… Как их назвать?.. Не людьми же…

– Люди не должны жить по звериным законам, – сказала она, но не тому, кто сидел за их столом, положив руки на узорчатую скатерть, а скорее себе.

Однако Торопцев принял ее слова на свой счет.

– Ну, моя милая! Ты мне еще про мораль расскажи! Да всякая мораль кончается там, где возникает конфликт интересов! Звериные законы, ах, ах… Это естественные законы, моя милая, законы природы! Кстати, я не понял, откуда ты узнала про уродку? Я никак не фигурировал в следственном деле… А впрочем, не важно. Я все равно уйду, вам меня не достать! У меня осталось последнее дело – ты. А дальше… За мои деньги меня, если захочу, вынесут из этой страны на руках! Звериные законы, моя милая, звериные законы… Это очень хорошие, правильные законы.

– А Наташа? Ее за что? – спросила вдруг Инга и увидела, как мгновенно изменилось лицо сидящего напротив человека.

Резко сжались губы, сошлись к переносице брови, и глаза глубоко ушли в глазницы. Морщины стали похожи на рытвины, и кожа обвисла дряблыми складками.

– А вот встретишь ее там и спросишь, – жестко произнес он и показал глазами наверх. – Ты ведь веришь в райские сады? Хотя Наточка, может, и не там. Она-то грешницей была, блудницей… Хотя и про тебя я не знаю, может, ты туда же попадешь, где Наточка… Наговоритесь там…

Изменившийся тон и обещание скорой встречи с Наташкой Земляникиной оставили Ингу равнодушной. Она уже ничего не боялась. В ней зарождалась и крепла какая-то недобрая сила.

Торопцев между тем продолжал:

– И папочке своему передай от меня привет, когда увидишь. Скажи, что его переход в мир иной стоил мне о‐очень больших денег, но оно того стоило! Когда мне доложили, что дело сделано, у меня прямо праздник был! И сегодня у меня будет праздник. Ни один мой враг не останется в живых, у льва не бывает живых врагов, только мертвые!

Торопцев, улыбаясь, откинулся на спинку стула. Его руки свободно и расслабленно лежали на столе по обе стороны от пистолета с длинной насадкой-глушителем. Он наслаждался своим торжеством и беспомощностью жертвы, не торопился с расправой…

– Значит, это вы убили моего отца, – тяжело сказала Инга. – Я так и знала. Я знала, что он никогда не покончил бы с собой, не бросил бы меня… Значит, это вы…

– Жаль, что не своими руками, – с улыбкой ответил Торопцев, и было видно, что ему действительно жаль. – Мне так хотелось посмотреть, как он будет плясать в петле! Я даже заказал видео, но олухи, которые выполняли заказ, ничего толком не сумели снять. Тогда мало кто умел обращаться с камерами…

В глазах у Инги потемнело, она пошатнулась и, чтобы не потерять равновесие, шагнула назад и оперлась руками о подоконник. Под левой рукой что-то звякнуло…

Дальнейшее она помнила смутно. Опять что-то сдвинулось, стронулось с места, то ли пространство, то ли время. Опять наступила ночь, повалил снег, тело пронзил холод. Черное чудовище вздыбилось и двинулось на нее. Маленькая белая молния метнулась к чудовищу, черная кровь закапала на белый снег, и дикий рев почти раздавил ей барабанные перепонки…

Этот рев привел ее в чувство. Она увидела искаженное страшной гримасой лицо чудовища, конвульсивно дергающееся тело, свои окровавленные руки…

Инга в ужасе заметалась по комнате. Она сшибала какие-то предметы, на все натыкалась… Что-то попалось ей под ноги, и она пинком отправила это под диван…

Она плохо осознавала, что именно сделала, понимала только – что-то ужасное. Она ничего не могла толком разглядеть, каждый раз натыкаясь взглядом на трясущуюся и ревущую массу, навалившуюся на стол, в испуге отводила глаза. Надо было что-то делать, чтобы прекратить это, но она не понимала, что именно…

Рев чудовища доводил ее до безумия. Она кинулась в прихожую, оставляя кровавые отпечатки на двери, трясущимися руками открыла замок и вывалилась на лестничную площадку. Захлопнула дверь, прислушалась… Рев за дверью вдруг разом оборвался, и наступила тишина. Все, подумала Инга, все…

Ноги не держали ее, и она сползла на пол, сев прямо на холодный бетон. В ушах звенело, в глазах плавали красные круги, воздух с хрипом вырывался из груди, в голове билась только одна мысль: надо что-то делать, надо что-то делать… Ничего не придумывалось, и, посидев несколько минут, она с трудом поднялась на дрожащие ноги и обреченно вернулась обратно в квартиру.

Человек, который пришел ее убивать, неподвижно лежал, навалившись грудью на стол, вниз лицом. Его правая рука беспомощно свисала со стола, а из-под головы вытекала лужица крови. Инга бессмысленно посмотрела на него и побрела в свою комнату.

Там все было в порядке, привычно и обычно, и это-то самое ужасное. Это все уже было не ее. Она теперь не имела права на этот порядок, на этот уют, на эти родные стены, ни на что не имела права… Она стала убийцей, переступила черту…

Она взяла с тумбочки телефон. Кровь на ее руках уже подсохла, и ей даже не пришло в голову пойти и смыть ее. Она отыскала в телефоне номер Сарычева и нажала на вызов.

– Инга, привет! – бодрый голос Сан Саныча как будто из другого мира, где все было в порядке и куда ей теперь хода не было.

С трудом сдержав слезы, она заговорила:

– Сан Саныч, я убила Торопцева. Мне позвонить по ноль два или куда-то еше?

– Стоп! – его голос стал твердым, даже жестким. – Что значит «убила»? Откуда он взялся и как ты могла его убить? С тобой все в порядке, Инга? Ты вообще где?

– Я дома. – Инга говорила уже спокойнее. Главное было сказано, и ей стало легче. – Он пришел к нам домой, и я его убила. Не знаю как, но убила… Мне нужно позвонить…

– Никуда звонить не надо, – сказал Сарычев. – Мы сейчас приедем…

Инга бросила телефон, с ногами залезла на диван и скорчилась на нем, подтянув колени к груди и бессмысленно глядя в одну точку. Сколько она просидела так, она не помнила. В себя ее привел звонок телефона.

– Гусь, это я, – зазвучал в трубке голос Баженова. – Слушай, я к тебе еду. И ты давай собирайся, мы с тобой сейчас пойдем гулять и прожигать жизнь. Дождь кончился, погодка разгулялась… Пошатаемся по городу, кофейку попьем! И не говори, что у тебя настроения нет. У тебя нет, а у меня есть! И у тебя будет. Не хочу больше слышать про твою депрессию, пора с ней завязывать. Вот этим и займемся. Ну чего ты молчишь?

– Леша, – деревянным голосом сказала Инга. – Не надо приезжать. У меня тут труп. Я убила Торопцева. Сейчас приедет полиция. Тебе не надо здесь быть, Леша…

– Че-го? – ошарашенно спросил Баженов. – Ты чего несешь, Гусь? Гусь! Гусь!

Инга, не отвечая, отключилась и опять замерла на диване. Но почти тут же хлопнула входная дверь. Было слышно, как в квартиру, громко топая и переговариваясь, вошли несколько мужчин.

– Ёжики-балдёжики, – громко произнес чей-то голос. – И правда трупак! А убивица где?

– Хватит хохмить, – оборвал незнакомца голос Сарычева. – Делом займись! Инга! Инга, ты где?

Инга сползла с дивана и вышла в гостиную. Находящиеся там люди, увидев ее белое как мел лицо и руки в корке запекшейся крови, отвели глаза и молча занялись своей привычной работой. Защелкал фотоаппарат.

Сарычев подошел к ней и приказал:

– Инга, приди в себя и рассказывай. Переживать будешь потом. Сейчас главное – установить обстоятельства… Ну!..

Инга проглотила сухой комок в горле и начала говорить. Сарычев тут же перебил ее:

– Говоришь, с пистолетом пришел? Где пистолет?

– Не знаю, – недоуменно ответила Инга. – Был на столе. Наверное, там… под ним…

– Ладно. Чем ты его убила – ножом, молотком?

– Не знаю, – тупо повторила Инга. – Не помню ничего. Мне что-то под руку попало, острое… Он про папу сказал, и… меня как-то… перемкнуло… Я не помню ничего…

– Саныч. – Сотрудник, осматривающий тело Торопцева, вдруг оглянулся. – Саныч, а он живой!

Мужчины, возившиеся в гостиной, отвлеклись от своих занятий и, как по команде, повернулись к столу с лежащим на нем телом.

– Та-ак! – Сарычев оставил Ингу и шагнул туда же. – Жив, говоришь? А ну, давайте его поднимем!

Торопцева подняли и перевалили на стул. За спинами мужчин, сгрудившихся вокруг стола, Инга ничего не видела. Она только слышала недоуменные возгласы и отрывистые междометия.

– Это что, и все? – громко спросил невысокий плотный человек с наголо побритой головой. – Я не понял, какого черта он в отключке? Тут не только на необходимую оборону, тут даже на средней тяжести не тянет!

– Хрен его знает, – отозвался эксперт. – Надо «Скорую» на всякий пожарный…

Что там случилось – было непонятно. Потоптавшись и безуспешно попривставав на цыпочки, Инга залезла на Алин диван и, вытянувшись во весь рост, посмотрела поверх мужских голов.

Торопцев теперь сидел на стуле, безжизненно уронив голову на грудь, а его левая рука лежала на столе в луже крови. Между большим и указательным пальцами торчали ножницы. Рука Торопцева была буквально пришпилена к столешнице…

Вот, значит, что попало ей под руку, Алины ножницы…

Инга испуганно вглядывалась в Торопцева, не в силах поверить, что он жив. Да, видно, что дышит, и никаких других ран, кроме пробитой руки, нет. Она не убила его, не убила!..

– Иваныч, вызывай «Скорую», а труповозку отменяй, – скомандовал Сарычев. – И сфотографируй, не забудь!

– Слушай, чего он в отключке-то? – продолжал недоумевать бритоголовый. – Травма-то пустячная…

– Вот приедут медики, у них спросишь. А пока давай, пистолет ищи!

Сарычев оглянулся, поискал глазами Ингу и, увидев ее, вытянувшуюся в струнку на диване, усмехнулся:

– Слезай! Вспоминай, куда мог деться пистолет. Вспоминай, Инга!

Бритоголовый галантно поддержал Ингу, спрыгнувшую с дивана, и широко улыбнулся ей. И вообще, все присутствующие в комнате как-то расслабились, повеселели, голоса зазвучали громче и свободнее…

Инга все еще не могла поверить, что она не убийца. Ну да, Торопцев жив, но он не приходит в себя. Он пока жив, пока… Но все-таки появилась надежда, ей стало легче, она принялась думать, куда же мог деться пистолет. И вдруг вспомнила:

– Мне что-то под ноги попало, когда я тут металась. Я его пнула… Оно под диван улетело…

– Андрей, давай-ка. – Присев на корточки, Сарычев кивнул бритоголовому, и тот без особых усилий приподнял диван.

– Та-ак! – Следователь выгреб из-под дивана пистолет и повернулся к Инге. – Руками не трогала?

Инга отрицательно помотала головой. Он скомандовал бритоголовому Андрею:

– Упаковывай!..

У дверей послышалась какая-то возня. Сарычев шагнул туда, выглянул в прихожую.

– Пропусти, – громко сказал он и, повернувшись к Инге, подмигнул. – Группа поддержки прибыла!

В комнату ввалились Баженов и Боб Нечитайло. Встревоженные, встрепанные, красные и тяжело дышащие. Похоже, не дождавшись лифта, бежали пешком на седьмой этаж…

Сарычев сразу нашел им дело:

– Алексей, возьми Ингу, отведи в ванную и помоги умыться. Боб, сейчас приедет «Скорая», спустись и подержи открытой дверь, чтобы они не тратили время на домофон!

…Инга все намыливала и намыливала руки, терла их мочалкой и не могла остановиться. Ей казалось, что чужая кровь намертво въелась в ее кожу. Наконец Баженов отобрал у нее мочалку, сполоснул ее руки, а потом, как маленькую, заставил наклониться над ванной, и сам умыл ей лицо. Уткнувшись в полотенце, Инга наконец заплакала. Баженов молча прижал ее к себе.

За стенами ванной что-то происходило – было слышно, как приехал лифт, с грохотом открылась и закрылась входная дверь, по тесному коридорчику шумно протопали люди. Баженов понял, что приехала «Скорая».

Он плохо понимал, что же, в конце концов, здесь произошло. Та картина, которую он мельком увидел в гостиной, мало что проясняла. Инга, всхлипывая и сморкаясь в полотенце, что-то пыталась ему рассказать, но постоянно срывалась и начинала рыдать. Баженов только и мог, что прижимать ее к себе, покачивать и бормотать: «Тихо, тихо, Гусь…»

Постепенно она успокоилась и все-таки рассказала, что случилось, – отрывисто и коротко, в двух словах, на большее не было сил. Она мечтала об одном – скорее бы все кончилось…

Они сидели рядом на бортике ванны и прислушивались к звукам, доносящимся из гостиной. Слышно было плохо. Баженову очень хотелось посмотреть, что там, но оставить Ингу он не мог и тащить ее туда тоже. Он чувствовал, что этого делать не нужно…

Наконец началось обратное движение. Люди двинулись к выходу. Спокойный голос говорил:

– …в порядке. Давление нормальное, кровотечение остановили, рану обработали, обезболили… Все, что нужно, я ввел, ампулы оставил…

И, очевидно отвечая на чей-то вопрос, пояснил:

– Такая особенность организма. Низкий болевой порог… Ну, это повышенная чувствительность к боли. При этом даже незначительная травма может привести к болевому шоку. Но сейчас все в порядке, можете его забирать…

Хлопнула входная дверь, в ванную заглянул Сарычев.

– Алексей, – сказал он. – Мы уезжаем. Я могу оставить Ингу на тебя? Я сейчас по дороге Саше позвоню, все ей объясню… А вечером приеду, поговорим… А вы сейчас пошли бы куда-нибудь… Отвлекитесь, в кино сходите, погуляйте… Давай, надеюсь на тебя…

Баженов кивнул. Он увидел, как за спиной Сарычева двое провели к выходу Торопцева, гурьбой прошли остальные сотрудники. Сарычев ушел следом, а в ванную влез возбужденный Боб Нечитайло. Его обычно бесстрастные глаза азартно блестели, даже рыжий ежик на круглой голове встал дыбом.

– Леха, – торопливо заговорил он. – Я с ними поеду, мне Сан Саныч разрешил. Позвоню потом, увидимся, все расскажу. Ты тут один управишься… А ты чего ревешь? – обратился он к Инге. – Все кончилось! Можешь жить спокойно! Ходить, ездить куда хочешь и не бояться! Или до тебя еще не доперло? Вот я всегда говорил и сейчас повторю, что ты, Инга, – дура!

– А ты – Квадратные Штаны! – Инга резко встала, бросила полотенце и вышла, потеснив его в дверях.

Баженов не выдержал и громко фыркнул. Боб покраснел до ушей, досадливо махнул рукой и ушел.

Баженов встал и сладко, с хрустом, потянулся. Эх, он сейчас прошелся бы колесом, да места тут маловато, и плечо еще болит… А Боб, хоть и хочется иногда как следует стукнуть его по круглой башке, в сущности, прав. Все кончилось, можно закрыть эту печальную страницу. Можно жи-и‐и‐ить!!!

– А Боб-то откуда взялся? Как он узнал? – Инга и Баженов сидели на открытой веранде летнего кафе в сквере у Белого озера. Вечер еще не наступил, посетителей в кафе было мало. Они легко нашли свободный столик.

От хмурого утра не осталось и следа. Ничего не напоминало и о прошедшем дожде – лужи высохли, теплый ветер унес влагу с травы и листвы. Летний день снова сиял всеми своими красками, и Инге казалось, что она наконец-то выбралась из темной клетки к свободе и свету…

– Бобу я позвонил, – объяснил Баженов. – Когда ты мне сказала, что убила Торопцева, я ничего не понял, но почуял – с тобой беда. Ну и понесся к тебе, а по дороге звякнул Бобу, он мог пригодиться… Я уже к тому времени по городу ехал, подхватил его на перекрестке… Знаешь, он так за тебя испугался… Я ожидал, что он, как только влезет в машину, сразу начнет все под свой контроль брать, командовать, жизни учить, а он сидел и молчал, и морда у него была… Не берусь описать…

– А где его собственная машина? – спросила Инга.

– Он ее в сервис сдал, временно безлошадный, катается на общественном транспорте и такси…

Они, собственно, ждали Боба. Минут двадцать назад он позвонил, и они договорились встретиться здесь, на Белом озере. Привычное им кафе на Театральной было теперь местом печальным, навсегда связанным с Наташкой Земляникиной, и никого не тянуло туда…

До этого Инга с Баженовым несколько часов колесили по городу на машине профессора Одинцова – пока дед отдыхал в санатории, Баженов ею пользовался.

Инга непрерывно говорила. Ей нужно было излить душу, освободиться от той тяжести, которая столько времени пригибала ее к земле и не давала свободно дышать. Она то возбужденно захлебывалась словами, то надолго замолкала, то принималась плакать. Баженов не мешал ей, только сочувственно мычал. Лишь иногда он притормаживал, притыкал машину к обочине где-нибудь в тихом месте и задавал вопросы. Потом опять трогался с места и ехал дальше.

Наконец Инга смолкла на полуслове. Баженов покосился на нее и увидел, что она спит, неловко свесив голову набок. Он поехал тише, выбирая улицы поспокойнее и дорогу поровнее…

Через полчаса она проснулась, протерла глаза и смущенно взглянула на него. Баженов подмигнул ей и широко улыбнулся:

– Кофейку?

Тут-то и позвонил Боб. Сказал, что допрос Торопцева на сегодня закончен, есть масса интересного и надо поговорить. Они быстро договорились о встрече. И вот теперь Инга и Баженов сидели за столиком и пили кофе, нетерпеливо поглядывая в ту сторону, откуда должен был появиться Боб. Серьезных тем они не касались, так, сплетничали… Баженов рассказывал, что Лютик, «девушка Бонда», сейчас в отпуске и уехала навестить мать, а Боб скучает и от этого стал еще вреднее, чем обычно. Инга с удивлением подумала, что Баженов теперь знает о Бобе больше, чем она сама…

– Вы что, подружились с Бобом? – недоверчиво спросила она.

– Как тебе сказать… Сначала я думал, что буду обегать твоего друга детства по широкой дуге, – признался Баженов. – Но потом я к нему попривык. Если не обращать внимания на его… э‐э‐э… специфику, то можно терпеть. Ну а потом я понял, что он нормальный мужик, в беде не бросит, лишнего не спросит… И знаешь, иногда даже как-то не хватает его…

– Утешься, – засмеялась Инга. – Вон он идет!

Баженов оглянулся. Широким деловым шагом к ним приближался Боб Нечитайло, разгоряченный и встрепанный, очевидно, после поездки в общественном транспорте. Подойдя, он упал на стул и стал шумно отдуваться и обмахиваться переплетенным в твердую обложку меню, схваченным со стола.

– Сейчас подохну от голода, – заявил Боб. – Тут чем-нибудь кормят или только эту бурду дают? – И он презрительно кивнул на их чашки с кофе.

– Пойду закажу пирожки, – подхватился Баженов. – Здесь их здорово пекут!

– Давай-давай, – одобрил его Боб. – Тряхни там личным обаянием, пусть горяченьких дадут!

Проводив глазами Баженова, он уставился на Ингу.

– Ты как?

– Нормально, – ответила она.

Боб швырнул на стол меню и мрачно заявил:

– Чуть не поседел из-за тебя сегодня!

– Ты что, испугался за меня? – удивилась Инга. – Так я тебе и поверила!

– Я за себя испугался, – так же мрачно ответил Боб. – Если бы с тобой что случилось, Аля и Ангелиша съели бы меня живьем!

– Ну, не преувеличивай, – возразила Инга. – Ангелиша-то всегда на твоей стороне. Тот, кто попробует тебя съесть, живым от нее не уйдет!

– Материнский инстинкт, – потеплевшим голосом пробормотал Боб. – Ладно. Все хорошо, что хорошо кончается… А вот если бы ты не связалась с тем вон красавчиком, – он кивнул на Баженова, который, опершись локтями о стойку, болтал с официантками и явно злоупотреблял личным обаянием, – и не потащилась с ним в этот «Сосновый рай», то вообще просвистела бы мимо всех этих страстей-напастей!

– Боб, прекрати!.. – предостерегающе воскликнула Инга и прямо взглянула в круглые вредные глаза своего друга детства.

– Ладно-ладно! – Боб поднял руки. – Понял, не дурак.

– Ты прекрасно понимаешь, что это Леша попал в историю случайно, только потому, что оказался тогда рядом со мной. Совершенно случайно!

– Случайно, – заворчал Боб. – У него все случайно! Никакой системы, никакой методы, сплошные эмоции. Как его только в науке терпят? Видно, такая у нас наука…

– Боб!..

– Ладно… Я уже смирился с его присутствием в твоей жизни… Привык к нему даже… Вот веришь, даже не хватает мне чего-то, когда его нет, скучаю, что ли?..

Инга с трудом проглотила смешок и закашлялась.

– Не скучай, – сказала она. – Вон он идет, и не один, а с пирожками!

К столику подходил широко улыбающийся Баженов с большим блюдом горячих пирожков. Следом такая же веселая девушка в переднике тащила поднос с чашками кофе.

– Гусь, вот здесь с малиной, – Баженов подвинул пирожки поближе к Инге. – Твои любимые. А тут – с мясом и с капустой…

– Чего это ее любимые? – заворчал Боб. – Я тоже с малиной люблю.

Тем не менее он схватил сразу два пирожка с мясом, сложил их вместе и откусил почти половину. Инга и Баженов терпеливо ждали, пока он насытится. Но Боб остановился, лишь умяв половину пирожков и выпив две чашки кофе – свою и Ингину. После этого он отвалился от стола и сыто похлопал себя по животу.

– Все, полный боекомплект! Можно жить дальше…

– Ты, может, уже что-нибудь расскажешь? – осторожно намекнула Инга.

Боб еще немного насладился их нетерпением и заговорил:

– Там много чего, одним допросом не обойдется. Крупную рыбу ты, Инга, пригвоздила… хе-хе… к позорному столу…

– Боб, прекрати, – взмолилась Инга. – Я еле отошла от этого, не напоминай!

Баженов накрыл ее руку своей и тихонько сжал. Боб покосился и отвел глаза…

– Ладно… Ну, словом, Веронику, Ингину мать, Торопцев действительно убил по ошибке, приняв ее за Алю. Он шел убивать Ингу. Вероника очень тосковала по дочке, хотела забрать ее в свою новую семью, а Торопцев этого категорически не желал. Но прямо отказать Веронике не решился – боялся, что она уйдет от него, вернется к Косте. А это было бы для него невыносимым унижением… Вот так, второй раз в жизни на его пути встал ребенок, который ему мешал, и он не стал колебаться…

В тот день Вероника скрыла от него, что идет навестить дочку, и он был уверен, что она бегает по магазинам. Когда он понял, что убил не Алю, а свою, как он выразился, «дриаду», то был потрясен. К тому же преступление не удалось: девчонка осталась жива, сам он был покусан собакой, чуть не потерял сознание от боли и едва успел убежать. Все это, конечно, выбило его из колеи, но не настолько, чтобы забыть о самом себе. И он стал спасаться… Кинулся в институт, припугнул вахтера, заставил его подтвердить свое алиби. Он знал за вахтером некоторые грешки, пригрозил увольнением, а чтобы тому легче вралось, дал денег, посулил в дальнейшем добавить еще, словом, хорошо обработал старичка… Потом, когда все немного утихло, он его убил…

Инга ахнула. Боб недовольно глянул на нее.

– Да, убил: угостил водкой с препаратом, вызывающим острый инфаркт миокарда. Чему ты удивляешься? Все логично, старик мог начать болтать…

– А он не боялся, что Инга расскажет про него? – спросил Баженов.

– Поначалу очень боялся, не мог ни спать, ни есть… Но потом от своей тещи узнал, что у девочки психическая травма, она потеряла речь, и слегка успокоился. Говорит, что планировал в дальнейшем как-то устранить ребенка, но случай не подвернулся…

А пока он сделал все, чтобы засунуть в тюрьму Костю Гусева. Он усиленно распространял слухи о том, что Костя угрожал Веронике, использовал все свое влияние на Софью Андреевну Нелидову, мать Вероники, буквально заставил ее давить на следствие, используя все связи. А потом, когда Костя уже сидел в тюрьме, он заказал его убийство. Воспользовался старыми связями отца в криминальном мире… Торопцев ненавидел Костю, и больше всего – за свой сломанный нос. Он тогда чуть не умер от болевого шока и не мог это забыть…

– Как он вообще мог, зная о своем низком болевом пороге, вести такую жизнь? – подал голос Баженов. – Ведь не мог же он об этом не знать?

– Сарычев задавал ему этот же вопрос, и он очень пространно на него ответил. Он эту свою особенность считал пороком и очень ее стыдился. Ну, ты знаешь, что они с отцом были помешаны на своей элитарности и физическом совершенстве, а тут такое! У него, у отважного «льва», такой физический недостаток! И он учился с ним жить, пытался бороться. Он разбирался в лекарствах, знал назубок все анальгетики, принимал их заранее, когда предполагал, что может получить травму. Например, когда ему нужно было поранить себе руку, чтобы скрыть следы собачьих зубов, он предварительно сделал местное обезболивание, ну и внутрь принял. И так он поступал во всех опасных ситуациях…

Сан Саныч спросил его, почему же он не подстраховался, когда пошел сегодня убивать Ингу, и он буквально впал в истерику. Честное слово, я не преувеличиваю, он рыдал и чуть не бился головой о стол! Оказывается, у него проблема: после многолетнего применения анальгетиков‐анестетиков его организм к ним привык, приходится принимать все более «тяжелые» препараты, вплоть до наркотиков, увеличивать дозы, но и они уже не помогают! В общем, как я понял, этот упырь плотно сидит на «колесах», и в тюряге ему придется несладко!

Боб усмехнулся и, прихватив пирожок с малиной, к которым Инга так и не притронулась, с аппетитом сжевал. Заглянув в пустую чашку, он почти приказал Баженову:

– Слушай, притарань еще кофейку!

Тот отчетливо скрипнул зубами, но встал и пошел к стойке. У Инги глаза стали злыми. Боб глянул на нее и поднял руки.

– Да ладно, ладно! Я его тренирую. Будет тебе кофе в постель носить!

– Боб! – уже звенящим голосом прикрикнула Инга.

– Ладно тебе говорю, все, больше не буду…

После новой порции кофе Боб продолжил рассказ:

– Ну так вот… В деле об убийстве Вероники следствие вообще не зацепило Торопцева. Через некоторое время он уехал и долго жил в других местах. Занялся аптечным бизнесом. Во‐первых, он понял, что на этом деле можно хорошо заработать, а во‐вторых, все нужные ему препараты всегда были под рукой… Вот когда он пожалел, что не послушался отца и не стал фармакологом! Но ничего, дело и так шло, у него было высшее биологическое образование, он ухитрился получить ученую степень, а профильных специалистов всегда можно нанять… Он процветал, его аптеки росли как грибы, он жил на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. В это время он забрал из психиатрической больницы мать. Не из сыновьей любви… Просто хотел, чтобы мать находилась под его контролем. Оказывается, она догадывалась, что случилось с ее дочкой… У нее в то время еще случались просветления рассудка, и он боялся, что она может проговориться кому-то, выдать его…

Дальше с ним происходит что-то, чего я толком не понял. Он говорил, что совершил какую-то ошибку, что-то не так пошло в бизнесе, пришлось не только все сворачивать, но и менять имя и срочно уезжать… Похоже, он не удовлетворился своими аптеками и решил сунуться в наркобизнес. Это мне Сан Саныч потом сказал, он в этих делах понимает… Ну а в наркобизнесе нравы суровые, и если кто-то кому-то переходит дорогу, то… сами понимаете… Словом, пришлось нашему красавчику бежать, и рванул он в родные места… Решил, что здесь его за столько лет все забыли, да и поселился он подальше от тех мест, где раньше жил и работал… Так он оказался в «Сосновом раю», и здесь его снова настигла любовь… Он встретил вашу подружку, Наталью Земляникину…

– Я сегодня поняла, что Наташка и моя мама были чем-то похожи внешне, – грустно призналась Инга.

– Вот и Торопцев это заметил, – подтвердил Боб. – Он сумел обольстить вашу Наташку, хотя она уже была замужем. Завязался тайный роман, который длился два года… Об этом никто не знал, они встречались тайно, в городе, Торопцев для свиданий снимал квартиру в районе Южной площади. Созванивались по отдельному телефону. В своем поселке держались как чужие, только здоровались, были на «вы»…

В начале лета Земляникина с мужем улетели отдыхать на Кипр, но через пару недель Наталья неожиданно вернулась и позвонила Торопцеву. Оказалось, что она беременна. Чей ребенок, мужа или любовника, – не знает. Сказала, что находится на грани нервного срыва, поссорилась с мужем, но будет рожать, а с Торопцевым решила расстаться…

– Господи, Наташка, бедная, – всхлипнула Инга.

– Да, не позавидуешь, – согласился Боб.

– А Торопцев что? – спросил Баженов.

– Торопцев не сомневался, что ребенок не его. За эти годы он имел отношения со многими женщинами, но ни одна не забеременела… И расставаться с Натальей он категорически не хотел. Был уверен, что, если бы не беременность, она и не помышляла бы о разрыве. Словом, на его пути снова встал ребенок, который ему мешал. И он не колебался…

Он настоял на последней встрече, на последнем свидании… И эта встреча состоялась. Аккурат после того, как вы втроем столкнулись в кафе на Театральной и Наталья пригласила вас в гости… Видимо, ваша сокурсница хотела после тяжелого разговора с любовником отвлечься, потусить с друзьями… Она, наверное, чувствовала, что разговор будет тяжелым, но не подозревала, что тот день станет последним днем ее жизни. Иначе бежала бы от этого упыря куда глаза глядят…

– Да за что же он ее убил? – воскликнул Баженов.

– А он не собирался ее убивать. – Боб посмотрел на него немигающим взглядом. – Он всего-навсего хотел убить ребенка. Представляете, он так и выразился: «всего-навсего»! Он решил, что самое подходящее в данном случае – медикаментозный аборт. Ну, это когда женщина принимает препараты, вызывающие выкидыш…

– И Наташка согласилась? – с ужасом спросила Инга.

– Нет. Она ничего не знала. Торопцев ждал ее в той самой квартире, которую он снимал для тайных свиданий. Заказал ужин из ресторана, какой-то безалкогольный коктейль… Романтик!.. И в этот самый коктейль он добавил нужный препарат…

– Жесть… – пробормотал Баженов.

Инга всхлипнула и закрыла лицо руками…

– Да, – согласился Боб. – Как вы уже догадались, Торопцев оказался не таким знатоком лекарственных средств, каким себя возомнил. То ли он превысил дозу, то ли не учел каких-то побочных эффектов препарата, но Наталье стало плохо. «Скорую» Торопцев вызвать и не подумал, пытался оказать помощь сам, но безуспешно. Земляникина умерла…

– У Натали были проблемы с сердцем, – расстроенно произнес Баженов. – Ее от физры всегда освобождали… Может быть, дело в этом…

– Не исключено, – согласился Боб. – Медики в этом разберутся. Как бы то ни было, но Торопцев вместо легкого, как ему казалось, решения одной проблемы огреб другую, куда более серьезную. У него на руках оказался труп, с которым надо было что-то делать…

Он отогнал машину Натальи и бросил ее на какой-то улице в районе площади Южной, где ее потом и нашли… После этого вернулся в квартиру. Он пробыл там до глубокой ночи, тщательно прибрался, как мог, уничтожил все следы… Натальин телефон и зажигалку, которую та перед ужином, по своей всегдашней привычке, вместе с сигаретами выложила на стол, машинально сунул себе в карман. Ночью он вынес труп, загрузил в багажник своей машины и поехал домой…

Там он загнал машину в гараж. Уже светало, и он отправился в лес, искать место для могилы… Он спешил и не мог позволить себе отдохнуть, хотя и валился с ног от усталости… Он дошел до болота – легче всего было бы скрыть труп там, но понял, что на руках такой груз не донесет, а машина туда не пройдет… Он вынужден был отложить похороны и вернуться домой. Видимо, во время этих блужданий по лесу случайно потерял Натальину зажигалку…

Дома его ждал неприятный сюрприз – его сумасшедшая маменька сбежала из-под надзора сиделки. Он отправил людей искать ее, а сам принял душ и привел себя в порядок. И вовремя, потому что вскоре его вызвали из дому – двое каких-то прохожих привели его мать…

– И тут он увидел Ингу, – догадался Баженов.

Боб недовольно зыркнул на него, но не возразил.

– Он сказал, что сразу ее узнал. Во‐первых, она очень похожа на своего отца, а во‐вторых, на ней был крестик, который ее мать, Вероника, когда-то купила для дочки в его присутствии… И он был уверен, что Инга тоже сразу узнала его. Он говорит: она как-то особенно на него смотрела…

– Ну, тут он сильно ошибается… – сказала Инга. – Он показался мне похожим на какого-то артиста, и я, как дура, глядя на него, вспоминала, на какого именно…

– Ну а он это понял по-своему и испугался. Сильно испугался, запаниковал… Перед ним стояла его несостоявшаяся жертва, уже не беспомощный ребенок, а взрослый человек, с нормальной речью, без всяких следов психотравмы… А тут еще экономка Земляникиных упомянула, что вы приехали в гости к Наталье… Представьте себе состояние Торопцева: у него в гараже стоит машина с трупом любовницы, а к ней приехали гости, и одна из них – его несостоявшаяся жертва, которая знает, что он – убийца! Он же был не в курсе, что у нее память отшибло… Он понял: не застав Наталью, они будут искать ее, поднимут шум! Он-то рассчитывал, что у него есть немного времени, прежде чем Наталью хватятся, а тут… Явится в полицию несостоявшаяся жертва и расскажет не только о том, давнем, деле, но и наведет на след нового преступления… Хотя он и считал, что в смерти Земляникиной совсем не виноват…

Он сразу же решает убить Ингу и прикидывает, как это сделать… И вот тут как будто черт ему наворожил! Злая судьба вывела на сцену несчастного художника Владлена Оброкова, поселкового сумасшедшего… Это было роковое стечение обстоятельств. Безобидного бедолагу, бродившего по лесу с этюдником, угораздило лоб в лоб столкнуться с загнанным в угол убийцей…

Владлен вел себя странно, его поведение можно было принять за угрожающее. Для Торопцева это был шанс, он сразу решил его использовать и подставить Владика. Имелся свидетель – экономка, она в случае чего подтвердит, что Владик вел себя подозрительно…

Итак, все складывалось удачно. Оброков ушел в лес. Та, которую надо было убить, вместе со своим спутником направилась на остановку… Торопцев знал, что автобус не придет еще очень долго, парочка будет ждать, у него есть время…

Он делает все возможное, чтобы походить на Владика. Многого для этого не нужно – длинный плащ, сапоги… Все это есть под рукой. Вырезать дырки для глаз и рта в вязаной шапке, взять пистолет, который хранится с давних пор… Он действовал, как автомат, получивший программу…

Он рассчитывал пристрелить Ингу прямо на остановке – место было достаточно уединенное… Если заодно удастся убрать второго – еще лучше. Не получится – не велика беда… Будет еще один свидетель, который подтвердит, что девчонку пристрелил местный псих…

Подходя к остановке, Торопцев увидел, что парочка уходит в лес. Получалось еще лучше – в лесу убивать удобнее, и тела найдут не так скоро…

Когда убийство не удалось и парочка ускользнула от него, Торопцев был в отчаянии. Он не только не зачистил след, а наследил еще больше… И несчастный Владик тем более должен был умереть, чтобы стать козлом отпущения…

Отыскать в лесу Владика было непросто, но тут Торопцеву повезло, он наткнулся на беднягу как только пересек болото. Колебаться и раздумывать не стал, пристрелил и утопил… Позже он распустил по поселку слух, что видел, как Владик уехал в город…

Той же ночью он увез труп Натальи Земляникиной подальше от поселка, на другую сторону лесного массива, отнес в лес, насколько смог далеко, сбросил в овражек и уехал… Спрятать тело у него не было сил и времени… Ему нужно было поскорее выследить и убить Ингу…

Уже на следующее утро он добывает необходимую ему информацию. Он умеет это делать, и у него есть «прикормленные» люди в соответствующих службах… В телефоне Натальи, оставшемся у него, есть номер Инги. Он узнает ее адрес, а позже и место ее работы. Он начинает следить за ней… Уже вечером следующего дня он сидит в кафе на Театральной, где вы встречаетесь, и слушает вашу беседу.

– Не может быть! – воскликнула Инга. – Мы бы его заметили!

– И тем не менее он там был. Сидел за соседним столиком. – Боб обвел Ингу и Баженова насмешливым взглядом. – Наверное, вы были слишком заняты друг другом, а следовало внимательнее смотреть по сторонам. И ваше ротозейство принесло горькие плоды – из вашей беседы Торопцев заключил, что обращаться в полицию из-за инцидента в лесу вы не хотите, а намерены прибегнуть к услугам частного детектива, то есть моим… Еще он якобы понял, что ты, Инга, знаешь все о его отношениях с Натальей, и решил, что она все рассказала тебе о нем…

– Бред… – пробормотала Инга. – Ничего я не знала…

Боб не обратил на ее реплику никакого внимания.

– Теперь ты представляла для него двойную угрозу. Ты знала о его прошлом, ты знала о его настоящем: что он был убийцей твоей матери и любовником пропавшей Натальи… Его жизнь повисла на волоске…

Боб многозначительно и надолго замолчал, обводя своих собеседников пронзительным взглядом. Инга и Баженов ждали, переглядываясь, а он все молчал. Наконец Баженов привстал и изобразил лакейскую подобострастность и готовность к немедленным действиям:

– Еще кофейку, ваше совершенство? Для подпитки вашей гениальности, так сказать… Мы мигом-с!

– Кофейку – да, но позже, – снисходительно кивнул Боб. – А сейчас припомните тот день, когда неожиданно умерла Ингина сослуживица Хруцкая. Помните, ее нашли на скамейке в парке? А перед этим неизвестный с бородкой, усами и длинными волосами подарил конфеты, которые к вечеру исчезли…

– И что? – спросила Инга, холодея от недоброго предчувствия.

– А то, что эта история, оказывается, имела продолжение. Той же ночью, совсем в другом районе города, скончалась некая Раиса Карагодина, по социальному статусу – бомжиха. Вот в ее-то пожитках и обнаружилась коробка дорогих элитных конфет «Созвездие»… В ней недоставало двух конфет…

Инга и Баженов во все глаза смотрели на Боба, а тот, вволю насладившись их недоумением, продолжил:

– Поначалу никто эти два случая не связал, тем более что занимались ими разные отделы полиции. И внезапная смерть бомжихи никого особо не удивила. Удивили именно конфеты – откуда такие? Но потом, по наводке участкового, нашли постоянного сожителя этой самой Раисы – некоего Гену-тошнотика. Почему «тошнотик» – не спрашивайте, не интересовался, может желудок у мужика слабый… И этот Гена, не сразу, но постепенно, под воздействием уличающих его фактов, признался, что вечером, ошиваясь в городском парке в поисках пустой стеклотары и других полезных вещей, обнаружил сидящую на скамейке женщину. Сначала он подумал, что она спит, но потом понял, что мертвая… Естественно, вызывать полицию и светиться возле трупа он не стал, но сумочку, принадлежащую покойнице, приватизировал. В ней были телефон, пропуск в какое-то учреждение и коробка конфет. Пропуск Гена, как культурный человек, выбросил в урну, телефон сбыл перекупщику, а все остальное принес в подарок своей подруге Раисе Карагодиной…

Дальше происходит следующее: Гена-тошнотик и Раиса выпили водочки, приобретенной на средства от проданного телефона, и Рая закусила конфеткой из подаренной коробки. Через некоторое время она испустила дух. Сечете?

Инга по-прежнему молчала, только все больше бледнела.

– Далее Гена-тошнотик поступает согласно своей логике и нравственным принципам – он сбегает. Тело Раисы обнаружили другие бомжи из этой же компании. Избавиться от трупа не решились, сообщили в полицию… Гену, естественно, задержали, и ему ничего не оставалось, как показать урну, куда он выбросил пропуск, и барыгу, которому сбыл телефон. Пропуск, найденный в заполненной дождевой водой урне, оказался на имя Хруцкой Юлии, телефон, который барыга не успел продать, тоже принадлежал ей. Как я уже сказал, в коробке недоставало двух конфет. Две конфеты, две внезапные смерти… Сечете?.. Во всех оставшихся конфетах обнаружили токсин. Названия вам не скажу, сам не запомнил, какая-то фигня химическая – цикло… пенто… гидро… еще что-то… Не важно, главное, что эта фигня вызывает острый инфаркт миокарда…

– Ничего себе, где всплыли конфетки! – ахнул побледневший Баженов.

– Вот именно, – подтвердил Боб. – Догадываетесь, кто подарочек приготовил?

– Боже мой! – Инга прижала ладони к щекам. – Выходит, это Юлька взяла те конфеты? Как же так? А я… Я же чуть на Яшкину не наехала, а это Юлька? Да нет, не может быть!

– Очень даже может, – возразил Боб. – Я, между прочим, еще раньше узнал, что ваша Юлия – воровка. От Лютика. Ваша начальница посылала ее к Хруцкой домой, помнишь? Ну, когда она не вышла на работу…

– И что?

– И то, что у нее на вешалке Лютик увидела свой зонтик, который у нее украли еще прошлой осенью. Там какой-то дефект на ручке был, так что она свою вещь узнала… Лютик такая расстроенная была! Еле я ее успокоил, полкило мороженого пришлось скормить…

– Точно, – вспомнила Инга. – Лютик в тот день была такая странная! Я еще хотела ее порасспрашивать, да потом обо всем забыла… А ты-то почему молчал?

– Да не до мелкого воровства мне было, а связать смерть Хруцкой с твоими конфетами я тогда не мог. Откуда я знал? Инфаркт так инфаркт, мало ли… Что конфеты отравлены – это я только сегодня узнал, на допросе, а про бомжиху мне Сан Саныч потом уже рассказал…

Инга вспомнила укоряющий взгляд, которым на нее смотрела Юлька Хруцкая с фотографии в вестибюле… А та бомжиха, ни в чем не повинная бедолага… Наверное, только и успела, что мимолетно порадоваться вкусной конфетке… Они умерли вместо нее… Тяжесть невольной вины опять легла ей на плечи. Как теперь жить с таким грузом?.. А как быть с Ритой Яшкиной? Как сказать всем, что она не виновата в кражах? Ведь теперь понятно, что это было делом рук Хруцкой и она нарочно подставляла Яшкину?.. Язык не повернется, ведь о мертвых – либо хорошо, либо ничего…

– Как же быть с Ритой Яшкиной? – вслух сказала она.

Баженов и Боб переглянулись.

– Надо же, – удивился Боб. – Лютик тоже за эту Яшкину испереживалась… Не волнуйся, – обратился он к Инге. – Все решится без тебя. Сейчас оба этих дела будут расследоваться уже как убийства. Вас всех там будут допрашивать как свидетелей – и тебя, и Лютика, и эту твою Клару Карловну, всех…

– Клару Семеновну, – машинально поправила Инга.

– Не важно… Правда выплывет наружу…

– А почему Торопцев подписался своим инициалом – «Л»? – спросил Баженов. – Если он подставлял Владика – это нелогично…

– Что-то я опять забеспокоился за российскую науку, – заворчал Боб. – Во‐первых, не своим, а твоим, он же слышал, как Инга тебя называет! Сам подумай, стала бы она принимать подарки от незнакомого «В»? А вот от Леши – с радостью и тут же слопает! И ведь правильно он угадал – Инга сразу на тебя подумала, только вот есть не стала, не понравился ей твой подарок!

– Якобы мой, – возмутился Баженов. – Я‐ко-бы!

– «Якобы, якобы», – передразнил Боб. – Все у тебя «якобы». Якобинец!

У Баженова жутко зачесались кулаки, но, вспомнив, что за ним должок, он стерпел. Инга увидела, как сжались его губы, краска выступила на лице, и успокаивающе погладила Алексея по руке. Боб заметил этот жест и встал.

– Схожу за кофе, – объявил он. – Моя очередь…

…Кофе, заказанный Бобом, пить уже никому не хотелось, кроме него самого. Он с удовольствием доел пирожки и опустошил свою и Ингину чашки. Инга и Баженов помалкивали, наблюдая за процессом…

Дожевав последний пирожок, Боб с сожалением оглядел пустое блюдо и отодвинул от себя чашку. Баженов молча подвинул к нему свою, нетронутую. Боб благосклонно кивнул, отпил глоток кофе и откинулся на спинку стула.

– Ну а когда отравление не удалось, – как ни в чем не бывало продолжил он, – Торопцев, как говорится, закусил удила. Ему нужно было убить Ингу во что бы то ни стало…

С помощью эсэмэски, посланной с телефона Земляникиной, он выманивает Ингу в сквер на Южной, вырубает ее ударом по голове и вводит лошадиную дозу снотворного. Потом везет туда, где уже лежит труп Земляникиной. Он считает это место удачным, ведь труп до сих пор никто не нашел! Добить Ингу он планирует на месте, ведь ему придется ее нести, а приятнее все-таки иметь дело с еще живым телом…

Ну, чем это кончилось, мы знаем! Потом он пытается добить Ингу в больнице и снова терпит неудачу… Он в панике… Понимает, что кольцо вокруг него сжимается, погоня дышит в затылок… Надо бежать… Он уже давно готов к этому: свернул все свои дела, продал особняк, избавился от матери…

– Он ее убил? – перебил Боба Баженов.

– Ну, в убийстве он не признался, но предположение есть, и оно будет проверено, таковы правила…

Все помолчали…

– И сегодня, – снова заговорил Боб, – Торопцев делает последнюю попытку убить Ингу. Никакого смысла в этом нет, все тайное уже стало явным, и он сам понимает, но остановиться не может. Для него это имеет какое-то особое значение. Он пытался объяснить на допросе, все время твердил: у льва, мол, нет живых врагов, только мертвые… Словом, конченый психопат.

– Львиное сердце… – пробормотал Баженов.

– Да только лев‐то трусливый, – усмехнулся Боб. – Все его жертвы – дети, женщины и старики… Помнишь, Инга, мы в детстве сказку читали, там был такой – Трусливый Лев…

– Боже мой, – тихо сказала Инга. – Какой длинный след бывает у нераскрытых преступлений… Сколько невинных людей…

Они снова замолчали. В кармане у Боба затренькал телефон.

– Да, мама, – сказал он в трубку. – Да, здесь, со мной, оба… Угу… угу… Да, скоро приедем!

Он положил телефон на стол и сказал:

– Так. Нас ждут у Инги. Ангелиша с Алей все в квартире убрали, приготовили ужин. И еще, приехал Сарычев…

Боб одним глотком допил баженовский кофе и стукнул чашкой о стол, как будто поставив точку.

– Поехали, а то ужин остынет, – скомандовал он.

– Неужели в тебя еще и ужин влезет? – поразился Баженов.

Боб усмехнулся:

– Сегодня в меня влезет ужин, а завтра влезет завтрак, обед и так далее… Кто много работает, тот много ест… Знающие люди это понимают! Между прочим, Сарычев зовет меня работать в свой отдел. И ребята его тоже…

– Ты согласился? – заинтересовалась Инга.

– Обещал подумать…

– Боб, а слабо тебе стать ментом и дослужиться до генерала? – поддел его Баженов.

– Ни фига не слабо, – поморщился Боб. – Заманчивое, конечно, предложение, и работа интересная, вот только формалистики у них много, бумаг всяких, да и субординация эта… Пока до генерала дослужишься, придется перед каждым майором тянуться…

Инга и Баженов переглянулись. Впервые за этот день они увидели в глазах друг у друга смешинки.

– Коне-ечно, – преувеличенно серьезно протянула Инга. – Будут еще всякие майоришки под ногами крутиться!

– Да-а, козыряй еще им! – так же серьезно поддержал ее Баженов. – А он же гениальный сыщик!

– Найдет он даже прыщик! – подпела Инга.

Боб смотрел на них, прищурившись, и барабанил пальцами по столу.

– Дураки вы оба, – снисходительно проговорил он.

Инга и Баженов переглянулись, а потом, с совершенно одинаковым выражением на лицах, вновь уставились на Боба и удивительно слаженным хором ответили:

– А ты – Квадратные Штаны!

Content

Акимова Анна Львиное сердце