Кембриджская история капитализма. Том 2: Распространение капитализма: 1848 – наши дни

Под редакцией Ларри Нила и Джеффри Уильямсона

THE CAMBRIDGE

HISTORY OF CAPITALISM

Volume 2

The Spread of Capitalism: From 1848 to the Present

Edited by

Larry Neal and Jeffrey G. Williamson

Под редакцией

Ларри Нила и Джеффри Уильямсона

Перевод с английского Алексея Гусева Научная редакция

Larry Neal and Jeffrey G. Williamson (eds), “The Cambridge History

of Capitalism: Volume 2, The Spread of Capitalism: From 1848 to the Presen” Syndicate of the Press of the University of Cambridge

© Cambridge University Press 2014

© Издательство Института Гайдара, 2021

1. Введение: глобальный капитализм расширяется и встречает сопротивление

Кевин Х. О'Рурк И Джеффри Дж. Уильямсон

ВТОРОЙ ТОМ «Кембриджской истории капитализма» повествует о том, как после 1848 года капитализм эволюционировал в западноевропейских государствах и их ответвлениях[1] и распространялся в остальные части мира. На всем протяжении этого периода, по мере того как капитализм преодолевал сопротивление и иногда был вынужден отступать, он непрерывно усложнялся. Сегодня, когда глобальный капитализм испытывает мощнейшее напряжение, а экономический рост в мире, по всей видимости, замедляется, легко увлечься злободневными вопросами современности. И последняя глава настоящего тома в самом деле посвящена этим вопросам в отношении к будущему. Во введении, однако, мы попробуем устоять перед соблазном презентизма и вместо этого обратимся к прошлому, чтобы упорядочить наши мысли о настоящем. Ниже мы набросаем общую схему развития капитализма после 1848 года, в которую читатель сможет вписать подробности последующих глав.

Как капитализм становился глобальным: общий план

Процесс превращения капитализма в глобальную систему шел на двух уровнях, разделить которые можно с помощью аналогии (еще раз она возникнет ближе к концу главы). В строгом смысле слова золотой стандарт относился к внутренним институтам отдельной страны, привязывая ее денежное предложение к золотым резервам. В международную систему обменных курсов золотой стандарт превратился только после того, как некоторое количество стран независимо друг от друга ввели его у себя, разрешив затем свободное обращение золота. Схожим образом для превращения капитализма в международную экономическую систему требовалось не только появление капиталистических институтов во всех странах – участниках этой глобальной системы, экономическое взаимодействие по широкому кругу вопросов среди этих стран. Если бы социализм преуспел и охватил всю планету, мир, несомненно, объединился бы в международную систему— но не капиталистическую. Да и сами капиталистические страны нередко предпочитали отгородиться от глобальной экономики. Глобальная капиталистическая система предполагает аналогичные институты на национальном уровне и взаимодействие на международном.

До тех пор пока отдельные нации сохраняют какой-то контроль над собственной судьбой, маловероятно, что капиталистическая система станет поистине глобальной; по крайней мере этого не стоит ждать на нашем веку. Тем не менее сегодня говорить о глобальной капиталистической системе можно с гораздо большим основанием, чем когда-либо раньше в человеческой истории. Столь же бесспорно, что переход к нашей системе глобального капитализма XXI века не происходил линейно – ни на национальном, ни на международном уровне. На этом пути то и дело вспыхивали очаги политического сопротивления глобализации, а базовые институты свободного рынка то и дело откатывались назад (см. гл. 12 настоящего тома). Некоторые вспышки такого рода были результатом внутриполитических причин – часто они выражали реакцию на неравномерное распределение дохода, свойственное капитализму (см. гл. 13 и 14). В иных случаях они были результатом крупных шоков, ударявших по международной системе, часть из которых действовала изнутри и вытекала из недостатков капиталистических институтов на раннем их этапе развития, а часть, надо полагать, приходила извне. Первая мировая война и Вторая мировая война ярко иллюстрируют второй тип шоков. Однако, как показано ниже, эти столкновения могли возникнуть из характерных особенностей международной экономической системы начала и середины XX века (см. гл. 11). Иные шоки, как указывал Карл Маркс, могли стать результатом «нестабильности», внутренне присущей капитализму, – в первую очередь речь идет о Великой депрессии и случившейся не так давно Великой рецессии. Важнее всего выяснить, какие шаги предпринимали различные страны в ответ на эти глобальные шоки. Так, после Великой депрессии и Второй мировой войны некоторые страны реформировали свою финансовую систему, постепенно вернули свою экономику в орбиту международной торговли (хотя и не международного движения капитала) и заключили «большую сделку» между трудом, капиталом и властью. Именно это произошло в Западной Европе, где в четвертьвековой период 1950–1973 годов разыгрывалось чудо экономического роста. В то же время другие страны, в том числе большинство стран Латинской Америки, взяли более изоляционистский, антиглобалистский и антирыночный политический курс, перейдя к политике импортозамещающей индустриализации, и отказались от него лишь в 1980-х и 1990-х годах. После того как в 1971–1973 годы с фиксированными валютными курсами как основой международной денежной системы было навсегда покончено, начался новый виток глобализации и капитализм испытал мощный прилив сил. В соответствии с этой общей канвой событий каждая из следующих глав будет рассматривать три исторических этапа: итоги промышленной революции в XIX веке, отступление глобального капитализма в середине XX века и постепенное возобновление его расширения и углубления после Второй мировой войны.

Итоги промышленной революции

Так называемый долгий XIX век во многом прошел под знаком промышленной революции. С точки зрения развития глобального капитализма наиболее важными последствиями были следующие. Во-первых, между богатыми капиталистическими лидерами и бедными докапиталистическими последователями наметилась «Великая дивергенция» по уровню душевого дохода. В ходе этой «Великой дивергенции» баланс военной мощи кардинальным образом переместился в сторону западных стран, которые теперь могли властвовать над огромными кусками земного шара, используя средства формального и неформального империализма (см. гл. 10). Империализм способствовал распространению в мире нескольких правовых систем (см. гл. 5), акционерных обществ и других форм организации компаний (гл. 6 и 7), финансовых институтов, а также содействовал международной экономической интеграции. Во-вторых, промышленная революция породила Великую специализацию. Господствующая держава, Великобритания, изо всех сил стремилась установить в международном масштабе систему свободной торговли, поскольку главным предметом ее экспорта были товары обрабатывающей промышленности, а главным предметом импорта – жизненно важное продовольствие, сырье и материалы из бедной периферии (Findlay and O’Rourke 2007; Williamson 2011). В-третьих, новые промышленные, а также сельскохозяйственные технологии начали проникать из Великобритании в остальные регионы Северо-Западной Европы и Соединенные Штаты, а затем, спустя некоторое время, глубже в европейскую периферию, в Латинскую Америку и Азию (гл. 2, 3 и 4). В-четвертых, новые средства транспорта и телеграф укрепили торговые связи и сомкнули рынки товаров в единый глобальный рынок. В-пятых, все совершенней становились внутренние денежные рынки, все более мощные волны финансового капитала перекатывались из страны в страну, что в итоге образовало всемирный рынок капитала (гл. 9). В-шестых, стоимость пассажирских перевозок снизилась, уехавшие на заработки в страны с высокой зарплатой могли перечислять домой все большие суммы, в регионах-донорах с низкими зарплатами, замкнутый круг бедности был разорван – все это стало причиной массовой миграции. Благодаря ей родилось нечто похожее на общий рынок рабочей силы в Атлантике, степень монолитности которого постепенно возрастала. Наконец, вслед за промышленной революцией в странах-лидерах начала медленно распространяться демократия, и в XX веке этот процесс оказал огромное влияние на экономику глобального капитализма.

Капиталистические институты на национальном уровне

Из глав, собранных в настоящем томе, больше всего можно узнать о небольшой группе стран, которые к 1848 году уже имели относительно развитые капиталистические институты. Почти все они располагались в Западной Европе или были ответвлениями западноевропейских государств, и лишь небольшая их доля относилась к другим частям мира. Настоящий том одновременно повествует и об углублении и о расширении капиталистических институтов, действовавших на национальном уровне. Говоря об углублении капитализма, мы имеем в виду дальнейшее развитие его институтов в ключевых странах в конце XIX века. Например, можно назвать постоянное усовершенствование финансовых рынков в таких странах, как Великобритания и Соединенные Штаты, или появление современного акционерного общества в Соединенных Штатах вслед за распространением железных дорог и телеграфа. Говоря о расширении капитализма, мы имеем в виду процесс постоянного пополнения клуба капиталистических стран новыми участниками. К примеру, стремительно усваивала капиталистические институты в периоды Мэйдзи и Тайсё Япония; то же самое пытались делать в период belle epoque (фр. прекрасная эпоха) латиноамериканские страны, вставшие на путь индустриализации (Мексика, Аргентина и Бразилия). Сюда же относится и зарождение таких азиатских центров капитализма, как Шанхай и Бомбей.

Глобальное взаимодействие

Усиление глобализации в ходе XIX века происходило под действием нескольких факторов, в первую очередь появления новых видов транспорта и новых технологий передачи информации, о которых говорилось выше. С другой стороны, свое влияние эти технологические факторы оказали только потому, что для этого существовали благоприятные геополитические условия. В частности, в Западной Европе окончилась эпоха меркантилистского соперничества и наступила эпоха британского господства; исчезли великие торговые монополии эпохи меркантилизма, уступив место гораздо более свободной конкуренции. В 1815 году был достигнут твердый мир, подаривший целое столетие спокойной международной торговли без разрушительных внутриевропейских конфликтов. На мировую арену вышел империализм, навязавший свободную торговлю не только официальным колониям (в отличие от самоуправляемых доминионов, которые, как правило, предпочитали устанавливать значительные пошлины), но и номинально независимым государствам, таким как Китай, Египет, Япония, Сиам и Османская империя – всех их заставили пойти на контакт дипломатией канонерок. Кроме того, Британия развила достаточную военную мускулатуру, чтобы выступить мировым полицейским (идея pax Britannica), точно так же как сегодня это делает Америка (pax Americana).

Глобализация капитализма в международном масштабе

Первый глобальный век: взлет торговли[2]

Период от Наполеоновских войн до Первой мировой войны в сфере мировой торговли характеризовался четырьмя признаками, которых не было ни у одной эпохи ни до, ни после, за исключением периода после Второй мировой войны. Во-первых, наиболее богатые и быстрорастущие европейские экономики сняли внешние барьеры, упразднив старинную меркантилистскую политику, снизив таможенные пошлины и убрав нетарифные ограничения для торговли. За ними последовали и их колонии в Африке и Азии, а также многие другие государства, испытавшие на себе дипломатию канонерок. Кроме того, большинство стран мира установили связь между своими обменными курсами, введя золотой стандарт или присоединившись к другим валютным режимам, и тем самым сократили курсовой риск. Таким образом, первой важной причиной торгового подъема явилась либеральная торговая и валютная политика. Во-вторых, благодаря открытию паровой тяги мир пережил революцию в развитии транспортных средств, которая также способствовала торговле. Как только издержки резко упали, расстояния впервые в истории перестали сдерживать торговлю. Дополнительный стимул революции придало изобретение телеграфа, еще одной технической новинки, которая облегчала обмены и ослабляла неопределенность относительно цен на отдаленных рынках. В-третьих, в Европе и ее ответвлениях благодаря промышленной революции резко возросли темпы экономического роста. В результате начал бурно расти спрос буквально на все виды товаров, особенно на сырье для обрабатывающей промышленно – сти, топливо и деликатесы. В-четвертых, в мире стало гораздо спокойней, чем прежде. Частые европейские войны прошлого мешали торговле, так как ее участники вводили блокаду, реквизировали иностранное имущество, забирали торговые суда для военных нужд – а неопределенность на рынках повышалась. XIX век, эпоха pax Britannica, принес мир, располагавший к торговле.

Когда война с французами была окончена, Британия, мировой гегемон, приступила к устранению торговых барьеров. После череды либеральных реформ 1820-х и 1830-х годов премьер-министр Роберт Пиль в 1846 году принял судьбоносное решение отменить так называемые хлебные законы, и Великобритания в одностороннем порядке сняла ограничения. Этот переход к фритредерству случился отнюдь не внезапно. В действительности за тридцать лет было пройдено четыре значимых этапа: с 1815 по 1827 год, когда уровень пошлин в отношении к объему торговли равнялся примерно 70 %; с 1828 по 1841 год, когда он опустился до 50 %; с 1842 по 1845 год, когда он упал до 19 % и, наконец, 1846 год, когда Британия перешла к свободной торговле. Таким образом, крупнейшая европейская экономика открывала свои рынки для всех желающих. За либеральной Британией последовали остальные страны Западной Европы, и на всем протяжении 1850-1860-х годов средний уровень пошлин на континенте опускался благодаря присутствию во взаимных соглашениях западноевропейских стран пункта о режиме наибольшего благоприятствования.

Обратный процесс начался в конце 1870-х и 1880-х годах, когда из Нового Света и России на европейский рынок стало поступать дешевое зерно – что, вообще говоря, не входило в интересы землевладельцев. Ответная реакция в виде повышения пошлин, наступившая в Европе в конце XIX века, экспортерам из бедных стран периферии не нанесла ущерба, потому что их сырье не конкурировало с товарами европейских производителей (за исключением тростникового сахара, который конкурировал со свекольным сахаром). Однако это не помешало многим странам Восточной Азии и Латинской Америки, вовсе не заинтересованным в свободной торговле, осуществить еще более крутой разворот. США, доминионы Англии и молодые республики Латинской Америки имели самые высокие в мире таможенные пошлины, с помощью которых они защищали свои незрелые отрасли и обеспечивали доход казне. Восточная Азия также не проявляла особого энтузиазма по поводу свободной торговли, хотя морская мощь промышленных лидеров заставила ее подчиниться. Не менее важным для бедной глобальной периферии был тот факт, что европейские рынки оставались открытыми для их экспорта. Вместе с тем связь между экономиками ведущих стран Европы, их ответвлений и колоний возросла, так как они скрепили свои валюты посредством золотого стандарта и иных валютных союзов. Это усилило фритредерский характер их экономической политики.

Даже по прошествии нескольких десятилетий XIX века доставлять товары за море оставалось слишком дорого и громоздким сырьем и материалами на длинные расстояния почти не торговали. То есть основные продукты, промежуточные товары для промышленности и топливо не перемещались на значительные расстояния хоть сколько-нибудь регулярно. Несмотря на то что в голодные годы хлеб мог доставляться через Атлантику в Европу, постоянно в крупных масштабах и на дальние расстояния перевозили только товары с высокой ценностью в расчете на единицу объема: драгоценные металлы, специи, шелк, фарфор и другие предметы потребления для богатых, а также перевозили рабов, а позднее такие колониальные товары, как сахар, табак или хлопок, которые в Европе произвести было трудно, если вообще возможно. Глубокие изменения произошли в XIX веке, когда развернулась революция в сфере морского и наземного транспорта. После французских войн в ключевых странах Европы начали активно вкладывать капитал в каналы и строительство портов. После того как в Соединенных Штатах в 1825 году завершилось строительство канала Эри, связывавшего реку Гудзон и озеро Эри, стоимость транспортировки из Буффало в Нью-Йорк сократилась на 85 %. Благодаря этим транспортным улучшениям стали исчезать региональные преграды для внутренней торговли, и в Соединенных Штатах, в Британии, германском Таможенном союзе, а также в других странах на континенте начали складываться единые национальные рынки товаров.

Самое сильное влияние в сфере перевозок в XIX веке оказали пароходы. В первой половине столетия они в основном использовались для судоходства на крупных реках, Великих озерах, Балтийском, Средиземном море и внутренних морях государств. Регулярное пароходное сообщение в Атлантике торжественно открыли в 1838 году, однако вплоть до 1860 года новый тип судов перевозил главным образом высокоценные грузы вроде тех, которые сегодня доставляют самолетом, – пассажиров, почту и деликатесы. Еще одним значимым достижением транспорта XIX века стали железные дороги. Их сеть во второй половине XIX века росла грандиозными темпами, особенно в Соединенных Штатах, где этот вид транспорта сыграл главную роль в создании поистине национального рынка. К 1850-м годам уже из каждого крупного порта северо-востока Европы можно было довольно дешево доставить товар в любой небольшой городок сельской глубинки. За период, разделявший 1830-е и 1850-е годы, ставки на фрахт через Атлантику упали почти на 55 %. В Британии тарифы на доставку между Ливерпулем и Лондоном за полвека после 1840 года рухнули примерно на 70 %. Кроме того, поскольку появление железнодорожного транспорта, вероятно, имело даже большее значение, чем развитие морских путей сообщения, можно не сомневаться, что общая экономия на транспортных расходах была еще сильнее, чем указанная цифра.

Революция в транспортной отрасли коснулась не только экономики Атлантического региона. Не менее резко тарифы на фрахт упали и на маршрутах, в которых значились порты Черного и Средиземного морей. За тридцать лет после 1820 года тарифы на фрахт из Одессы в Англию упали на 51 %. А после 1870 года сильное влияние железных дорог стало чувствоваться и в Евразии: железные дороги соединили хлебородную глубинку с Одессой, Черным морем и тем самым c мировым рынком. То же самое происходило и с американским Средним Западом и внутренними районами Латинской Америки.

Во многих частях глобальной периферии железные дороги сыграли даже более значимую роль, чем в странах центра. Там, где территория дробилась из-за природных преград, где не хватало внутренних рек, а до побережья было трудно добраться, – в Аргентине, на юго-востоке Бразилии, в Мексике, Испании, Турции и Индии, – железные дороги соединяли рынки крайне эффективно. Они давали в руки капиталистов отмычку от прежде изолированных внутренних областей периферии, вливая их в мировой рынок.

Восточноазиатские тигры, а за ними Китай своими темпами роста конца XX века задали настолько высокую планку «экономического чуда», что на их фоне меркнут прошлые эпизоды быстрого роста. Однако по стандартам своего времени первое «чудо экономического роста», запущенное промышленной революцией в Западной Европе и англоговорящих колониях, было чем-то поистине выдающимся: за первое глобальное столетие, завершившееся в 1913 году, темпы роста поднялись почти в четыре раза. Легко недооценить масштаб изменений, ведь даже в наиболее богатых странах большинство населения по-прежнему состояло из крестьян, живущих экономически самодостаточными хозяйствами, зачастую практически оторванными от рынков. Это означает, что темп роста экономического «излишка» по сравнению с продуктом, необходимым для физического выживания, подскочил, скорее всего, намного более, чем в четыре раза. А именно рост этого излишка и способствовал продвижению торговли. Действительно, доля торговли в мировом ВВП в период с 1820 по 1913 год выросла в восемь раз.

Наконец, многие экспортные товары бедной периферии требовались для обрабатывающей промышленности. Канонический пример такого рода товаров – хлопок-сырец, необходимый для текстильного производства. Но можно привести и другие примеры: медь, пенька, джут, каучук, шелк, олово, шерсть, самые разнообразные виды древесины. Торговля этими промежуточными товарами и продуктами питания, которые мы сегодня называем обобщенно сырьевыми товарами (commodities), развивалась вслед за ростом промышленного выпуска в богатых странах центра, который намного опережал темпы роста совокупного ВВП. Мировой спрос на сырьевые товары вовлек периферийные страны в мировую экономику и познакомил их с капиталистическими институтами.

Рост мировой торговли в первое глобальное столетие выглядит весьма впечатляюще. В течение первых шести десятилетий до 1913 года ее объем рос на 3,8 % в год, намного опережая темпы роста ВВП. В результате доля торговли в мировом ВВП увеличивалась. Из этого можно заключить, что повышение дохода, индустриализация, революция в сфере транспортных перевозок, совершенствование средств связи и либерализация экономической политики дополняли и усиливали друг друга. Какой из этих факторов был самым важным? Ответ зависит от того, возьмем ли мы за главный показатель степень интеграции рынка, долю торговли в ВВП или сам объем торговли. Если мы сосредоточимся на объемах торговли, тогда самую важную роль играл рост дохода, который, в свою очередь, происходил благодаря углублению и расширению капитализма. Если же за главный показатель взять долю торговли в ВВП и степень интеграции рынка, то наибольшее влияние оказало падение таможенных и транспортных преград, которое отчасти было результатом политики ведущих капиталистических стран, поощрявших глобализацию.

Первый глобальный век: роль массовой миграции[3]

За несколько десятилетий между приблизительно 1820 годом и серединой XX века в сфере глобальной миграции произошли коренные изменения. Изменилась миграционная политика: если раньше оттоку населения препятствовали, стремясь обеспечить страну рекрутами и дешевыми рабочими руками, то теперь в политике настала эпоха laissez-faire (фр. невмешательства). Изменились масштабы: такой численности мигрантов, переселяющихся на далекие расстояния, мир до 1848 года не видывал. Изменился состав людских потоков. Если раньше мигранты перемещались в основном как законтрактованные рабочие и по принуждению, то теперь они действовали без какой-либо помощи и добровольно. Если в прежние времена добровольно уезжали в основном семьи и отнюдь не бедные, то теперь чаще стали ехать в одиночку и бедняков стало гораздо больше. И если до этого возвратная миграция встречалась очень редко, то теперь она превращалась во все более обыденное явление.

Каким образом и когда число иностранцев среди населения европейских заморских колоний, в частности в Северной Америке, поднялось до значительного уровня? В первые три десятилетия после 1846 года из Европы каждый год уезжало в среднем 300 тысяч человек. В следующие два десятилетия эта цифра возросла вдвое, а в начале нового столетия она перевалила за миллион человек в год. Состав стран-доноров тоже кардинальным образом изменился. В первой половине столетия наибольший поток отправлялся с Британских островов, на втором месте находилась Германия. В середине века к этому потоку миграции примкнули переселенцы из Скандинавии и других стран Северо-Западной Европы. В 1880-е годы их примеру последовали жители Южной и Восточной Европы. На долю именно этих стран приходилась основная масса возросшего числа эмигрантов в конце XIX века. Первыми свои места покинули итальянцы и жители некоторых областей Австро-Венгрии, но начиная с 1890-х годов в их ряды активно влились жители Польши, Российской империи, Балканских стран, Испании и Португалии.

Подавляющее большинство европейских переселенцев стремились в Соединенные Штаты, хотя крупные потоки в 1880-е годы также направлялись в Южную Америку, в особенности в Аргентину и Бразилию и с началом XX века – в Канаду. Не глубокий, но непересыхающий ручей связывал Великобританию с Австралией, Новой Зеландией и Южной Африкой. И все же на первом месте стояли Соединенные Штаты. С 1846 по 1850 год – эпоха Великого голода в Ирландии – США приютили 81 % от всего притока людей на оба американских континента. В 1906–1910 годы, на которые пришелся предвоенный пик миграции, в США прибывало 64 % всех мигрантов, пристававших к берегам Нового Света. В тот период конкуренцию США могла составить только Аргентина.

Миграция шла и между европейскими государствами. Самый ранний пример – переселение ирландцев в Британию в 1781–1851 годы, по итогам которого до 10 % всех жителей британских городов имели ирландское происхождение. Вторым примером служит переселение итальянцев: в 1890-е годы более половины всех итальянских эмигрантов направлялись в другие страны Европы, в первую очередь во Францию и Германию. Третий пример – это отток населения из Восточной Европы в Германию, который в недавнее время возобновился. Цифры, о которых шла речь выше, касаются почти исключительно валовой, а не чистой миграции. Большую часть XIX века разница между этими показателями была незначительной, поскольку возвратная миграция обходилась слишком дорого. Однако постепенно ее роль возрастала. Так, по оценкам государственных органов США, за 1890–1914 годы возвратная миграция поднялась до 30 % от общего притока населения, а в десятилетие перед Первой мировой войной ее доля стала еще выше (Bandiera, Rasul, and Viarengo 2012). В 1857–1924 годы возвратная миграция из Аргентины составляла 47 % от валового притока населения в страну. Высокая доля возвратной миграции указывала на усиливающуюся тенденцию к временным, часто сезонным, переездам. И это касалось не только европейской эмиграции, но и перемещения людей внутри Европы.

Поскольку для крупных стран отток и приток мигрантов выше, чем для мелких, чтобы оценить влияние миграции на рынок труда нужно привести показатели к некоему единому знаменателю. Иначе говоря, нужно соотнести отток с численностью людей в стране-доноре, а приток с численностью людей в стране-реципиенте. Самый простой выход – разделить миграционные притоки и оттоки на величину населения и рабочей силы в стране-доноре и стране-реципиенте. Коэффициент выбытия более 50 человек на тысячу населения за десятилетие был характерен для Великобритании, Ирландии и Норвегии весь конец XIX века. К концу столетия этого уровня достигли Италия, Португалия и Испания. Отток из Швеции и Финляндии лишь в одно десятилетие достигал 50 на тысячу населения, но и уровень в 10–50 на тысячу населения, наблюдавшийся в остальные десятилетия, по современным меркам очень велик.

Коэффициент прибытия в Новом Свете был даже выше, чем коэффициент выбытия в Европе, – это арифметическое следствие того факта, что население в странах-донорах с избытком рабочей силы было намного выше населения в странах-реципиентах с ее недостатком. Во всех частях мира перед Первой мировой войной миграционные коэффициенты достигали большой величины, и это должно было оказать существенное экономическое влияние на рынок труда в регионах-донорах и регионах-реципиентах. Тем более это верно, если учесть то обстоятельство, что в миграции действовал механизм самоотбора – в ней участвовали те, кто мог извлечь из переселения наибольшую выгоду, а именно молодые мужчины трудоспособного возраста. Это означает, что степень участия в рабочей силе у мигрантов была намного выше, чем у населения стран отъезда, равно как и у населения стран прибытия. Отсюда следует, что коэффициенты трудовой миграции были даже выше, чем и без того высокие коэффициенты миграции населения.

Конечно, не все сведения о мигрантах попадали в официальную статистику. Но эту проблему можно обойти, если в данных о переписи населения взять долю населения, родившегося за рубежом. Непосредственно перед Первой мировой войной наиболее высокая доля населения, родившегося за границей, была у Аргентины и Новой Зеландии (около 30 %), тогда как в крупнейшей «мигрантской» экономике, Соединенных Штатах, она составляла около 15 %. Сегодня эти коэффициенты значительно ниже.

Движение населения из регионов периферии с избытком рабочих рук в районы с дефицитом трудовых ресурсов нередко было сопоставимо с масштабами массовой миграции из Европы. Около 50 миллионов человек переселилось из богатой рабочей силой Индии и Южного Китая в такие регионы, как Бирма, Цейлон, Юго-Восточная Азия, острова Индийского океана, Восточная Африка, Южная Африка, острова Тихого океана, Квинсленд, Маньчжурия, страны Карибского бассейна и Южная Америка. Эти мигранты удовлетворяли растущий спрос на рабочие руки на тропических плантациях и поместьях, занимавшихся выработкой сырья. Помимо этого, они работали в портах, на складах и фабриках, вовлеченных во внешнюю торговлю. Большинство мигрантов являлось законтрактованными рабочими: за них уплатили расходы за пересечение океана и они были обязаны отработать по контракту твердое количество лет. Такая форма найма была востребована у выходцев из очень бедных семей в Индии и Китае, которым родственники не могли оплатить транспортные расходы. В этом отношении система контрактов очень походила на систему долгового рабства (Indentured servitude), действовавшую в Новом Свете в XVIII веке.

Почему перед Первой мировой войной произошел мощный всплеск миграции? Во-первых, выросла численность населения, потенциально готового уехать: демографический переход в Европе привел к падению детской смертности и, с задержкой в 15–20 лет, – к росту доли молодого трудоспособного населения. Поскольку молодежь всегда наиболее мобильна, эти демографические изменения стимулировали европейскую миграцию – то же произошло со странами Третьего мира после 1950-х годов. Но действовали и другие, более конкретные, силы. Большинство мигрантов бежало от бедности, полагаясь при этом на помощь своей семьи, тогда как государство им не помогало, но и не мешало: проводя параллели с сегодняшним днем, можно сказать, что система разрешений на работу отсутствовала. По мере развития транспорта и средств связи издержки и неопределенность, сопряженные с миграцией, снижались и возможность уехать за море появлялась у все большей доли европейских бедняков, которым переезд сулил в то же время наибольшие выгоды. Быть может, свой вклад в грандиозную миграцию 1840-х годов внесли голод и революции, однако именно фундаментальные экономические и демографические силы на рынке труда поднимали все новые и все более крупные людские волны. Среди этих фундаментальных факторов следует выделить следующие: демографический бум в странах-донорах, который постоянно пополнял резервуар молодежи, наиболее склонной к переезду; складывание современной модели экономического роста в странах-донорах, которая повышала реальные доходы населения, предоставляя все большему числу семейств средства для переезда; растущая помощь со стороны тех, кто уже перебрался за океан и пересылал домой деньги, покупал билеты и мог дать совет относительно местного рынка труда потенциальным эмигрантам. Но, что самое важное, въезд в страны-реципиенты оставался свободным.

Первый глобальный век: роль рынков финансового капитала[4]

В конце XIX века резко возрос уровень интеграции рынков капитала и чрезвычайно усилилось международное движение денег. Несомненно, самым крупным экспортером капитала за рубеж в тот период была Великобритания: если в 1870 году за рубежом было вложено 17 % богатства британцев, то к 1913 году эта доля возросла до 33 %; притом в процентном соотношении к объему британских сбережений величина иностранных инвестиций была очень высока. На своем пике она составляла более 40 или даже 50 % от совокупных сбережений Британии (Edelstein 1982; O’Rourke and Williamson 1999). Хотя львиная доля займов приходилась на территории империи (42 % в период c 1870 по 1913 год), с течением времени эта доля медленно снижалась, тогда как доля инвестиций, поступавших в Соединенные Штаты и Латинскую Америку, повысилась до 38 % (Stone 1999). Британский капитал в первую очередь тянулся к богатым земельным и иным природным ресурсам. В условиях, когда население Британии стремительно росло и становилось все более зажиточным, возрастала ценность земли как эластичного источника продовольствия. Чтобы использовать этот потенциал, требовались обширные инвестиции в транспортную и иную инфраструктуру, жилье и различные объекты коммунального хозяйства. Предоставлением этих инвестиций и занялся британский капитал: на долю госструктур и железнодорожных компаний приходилось соответственно 40 и 30 % от всех британских инвестиций за рубежом.

В больших объемах экспортировали капитал и другие европейские страны, в первую очередь Франция и Германия, которые на пике отправляли за рубеж около одной пятой своих внутренних сбережений. По сравнению с Британией они больше инвестировали в Европу, но при этом также избирали страны с обильными земельными ресурсами, которым требовались большие вложения в инфраструктуру – например, Турцию и Россию. В этот период зависимость стран – импортеров капитала от иностранных денег часто достигала чрезвычайной степени: в 1913 году иностранцы владели почти половиной всего основного капитала Аргентины и одной пятой капитала Австралии (Taylor 1992).

Что вызвало столь громадные передвижения капитала? Сторонники одной из традиций утверждали, что эти потоки отражают не высокую степень рыночной интеграции, а перекосы в финансовой системе Британии. Согласно данной точке зрения, лондонский Сити действовал в ущерб национальной промышленности, предпочитая финансировать зарубежных заемщиков. Но эмпирические данные не подтвердили эту гипотезу. Во время бума иностранных инвестиций доходность за рубежом превышала доходность на внутреннем рынке, а во время спада наблюдалось обратное соотношение (Edelstein 1976). В среднем доходность за рубежом превышала доходность внутри экономики, поэтому никаких иррациональных перекосов не было.

Следовательно, высокий и все возрастающий вывоз капитала из Британии мог быть вызван несколькими причинами: интеграция рынка капитала, которая вела к экономии издержек на перемещение денег между странами; рост спроса на импортный капитал за рубежом, что, в свою очередь, могло быть обусловлено ростом спроса на инвестиции либо сокращением сбережений; рост предложения британского капитала, доступного для экспорта, что могло быть вызвано накоплением финансовых средств в Британии либо сокращением в ней инвестиционного спроса. У каждого из этих пяти возможных объяснений находились свои сторонники[5]. Бурный рост спроса на инвестиции в Новом Свете, границы которого постоянно расширялись, – самое очевидное объяснение экспорта капитала из Британии, тем более что список направлений инвестиций британцев эту версию подтверждает. Однако предъявлять спрос на иностранный капитал Новый Свет мог также и потому, что там не доставало собственных сбережений. В частности, в тот период существовала связь между высоким коэффициентом демографической нагрузки[6] и низкой нормой сбережений, а уровень демографической нагрузки в Новом Свете сам по себе был достаточно большим, чтобы вызывать очень большой спрос на британский капитал (Taylor and Williamson 1994).

Что можно сказать о снижении преград и издержек, связанных с перемещением денег в международном масштабе, то есть о факторе, способствовавшем интеграции глобальных рынков капитала? Это снижение можно объяснить технологическими и политическими причинами. Если говорить о первых, то самую большую роль сыграл телеграф. Разница в ценах на облигации казначейства США, торгуемые в Лондоне и Нью-Йорке, упала на 69 % сразу же, как только в июле 1866 года оба побережья Атлантики связала телеграфная проволока (Garbade and Silber 1978). До того как протянули проволоку, новостным сводкам требовалось десять дней для путешествия через океан. Поэтому время сначала уходило на то, чтобы инвесторы узнали о возможностях арбитража, а затем на то, чтобы они могли дать указание своим агентам на другой стороне Атлантики воспользоваться этой возможностью. В результате заключать арбитражные сделки с небольшим разбросом цен было слишком рискованно. После появления телеграфа переправка информации с одного берега Атлантики на другой занимала менее суток, что позволяло осуществлять гораздо более эффективный арбитраж.

Что касается политических причин, то, возможно, зарубежные инвестиции упрощались благодаря надежной защите прав собственности, которую имели инвесторы внутри Британской империи (а также других империй). Еще одним институтом, значение которого подчеркивалось в научной литературе, был уже упоминавшийся в другом контексте золотой стандарт. Он по определению исключал риск курсовой разницы, но, кроме того, он снижал опасность дефолта, потому что заставлял страны проводить консервативную бюджетную и денежную политику (Bordo and Rockoff 1996).

Авторы нескольких эконометрических исследований пытались установить главную причину снижения разницы в процентных ставках на международных рынках капитала, однако они не пришли к единому мнению (Ferguson and Schularick 2006; Flandreau and Zumer 2004; Obstfeld and Taylor 2004). Но что можно сказать, если вместо разниц в процентных ставках изучить факторы, определявшие движение британского капитала? Принадлежность той или иной страны к золотому стандарту или империи, при прочих равных, вела к снижению доходности по ее облигациям и более высокому экспорту капитала в нее. Однако эти переменные, отражавшие степень сегментации, оказывали гораздо меньшее влияние, чем переменные, определявшие спрос на сбережения и их предложение – развитие школьного образования, запасы природных ресурсов и демографические показатели (Clemens and Williamson 2004a).

Во многих странах мира глобальный капитализм стал побочным продуктом империализма, что сыграло большую роль в XX веке, в эпоху распада империй. Когда такие страны, как Китай, Турция, Индия, и новые государства Южной и Юго-Восточной Азии и Африки вернули себе автономию, на первых порах они отвергли глобализацию и капитализм, составлявший часть системы, подвергшей их колонизации. Через несколько десятилетий наступил новый этап деколонизации, и с началом распада СССР Восточная Европа вернула себе независимость, впрочем, не отрицая глобализацию и капитализм – поскольку те не были частью угнетавшей страны соцлагеря советской системы.

Как мы уже отмечали, ключевым институтом, составлявшим опору чрезвычайно интегрированной международной финансовой системы конца XIX века, являлся золотой стандарт. Однако по мере того, как распространялась демократия, а рынки труда теряли гибкость, золотой стандарт, как и ряд других важных капиталистических институтов, приближался к своей гибели. Почему это происходило? Дело в том, что всеобщее избирательное право давало рядовым гражданам право голоса, а они требовали снизить безработицу всякий раз, когда совокупный спрос резко падал. Это вынуждало власти проводить политику экономического роста, а значит, отказываться от привязки к золоту. Совокупный спрос можно было поднять, девальвировав валюту и тем самым повысив конкурентоспособность экспорта и снизив – импорта. Также его можно было поднять, просто расширяя денежное предложение, снижая процентные ставки и методами инфляции и денежного стимулирования повышая экономическую активность, что невозможно было делать, оставаясь в рамках золотого стандарта. Давление демократических сил особенно сильно стало ощущаться после Первой мировой войны, с окончанием первого глобального века (Eichengreen 2008).

Отступление глобализации в межвоенное время и ее возобновление после 1945 года

Первая мировая война покончила с либеральной международной экономикой конца XIX века самым внезапным и драматичным образом. Воюющие страны отказывались от золотого стандарта, начинали регулировать все, даже самые мелкие, стороны своих внешнеэкономических отношений, стремясь максимально нарастить импорт, необходимый для военных нужд, и свести на нет все остальные торговые потоки. В 1917 году Соединенные Штаты ввели экзамен на грамотность, что символизировало конец эпохи свободной миграции в эту страну. После войны Соединенные Штаты ввели квоты на въезд, и их примеру вскоре последовали и другие страны Нового Света. Атмосфера послевоенного мира была мрачной: Российская, Германская и Австро-Венгерская империя лежали в руинах, а занявшие их место государства переживали тяжелые трудности «переходного» периода, в некоторых случаях приводившие к гиперинфляции.

Тем не менее государственные лидеры, как правило, стремились возродить международную экономику довоенной эпохи (важное исключение составляло коммунистическое руководство Советского Союза). В 1920-е годы они постепенно приблизились к своей цели, хотя снижение пошлин и снятие ограничений происходило крайне медленно. В 1924 году мировой объем торговли превысил свой довоенный пик, а ценовые разницы на товары в странах – партнерах по торговле снизились. Государства стали возвращаться к золотому стандарту, и международные займы возобновились. Увы, возобновление движения капиталов заложило предпосылки для нестабильности. В результате Великая депрессия, наступившая в 1929 году и достигшая самой острой фазы после череды международных банковских кризисов 1931 года, привела не только к ужасающему падению выпуска и занятости во многих странах капиталистического «ядра» планеты, но и вызвала ожесточенную реакцию в сфере политики. Отчасти эта реакция была направлена против международных экономических связей – государства начали устанавливать пошлины, квоты, вводить валютный контроль и отказываться от золотого стандарта. Другой ее мишенью стала демократия – во многих странах стали активно голосовать за крайне правых политиков, и в Германии к власти пришли фашисты (De Bromhead, Eichengreen, and O’Rourke 2012). Вполне закономерно, что многие люди сделали вывод о фундаментальных институциональных пороках капитализма и необходимости совершенно новой системы.

Но если смотреть на события в исторической ретроспективе, поражает, насколько гибкими и прочными оказались институты капитализма в его основных странах. «Новый курс» Рузвельта в США, послевоенные государства всеобщего благосостояния и модель смешанной экономики оставляли рынкам первенство в производстве и распределении продукта, но при этом подвергали капиталистов (особенно тех из них, кто действовал в финансовом секторе) разнообразным мерам контроля, что должно было предотвратить повторение межвоенной катастрофы. В рамках этой политики были национализированы жизненно важные отрасли. Чтобы обеспечить более справедливое и политически стабильное распределение национального дохода, была создана система социальной поддержки, налогов и трансфертов. Но самое сильное интеллектуальное поражение капитализм потерпел в развивающемся мире, где многие страны, впервые получившие независимость, обратились к коммунистической экономической системе или более умеренным формам централизованного планирования. В этом есть своя ирония: ведь мировая периферия пострадала от Великой депрессии в гораздо меньшей степени, чем страны центра. В итоге после 1945 года большая часть развивающихся стран повернулась спиной к глобализации и даже отбросила мысль о полностью свободном внутреннем рынке, перейдя к тому или иному варианту стратегии национального экономического развития. В то же время, в странах первого мира после Второй мировой войны возобновилась либерализация внутреннего и международного рынка, хотя и сохранялся контроль над движением капитала – составная часть экономической политики, выстроенной вокруг стабилизации внутреннего рынка при фиксированном, хотя и поддающемся корректировке обменном курсе. Сняли эти ограничения лишь в 1970-е годы, после перехода к плавающим валютным курсам. Что же касается развивающегося мира, то его политика сдвинулась в сторону глобализации лишь в 1980-е и 1990-е годы.

Эта последовательность событий находит свое отражение в имеющейся статистике международной торговли и движения капиталов, хотя вплоть до недавнего времени показатели международной миграции росли очень медленно и лишь недавно смогли превысить пик, взятый перед 1914 годом. Международная торговля, которая в 1913 году составляла 8 % от глобального ВВП, к 1929 году поднялась до 9 %, свидетельствуя о постепенном возрождении глобальной экономики. К 1950 году этот коэффициент опустился до 5,5 %, а затем снова поднялся до 10,4 % в 1973 году, 13,5 % в 1992 году и 17,2 % в 1998 году, превысив уровень 1913 года вдвое (Findlay and O’Rourke 2007: 510). Те же тенденции выражала и статистика об издержках международной торговли: в период с 1870 по 1913 год они упали на треть, в период между 1921 годом и началом Второй мировой войны они выросли на 13 %, а в 1950–2000 годах упали на 16 % (Jacks, Meissner, and Novy 2011). Подобный разворот можно обнаружить и в статистике о международном движении капитала, вне зависимости от того, возьмем ли мы отношение потоков капитала к ВВП, рассмотрим разницы в процентных ставках или степень корреляции между сбережениями и инвестициями (Obstfeld and Taylor 2004). А именно: международные рынки капитала прошли через этап интеграции в конце XIX века, этап глубокой дезинтеграции в межвоенный период и этап постепенной реинтеграции после Второй мировой войны. Нетто-потоки капитала, которые измеряются дисбалансами текущего счета, в настоящее время достигают тех же показателей, что и перед Первой мировой войной, тогда как брутто-потоки капитала, которые показывают двустороннее краткосрочное движение спекулятивных сумм, сегодня на порядок выше. Наконец, тот же разворот наблюдается и в статистике международной миграции: непосредственно перед Первой мировой войной доля граждан, родившихся за рубежом, в совокупном населении Канады и Соединенных Штатов составляла около 15 %; к 1965 году она опустилась до 6 %, а затем, к 2000 году, повысилась до 13 %% (Hatton and Williamson 2008: 16,205, table 2.2, 10.1). Та же динамика, только более резкая, обнаруживается и в статистике европейской миграции.

Рынок и глобализация под ударом

Геополитические факторы

Выше мы видели, что международная экономика прошла глобализацию конца XIX века, закрытие границ после 1914 года и возобновление глобализации после Второй мировой войны. У экономической интеграции на международном уровне были как технологические, так и политические причины, и выше был сделан акцент на политических источниках глобализации XIX века. Чем же в таком случае можно объяснить последовавшую дезинтеграцию? Конечно, говорить о регрессе технологий нельзя, так как достижения XIX века сохранялись и совершенствовались на протяжении всего XX века. На самом деле, в межвоенный период технологический прогресс продвигался необычайно быстрыми шагами (Field 2011), в том числе в сфере транспорта. Можно вспомнить усовершенствованные автомобили с двигателем внутреннего сгорания, автомобильные магистрали и модели самолетов, появившиеся в тот период. Ответ, следовательно, кроется в политической сфере: если максимально достижимый в тот или иной момент времени предел международной интеграции определяется технологиями, то политика определяет, насколько близко мировая экономика может на деле подойти к этой границе.

Речь тут идет как о внутренней, так и о международной политике – противодействие глобализации в межвоенный период шло на обоих уровнях. Однако недовольство «открытыми границами» накапливалось еще до Первой мировой войны. Конфликты возникали по причине растущей зависимости государств от международной торговли. Уже в течение долгого времени Британия полагалась на импорт продовольствия и сырья и, соответственно, на экспорт товаров обрабатывающей промышленности, из чего рождалась ее кровная заинтересованность в открытой системе международной торговли. Господство на море являлось для Великобритании стратегической целью, и Королевский флот стоял на страже безусловной свободы торговли для всех стран. Однако к концу столетия, благодаря росту своей промышленности и населения, сопоставимый ресурс появился у Германии. Морские штабы по обе стороны Северного моря принялись работать над планами обороны от потенциального противника – и в конце концов начали разрабатывать также и планы нападения. Гонка вооружений на море стала источником международной напряженности (Offer 1989) в преддверии Первой мировой войны. Британские адмиралы рассчитывали, что перспектива континентальной блокады отобьет у немцев охоту вступать в войну, тогда как немецкие стратеги полагали, что блицкриг (быстрый разгром противников на двух фронтах) сделает морскую блокаду бессмысленной.

Во время войны выяснилось, что блокада – действенное экономическое оружие, и союзники продолжили применять ее даже по окончании боевых действий, чтобы немцы быстрее определились с позицией перед переговорами в Версале. Германские и японские националисты твердо усвоили уроки тех событий, и хотя в 1920-е годы обе страны участвовали в попытках возродить международные экономические связи, Великая депрессия дала националистам шанс получить надежную ресурсную базу, с помощью силы создав самодостаточные империалистические блоки. В 1930-е годы система многосторонней торговли конца XIX века потерпела крушение – все большая часть торговых потоков перемещалась внутри формальных и неформальных империй в ущерб торговле между ними. Фактически одной из главных сил, которая заставила Японию развязать войну в Южной и Юго-Восточной Азии, а Гитлера – вторгнуться в Восточную Европу, в том числе в Советский Союз, было стремление к ресурсной самодостаточности (автаркии).

Однако Первая мировая война оставила в наследство не только агрессивные намерения великих держав, но и руины империй – Австро-Венгерской, Османской и Российской. На их месте появились новые европейские нации-государства, которые, как правило, придерживались после 1919 года националистического курса в экономике. Самый знаменательный пример представляет собой, конечно, Россия, где в 1917 году произошла революция. Угроза ее распространения, словно туча, нависала над миром весь остаток XX века: и правда, в результате российской революции коммунизм победил не только в СССР, но и во многих других странах. Система централизованного планирования коммунистических государств исключала свободный рынок на национальном уровне и свободную торговлю на международном. Коммунистические режимы установили на внешнюю торговлю жесткие ограничения. Новая волна деколонизации поднялась после Второй мировой войны, когда рухнули Британская, Французская и Голландская империи. И завоевавшие независимость государства также на первых порах следовали националистическому политическому курсу, который предполагал экономическую автаркию и активное вмешательство в дела рынка.

В итоге в послевоенное время на Западе постепенно произошла существенная либерализация торговли, тогда как большая часть развивающихся государств двигалась в противоположном направлении. И лишь после того, как в конце XX века с традиционной экономической политикой покончил формально коммунистический Китай, а также страны Азии, Латинской Америки и других развивающихся регионов мира, «глобализация» поистине превратилась в глобальное явление.

Экономические факторы

Поражение, которое глобализация потерпела в межвоенное время, имеет и экономические причины. В случае с экономическими факторами их часть также начала действовать еще до того, как государства пришли в столкновение (O’Rourke and Williamson 1999). С наступлением 1870-х годов на большей части континентальной Европы стали вводиться меры сельскохозяйственного протекционизма, что серьезно помешало дальнейшей интеграции рынков, затронутых этими мерами. Но, помимо этого, неевропейские страны, имевшие самостоятельность в сфере таможенной политики, также массово переметнулись к протекционизму, стремясь защитить свою нарождающуюся обрабатывающую промышленность от иностранной конкуренции. Это происходило в Латинской Америке, Соединенных Штатах, на востоке и юго-востоке Европы и даже в самоуправляющихся доминионах Британской империи. Кроме того, во всех уголках Нового Света все чаще стали вводить ограничения на въезд мигрантов – и все более суровые. Справедливо или нет, но считалось, что потоки людей из беднейших частей Европы давят на зарплату неквалифицированных рабочих, увеличивают безработицу и тем самым создают еще большее неравенство.

После войны этот источник давления сохранился и даже усилился как следствие боевых действий. Война исказила международную географию производства, заставив противоборствующие страны Европы переместить ресурсы из гражданской сферы в тяжелую промышленность, нацеленную на военные нужды. Европейские государства, сохранявшие нейтралитет, а наряду с ними неевропейские государства, заняли освободившееся место и стали поставлять недостающие товары потребления и продовольствие. В результате после войны конкуренция в этих отраслях обострилась, подтолкнув к протекционистской политике. Стремление к протекционизму усилилось из-за экономических трудностей, связанных с избытком мощностей в тяжелой промышленности после войны. Что касается миграции, то в США экзамены на грамотность, введенные в 1917 году, в 1920-е годы заменили более жесткой мерой в виде квот на въезд. Эти квоты предпочитали выделять выходцам из Западной Европы и не давать азиатам, а сохранялись квоты на всем протяжении 1950-х годов, пока в 1960-е годы не были проведены либеральные миграционные реформы.

Но среди экономических причин самый большой ущерб глобализации в тот период нанесла Великая депрессия. Не будет ошибкой сказать, что она стала результатом неправильной бюджетной и денежной политики, но если заглянуть глубже, то ее вызвали недостатки международной денежной системы золотого стандарта, которую, несмотря на все тяготы, после войны реконструировали, стремясь вернуться к либеральной международной экономической системе конца XIX века. Золотой стандарт в 1929 году передал импульс денежного кризиса от США остальному миру и лишил власти возможности должным образом ответить на рецессию, разрушавшую экономику. В сущности именно мировоззрение золотого стандарта и страх перед ухудшением платежного баланса заставили власти, в первую очередь руководство Германии, проводить проциклическую бюджетную политику, которая привела к катастрофе. Еще одним уязвимым местом была международная банковская система, которая порождала панику, в итоге в 1931 году охватившую сначала Австрию, затем остальную Центральную Европу и, наконец, Британию. Институты, лежавшие в основе глобальных рынков капитала, таким образом, стали движущей силой кризиса, и совсем неудивительно, что власти в конце концов их отвергли, отказавшись от золотого стандарта, свободного движения валюты (или обоих институтов сразу). И, таким образом, в соответствии с трилеммой[7], они смогли вернуть себе независимость денежной политики и запустить восстановление.

И вместе с водой в виде международного движения капитала правительства выплеснули ребенка в виде глобальной торговли. Понять, почему страны в конце 1930-х годов были вынуждены пойти на такой шаг и девальвировать свою валюту, довольно легко, ведь они чувствовали, что теряют конкурентоспособность по сравнению с теми, кто уже успел провести девальвацию (Eichengreen and Irwin 2010; Eichengreen and Sachs 1985). Но еще одним мотивом, более интеллектуального свойства, стала очевидная несостоятельность ортодоксальной экономической мысли, для которой золотой стандарт был синонимом идеалов либеральной модели международной экономики. Применять протекционизм для отдельно взятой страны становилось экономически более оправданно, как только его начинали применять все остальные, а более высокие в среднем пошлины, вполне возможно, пошли на пользу экономическому росту отдельных стран (Clemens and Williamson 2004b). Но если взять все страны в целом, то протекционизм послужил почвой для националистических настроений того периода и для устремлений Германии и Японии к имперской самодостаточности, о которых речь шла выше.

Великая депрессия обернулась такой катастрофой, из-за которой интеллектуальный престиж капитализма, а также его притягательность как модели экономического развития, оказался подорван. А в условиях, когда существовала альтернативная экономическая модель, централизованное планирование коммунистического типа, столь хорошо показавшая себя во время Второй мировой войны, в развивающемся мире у государств появился стимул к вмешательству в экономику и сформировалась стойкая неприязнь к рынку. Реакция Запада была совсем иной. Вопреки пророчествам марксистов, государствам в западных странах удалось реформировать капиталистическую систему в достаточной степени, чтобы удовлетворить возросший политический запрос на стабильность и справедливость. В том, что касалось международных экономических отношений, правительства извлекли из 1930-х годов уроки: хотя они и соглашались, что нужно поощрять международную торговлю, над движением капитала установили контроль в целях достижения внутренней макроэкономической стабильности и для поддержания фиксированного обменного курса.

Предпосылки для свертывания глобализации существуют и сегодня. Опросы показывают, что в богатых странах наименее квалифицированные работники питают враждебность к международной торговле и иммиграции, в полном соответствии с предсказаниями теории торговли Хекшера – Олина. И международные миграционные потоки действительно подчинены строгому контролю (правда, это не касается стран внутри ЕС). Хотя сегодня торговые барьеры на международном уровне низкие, всегда есть опасность, что враждебность по отношению к торговле начнет нарастать, несмотря на все усилия международных институтов: ведь неравенство в доходах важно не только само по себе, необходимо учитывать и то, какие ответные политические меры оно способно провоцировать. И если дать нынешнему экономическому и финансовому кризису затянуться (или усугубиться) он вполне может поднять новую волну недовольства глобализацией.

Углубление и расширение капиталистических институтов в глобальном контексте

Итак, выше мы проследили путь, которым после 1848 года прошел глобальный капитализм. Последующие главы настоящего тома рассказывают, как капиталистические институты эволюционировали за этот 160-летний период, – теперь у нас есть глобальный контекст, куда можно вписать этот материал. Кратко резюмируем их содержание. Две главы посвящены распространению обрабатывающей промышленности (гл. 2) и функционированию сельского хозяйства (гл.3). В двух запечатлена эволюция финансового капитализма (гл. 8), международных рынков движения капитала (гл. 9). Три главы посвящены переменам в технологиях (гл. 4), возникновению транснациональных компаний (гл. 6) и тому, как одновременно сосуществовали различные модели предприятий (гл. 7). Пять глав исследуют те реакции, которые капитализм вызвал в политической и интеллектуальной сфере: взлет и падение империализма (гл. 10); изменения, привнесенные в капитализм войной (гл. 11); распространение политических движений (гл. 12); выход на арену рабочих (гл. 13); капитализм благосостояния и государство всеобщего благоденствия (гл. 14). В одной главе делается попытка оценить, как изменилось качество жизни при капитализме в сравнении с его конкурентами (гл. 15). В последней главе редакторы, пытаясь заглянуть в будущее, подводят итог книге (гл. 16).

Литература

Bandiera, O., I.Rasul, and M.Viarengo (2012). “The Making of Modern America: Migratory Flows in the Age of Mass Migration,” mimeo.

Bordo, M.D. and H.Rockoff (1996). “The Gold Standard as a ‘Good Housekeeping Seal of Approval,’” Journal of Economic History 56: 389–428.

Clemens, M.A. and J. G. Williamson (2004a). “Wealth Bias in the First Global Capital Market Boom, 1870–1913,” Economic Journal 114: 304–337.

–-. (2004b). “Why Did the Tariff-Growth Correlation Reverse after 1950?” Journal of Economic Growth 9: 5-46.

De Bromhead, A., B. Eichengreen, and K. H. O’Rourke (2012). “Right Wing Political Extremism in the Great Depression,” CEPR Discussion Paper 8876.

Edelstein, M. (1976). “Realized Rates of Return on U. K. Home and Overseas Portfolio Investment in the Age of High Imperialism,” Explorations in Economic History 13: 283–329.

–-. (1982). Overseas Investment in the Age of High Imperialism. London: Metheun.

Eichengreen, B. (2008). Globalizing Capital: A History of the International Monetary System. Princeton University Press.

Eichengreen, B. and D. A. Irwin (2010). “The Slide to Protectionism in the Great Depression: Who Succumbed and Why?” Journal of Economic History 70: 871–897. Eichengreen, B. and J.Sachs (1985). “Exchange Rates and Economic Recovery in the 1930s,” Journal of Economic History 4: 925–946.

Ferguson, N. and M.Schularick (2006). “The Empire Effect: The Determinants of Country Risk in the First Age of Globalization, 1880–1913,” Journal of Economic History 66: 283–312.

Field, A. J. (2011). A Great Leap Forward: 1930s Depression and U. S. Economic Growth. New Haven, CT: Yale University Press.

Findlay, R. and K. H. O’Rourke (2007). Power and Plenty: Trade, War and the WorldEconomyin the Second Millennium. Princeton University Press.

Flandreau, M. and F.Zumer (2004). The Making of Global Finance 1880–1913. Paris: OECD.

Garbade, K. D. and W. L. Silber (1978). “Technology, Communication and the Performance of Financial Markets: 1840–1975,” Journal of Finance 33: 819–832.

Hatton, T. J. and J. G. Williamson (2008). Global Migration and the World Economy: Two Centuries of Policy and Performance. Cambridge, MA: The MIT Press.

Jacks, D. S., C. M. Meissner, and D. Novy (2011). “Trade Booms, Trade Busts, and Trade Costs,” Journal of International Economics 83: 185–201.

Obstfeld, M. and A. M. Taylor (2004). Global Capital Markets: Integration, Crisis, and Growth. Cambridge University Press.

Offer, A. (1989). The First World War: An Agrarian Interpretation. Oxford: Clarendon Press.

O’Rourke, K. H. and J. G. Williamson (1999). Globalization and History: The Evolution of a Nineteenth Century Atlantic Economy. Cambridge, MA: The MIT Press.

Stone, I. (1999). The Global Export of Capitalfrom Great Britain, 1865–1914: A Statistical Survey. Basingstoke: Macmillan.

Taylor, A.M. (1992). “External Dependence, Demographic Burdens and Argentine Economic Decline after the Belle Epoque,” Journal of Economic History 52: 9^07-936.

Taylor, A. M. and J. G. Williamson (1994). “Capital Flows to the New World as an In-tergenerational Transfer,” Journal of Political Economy 102: 348–371.

Williamson, J. G. (2011). Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind. Cambridge, MA: The MIT Press.

2. Распространение промышленности

Роберт Аллен

Долгосрочная перспектива

ХОТЯ мы привыкли говорить об «индустриальном Западе», до революции XVIII–XIX веков основные промышленные мощности мира размещались в Китае и в Индии. В начале XVI века перевозить товары между континентами было очень дорого и поэтому страны потребляли то, что производили. Так как в разных частях Евразии душевой доход был примерно одинаковым и поскольку в Китае и Индии проживало примерно по четверти мирового населения, эти две страны производили примерно одинаковые доли мирового выпуска текстиля, керамических изделий, металлов и других продуктов. В последующие два столетия, когда Васко да Гама, Колумб и Магеллан своим примером доказали, что европейские корабли способны покорить мировой океан, а достижения в области судостроения снизили стоимость морских путешествий, ситуация несколько изменилась. Однако соотношение сил, характерное для позднего Средневековья, поколеблено не было: Китай и Индия оставались крупнейшими в мире центрами обрабатывающей промышленности вплоть до индустриальной революции. В других регионах земного шара, в том числе, например, в мусульманском мире, также располагались значительные производства, пропорциональные по своим размерам населению этих стран.

Эта расстановка сил отражена на рис. 2.1, где показано распределение мирового выпуска продукции обрабатывающей промышленности по регионам в период с 1750 года по начало XXI века[8]. На заре промышленной революции Китай и Индия производили соответственно 33 и 25 % мирового объема. В Британии производство устремилось вверх после 1750 года (составляя 2 % от мирового значения), достигнув наибольшей величины в 23 % в 1880 году. За тот же период доля Китая и Индии рухнула до 13 и 3 % соответственно. (Их доля продолжала падать и в XX веке, достигнув и в том и в другом случае 2 % в 1950-е годы.)

РИС. 2.1

Географическое распределение мирового выпуска обрабатывающей промышленности

Источник: Allen (2011); Аллен (2013).

По мере того как традиционные центры обрабатывающей промышленности в XIX веке приходили в упадок, развивались новые очаги. В итоге вместе с Британией они и составили «промышленный Запад». Первым таким центром стала Западная Европа. В 1750 году доля ее глобального промышленного производства была гораздо выше (11 %), чем доля Британии из-за гораздо большего размера населения. Доля Западной Европы никогда не опускалась так сильно, как у Азии, а, наоборот, с началом XIX века, по мере возникновения современных фабрик, стала расти. В 1880 году доля Западной Европы превысила долю Британии и вплоть до Первой мировой войны продолжала увеличиваться. Затем, в ходе индустриализации других частей света, она поползла вниз.

Северная Америка, в частности Соединенные Штаты, – еще один пример грандиозного успеха. В колониальный период, окончившийся в 1776 году после принятия Декларации о независимости, там выпускался очень небольшой объем промтоваров. С начала XIX века выпуск промышленной продукции в Северной Америке почти

безостановочно рос, так что к 1950-м годам на долю этого региона приходилась почти половина от глобального выпуска. Третьим регионом, где началась индустриализация, была Российская империя, которая после революции 1917 года превратилась в Советский Союз, а в 1991 году распалась на пятнадцать независимых государств. В XVIII – начале XIX века Россия производила около 5 % мирового объема промтоваров. После поражения в Крымской войне царское правительство предприняло ряд мер по стимулированию экономического развития, и к 1900 году доля страны в выпуске обрабатывающей промышленности выросла до 9 %. В 1928 году советские власти сверстали первый пятилетний план, и советский подход к экономическому планированию давал впечатляющие результаты вплоть до 1970-х годов, когда экономический рост стал замедляться. В 1980-е годы доля СССР в мировом обрабатывающем производстве достигла пика в 15 %. В странах, образовавшихся на месте СССР после его распада, произошла тяжелейшая деиндустриализация, и их совокупная доля в мировом объеме промышленного производства рухнула до 3 % в 2006 году.

Четвертым регионом, где произошла индустриализация, стала Восточная Азия. В XVIII – первой половине XIX века Япония производила 3 % мирового выпуска промышленной продукции. После реставрации Мэйдзи в 1868 году экономическое развитие превратилось в задачу первостепенной важности. К 1940 году обрабатывающее производство Японии поднялось до 5 % от мирового уровня. Вторая мировая война обернулась для Японии и ее экономики настоящей катастрофой, однако в 1950-е годы рост возобновился. К началу XXI века Япония, Южная Корея и Тайвань вместе производили 17 % от мирового выпуска промышленной продукции. Эта динамичность передалась Китаю, доля которого в 2006 году достигла 9 % и продолжила расти.

В чем причины индустриализации, деиндустриализации и реиндустриализации? Роль ничем не сдерживаемого капитализма и государства развития стала предметом большой дискуссии среди историков. На одном ее полюсе стоят те, кто утверждает, что роль государства должна сводиться к охране права частной собственности и обеспечению законности, а принятие экономических решений должно оставаться за частным бизнесом. Экономическую политику, основанную на таких принципах, обосновывал Адам Смит в своем классическом «Исследовании о природе и причинах богатства народов», а в последнее время – Международный валютный фонд (МВФ) и подобные ему организации, в рамках Вашингтонского консенсуса. На другом полюсе стоят те, кто считает, что государство должно владеть и управлять предприятиями, а также планировать развитие экономики, действуя наперекор рыночным силам. Промежуточную позицию занимают сторонники мнения, согласно которому государство должно в той или иной степени вмешиваться в экономику, стимулируя капиталистическое развитие. С точки зрения этой дискуссии я и подойду к историческому обзору промышленного развития в данной главе (см. также гл. 12 настоящего тома).

Британский вызов и ответ экономической политики

В XVI–XVIII веках экономика Британии росла медленными, но устойчивыми темпами. В середине XVIII века, на заре промышленной революции, душевой ВВП Британии был существенно выше, чем в среднем по миру. Двигателем экономического роста была международная торговля, хотя экономическая политика британского государства при этом несколько расходилась с предписаниями Адама Смита. Государство действительно стояло на защите частной собственности, однако уровень налогов был выше, чем во Франции, а торговая экспансия осуществлялась силами монополий, дарованных королевской властью (вроде Ост-Индской компании). Торговая экспансия поддерживалась благодаря морскому могуществу, вооруженной силе, колониальным завоеваниям, таможенным пошлинам и меркантилизму (см. гл. 1 первого тома). Смит был сторонником свободной торговли и возражал против такой политики. Как бы там ни было, рост экономики был стремительным и не уступал росту населения, и в результате Англия по уровню зарплат опережала большинство стран Европы и Азии. Рост Лондона, кроме того, привел к резкому удорожанию топлива, которое в конце Средневековья было представлено преимущественно древесным углем и дровами, – в итоге это привело к расширению угледобычи на северо-востоке Англии. В XVIII веке только Британия добывала уголь в крупных количествах и по стоимости ее угольная энергия была самой дешевой в мире (см. гл. 16 первого тома).

С помощью этих факторов можно объяснить ту траекторию, по которой развивались инновации в Британии в период промышленной революции: новые технологии приводили к замещению дорогого труда капиталом и дешевой энергией. Эти технологии были изобретены в Британии потому, что там они обеспечивали коммерческий успех. В других регионах, однако, их применение на первоначальном этапе не было экономически оправданно из-за более низких зарплат и более дорогой энергии.

С одной стороны, британские технологии создали для остальных стран новые возможности, а с другой – бросили им вызов. Чтобы достичь процветания, им нужно было поднять производительность труда, и добиться этого было можно переняв новые британские технологии. В то же время последние были неэффективны с точки зрения издержек ввиду иного соотношения цен на факторы производства. Как следовало поступать в такой ситуации?

Эта задача усложнялась в силу еще одного обстоятельства, которое вытекало из распространения новых технологий. Поскольку они повышали производительность обрабатывающей промышленности в Британии, не предоставляя того же преимущества другим странам, сравнительные преимущества британской обрабатывающей промышленности повышались, тогда как другим странам становилось выгоднее вести сельское хозяйство. Это выражалось в том, что британские обрабатывающие фирмы становились более конкурентоспособными и угрожали вытеснить производителей других стран из отрасли. В то же самое время другие страны становились более конкурентоспособными как производители сельскохозяйственной продукции. Иными словами, успех Британии создавал угрозу деиндустриализации остального мира и превращения остальных стран в «слаборазвитых» поставщиков сырья (Williamson 2011).

Именно это и произошло с большей частью Азии. Самым важным примером служит Индия. В XVIII веке там находился один из самых крупных очагов текстильной промышленности в мире. Британия могла поспорить с Индией лишь в производстве наиболее грубой нити и тканей, поскольку в нем требовалось меньше труда, чем для производства тонкой пряжи, а британский труд был гораздо дороже, чем индийский. Внедрение машин позволило Британии сократить издержки, снизив временные затраты на переработку одного фунта материала и позволив заменить высокооплачиваемый труд мужчин на низкооплачиваемый труд женщин и детей. В 1813 году истек срок действия монополии Ост-Индской компании на торговлю с Индией и группа промышленников из Манчестера выступила против ее продления, ссылаясь на то, что Индия могла стать огромным рынком сбыта в случае снижения стоимости перевозки. Они указывали, что в 1812 году стоимость производства нити сорокового номера, которая обычно используется для пошива рубашек, в Индии составляла 43 пенса за фунт, а в Англии – лишь 30 пенсов. Они были правы, но примечательно, что еще десятилетием ранее они не могли бы предъявить тот же аргумент, так как в 1802 году нить сорокового номера в Англии стоила 60 пенсов. Исходя из этого, можно судить о скорости, с которой происходил прогресс. И действительно, к 1826 году стоимость нити сорокового номера опустилась до 16 пенсов и конкуренция со стороны Британии полностью разрушила индийскую хлопкопрядильную отрасль. Сократилось и ткачество, хотя оно не полностью исчезло, так как опиралось на импорт британской нити.

США и Западная Европа столкнулись с теми же угрозами, что и Индия, но им удалось избежать ее участи благодаря четырем элементам экономической политики, в совокупности образующим «стандартную модель» экономического развития (см. гл. 17 первого тома). Впервые эта модель была разработана в Соединенных Штатах и была призвана решить четыре задачи: создать крупный внутренний рынок путем отмены внутренних пошлин и создания транспортной инфраструктуры; установить внешние пошлины для защиты отраслей от конкуренции со стороны Британии; основать государственный банк, который стабилизировал бы денежное обращение и способствовал промышленному развитию; дать населению образование, тем самым подготовив его к коммерческой и технической деятельности. Конституция, вступившая в силу в 1790 году, отменила пошлины на уровне штатов, поэтому означала шаг вперед к созданию крупного внутреннего рынка. Программу вложений в инфраструктуру, установления внешних пошлин и создания государственного банка начертал в своем «Докладе о мануфактурах» 1791 года Александр Гамильтон, и впоследствии она была принята. Массовое образование появилось еще в колониальный период, а в первой половине XIX века правительства штатов признали всеобщее школьное образование обязательством государства, отчасти руководствуясь экономическими соображениями.

Стандартная модель создавала среду, прибыльную для местной обрабатывающей промышленности, и британские машины стали внедряться с большой охотой, так как высокая капиталоемкость производства представлялась привлекательной в свете высоких зарплат в США. К 1830-м годам в Америке зарплаты значительно превысили уровень Британии, где они перестали расти в 1790-е годы, и это подталкивало американцев к изобретению еще более капиталоемких технологий, чем британские. Так был заложен фундамент американского промышленного могущества.

Стандартная модель в Европе

В Европе теоретическое обоснование стандартной модели дал Фридрих Лист в своей «Национальной системе политической экономии» 1841 года, хотя на практике она к тому времени уже давно развивалась. В Западной Европе, чтобы внедрить британские технологии, приходилось преодолеть большие трудности, чем в Северной Америке. Многие историки полагают, что в XVIII веке рост сдерживали устаревшие институты. Их сокрушили Французская революция и армии Наполеона, с которыми в завоеванные страны пришли модернизированные французские институты. В числе нововведений была отмена крепостного права, экспроприация монастырских владений, новый правовой кодекс, включавший принцип равенства перед законом, отмена внутренних таможенных пошлин, рационализация налоговой системы и тарифов, всеобщее школьное образование, расширение сферы высшего образования и создание научных институтов. Такие страны, как Пруссия, потерпевшие поражение от Наполеона, но не присоединенные к его империи, также реформировали свои институты, согласно тому же образцу.

Германия – это хороший пример стандартной модели в Европе. Пруссия ввела всеобщее школьное образование в 1763 году, и в последующие шестьдесят лет ее школьная система только укреплялась. В других сферах нужные меры были приняты после победы над Наполеоном. По окончании Венского конгресса Германия состояла из 38 государств, крупнейшим из которых была Пруссия. В 1818 году с целью создать обширный внутренний рынок и установить внешние пошлины Пруссия создала таможенный союз (Zollverein), в который к 1866 году постепенно вошли все германские государства. Помимо этого, благодаря строительству дорог и каналов, работам по изменению русел рек и возведению железных дорог упали внутренние транспортные издержки. Частные инвестиционные банки начали вести свою деятельность в Германии с первой половины XIX века. Банк Credit Mobilier, основанный во Франции в 1852 году, совершил переворот в банковском деле континентальной Европы, поставив своей целью инвестиции в промышленные проекты. В 1853 году из него выделился первый из великих немецких инвестиционных банков, Дармштадтский банк, а к 1870 году и еще несколько кредитных учреждений. Рейхсбанк, центральный банк, был основан в 1876 году, через пять лет после объединения Германии. Эти организации способствовали стремительной индустриализации Германии в период перед Первой мировой войной, благодаря которой доля Западной Европы в мировом обрабатывающем производстве в этот период возросла.

Стандартная модель обеспечила инвестиционный климат и предложение труда, которые благоприятствовали капиталистическому развитию, однако воспользоваться открывшимися возможностями, построив современные заводы, предстояло частным фирмам. Стимулы к этому во Франции и Германии были слабее, чем в Соединенных Штатах из-за более низкого, а не более высокого, уровня зарплат на континенте по сравнению с Британией. Производить пряжу фабричным способом во Франции перед революцией было менее прибыльно, чем в Британии. Британские инженеры, однако, решили задачу за французов, постоянно усовершенствуя прядильную технику, в результате чего чистая стоимость грубой нити между 1775 и 1836 годом упала на 42 %. В прядении тонкой нити производительность выросла еще сильнее. При таких высоких уровнях эффективности применять прядильные машины было выгодней вне зависимости от стоимости труда или капитала, и после битвы при Ватерлоо на континенте стали быстро появляться прядильные фабрики. В ткацком деле повышение производительности давало сравнительно меньшие выгоды, поэтому стимулы к внедрению технологий зависели от относительных цен на капитал и труд. В итоге на континенте переход к паровой ткацкой машине осуществился лишь в конце XIX века. Внедрение современных технологий выплавки железа подчинялось тем же закономерностям (см. гл. 16 первого тома).

Технологический прогресс в ныне богатых странах

К середине XIX века Соединенные Штаты и Западная Европа уже вкушали плоды стандартной модели. Все отрасли, составлявшие основу британской промышленной революции, уже утвердились и прибыльно функционировали, а выпуск бурно рос. К началу Первой мировой войны Соединенные Штаты и Западная Европа обогнали Британию по уровню промышленного производства. Очаг технологического прогресса также переместился из Британии в страны-новички, такие как Германия и Соединенные Штаты. Отчасти этот переход эстафетной палочки можно объяснить самим фактом стремительного экономического роста в странах второго эшелона индустриализации. К примеру, выпуск железа и стали в Германии и Соединенных Штатах в период c 1870 по 1913 год рос намного сильнее, и это привело к тому, что большая часть новых заводов строилась именно там. Таким образом, создавались великолепные возможности для процесса коллективного обучения: фирмы обменивались информацией о работе новых заводов и могли поэтому использовать успешный опыт друг друга. Раскручивалась восходящая спираль прогресса: стремительный рост обусловливал высокие инвестиции, которые расширяли круг технических знаний и толкали производительность еще выше. Поскольку инвестиции осуществлялись в Германии и Америке, именно этим странам суждено было возглавить мировой технический прогресс (см. гл. 4 настоящего тома).

Наряду с этим прогресс технологий ускорялся благодаря вложениям Западной Европы и Северной Америки в систему университетов и научных исследований. Из этих вложений возникали новые знания, приводившие к техническим прорывам в таких отраслях, как химическая и электротехническая промышленность в XIX и самолетостроение, ядерная энергетика и микроэлектроника в XX веке.

Наконец, экономические стимулы способствовали такому развитию технологий, которое лишь усиливало разрыв в уровне развития регионов. В середине XIX века по уровню зарплат Америка, Западная Европа и Британия уже обгоняли остальной мир, и это стимулировало изобретателей вписывать свои технические идеи в концепцию заводов, предполагавшую меньшее расходование труда и большее – капитала. Построенные по таким проектам заводы еще сильнее повышали производительность, этот прогресс выливался в рост зарплат, и изобретателям в итоге приходилось придумывать еще более капиталоемкие технологии. Повышалась не только капиталоемкость, но и масштаб производства. Технологии, сделавшие богатые страны богатыми, подходили бедным странам все меньше и меньше.

Колониализм и экономическое развитие

В то время как страны, сегодня относимые к богатым, пробивались вперед, прочие страны отставали. Напрашивается вопрос: почему ни Азия, ни Африка, ни Латинская Америка не взяли на вооружение стандартную модель, доказавшую свою успешность в Северной Америке и Западной Европе? Отчасти это связано с колониальной системой (см. гл. 10 настоящего тома).

Индийские националисты считали, что их стране нужна стандартная модель. Но Индия ее не получила. Экономическая политика проводилась исходя из британских, а не индийских интересов. Национальная система образования отсутствовала. В XIX веке лишь 1 % населения посещал школу, а уровень грамотности взрослого населения составлял 6 %. До Первой мировой войны пошлины сохранялись на низком уровне и отвечали лишь задачам наполнения казны. Банковская политика, нацеленная на рост экономики, не проводилась. Единственное, что в развитии Индии было общего со стандартной моделью, – создание национального рынка посредством строительства железнодорожной сети. Ее главный экономический эффект состоял в стимулировании сельскохозяйственного экспорта. Строительство железных дорог не способствовало индустриализации Индии, поскольку рельсы, локомотивы и подвижной состав импортировались из Британии, а не производились внутри Индии. промышленное развитие носило ограниченный характер. В конце XIX века в Бомбее образовалась прядильная промышленность, а в Калькутте – джутовая. Хотя они были заметны на мировом рынке, в общей сложности в 1911 году в них было занято менее 1 % рабочей силы страны. Чтобы преобразить индийскую экономику, требовалась более решительная политика.

Колониальное подчинение Африке южнее Сахары значило, что и в этом регионе стандартная модель не смогла бы появиться. Когда в XIX веке открылись новые возможности, африканцы сумели ими воспользоваться. Благодаря падению стоимости доставки цены на такие продовольственные товары, как пальмовое масло и какао-бобы, в портах Западной Африки снизились. Африканцы стали засеивать обширные площади и собирать больший урожай, стали больше работать. Лишние деньги они тратили на покупку европейской одежды и скобяных изделий.

Правительства африканских стран не приложили больших усилий, чтобы использовать новые выгодные условия на благо местных жителей. Пошлины для защиты промышленности не применялись, и местные производства, например крупное хлопчатобумажное ремесло в окрестностях Кано, исчезли. Банки для финансирования африканских предприятий так и не возникли. Колониальные власти не участвовали в системе образования, и без того слабой. Справедливости ради нужно упомянуть о строительстве немногочисленных железных дорог, которые соединили побережье с внутренней частью континента. По сути, экономическое развитие континента ограничивалось захватом угольных шахт и сельскохозяйственных угодий, их передачей европейским переселенцам, а также насильственным привлечением африканцев на строительство железных дорог и работу на плантациях.

В наследство от колониального периода Африке достались особенно плохие институты. Поскольку тропические леса кишели болезнями, подсечно-огневое земледелие было сопряжено с высокой смертностью, и это препятствовало быстрому росту населения. Свободной земли было много даже спустя несколько десятилетий после начала XX века. Земля ничего не стоила, поскольку всегда можно было очистить новый участок, не нарушая чьих-либо прав. В результате государство не могло извлекать доход, обрабатывая, сдавая в аренду или облагая налогами землю. Племена, представлявшие из себя сообщества производителей на данной местности, были наиболее частой формой политической организации. Более сложные государственные образования возникали на фундаменте рабства, процветавшего ввиду скудости и большой ценности трудовых ресурсов.

Во многих регионах Африки колониальная администрация пыталась умиротворить население, предоставляя право на местное самоуправление «вождям» «племен». Кавычки в названиях этих терминов объясняются тем, что это были конструкты колониального периода, зачастую не имевшие никакого отношения к местным условиям. На самом деле племена и вожди изобретались там, где до этого они не существовали. Вожди заняли на службе у империй место надсмотрщиков, которые эксплуатировали население, насильно сгоняя его на работы и раздавая принадлежавшую ему общинную землю, и выбивали себе привилегии у «белых» властей. Колониальный режим, таким образом, создал слой мелких сельских деспотов, ориентированных на извлечение ренты, которые во многих местностях продолжают существовать и по сей день.

Модель догоняющего развития: Мексика

Хотя независимые страны имели больше власти над экономической политикой, многие из них не прилагали никаких усилий, чтобы догнать Запад, остальные же принимали для внедрения стандартной модели половинчатые меры. Лишь небольшое число государств подошло к задаче развития своей экономики с должным упорством и энергией.

Показательный пример страны, где задачу экономического развития начали решать слишком поздно и сделали для ее решения слишком мало, – это Китай. Когда лорд Макартни в 1792–1794 годах представил китайскому императору Цяньлуну паровой двигатель и другие достижения западного инженерного ума, тот не увидел в них никакой пользы. Даже потерпев поражение в Опиумных войнах, Китайская империя не приступила к модернизации – судя по всему, император ошибочно полагал, что ни одна иностранная армия не сможет дойти до Пекина. В 1850–1864 годах по стране пронеслась буря восстания тайпинов. Когда оно было окончательно подавлено, контроль над большей частью страны захватили местные военачальники. И хотя реформы наконец начались во второй половине XIX века в рамках политики «самоусиления», они были слишком узкими и проводились недостаточно активно.

Экономика Мексики развивалась в XVIII веке, скрещивая испанские и местные технологии (см. гл. 13 первого тома). К традиционным местным культурам, таким как маис, бобовые и тыква, добавилась пшеница. Ацтеки не держали какого-либо крупного домашнего скота, поэтому с появлением овец, быков, лошадей и мулов сфера транспорта, равно как и сельское хозяйство, пережили настоящую революцию: образовалась шерстяная промышленность, занявшая важное место в экономике. Меркантилистская политика испанских властей, наряду с плохими дорогами, составлявшими естественную преграду на пути из Веракруса к Мексиканскому плато, помогла развитию обрабатывающей промышленности. К концу XVIII века вслед за падением транспортных издержек начался рост импорта из Европы. Как писал в 1803 году Александр фон Гумбольдт, живший в то время в Мехико, «сегодня производство керамической посуды [в Пуэбле] резко сократилось, что было вызвано низкими ценами на ввозимую через Веракрус из Европы обливную глиняную посуду и фарфор, в результате чего из 46 функционировавших в 1793 году мануфактур к 1802 году осталось только 16 мастерских, изготавливавших керамическую посуду, и 2 мастерские, выпускавшие стеклянные изделия» (Аллен 2013: 122). Текстильное производство, переживавшее в Пуэбле бурный подъем в 1790-е годы, когда из-за войны импорт из Испании прекратился, после 1804 года оказалось перед лицом новой угрозы импорта из Каталонии, а затем, после обретения независимости в 1821 году, – дешевого импорта из Британии.

Мексика ответила на этот вызов, перейдя к усеченной версии стандартной модели экономического развития. Ввоз импортных тканей был обложен пошлинами (хотя эффект от них, возможно, исчезал из-за одновременного введения пошлин на хлопок-сырец), а часть таможенных платежей передавалась вновь образованному Banco de Avio, который ссужал их хлопкопрядильным фабрикам на покупку оборудования. В период с 1835 по 1843 год было основано около тридцати пяти хлопкопрядильных фабрик. Эти достижения не привели к большому росту – отчасти потому, что все машины импортировались, а в качестве инженеров для возведения и управления фабриками нанимались иностранцы. Из мексиканцев набирали только неквалифицированных рабочих-операторов. Столь ограниченный эффект свидетельствовал об урезанном характере стандартной модели. Единый национальный рынок не сложился (мексиканские штаты продолжали облагать внутреннюю торговлю), попытки дать образование широким слоям населения не предпринимались. Грамотной была лишь политическая элита Мексики, имевшая европейское происхождение, но она насчитывала лишь одну пятую населения. Остальные мексиканцы не имели даже школьного образования. В этом состояла существенная разница по сравнению с Соединенными Штатами и западноевропейскими странами, вставшими на путь индустриализации.

Несколько более энергично стандартная модель экономического развития внедрялась в 1877–1911 годы, в период правления диктатора Порфирио Диаса. Были устранены пошлины между штатами и создана национальная сеть железных дорог, в результате чего возник общий рынок. Для защиты мексиканской промышленности стали применяться пошлины, а банковская система укрупнилась. Заметное новшество в сфере экономической политики заключалось в том, что, в отличие от Северной Америки и Западной Европы, которые финансировали промышленную революцию преимущественно за счет внутренних сбережений, Мексика для финансирования инвестиций более активно использовала иностранные займы (см. гл. 9 настоящего тома). Главным же каналом проникновения современных технологий в Мексику стали зарубежные фирмы. Тем не менее массовому образованию по-прежнему не уделяли внимания.

В период порфириата (диктатуры Порфирио Диаса, 1876–1911 годы) мексиканская экономика росла в среднем на 2,2 % в год в душевом выражении. Эта цифра немного превышала темпы роста США (1,8 %), но была недостаточной, чтобы перестроить экономическую структуру и догнать богатые страны в разумный срок. Важная причина того, почему Мексика не добилась лучших результатов, состоит в том, что в технологическом отношении она полагалась на импорт из Соединенных Штатов, а не на свои собственные изобретения. Отсутствие внутренней сферы исследований и разработок (НИОКР) вызывалось слабым притоком образованных кадров (80 % мексиканцев к тому времени все еще были неграмотными, тогда как среди белого населения США грамотными были почти все). В результате технологии прогрессировали лишь в секторе экономики, находящемся под контролем иностранных компаний (см. гл. 4 и гл. 6 настоящего тома). Спрос на труд рос не настолько быстро, чтобы создать давление на рынке труда. В итоге реальные зарплаты поползли вниз, и в 1911 году режим рухнул под напором Мексиканской революции.

Модель догоняющего развития: Россия

Российская империя преследовала схожую политику и пришла к схожим результатам. Первые попытки модернизировать страну предпринял Петр Великий в начале XVIII века. И хотя он возвел новый город и несколько фабрик, его политика упрочивала крепостную зависимость крестьян и соответствующую общественную иерархию – что объясняет, почему его реформы не вызывали устойчивого роста. Экономическое развитие современного типа началось лишь после поражения России в Крымской войне, после которого царь Александр II отменил крепостное право. Но и это не привело к стремительному росту, возможно, потому, что наделы достались в собственность сельским общинам, а не отдельным крестьянам, их обрабатывавшим, и общины сохраняли существенную власть над передвижениями и доходами бывших крепостных. Право крестьян вместе с землей покидать общину было законодательно закреплено лишь в ходе столыпинских реформ 1906 года. О том, какое воздействие сельские институты России оказали на темпы ее экономического роста, по-прежнему идут споры.

Как бы там ни было, к концу XIX века Россия воплощала стандартную модель уже во всех ее составляющих. Во-первых, строительство железных дорог создало национальный рынок. К 1913 году железнодорожные линии протяженностью в 71 тыс. километров соединяли с глобальным рынком даже самые удаленные земледельческие регионы, такие как Западная Сибирь. Во-вторых, экономическое развитие в России поощрялось с помощью пошлин и государственного заказа. К примеру, чтобы побудить к вложениям в российские фабрики, высокими пошлинами облагалась хлопчатобумажная ткань. Кроме того, чтобы поощрить выращивание хлопка-сырца на территории будущего Узбекистана, его также оградили протекционистскими мерами, хотя пошлины при этом удерживались на уровне достаточно низком, чтобы изделия из хлопка тоже были защищены от конкуренции. Таможенные пошлины на сталь, рельсы и локомотивы позволили создать современные сталеплавильные, горно-обогатительные и машиностроительные производства. В-третьих, хотя к созданию современной банковской системы были приложены некоторые усилия, прогресс в этой области шел медленно. Как и Мексика, Россия полагалась на зарубежные инвестиции в гораздо большей степени, чем Соединенные Штаты, Германия или Япония на каком-либо из этапов их развития. Наряду с этим, как и для Мексики, для России главным орудием технологической модернизации выступали фирмы в иностранной собственности. Наконец, Россия больше, чем Мексика, способствовала развитию школьного образования. Школы создавались не общенациональным правительством, а местными властями. К началу Первой мировой войны около двух пятых населения умели читать и писать, и эта доля быстро увеличивалась.

Как и в случае с Мексикой, в России стандартная модель привела лишь к скромному экономическому росту и лишь к небольшим структурным преобразованиям. Важнейшим достижением было создание сектора тяжелой промышленности. Ее производительность в период с 1885 по 1913 год подскочила в десять раз, а доля в ВВП повысилась с 2 до 8 %. Удельный вес сельского хозяйства в ВВП снизился с 59 до 51 %, однако на долю сельскохозяйственной продукции приходилась половина всего увеличения ВВП. И эта доля была еще выше, если учесть операции в сфере услуг и транспорта, связанные со сбытом зерна и аналогичных товаров. Рост сельского хозяйства, в свою очередь, был обусловлен ростом мировых цен на пшеницу после 1896 года и строительством железных дорог, соединивших крестьянские хозяйства с рынками Западной Европы. И все равно российский ВВП рос слабыми темпами (1,9 % в год), чего было мало, чтобы ужесточить рынки труда. В результате реальные зарплаты пришли в состояние застоя и все повышение национального дохода досталось владельцам капитала и земли. Следствием этого неравномерного развития стали революции 1905 и 1917 годов.

Модель догоняющего развития: импортозамещающая индустриализация в Латинской Америке

Если Россия после 1917 года перешла к радикально иной стратегии экономического развития (которую мы рассмотрим ниже), то Латинская Америка настойчиво воплощала стандартную модель, разновидность которой получила название импортозамещающей индустриализации (ИИ). Важнейшее место продолжала занимать Мексика, к которой в конце XIX века присоединились Аргентина, Уругвай и Чили. Эти страны находились слишком далеко от Европы, чтобы вести с ней обширную торговлю в эпоху парусного судоходства, однако с появлением паровых судов в 1860-е годы издержки на перевозку упали и торговля стала стремительно расти. Аргентина и Уругвай разбогатели на вывозе пшеницы и говядины, Чили – на экспорте минерального сырья. В результате в Аргентине к началу Первой мировой войны население и уровень дохода стали достаточно большими, чтобы государство могло начать продвигать промышленность. Уже в 1884 году власти гарантировали всеобщее школьное образование (в этом плане страны Южного конуса шли далеко впереди остальной части континента). Тогда же по стране успели протянуться многочисленные железнодорожные линии для доставки пшеницы и говядины на побережье. Важнейшие отрасли были защищены высокими пошлинами. Главным источником финансовых средств и технологий для Аргентины, как и для Мексики и России, выступали иностранные инвестиции и фирмы.

После Второй мировой войны эта политика стала проводиться с удвоенной силой, и круг стран, в которых стандартная модель воплощалась более полно, расширился. К примеру, первые шаги к расширению образования Мексика сделала после революции 1911 года, однако всеобщим школьное образование там стало лишь после Второй мировой войны. (Всеобщее образование как составляющая стратегии экономического развития по-настоящему было признано лишь после 1950 года, хотя не везде его введение дало большие результаты.) Благодаря бюджетным инвестициям и банкам развития, спонсируемым государством, во всех частях континента сбережения населения быстро росли. Иностранные фирмы по-прежнему являлись важным каналом передовых технологий и финансовых средств для промышленности, однако общие рамки для их деятельности задавало государство. Чтобы помочь обрабатывающей промышленности, большинство латиноамериканских государств применяло таможенные пошлины, государственный заказ и требования к локализации производства. К примеру, декрет об автомобильной промышленности, выпущенный в 1959 году в Аргентине, требовал, чтобы автомобили, продаваемые на местном рынке, на 90 % производились внутри страны. Автомобильная промышленность стремительно росла и в 1960-е годы составляла 10 % аргентинской экономики.

Однозначно оценить результаты импортозамещающей индустриализации для Латинской Америки нельзя. Положительный результат состоял в том, что в 1914–1980 годах душевой ВВП вырос почти в четыре раза. У этого была обратная сторона – созданные промышленные мощности были крайне неэффективны. Реальные издержки на выпуск автомобилей в Аргентине, к примеру, в 2,5 раза превышали их уровень в США. Объяснялось это слишком маленькими размерами Аргентины, не позволявшими ей использовать экономию на масштабах производства, достигнутую крупными автозаводами богатых стран. Например, в 1960-е годы минимально эффективный размер завода по сборке автомобилей составлял 200 тыс. единиц техники в год, а минимально эффективный размер завода по производству двигателей и коробок передач – 1 млн единиц техники в год. Крупнейшая в Аргентине фирма производила всего 57 тыс. автомобилей в год. Если бы весь рынок страны обслуживал только один завод, то сборка транспортных средств осуществлялась бы эффективно, однако двигатели, коробки передач и другие важнейшие компоненты по-прежнему изготовлялись бы в слишком маленьком масштабе. Эта ситуация повторялась и в других отраслях, например в нефтехимии. Стандартная модель породила общую неэффективность экономики Латинской Америки второй половины XX века.

Важно понимать, что в XIX веке, когда стандартную модель впервые начали воплощать, технологии были иными. Например, в 1850-е годы объем рынка хлопчатобумажных тканей в Соединенных Штатах превышал минимальный эффективный размер хлопкопрядильной фабрики в 2000 раз. Схожим образом объем рынка железа в 160 раз превышал минимальный эффективный размер доменной печи. Хотя можно допустить, что в XIX веке стандартная модель взваливала груз на потребителей в виде более высоких цен на продукцию, она не сковывала развитие таких стран, как Соединенные Штаты и Германия, изначально неэффективными промышленными структурами. В этом основная причина того, почему стандартная модель привела к успеху в тех странах, которые первыми ее внедрили, но давала все меньшие и меньшие результаты в странах, позднее начавших индустриализацию и пытавшихся перенять успешный опыт, преследуя аналогичную стратегию.

Стандартная модель в том видоизмененном виде, который она приобрела к концу XIX века, имела еще одну слабую сторону, предопределившую ее скорый закат. Полагаясь на внешние заимствования, латиноамериканские государства подчиняли свое внутреннее накопление капитала колебаниям на международных финансовых рынках. После того как примерно в 1980 году Соединенные Штаты и Великобритания перешли к монетаристской макроэкономической политике, главным критерием для центральных банков стали темпы роста денежно – го предложения, а не другие показатели, как, например, процентные ставки. В попытках ограничить рост предложения денег центральные банки запустили раскручивающуюся спираль процентных ставок. Поскольку иностранные долги приходилось рефинансировать исходя из все более и более высоких процентных ставок, груз долга на плечах у Латинской Америки все возрастал, и в 1982 году Мексика объявила дефолт по внешним обязательствам. Финансовый кризис охватил и остальные страны региона. Западные державы громко потребовали от Латинской Америки реформ, и странам континента пришлось перейти к политике «Вашингтонского консенсуса» – стабилизации, либерализации и приватизации. Считалось, что эта политика даст толчок экономическому росту, устранив неэффективные производства, созданные индустриализацией по модели импортозамещения. Но привела она лишь к нескольким десятилетиям упущенного экономического роста.

Модель догоняющего развития при более активном участии государства в XIX веке: Египет

Тогда как одни периферийные экономики пытались в XIX веке запустить индустриализацию, внедряя хотя бы часть элементов стандартной модели, другие страны экспериментировали с более активным вмешательством государства.

Любопытный пример страны, предвосхитившей многие характеристики советской модели развития, – это Египет. В 1805 году пашой Египта, формально входившего в состав Османской империи, был назначен Мухаммед Али. Это произошло после того, как войска Наполеона покинули страну и разгорелась гражданская война между мамлюками, ранее контролировавшими территорию, и силами османов. Мухаммед Али оставался абсолютным правителем Египта до своего отречения в 1848 году. В 1811 году он казнил ведущих мамлюков, разгромил их военные силы и затем «национализировал» землю, оставив ее тем не менее в руках землевладельцев. Когда прежняя аристократия была уничтожена, Мухаммед Али стал изымать сельскохозяйственные излишки с помощью внешнеторговой монополии, платя производителям за продовольствие и хлопок более низкие цены и продавая их по более высоким ценам городским жителям и еще более высоким – на экспорт. На эти средства он основал современную армию, многочисленные строительные и военные заводы, а также текстильную промышленность, экспортировавшую ткани на Средний Восток и успешно конкурировавшую там с Британией. Чтобы избавить Египет от зависимости от импортного оборудования, была основана собственная машиностроительная промышленность. Для поощрения индустриализации пошлины было нельзя использовать (Османская империя ограничила их уровень 3 %) и вместо этого применялась государственная собственность. В финансировании промышленности манипуляции с ценами заменили банки. Наряду с этим Мухаммед Али вкладывал средства в строительство каналов и дорог. Для обучения технического и управленческого персонала были учреждены современные школы, хотя основа для массового образования не была заложена.

Несмотря на всю свою раннюю зрелость, египетский эксперимент не увенчался успехом. Долгое время шел спор, было ли это вызвано внутренними недостатками или британским империализмом. И в самом деле, лорд Палмерстон писал: «Может быть, Великобритания поступает дурно и пристрастно, подчиняя себе Мухаммеда Али, но наш долг быть пристрастными – того требуют от нас жизненные интересы Европы». После поражения, которое британцы нанесли силам Мухаммеда Али в 1840–1841 году в Леванте, на Египет распространились положения Балталиманского договора 1838 года между Османской империей и Великобританией. Договор ограничивал уровень пошлин и, что самое важное, отменял монополии. Налоговая система Мухаммеда Али была разрушена, а с ней и вся структура его государства и планы экономического развития.

Модель догоняющего развития при более активном участии государства В XIX веке: Япония

В Японии после 1868 года государство также решительно содействовало экономическому росту, и это принесло гораздо больший успех, чем в Египте. Развитие Японии без преувеличения можно назвать самым успешным в XX веке.

Периоду бурного развития Японии предшествовала так называемая эпоха Токугава (1603–1868): страной правили сегуны из рода Токугава, а не император, остававшийся номинальной фигурой. Политически страна была поделена на несколько сотен «феодальных» княжеств, при этом общество делилось на четыре касты (самураи, крестьяне, ремесленники и купцы). В 1868 году Япония обладала многими отличительными признаками «слаборазвитости»: большинство населения работало в сельском хозяйстве, реальные зарплаты были очень низкими, фабричная промышленность отсутствовала. В то же время наблюдались ростки современной экономики. В XVII веке существенно выросли производство риса и численность населения. Военные феодалы (дайме) поощряли развитие мануфактур на селе и в мелких городах и в итоге последние быстро росли. Города достигали крупных размеров: в Эдо (современном Токио) проживал миллион человек, тогда как в Осаке и Киото – по 400 тыс. человек. Наконец, необыкновенно распространенной для сельского общества была грамотность.

Об уровне административных и инженерных знаний в Японии периода Токугава можно судить по истории появления в этой стране чугунолитейной промышленности. Начиная с 1635 года в порты Японии допускались лишь суда из Китая, Кореи и Нидерландов, причем голландцам разрешалось находиться лишь в маленьком поселении около Нагасаки. Всякие попытки иностранцев выйти на контакт с местными жителями пресекались. Поэтому, когда английский фрегат «Фаэтон» в 1808 году вошел в порт Нагасаки, охотясь за голландским кораблем, это вызвало серьезный переполох. «Фаэтон» угрожал обстрелять город, если ему не предоставят необходимую провизию. Японцам пришлось уступить, поскольку у них не было пушек для ответного удара. Набэсима Наомаса, ставший дайме Нагасаки, вознамерился исправить положение, построив чугунолитейный завод для выплавки орудий. Это было новшество для Японии, железоделательная отрасль которой до тех пор ограничивалась кузницами для ковки железа, работающими на древесном угле. Чтобы решить поставленную задачу, были собраны ученые и мастера железного дела. Они перевели голландскую книгу, описывавшую чугунолитейный завод в Лейдене, и попробовали повторить прочитанное на практике. После многих попыток им удалось выплавить чугунную пушку.

Внешняя угроза Японии усилилась многократно в 1853–1854 годах, когда коммодор Военно-морских сил США Перри угрожал атаковать Японию, если сегун не согласится снять торговое эмбарго, – что ему и пришлось сделать. Токугава в союзе с рядом дайме начали развивать современные вооруженные силы для обороны страны, однако эти реформы оказались недостаточными. В итоге в 1867 году фактически произошел переворот: на трон взошел император Мэйдзи, и в следующем году сегун «добровольно» передал свою власть императору.

Начало экономического роста современного типа в Японии обычно датируется реставрацией Мэйдзи, вызвавшей шквал институциональных преобразований. За короткий промежуток времени 1,9 млн самураев уступили свои владения в обмен на пенсию, которая начислялась в виде государственных облигаций. Для крестьян были введены современные права владения хозяйствами, и вместо старых феодальных платежей своим господам теперь они должны были платить поземельный налог государству. Он стал главным источником дохода в первые годы правления нового императора. Деление общества на четыре разряда периода Токугава было упразднено. В 1873 году была введена всеобщая воинская повинность, на основе которой возникла армия западного типа. На основе зарубежной практики, считавшейся японцами наилучшей, выстраивались структуры современного государства.

Провозгласив лозунг «богатая страна, сильная армия», государство Мэйдзи стремилось путем бурного экономического развития решить свои военные задачи. И хотя японцы были бы не прочь реализовать стандартную модель в полном виде, изначально им пришлось ограничиться лишь двумя из четырех ее элементов. Во-первых, отменив внутренние пошлины феодальных княжеств и построив систему железных дорог в 1870-е годы, Япония создала национальный рынок. Во-вторых, в 1872 году было гарантировано всеобщее начальное школьное образование, введение которого к началу XX века в основном завершилось. Была несколько расширена сфера среднего образования, выстроены качественные университеты, а тысячи японцев отправлены на учебу за рубеж. В-третьих, Япония не могла использовать внешнеторговые пошлины для защиты зарождавшихся отраслей, так как договор 1866 года, навязанный ей имперскими державами, не позволял устанавливать их выше 5 %. Это ограничение действовало до начала XX века, когда Япония вернула себе контроль над таможенной политикой и смогла внедрить стандартную модель в более полном объеме. В-четвертых, были предприняты шаги к созданию центрального банка и современных инвестиционных банков. Однако прогресс в этой области шел медленно вплоть до 1920-х годов.

Столкнувшись с трудностями, Япония изобрела крайне эффективную альтернативу стандартной модели. Не имея возможности защитить развитие промышленности пошлинами, японское государство использовало в качестве альтернативы субсидии, госзаказ и государственную собственность. Эти инструменты составляли основу «целенаправленной промышленной политики», доказавшей в XX веке свою плодотворность. В отличие от Мексики и России, для которых источником современных технологий выступали иностранные компании, Япония взращивала свои фирмы. Вместо того чтобы из-за рубежа импортировать изоляционный материал для телеграфных линий, которые тянулись вслед за первыми железными дорогами, правительство заключило контракты с местными гончарными мастерскими, тем самым подтолкнув развитие керамической промышленности. В 1905 году государство заложило основу современной сталелитейной индустрии, создав компанию Yawata Iron and Steelworks, находившуюся в государственной собственности и получавшую субсидии долгие годы, прежде чем ее операции вышли на эффективный уровень. Во время Первой мировой войны, когда страна была отрезана от импорта турбин для электростанций, заказ на поставку был передан Hitachi, не имевшей опыта в производстве подобного оборудования, но получившей его благодаря поддержке государства. В 1930-е годы военное ведомство снабжало большим потоком заказов и тем самым субсидировало автомобилестроение и самолетостроение. Выбрав такой путь, правительство выстроило инженерный и управленческий потенциал страны и взрастило фирмы, на основе которых японская экономика успешно развивалась после войны.

В период Мэйдзи эволюция японских технологий была очень специфической и отражала стратегию страны по выстраиванию технического потенциала. В 1870-е и 1880-е годы власти импортировали современные машины для установки их на государственных фабриках. Многие из этих фабрик оказались впоследствии неприбыльными и закрылись. Отчасти эти неудачи вызывались тем, что ввозимые технологии не соответствовали японским условиям. Для иностранного оборудования была характерна высокая капиталоемкость, а зарплаты в Японии были низкими, поэтому западные проектные решения не обеспечивали эффективности издержек. Японские фирмы пересмотрели западные чертежи так, чтобы машины требовали меньше капитала и больше труда. Хлопкопрядильные мюль-машины, импортированные из Британии государством, были слишком дороги в применении и поэтому первые коммерчески успешные хлопкопрядильные фабрики использовали быстрое веретено, изобретенное Токи-мунэ Гауном при финансовой поддержке местного ведомства по развитию промышленности. И тогда как британские (а также индийские) фирмы работали в одну смену продолжительностью в 11 часов, японские фабрики работали в две смены по 11 часов, сокращая тем самым издержки на капитал вдвое. Схожим образом, Япония быстро внедрила технологию кольцевого прядения, опять же повышавшую производительность капитала. В межвоенный период был разработан метод доставки сырья и материалов «точно в срок», позволявший снизить затраты на поддержание запасов. Метод произвел настолько большой эффект, что его стали использовать не только там, где капитал был дорог, но и там, где он был дешев.

Все эти политические меры с успехом стимулировали экономический рост. К началу Второй мировой войны в Японии возникло промышленное урбанизированное общество. И Япония была единственной страной в Азии, сумевшей совершить в тот период подобный скачок.

Индустриализация «Большого толчка»: Советский Союз

Япония в 1870-1940-х годах добилась впечатляющих результатов, однако достигнутые темпы роста (2 % в год на душу населения) были малы, чтобы догнать Запад. Трудность состояла в том, что и страны-лидеры не стояли на месте – для успеха нужно было попасть по бегущей мишени. В период с 1870 по 1940 год душевой доход в Соединенных Штатах рос на 1,5 % в год. Если эти темпы роста продлить в будущее, исходя из уровня дохода в 1950 году, то, чтобы догнать США, Японии потребовалось бы 327 лет. Нужно было расти быстрее, и, чтобы ускориться, после Второй мировой войны Япония поменяла свою стратегию развития.

Японии не одной предстояло решить такую задачу. У типичной бедной страны душевой уровень дохода составляет 20–25 % от среднего дохода богатой страны. Если душевой доход богатой страны увеличивается на 2 % в год и бедная страна стремится догнать богатую страну за два поколения (шестьдесят лет), душевой доход бедной страны должен расти на 4,3 % в год в течение шестидесяти лет. Если также учесть рост населения, то получится, что догнать лидера можно, только если совокупный ВВП будет расти на 6 % в год в течение шестидесяти лет.

Лишь очень немногим странам удавалось сохранять столь стремительный рост в течение столь долгого времени. В период с 1955 по 2005 год лишь в десяти странах среднегодовой рост душевого ВВП достигал 4,3 %. Особый случай составляют Оман, Ботсвана и Экваториальная Гвинея, где в этот период были открыты крупные запасы нефти или алмазов. Сингапур и Гонконг – это города-государства и поэтому тоже составляют особый случай: там не было крестьянского сектора сельского хозяйства, который по мере увеличения инвестиций наводнял бы мигрантами города. Зарплаты, следовательно, могли повышаться по мере роста спроса на труд и плоды процветания могли распределяться равномернее. Интересный пример представляют крупные страны с мощным сельскохозяйственным сектором – Япония, Южная Корея, Тайвань, Таиланд и Китай. Кроме того, в выборку можно добавить Советский Союз, где в период с 1928 по 1970 год душевой доход рос на 4,5 % ежегодно (если исключить из рассмотрения 1940-е годы).

Этим странам нужно было преодолеть разрыв с Западом по трем показателям – по уровню образования, капитала и производительности. Массовая школьная система устраняла разрыв в сфере образования, а та или иная разновидность индустриализации под руководством государства позволяла решить вторую и третью задачи. Всюду внедрялись крупномасштабные капиталоемкие технологии, даже несмотря на то, что первоначально они, вероятно, не были эффективны с точки зрения издержек. Этим странам удалось избежать той неэффективности, которую была вынуждена терпеть Латинская Америка, пытавшаяся втиснуть современные технологии в узкие границы своих малых экономик. Они либо были достаточно велики, чтобы поглотить продукцию крупных предприятий, либо получили доступ к рынку США, потеснив американских производителей.

Крупные страны, которым удалось достичь быстрого роста, сделали это с помощью стратегии «большого толчка». Чтобы выйти на рост ВВП в 6 и более процентов в год, нужно было синхронно предпринимать такие инвестиции, которые в более медленно растущих экономиках осуществлялись поэтапно. Города нужно было построить до того, как появятся отрасли, которые обеспечат занятость населению. Автомобильные заводы должны были строиться до того, как для них появится листовой прокат, а металлургические заводы, поставляющие листовой прокат, нужно было строить до того, как будут готовы автомобильные заводы, его потребляющие. При таком подходе каждое капиталовложение должно делаться при уверенности, что совершатся сопряженные инвестиции. Чтобы достичь этой уверенности, тот или иной вид планирования или координации вложений неизбежен. Существенное различие между странами заключалось в том, какие методы координации они применяли и насколько эти методы были эффективны.

Каноническим примером индустриализации «большого толчка» является Советский Союз. Большевики одержали победу в Гражданской войне, последовавшей за революцией 1917 года, однако экономика лежала в руинах. Ее возрождению послужила Новая экономическая политика (1921–1928) Ленина, которая сочетала государственную промышленность и крестьянское сельское хозяйство. После смерти Ленина в 1924 году разгорелась борьба за власть, и в ней победил Сталин. В 1928 году был принят первый пятилетний план, который дал старт «большому толчку». К 1941 году, когда в страну вторглись немецкие армии, СССР мог похвастаться тысячами фабрик и электростанций. Чтобы обеспечить города продовольствием, сельское хозяйство было подвергнуто принудительной коллективизации, а миллионы бывших крестьян отправили в города и на далекие стройки. Многие бежали от террора, развязанного государством против зажиточных крестьян, еще миллионы были депортированы в ходе политических чисток.

Вторая мировая война лишила жизни около 25 млн советских граждан и уничтожила немалую долю основного капитала страны. Тем не менее к 1950 году ВВП и основной капитал вернулись к уровню 194° года, и стремительный рост возобновился. Экономика работала настолько безупречно, что стало казаться, будто советский эксперимент даст всем бедным странам пример, как нужно догонять Запад. В 1970-е годы, однако, начались сбои. Хотя инвестиции оставались высокими, темпы роста постепенно ослабли. В 1985 году расширение экономики прекратилось. Президент Горбачев провозгласил перестройку; централизованному планированию пришел конец. Эти перемены настали слишком поздно, чтобы спасти Советский Союз, и в 1991 году он распался.

Советская история ставит перед нами два вопроса относительно развития. Первый вопрос – почему в 1928-1970-е годы экономика росла так быстро. Советские фирмы находились в собственности у государства, и объем вложений (как и направления их использования) определял Госплан. Координация в экономике осуществлялась методом планирования материальных балансов – подхода, при котором плановые органы определяли совокупный объем производства большинства видов продукции и, исходя из этой совокупной величины, спускали отдельным фирмам задания. Стремительный рост базировался на четырех предпосылках. Во-первых, повышенная доля инвестиций направлялась в металлургическую, строительную и машиностроительную отрасль, благодаря чему можно было быстро создать основной капитал. Во-вторых, основной целью фирм было не получение прибыли, а выполнение заданий по выпуску, спускаемых из центрального планового органа. В-третьих, фирмы не были ограничены по издержкам, поскольку это могло помешать им выполнить задание. Фирмы получали банковские займы, чтобы покрыть свои издержки и, таким образом, действовали в условиях «мягких бюджетных ограничений» в отличие от «жестких бюджетных ограничений» у капиталистических фирм. В-четвертых, стремительно расширялась система образования, целью которой была подготовка для промышленной экономики инженеров, управленцев и рабочих.

В таком режиме душевой ВВП стремительно возрастал. Это достигалось за счет как ускоренного роста ВВП, так и снижения темпов роста населения. ВВП увеличивался стремительно, поскольку вложения в производство средств производства вели к быстрому росту физического основного капитала и поскольку расширение системы образования приводило к тем же последствиям для человеческого капитала. В условиях, когда фирмам ставились задания по выпуску, их управляющие сосредоточивали силы на увеличении производства, а мягкие бюджетные ограничения позволяли прибыльно увеличивать занятость при наличии структурной безработицы в сельском хозяйстве.

Также душевой доход стремительно увеличивался из-за медленного роста населения. Решающую роль в этом сыграл вовсе не политический террор Сталина и не вторжение гитлеровских армий, а падение коэффициента рождаемости. В 1920-е годы советские женщины в среднем имели семь детей, что соответствовало обычному значению в очень бедных странах. К 1960-м годам среднее число детей на одну женщину упало до трех. За этим снижением крылись те же самые причины, что и в других бедных странах – рост уровня образования женщин и вовлечение их в оплачиваемый труд за пределами домашнего хозяйства. Эти тенденции были обусловлены советской политикой в сфере образования и занятости.

Второй важный вопрос, который ставит советская экономическая история, – почему после 1970-х годов темпы роста снизились. Экономисты спорили о причинах и предложили широкий спектр ответов. По мнению одних, диктатура сковывала свободу мысли и изобретательство, по мнению других – слишком много ресурсов НИОКР направлялось в военную сферу в ущерб гражданской промышленности. Третья группа авторов видела в этом доказательство невозможности экономического планирования. По мнению четвертых, развитие промышленности за счет сельского хозяйства привело к исчерпанию излишков рабочей силы. По мнению пятых, стимулы фирм искажались из-за плановых заданий по выпуску и мягких бюджетных ограничений, заставляя их скапливать труд и другие ресурсы, вместо того чтобы высвобождать их для других игроков в экономике. Рассмотреть этот вопрос полезно в свете китайской истории, к которой мы вскоре перейдем.

Индустриализация «Большого толчка»: Япония

Для Японии Вторая мировая война окончилась сокрушительным поражением. Воссоздавать с ровного места предстояло не только промышленность, – пересматривать пришлось и те национальные ориентиры, которые определяли развитие страны со времен реставрации Мэйдзи. С империализмом было покончено, от лозунга «сильная армия – богатая страна» осталась только «богатая страна». И эту задачу Япония решила исключительно успешно. Темпы роста душевого ВВП поднялись с 2 % в год в 1870–1940 годах до 5,9 % в 1950–1990 годах. Наивысших темпов страна достигла в период с 1953 по 1973 год, когда ее душевой ВВП рос на 8 % в год. В результате по уровню жизни Япония сравнялась с богатыми странами.

И добиться столь впечатляющих успехов она смогла лишь полностью пересмотрев политику в области технологий, сформулированную в период Мэйдзи. Вместо того чтобы приспосабливать западные технологии к условиям низких зарплат (то есть сокращать использование капитала и повышать использование труда), Япония нацелилась на самые крупномасштабные и капиталоемкие технологии. На развалинах войны выросла передовая промышленная экономика, и цены на факторы производства приспособились к новым капиталоемким условиям, а не наоборот.

На начальной стадии право выбирать технические решения закреплялось не за частными фирмами, а за государственными институтами. Самым известным из них стало Министерство внешней торговли и промышленности (МВТП), хотя свою роль сыграли и другие институты. Эти государственные структуры выросли из довоенных институтов Японии.

В 1950-е годы многие японские отрасли обрабатывающей промышленности не достигали размеров, необходимых для реализации экономии от масштабов и достижения высокой производительности. Минимально эффективный размер сталелитейного завода составлял 1–2,5 млн тонн. Единственным заводом в Японии, достигавшим этих размеров, был металлургический завод в Явате мощностью в 1,8 млн тонн. Мощность остальных предприятий не достигала 0,5 млн тонн в год, и в итоге уровень производительности японской сталелитейной промышленности был вдвое меньше, чем в США. Перед МВТП стояла цель перестроить отрасль таким образом, чтобы сталь выплавлялась на заводах эффективных размеров. Сделать это МВТП могло благодаря тому, что контролировало банковскую систему и распоряжалось иностранной валютой, необходимой для импорта железной руды и коксующегося угля. К 1960 году вся сталь производилась на заводах эффективного размера, а ее выпуск увеличился с 5 млн до 22 млн тонн. В 1960-е и 1970-е годы МВТП продолжало руководить инвестициями в сталелитейной отрасли. Новые мощности создавались на заводах таких размеров, которые позволяли извлечь всю экономию от масштабов и применить лучшие современные технологии. Япония опережала США по темпам внедрения кислородно-конверторного процесса и непрерывного литья стали.

Подход, ориентированный на крупномасштабные капиталоемкие технологии, был взят на вооружение и в других отраслях. Важным примером служат судостроение и автомобилестроение. Если в Латинской Америке производство автомобилей стало ярким примером неэффективности импортозамещающей индустриализации, то в Японии оно стало средоточием высокой производительности. Фирмы, преобладавшие в этой отрасли промышленности после войны, были основаны еще в межвоенный период. В 1920-е годы свои заводы в Японии построили американские фирмы, но закон 1936 года заставил их прекратить деятельность. Развитие японских фирм поддерживалось с помощью военных заказов на поставку транспортных средств, и в результате отрасли удалось развить проектные мощности и инженерный потенциал, которые легли в основу послевоенных успехов. К 1960-м годам ведущие японские автомобилестроительные предприятия создали сборочные заводы, соответствовавшие минимально эффективному масштабу выпуска (на тот момент он равнялся 200 тыс. единиц техники в год). А к 1970-м годам на заводах появились штамповочные производства и стали использоваться несколько конвейерных линий, что повысило минимально эффективный масштаб до уровня свыше 400 тыс. автомобилей. К тому времени японские заводы обгоняли по капиталоемкости фабрики США, а издержки выпуска их продукции были ниже.

Но, помимо этого, предстояло решить важнейший вопрос о рынках сбыта для выросшей японской промышленности. Немалая доля продукции потреблялась внутри страны. Так, сталь во многом шла на автомобильные и судостроительные заводы. По мере возрастания основного капитала, резко рос спрос на труд. В результате низкооплачиваемая работа, характерная для сельского хозяйства и мелкой обрабатывающей промышленности, уходила в прошлое. Значительную часть продукции обрабатывающей промышленности могли купить японские рабочие. Тем не менее они не потребляли все изделия сверхкрупных японских фабрик – и страна сделала ставку на экспортные рынки. Важнейшим из них были Соединенные Штаты. Получение доступа к американскому рынку выходило за рамки полномочий МВТП. Соединенные Штаты могли бы продолжить ту политику высоких пошлин, которую они проводили с 1816 года, и не пускать японские товары в страну. Однако они предпочли вести свободную торговлю на многосторонней основе. В конечном счете импорт японской стали, автомобилей и потребительских товаров привел к большому снижению производства и занятости на промышленном Среднем Западе Америки. Упадок американского «ржавого пояса» являлся оборотной стороной восточноазиатского «чуда».

Американские заводы решили принести в жертву, так как для США Япония являлась форпостом борьбы с коммунизмом в Восточной Азии.

Индустриализация «Большого толчка»: Китай

Экономическое развитие Китая в последние полвека служит одним из величайших водоразделов в мировой истории. В эпоху перед индустриальной революцией Китай был крупнейшим центром обрабатывающей промышленности в мире, однако конкуренция со стороны британских фабрик разрушила существенную часть его традиционных обрабатывающих производств. Политическая нестабильность, гражданская война и слабость государства не позволили взять курс на эффективную экономическую политику по образцу Японии Мэйдзи. К середине XX века Китай с уровнем дохода в 448 долларов на душу населения входил в число наиболее бедных «слаборазвитых» государств мира.

Победа коммунистов в 1949 году положила начало тридцатилетнему периоду централизованного планирования по советскому образцу. Душевой ВВП начал расти на 2,8 % в год— довольно большими, но не феноменальными темпами (для того чтобы быстро догнать лидеров, требовалось 4,3 %). После 1978 года рост резко ускорился. В 1978–2008 годы душевой ВВП рос на 6,9 % в год.

Что обеспечило Китаю подобный успех? Обычно ответ звучит так: «свободно-рыночные реформы». После смерти Мао в 1976 году новый лидер Дэн Сяопин стал усиливать роль ценовых сигналов в экономике и дополнять централизованное планирование рыночными механизмами. Первые реформы были осуществлены в сельском хозяйстве. В 1978 году на смену коллективной обработке земли пришла система семейной подрядной ответственности, в которой земля коллективных хозяйств предоставлялась в аренду семьям для частной обработки. Задания по поставкам урожая, спускавшиеся коллективным хозяйствам, распределялись между семьями. В 1979–1981 году государство подняло цену, уплачиваемую за поставки сверх задания, и этот доход шел напрямую в карман отдельных крестьян. Сельскохозяйственное производство, в том числе урожай риса, в 1978–1984 годах стремительно рос (хотя впоследствии его рост сильно замедлился), и обычно это ускорение объясняют усилением финансовых стимулов у крестьян.

Второй комплекс реформ также был осуществлен в сельском хозяйстве. Коллективные хозяйства (как и крестьяне в более раннюю эпоху) традиционно занимались обрабатывающим и ремесленным производством. В 1978 году местные партийные руководители получили задание стимулировать мелкое производство потребительских товаров для продажи на свободном рынке. Численность занятых в этих «поселково-волостных предприятиях» увеличилась с 28 млн человек в 1978 году до 135 млн в 1996 году, когда на их долю стало приходиться 26 % ВВП Китая.

На третьем этапе реформы были сосредоточены на тяжелой промышленности, которая до сих пор являлась витриной достижений централизованного планирования. В середине 1980-х годов государство заморозило плановые задания и позволило фирмам продавать продукцию сверх этой величины на свободном рынке. По мере роста производства эти задания все больше и больше теряли свое значение, и в конце концов планирование материальных балансов превратилось в формальность. В 1992 году XIV съезд Коммунистической партии Китая провозгласил целью реформ создание «социалистической рыночной экономики». Фирмы были выведены из подчинения министерств и преобразованы в государственные корпорации, а на государственные банки была возложена задача по финансированию их капиталовложений. С появлением рынка реальное значение приобрели и бухгалтерские балансы, теперь позволявшие дать денежную оценку работе предприятий. В результате неэффективные организации в Китае были закрыты, чего в Советском Союзе достигнуть так и не удалось.

По мере того как реформы вступали в силу, китайская экономика стремительно росла. Однако можно ли проводить причинно-следственную связь от реформ к росту? Ответить на этот вопрос не так-то просто. Некоторые сложности видны на примере сельского хозяйства. Чтобы повысить урожайность риса в условиях тропиков, нужны улучшения трех типов. Во-первых, это крупный и постоянный источник воды. На протяжении 1960-х и 1970-х годов Китай усиленно вкладывался в строительство оросительных сооружений и благодаря этому стал возможен бурный рост сельскохозяйственного производства после 1978 года. Во-вторых, необходимо, чтобы растения реагировали на внесение удобрений повышением урожайности. Если бы удобрения активно применялись к традиционным китайским сортам риса, это привело бы лишь к увеличению длины рисовых стеблей и их последующему полеганию без формирования зерна. Такова общая проблема выращивания зерновых в тропиках. Поэтому требовались короткостебельные сорта риса с волокнистым стеблем. Эти сорта не росли в высоту и не полегали при использовании удобрений, а вместо этого производили больше рисовых зерен. «Зеленая революция»[9] в Юго-Восточной Азии опиралась на применение сорта IR-8, разработанного в 1966 году в Международном институте исследований риса на Филиппинах. Китайская академия наук вывела схожий короткостебельный сорт риса в 1964 году, и на его основе после 1978 года урожайность выросла.

Третье необходимое улучшение – это применение азотных удобрений. В 1960-е годы Китаю не удалось построить собственные мощности по их производству, и в 1973_1974 годах он заключил соглашения с иностранными фирмами о строительстве тринадцати заводов по производству аммиака. Они вступили в действие в конце 1970-х годов и обеспечили выпуск азота, необходимого для расширения производства риса. Новые технологии вошли в применение в тот же самый момент, когда начались реформы институтов, поэтому трудно утверждать, что рост урожаев стал следствием реформ. Возможно, он произошел бы в любом случае.

Реформы сыграли свою роль в увеличении промышленного производства – в частности, выпуска потребительских товаров силами «поселково-волостных предприятий», однако маловероятно, что все объясняется только ими. В действительности до сих пор осуществляется планирование большой доли экономики, в том числе тяжелой промышленности, энергетики, транспорта и высоких технологий. Хороший пример дает сталелитейная промышленность, классическая сфера деятельности плановых органов. В 2000 году Китай выплавлял 127 млн тонн стали и уже выступал ее крупнейшим производителем в мире. К 2010 году ее выпуск увеличился еще в пять раз, достигнув 627 млн тонн. Сегодня Китай производит по меньшей мере столько же стали в душевом выражении, сколько вместе потребляют все богатые страны. Экспортируется небольшая доля выпуска – в основном сталь потребляется внутри страны и идет на построение общества современного типа, которого Китай хочет достичь. Основной мотор стремительного расширения промышленности – это государство, а не «рынок». Хотя рынок стали и факторов для его производства в Китае существует, фирмы принадлежат государству, средства на строительство новых заводов предоставляют государственные банки, а график инвестиций задается пятилетним планом.

Китай решил сохранить элементы централизованного планирования там, где они эффективны (инвестиционные программы и образование), – избежав при этом слабых мест планирования, сделавших его контрпродуктивным в СССР. Во-первых, Китай планирует капиталовложения не во всех сферах, а лишь в тех из них, которые раньше было принято называть «командными высотами» экономики. Во-вторых, планирование материальных балансов было упразднено. В-третьих, на вновь возникающих рынках фирмы руководствуются желанием извлечь прибыль. В-четвертых, в таких внешних условиях у компаний появляется стимул снижать затраты и избавляться от неэффективных мощностей и непроизводительного труда. Советский Союз не смог решить эту задачу, и в результате слишком много его ресурсов оказалось заперто в неэффективных предприятиях. Разумеется, нет никаких гарантий, что китайский подход всегда будет работать хорошо. Он требует известной прозорливости в планировании капиталовложений. Ее нетрудно проявить, если речь идет о бедной стране, пытающейся повторить уже сделанное богатыми странами. При такой постановке вопроса легко подсчитать, что Китаю нужна сталелитейная промышленность, которая производила бы столько же стали в расчете на душу населения, сколько потребляют богатые страны. (Иначе дело может обстоять, если речь идет о малой стране, которой нужно импортировать ресурсы, а не о Китае, размеры которого делать это не позволяют.) В будущем интересно понаблюдать, как Китай станет реформировать свои институты по мере того, как он будет приближаться по уровню дохода к богатым странам, а в области технологий задача сменится с копирования на изобретение нового.

Заключение

В последнее время идут многочисленные дискуссии о причинах слаборазвитости стран, однако большинство авторов выделяет один из так называемых фундаментальных факторов – географический, институциональный или культурный. В данной главе я указал на еще более фундаментальные социальные процессы, результатом которых эти факторы являются. Так, в Африке коррумпированные институты, нацеленные на извлечение ренты, возникли из практики колониализма и адаптировались к низкой плотности населения, обусловленной высокой смертностью в тропиках. Схожим образом культурные нормы населения, проявляющиеся в коэффициентах рождаемости, сильно зависели от того, как женщины включались в систему образования и какие возможности для работы вне дома у них возникали. Даже география не столь уж и важна: значимость места обитания или эпидемиологических характеристик среды зависит от средств транспорта и развития медицинских технологий. Напротив, из приведенных аргументов следует, что самое важное в долгосрочных тенденциях экономической истории – это то, как протекала эволюция глобальной экономики. Я имею в виду общее влияние, которое на изобретение технологий оказывали человеческие потребности и цены на факторы производства. Также нельзя забывать о воздействии государства на эти факторы: власти меняют их и помогают населению успешно отвечать на создаваемые стимулы. Такой подход показывает будущее человечества более оптимистичным – ведь политику изменить легче, чем любой из «фундаментальных факторов».

Литература

Аллен, Р. (2013). Глобальная экономическая история: очень краткое введение. М.: Издательство Института Гайдара.

–-. (2014). Британская промышленная революция в глобальной картине мира. М.: Издательство Института Гайдара.

Allen, R. C. (2009). The British Industrial Revolution in Global Perspective. Cambridge University Press.

–-. (2011). Global Economic History: A Very Short Introduction. Oxford University Press.

Hamilton, A. (1791). Report of the Secretary of the Treasury of the United States on the subject of manufactures, presented to the House of Representatives, December 5, 1791, United States, Department of the Treasury.

Williamson, J. G. (2011). Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind. Cambridge, MA: The MIT Press.

3. Рост, специализация и организация мирового сельского хозяйства

Джованни Федерико

Введение

НА ПРОТЯЖЕНИИ тысяч лет сельское хозяйство было главным источником средств существования для подавляющего большинства населения мира – начиная с первого сбора урожая зерновых около 8 тыс. лет назад и вплоть до начала индустриализации во всемирном масштабе в XIX веке. На заре аграрной цивилизации земледельческое хозяйство представляло собой самодостаточную производственную и потребительскую ячейку – однако все поменялось с развитием городов. Конечно, города и не смогли бы развиться, если бы сельское хозяйство не обрело товарную форму. Выживание городов зависело от того, будет ли туда поступать все больше и больше продовольствия и других продуктов сельского хозяйства, и от того, захотят ли деревенские жители принимать взамен изделия ремесленников. Развитие обмена между городом и деревней стало возможным благодаря развитию рынков сельскохозяйственной продукции и кредита, а для них, в свою очередь, требовались развитые институты, которые бы обеспечивали капиталом фермеров. Еще одним условием было обеспечение защиты прав собственности – достаточно надежной, чтобы побудить к инвестициям в земледелие. Однако часто город не доверял невидимой руке рынка свое снабжение и поэтому заменял ее рыночным регулированием, за которым стоял политический контроль над деревней. Короче говоря, «капиталистические» институты и вмешательство в работу рынка существовали задолго до промышленной революции. Однако шестикратный рост мирового населения в XIX–XX веках, наряду с ростом душевого дохода и урбанизацией, бросили сельскому хозяйству серьезный вызов.

И мировое сельское хозяйство с этим вызовом блестяще справилось. Ниже подробно рассказывается о том мощном подъеме производительности и торговли, росте продукции на душу населения и устранении географических различий в ценах на сельскохозяйственные товары – эти процессы продолжались по крайней мере до Великой депрессии. Они имели далеко идущие последствия с точки зрения специализации производства и размещения экономических ресурсов по отраслям. В следующем параграфе главы разобрано, какие непосредственные причины вызвали увеличение производства, расширение пашни, рост рабочей силы и капитала в сельском хозяйстве, а также повышение эффективности их использования. Обсудив эти темы, в оставшейся части главы мы перейдем к главному вопросу: насколько важную роль в росте сельского хозяйства сыграло распространение капитализма. Сначала мы бегло проследим, как права собственности современного (то есть капиталистического) типа распространились из Западной Европы на остальной мир. Затем мы покажем, что, в отличие от других отраслей, в сельском хозяйстве это не привело к повсеместному распространению крупных, капиталистических предприятий и что они не были более эффективными, чем мелкие семейные хозяйства. Тема следующего параграфа – методы финансирования сельскохозяйственной деятельности. Особое внимание мы уделим медленному увеличению роли «формализованных» финансовых институтов. Два последних параграфа посвящены вмешательству государства. В них проводится различие между «мягким» регулированием, таким как финансирование НИОКР в сфере сельского хозяйства, и более «жестким» подходом, когда государство напрямую воздействует на доходы и перемещение ресурсов внутри сельского хозяйства, а также между ним и другими секторами экономики.

Основные факты: рост сельскохозяйственного производства в XIX–XX веках

Данных об уровне сельскохозяйственного производства в первой половине XIX века очень мало и часто они имеют гипотетический характер, хотя при этом хорошо друг с другом согласуются. Все исследования, посвященные отдельным странам или регионам, указывают на то, что везде, кроме Португалии, производительность росла по меньшей мере такими же темпами, как население, а чаще всего быстрее.

РИС. 3.1

Развитие мирового сельского хозяйства, 1870–2010 (1938 = 100)

Доступные данные относятся к странам Европы и «белым» территориям Северной Америки. Вполне допустимо, что увеличение душевого производства в этих странах компенсировалось снижением в остальном мире. Эта гипотеза, однако, не выглядит очень правдоподобной. На деле население практически полностью было занято в сельском хозяйстве и, как мы покажем подробнее в следующем параграфе, везде, кроме Западной Европы, имелась свободная земля для заселения земледельцами. Начиная с 1870 года можно оценить показатель ежегодного выпуска сельскохозяйственной продукции для 25 стран, на долю которых приходилось от 50 до 55 % мирового населения[10]. Этот индекс можно состыковать с официальными данными о мировом производстве продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО), которые фиксируются с 1938 года и охватывают все страны, кроме Советского Союза до 1948 года. На рис. 3.1 этот «склеенный» индекс сопоставлен с численностью населения соответствующей группы стран (то есть группы из 25 стран до 1938 года и всего мира после 1950 года). Есть сомнения, насколько точны отдельные составляющие данных, особенно по развивающимся странам и странам социалистического блока до 1990-х годов. Тем не менее можно допустить, что ошибки друг друга нивелируют, да и, в любом случае, трудно поверить, что может возникнуть систематическая ошибка настолько большая, чтобы поставить под сомнение выдающиеся достижения сельского хозяйства. За один только двадцатипятилетний период с 1870 по 1913 год совокупный сельскохозяйственный выпуск увеличился почти вдвое, а после спада военного времени, в период с 1918–1919 по 1938 год он возрос еще на 20 %. Душевой выпуск возрос на четверть в довоенный период, а затем до 1938 года почти не менялся. Если при этом сделать очень консервативное допущение о том, что в странах, которых нет в выборке, душевой выпуск оставался прежним, то получим, что мировая производительность на душу населения в 1870–1938 годах возросла примерно на 10 %. Ускорению в темпах роста мирового населения после Второй мировой войны соответствовало еще более резкое ускорение в темпах роста сельскохозяйственного производства – с 1 % в год до более чем 2 %. В период с 1938 по 2010 год душевое производство увеличилось на 60 %. Сегодня оно намного превышает потребность человечества в калориях. Недоедание, от которого, согласно последним данным ФАО, по-прежнему страдает около 1 млрд человек, является следствием расточительства и неэффективности в распределении, а не абсолютной нехватки продуктов.

За весь период с 1870 по 2000 год душевой объем торговли сельскохозяйственными товарами вырос более чем в пять раз – слабее, чем вся мировая торговля, но намного сильнее, чем выпуск сельхозпродукции[11]. В период до 1913 года торговля росла быстрее, чем производство, в межвоенное время она росла примерно теми же темпами. Затем, во время войны, она обрушилась, а в 1950-е годы ее рост возобновился, оставаясь очень быстрым весь остаток XX века. Обгоняющий рост торговли по сравнению с выпуском однозначно говорит о росте специализации в сельскохозяйственном производстве.

РИС. 3.2

Цены на сельскохозяйственные товары (1950=100)

Разделение труда между странами и внутри каждой отдельной страны в конечном счете зависит от движения относительных цен на сельскохозяйственные товары, определяющих размещение факторов производства по отраслям. К сожалению, движение мировых цен нельзя уловить одним-единственным показателем, как это можно сделать в случае с совокупным выпуском или объемом торговли. На самом деле, для разных стран могут быть характерны различные тенденции. Да и внутри отдельных государств по-разному могут быть направлены индекс реальных цен на сельскохозяйственную продукцию (то есть отношение этого показателя к общему уровню цен) и индекс внутренних условий торговли (отношение того же индикатора к индексу промышленных цен). На рис. 3.2. представлены оба этих показателя для США[12].

Оба индикатора относительных цен рисуют схожую картину. В период перед Первой мировой войной цены более или менее постоянно увеличивались, затем, во время войны в Корее, они достигли исторического максимума, после чего начали движение вниз, прерванное лишь коротким всплеском в 1970-х годах. Очевидно, что тенденции в США могут быть нетипичными, однако предварительные выводы на их основе подтверждаются ввиду дополнительных данных по другим странам. В первые десятилетия XIX века индекс реальных цен и условий торговли повышался в большинстве развитых европейских стран, за одним важным исключением (Великобритания). Кроме того, у многих стран периферии повысился индекс условий внешней торговли, то есть отношение между ценами на их экспорт – в основном сельскохозяйственный – и ценами на их импорт, в основном промышленный (Williamson 2011). Он увеличился очень сильно у стран европейской периферии (Италии, Испании, России), Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии (Индонезии), чуть слабее – у Латинской Америки и Южной Азии (Индии и Цейлона), у Китая он не изменился, а Япония оставалась закрытой для мировой торговли до 1859 года. После 1870 года тенденции стали более разнонаправленными. Внутренние условия торговли продолжили улучшаться в большинстве стран, однако реальные цены на сельскохозяйственные товары застыли на неизменном уровне или даже снижались.

Как правило, в странах-экспортерах, в том числе в США, сельскохозяйственные цены росли сильнее, чем в Европе, причем в двадцатилетний период перед Первой мировой войной рост был значительнее, чем в 1870-е и 1880-е годы. После войны в большинстве стран (за рядом исключений) цены снижались. Однако долгосрочную тенденцию трудно разглядеть за краткосрочными колебаниями, такими как резкий обвал цен во время Великой депрессии. На рис. 3.2 в качестве очень грубой оценки «мировых» цен показано отношение между удельной стоимостью сельскохозяйственного экспорта и удельной стоимостью промышленного экспорта. Эти данные подтверждают общую тенденцию к снижению, обнаруживающуюся в американских данных по ценам, хотя она гораздо менее резкая и, что самое важное, с 2000 года в ней, по-видимому, намечается разворот. На самом деле, о тенденциях в мировых сырьевых ценах уже долгое время идут дискуссии, начатые в 1950-е годы Пребишем и Зингером (Spraos 1983). Эти авторы утверждали, что относительные цены на сырье имеют долгосрочную тенденцию к снижению и поэтому специализация на экспорте сырьевых товаров, по их мнению, представляет собой тупиковый путь развития. Из этой гипотезы родилось огромное число научных исследований, и в каждом применялись все более изощренные статистические методы. К сожалению, ученые так и не пришли к единому мнению. Результаты исследований зависят и от того, какие данные о ценах используются (цены отдельных товаров либо индексы), и от того, какие товары и страны включатся в выборку (сельскохозяйственные товары или все сырьевые товары, одна страна или все наименее развитые страны), и от временного охвата (весь XX век или только период после Первой мировой войны), и от применяемой процедуры статистической оценки.

Хотя подробное рассмотрение динамики цен не входит в задачи настоящей главы, можно сделать несколько общих утверждений. Пребиш и Зингер предсказывали, что цены на сырьевые товары будут снижаться, потому что спрос на них имеет тенденцию к более слабому росту, чем спрос на товары обрабатывающей промышленности. Очень схожий аргумент в рамках так называемой проблемы фермера предъявляли, чтобы оправдать поддержку сельхозпроизводителей в развитых странах (см. раздел «„Мягкое“ государство» ниже). Однако этот аргумент не слишком убедителен. Если рынки факторов производства достаточно гибки и их коррекции не мешает государство, низкие цены заставят капитал и труд покинуть сельское хозяйство, выпуск снизится и в итоге цены на продукцию фермеров вырастут. В долгосрочном периоде движение относительных цен зависит от относительных уровней производительности в разных секторах. При прочих равных, относительные цены на сельскохозяйственные товары будут расти, если производительность в сельском хозяйстве будет повышаться медленнее, чем в остальной экономике (если речь идет о реальных ценах) или в промышленности (если речь идет об условиях торговли). В полностью изолированной экономике относительные цены будут определяться относительными показателями производительности внутри страны, в полностью открытой экономике без каких-либо помех внешней торговле – относительной производительностью на «мировом» уровне. И тот и другой случай далеки от реальности: для каждого продукта и каждой страны существуют свои внешнеторговые преграды, которые к тому же меняются во времени под действием торговой политики и технологического прогресса в сфере транспорта. К примеру, падение издержек на перевозки между двумя странами устраняет различие в ценах на их рынках. Это происходит путем повышения цен в стране-экспортере и их понижения в стране-импортере. Вместе с тем устранение разницы в ценах на сельскохозяйственную продукцию повлияет на цены всех товаров, участвующих во внешней торговле (а не только этой продукции). Следовательно, заранее предсказать, каково будет воздействие на условия торговли или на реальные цены сельскохозяйственных товаров невозможно. С уверенностью можно только утверждать, что имеющиеся данные не противоречат умеренному снижению относительной производительности в сельском хозяйстве перед Первой мировой войной и ее грандиозному росту после 1950 года. А это большой прогресс.

Формула успеха: экстенсивный рост

В табл. 3.1 и 3.2 представлена основная информация об объеме рабочей силы (измеряемой через численность работников) и земельных ресурсов (оценивается общая площадь пашни и многолетних насаждений) после 1880 года. Начиная с 1938 года данные берутся из официальной статистики ФАО, которая покрывает все страны мира, хотя степень надежности цифр разнится в зависимости от государства. Данные за начало исторического периода, наоборот, складываются из источников по отдельным странам. Число стран в выборке по региону с течением времени растет, а следовательно, простое суммирование завышает прирост осваиваемых земель. Поэтому, чтобы оценить площадь земель и численность рабочей силы по регионам, данные за 1938 год экстраполируются на более ранний период, исходя из темпов роста по выборке государств, неизменной для всего описываемого времени. Результаты представлены в виде индекса, у которого уровень 2000 года принят за 100. Предполагаемую абсолютную величину для всего мира можно получить, если умножить соответствующий индекс на абсолютную величину за 2000 год (крайний правый столбец).

Табл. 3.1 вносит важную поправку в традиционное представление о воздействии экономического роста современного типа на занятость в том или ином секторе. Если доля занятых в сельском хозяйстве и начала снижаться с наступлением индустриализации, то в абсолютной численности перелом наступил уже после того, как индустриализация продвинулась довольно далеко.

ТАБЛИЦА 3.1

Рабочая сила

* В том числе Мексика и Центральная Америка.

Источник: Federico 2005: Tables 4.16 and 4.17.

В Великобритании численность сельскохозяйственной рабочей силы достигла пика примерно в 1850 году, спустя почти семьдесят лет после начала промышленной революции. В других развитых странах она продолжала расти вплоть до межвоенного периода и резко сокращаться начала лишь после Второй мировой войны. С тем большим основанием сельскохозяйственная рабочая сила должна была увеличиваться в тех странах, которые еще не приступили к промышленному развитию – на долю которых, кстати говоря, и приходятся почти все пустующие в табл. 3.1 ячейки. На самом деле, если судить по данным ФАО, численность занятых в сельском хозяйстве продолжала расти, хотя все медленнее и медленнее на протяжении всего рассматриваемого периода, вплоть до 2014 года[13]. Можно задаться вопросом: действительно ли численность занятых – это точный способ измерить трудозатраты? И впрямь, можно привести несколько источников систематической ошибки: это и изменение полового состава рабочей силы, и рост человеческого капитала работников, и распространение частичной занятости на селе, и многое другое. Тем не менее по всей видимости, эти ошибки друг друга уравновешивают, и в целом численность представляется достаточно надежным мерилом совокупных затрат труда.

ТАБЛИЦА 3.2

Площадь обрабатываемых земель

*В том числе Мексика и Центральная Америка.

Источник: Federico 2005: Tables 4.1, 4.3, and 4.5.

Из табл. 3.2 видно, что площадь возделываемых земель росла практически везде, кроме Западной Европы и некоторых регионов Азии. В 1880 году на всех континентах имелось много необработанной земли, которая впоследствии была заселена. Об истории освоения американского Дикого Запада хорошо известно благодаря многочисленным голливудским фильмам. Однако те же процессы повторились, пусть и с некоторым опозданием, и в других регионах, куда отправлялись европейские мигранты, – в Канаде, Южной Америке и Океании. Также площадь пашни увеличивалась в Азии и Африке – без особого участия переселенцев из Европы. Даже в такой, казалось бы, перенаселенной стране, как Китай, имелось предостаточно земли для колонизации: в период с 1860 по 1940 год около 8 млн китайцев переселились в Маньчжурию. В мире площадь возделываемых земель продолжала расти и в 2005 году достигла наибольшего размера, несмотря на небольшое снижение в некоторых развитых странах в последние десятилетия XX века.

Хотя таблица не охватывает периода до 1880 года, можно практически не сомневаться, что площадь возделываемых земель росла вслед за населением во всех регионах (кроме, может быть, Западной Европы). Если в 1880 году земли было в изобилии, то уж тем более ее хватало веком ранее. Можно возразить, что площадь пашни и многолетних насаждений не позволяет точно измерить совокупные затраты земельных ресурсов. В частности, этот показатель завышает площадь вовлеченных в оборот земель, если часть их ранее использовалась как пашня (следовательно, так или иначе была задействована в производстве), или же если целина уступала освоенным почвам по качеству. Свидетельства, подтверждающие, что новые земли были, как правило, хуже, отсутствуют, данные же о расширении пастбищ в период до 1950 года скупы и едва ли позволяют проводить сопоставления между странами и периодами. Как бы там ни было, к данным ФАО такие возражения неприменимы: они показывают, что наряду с пашней росла и площадь постоянных пастбищ и лугов. Таким образом, земельные ресурсы не выступали ограничением для роста сельскохозяйственного производства, разве что в небольшом числе районов Западной Европы и Китая.

Выразить прирост капитала, занятого в сельском хозяйстве, одним-единственным показателем, пусть даже и грубым, невозможно. На деле он состоит из большого числа крайне разнородных объектов – скота, строений, машин, ирригационных сооружений, насаждений и т. п., – каждый из которых необходимо оценить в деньгах и просуммировать, чтобы получить осмысленную общую цифру. По оценкам ФАО, мировой основной капитал в период с 1975 по 2000 год увеличился на 25 %, то есть в меньшей степени, чем производство. Если говорить о периоде до 1975 года, то есть несколько рядов данных, охватывающих только развитые страны и чаще всего лишь некоторые составляющие капитала. Большинство из них показывают рост и, что не удивительно, более быстрый в таких странах, как Соединенные Штаты, Канада и Россия, по сравнению со странами, плотно заселенными уже в XVI–XVIII веках, вроде Франции, Германии или Великобритании. Эту скудную информацию можно дополнить анализом сведений, доступных по отдельным физическим объектам (например, численности тракторной техники, расширению орошаемых земель). По итогам такого анализа выявляются четыре типичных сценария:

а) В странах, принадлежавших к числу западных колоний, основной капитал первоначально был маленьким, но в ходе заселения в XIX–XX веках он быстро рос. Затем, после периода относительного застоя, в 1930-е годы на волне стремительной механизации начался подъем инвестиций.

б) Развитые и давно заселенные страны Западной Европы традиционно имели очень крупный запас основного капитала, в виде строений и вложений в мелиорацию. Поэтому до начала Второй мировой войны капитал там увеличивался значительно медленнее, чем в западных колониях, затем начался его бурный рост.

в) В «отсталых» давно заселенных странах, в первую очередь в Китае, в начале XIX века запас основного капитала был довольно большим, может быть, даже большим, чем в Европе, так как рисоводство требовало больших вложений в орошение. Вплоть до недавнего времени он увеличивался либо медленно, либо не увеличивался вообще, а затем быстро пошел вверх на фоне активного использования не только удобрений, но и техники.

г) В «отсталых» слабозаселенных регионах (например, в Африке) первоначально основной капитал практически отсутствовал – им располагали лишь немногочисленные хозяйства, занятые производством товарных культур на экспорт. И до Второй мировой войны основной капитал рос в этих регионах тем же темпом, что и население. Начиная с 1950 года душевой запас капитала стал увеличиваться, но намного медленнее, чем в Азии.

Подведем итоги: на протяжении описываемого периода увеличивались все факторы сельскохозяйственного производства. Однако после 1950 года, по-видимому, их рост замедлился – по крайней мере это верно для рабочей силы и площади земель. Крайне маловероятно, что основной капитал ускорил свой рост в достаточной степени, чтобы уравновесить это замедление. Следовательно, увеличением затрат нельзя объяснить резкое ускорение сельскохозяйственного производства после 1950 года.

Формула успеха: интенсивный рост

После 1950 года существенная часть прироста сельскохозяйственного производства объясняется более эффективным использованием ресурсов, или, иначе говоря, – увеличением совокупной производительности факторов производства. Такой вывод можно сделать из предыдущего параграфа. В табл. 3.3 приведены имеющиеся в литературе оценки этого показателя за период до 1938 года, усредненные по соответствующему континенту.

Внимание привлекают два стилизованных факта. Первый, и самый важный, – совокупная производительность росла почти во всех странах и почти во все периоды.

ТАБЛИЦА 3.3

Изменения в совокупной производительности факторов перед Первой мировой войной

* Соединенные Штаты и Канада.

Источники: Van Zanden 1991; Federico 2005 Statistical Appendix Table IV и Lains and Pinilla 2009.

Темпы роста могут показаться низкими, но это в любом случае гигантский прорыв по сравнению со стагнацией, которая, как считается, была характерна для сельского хозяйства традиционного типа. Кроме того, даже маленькие темпы роста складываются в значительные показатели, если выдерживаются достаточно долго. Например, рост на 0,5 % в год в течение сорока лет увеличивает совокупную производительность на четверть. Во-вторых, рост производительности со временем ускорялся – по крайней мере в Западной Европе и Соединенных Штатах (в других регионах динамика была более разнородной). В Египте, на Филиппинах и в Советском Союзе производительность даже снизилась. Что касается периода после Первой мировой войны, то данных о нем в избытке – для каждой страны существуют буквально сотни различных оценок. Используя данные ФАО о выпуске и затратах за период с 1960 по 2000 год и принимая поголовье скота и численность сельскохозяйственной техники в качестве показателя всего капитала, можно вычислить темпы роста совокупной производительности по миру в целом. Результаты будут немного различаться в зависимости от способа вычисления, варьируясь от 1 до 1,25 % в год, что соответствует 50 и 66 % совокупного увеличения за сорок лет. Если вычислить простое среднее оценок по отдельным странам за период после Первой мировой войны, то величина получится гораздо меньше – «всего» 0,7 %. Это результат очень низких показателей большинства стран Африки и социалистического блока, на долю которых приходится лишь незначительная доля мирового выпуска. С другой стороны, чрезвычайно быстрый рост совокупной производительности происходил в развитых странах и в Китае. В странах ОЭСР средние темпы роста после войны составили примерно 2 %, превысив довоенные темпы вдвое, что подтверждало тенденцию к ускорению производительности, наметившуюся еще в межвоенный период. В Китае при социалистической системе наблюдался застой или даже снижение производительности. Затем, в первой половине 1980-х годов темпы ее роста подскочили до 5–6 % в год, хотя вскоре, к концу 1980-х и в 1990-е годы, они снова замедлились. Наконец, вопреки широко распространенным страхам, данных, которые бы подтверждали замедление роста совокупной производительности в конце 1990-х – начале 2000-х годов, не существует (Fuglie 2008).

Чаще всего полагают, что уровень совокупной производительности зависит только от технологий – но это не обязательно так. Он может повышаться (или снижаться) даже в отсутствии каких-либо технологических изменений, если размещение экономических ресурсов при этом становится более (или менее) эффективным. Благодаря изощренным статистическим процедурам получается разделить влияние двух факторов на рост производительности. С одной стороны, можно установить влияние собственно технического прогресса (точнее, найти темп, с которым расширяется передний край технологий, определяющий максимально возможную совокупную производительность при данных затратах факторов). А с другой – выделить влияние изменений в эффективности использования ресурсов, или формально определить, насколько сильно меняется расстояние между передним краем производительности и ее фактическим уровнем. Если темпы роста совокупной производительности отрицательные, это значит, что страна отдаляется от своего потенциального уровня, поскольку не расходует ресурсы эффективно. Причиной этому могут быть ненадлежащие институты или неправильная экономическая политика. Тогда статистические процедуры время от времени выдают очень большие отрицательные величины, снижающие общую среднюю.

Обсуждению институтов и политики посвящены следующие параграфы главы. Здесь мы остановимся на техническом прогрессе, то есть разработке и внедрении инноваций. Мы не станем вдаваться в подробности: даже самое беглое перечисление наиболее важных инноваций в сельском хозяйстве потребовало бы нескольких страниц. Достаточно будет сказать, что все эти нововведения можно разделить на четыре основные категории: методы культивации; новые сорта растений и породы животных; применение химических продуктов (в первую очередь удобрений) и использование машин. Первые три категории главным образом нацелены на повышение производительности почвы, то есть на ее более интенсивное использование. Новые методы культивации позволяли сократить время нахождения земли под паром – традиционный способ восстановить плодородие. В традиционных сельскохозяйственных системах пребывание под паром занимало от двадцати до тридцати лет в наиболее примитивном подсечно-огневом земледелии до одного года – двух лет в Западной Европе. Непрерывное возделывание без держания под паром было возможно только при регулярном орошении, то есть в немногочисленных районах Европы и рисоводческих регионах Китая. Начиная с XVIII века в Европе земледельцы вместо пара стали засаживать поля обогащающими почву растениями (бобовыми и различными сортами трав), которые можно было использовать в пищу людям и скоту. Однако сажать эти растения нужно было в определенной последовательности (применять ротацию), что ограничивало земледельцев в выборе сортов зерновых и лишало их возможности реагировать на изменения в спросе. Дальнейшего роста производительности можно было добиться применяя усовершенствованные сорта растений или искусственные удобрения, которые стали появляться с середины XIX века. Начиная с 1880-х годов их потребление в развитых странах постепенно повышалось и достигло максимума около 1980 года (затем рост прекратился). В наименее развитых странах оно начало бурно расти в 1950-х годах. При условии сверхинтенсивного применения искусственных удобрений в некоторых регионах Южной и Восточной Азии можно собирать до трех урожаев риса в год. Помимо этого, в XX веке появилось огромное количество новых культурных сортов растений, или культиваров. В традиционном сельском хозяйстве новые сорта растений могли возникнуть только в ходе случайного открытия (либо их импортировали из другого региона). Ввоз из-за границы был главным источником новых сортов в эпоху Великих географических открытий, однако к концу XIX века сортов, пригодных для переселения на новые территории, практически не осталось. Новые сорта можно было получать скрещивая уже известные, однако первые попытки такого рода к успеху не привели. Эффективные приемы выведения были разработаны лишь в начале XX века, после того как были (пере)открыты законы генетики. Первым крупным достижением в этой области стала гибридная кукуруза, которая в 1930-е годы быстро распространилась в «кукурузном поясе» США[14]. Однако действительно переломный момент в истории наступил после того, как были выведены новые сорта зерновых, подходящие для культивации в наименее развитых странах. Их применение, начавшееся в конце 1950-х годов, настолько сильно повысило урожайность, что эти сорта стали называть высокоурожайными, а их распространение получило название Зеленой революции. Отличие четвертой категории инноваций – механизации – состоит в том, что она в основном нацелена на повышение производительности труда. В начале XIX века были усовершенствованы такие сельскохозяйственные орудия, как плуг, а в 1843 году изобретена первая сельхозмашина— механическая жатка. Однако эффект от этих инноваций оставался ограниченным, так как отсутствовал источник энергии, подходящий для полевых работ. Таким образом, настоящая механизация сельского хозяйства началась лишь после запуска первых тракторов с двигателем внутреннего сгорания (1900-е годы). В конце 1920-1930-х годов тракторы быстро распространились в Соединенных Штатах, в 1950-1960-е годы – в других развитых странах, а начиная с 1970-х годов – в остальном мире.

Чем объясняется разрыв в темпах внедрения инноваций, по большей части и определяющий несовпадение динамики повышения совокупной производительности в разных регионах? Общее правило гласит, что внедрение инноваций зависит от уровня развития страны и от ее обеспеченности факторами производства. В общем, чем больше та или иная инновация экономит редкий фактор производства и, наоборот, использует фактор, имеющийся в избытке, тем вероятней ее внедрение. За исключением, может быть, ротации, все новые технические приемы требовали дополнительных инвестиций в сравнении с традиционными технологиями и поэтому не подходили для наименее развитых стран, где капитала не хватало, а финансовые институты, призванные снабжать капиталом фермеров, часто работали не очень эффективно (см. параграф «Методы финансирования сельского хозяйства» ниже). Однако обеспеченность факторами производства влияла на степень внедрения инноваций и в странах с избытком капитала. В Европе земельных ресурсов мало, по крайней мере по сравнению с бывшими западными колониями, где более редкий фактор – это труд. Поэтому следовало бы ожидать, что Европа первой пойдет по пути использования удобрений и новых сортов растений, а территории, заселенные европейцами, будут лидировать в области механизации. На практике так оно и вышло. Перед Первой мировой войной Европа и Соединенные Штаты отличались друг от друга в выборе новых технологий. Хотя ситуация отчасти выровнялась, различия никуда не делись. Хайями и Раттан в своей книге, вызывавшей бурную полемику (Hayami and Ruttan (1985), заходят еще дальше и утверждают, что обеспеченность факторами влияет не только на выбор инноваций для внедрения, но и на их производство. Страны с нехваткой земельных ресурсов больше инвестируют в разработку землесберегающих инноваций, и наоборот. Однако Олмстед и Род (Olmstead and Rhode 2008) с такой точкой зрения не согласны. Они указывают, что до Второй мировой войны Соединенные Штаты в землесберегающие инновации вкладывали больше, чем в трудосберегающие технологии механизации, главным образом стараясь защититься от новых вредителей и болезней.

Степень развития и уровень интенсивности применяемых факторов производства влияют на выбор инноваций во всех секторах экономики, однако в сельском хозяйстве технический прогресс отличался тремя дополнительными особенностями.

1. Урожайность растений в том или ином районе зависит от окружающей среды, или, точнее говоря, от того, насколько обычные для данной местности условия (качество почвы, количество осадков, температура и т. д.) отличаются от идеальных условий. Олмстед и Род (Olmstead and Rhode 2008) приводят множество примеров подобной чувствительности к окружающей среде, однако самый поразительный из них – сорта пшеницы в Соединенных Штатах. Сорта растений, подходившие к условиям Восточного побережья, также были устойчивы к климату северных штатов Великих равнин – эти регионы превратились во всемирную житницу благодаря сортам, ввезенным из России. Подобная чувствительность означает, что для внедрения новых сортов растений нужен большой объем НИОКР применительно к данной местности. Чтобы отобрать наиболее подходящий вид семян, скажем, для Северной Дакоты, нужно перепробовать десятки, а то и сотни сортов в условиях штата, что требует больших затрат средств и рабочего времени специалистов на экспериментальных станциях. То же самое касается и подбора правильной смеси удобрений, идеальной схемы севооборота и т. д.

2. Многие так называемые биологические инновации не являются полностью монополизируемыми (appropriable) – изобретатели не могут полностью присвоить себе все выгоды от своих вложений в НИОКР. Удобрения и техника, напротив, в значительной степени монополизируемы, потому что их трудно скопировать (к примеру, лишь немногие фирмы могут производить тракторы) и можно запатентовать. С другой стороны, любой земледелец способен перенять успешную схему севооборота у своего соседа и получить столько семян нового естественного сорта из одного семечка, сколько ему захочется. Что касается гибридных сортов, то их получение требует определенных научных мощностей, которые, правда, можно создать при очень небольших инвестициях. Таким образом, вложения в НИОКР в сфере биологических инноваций, как правило, ниже общественно оптимального уровня, а технический прогресс – медленнее, чем мог бы быть.

3. Последнее по порядку, но не по значению: взаимосвязь между интенсивностью использования факторов производства и выбором внедряемых инноваций более сложная, чем следует из простой модели выше, и тому есть две причины. Во-первых, классифицировать инновации по этому параметру не так просто, как кажется. Для каждой инновации нужно сочетание нескольких факторов, и эта комбинация с необходимостью меняется во времени. Удобрения требовали больше затрат труда, когда их необходимо было вносить вручную, а ранние модели машин, работавшие на конной тяге, требовали земельных ресурсов, чтобы кормить лошадей. В обоих случаях требования менялись в результате дальнейших инноваций (появления трактора, машин для внесения удобрений). Во-вторых, в сельском хозяйстве инновации часто дополняют друг друга или же взаимозависимы, то есть работают только тогда, когда их внедряют одновременно. Классический пример – это высокоурожайные сорта растений, которые действительно повышают урожайность только в том случае, если их обильно снабжать удобрениями и водой. Если выявить взаимодополняющие эффекты не удается, то фермеры нередко отбрасывают потенциально полезные инновации, технический прогресс замедляется. Но без систематических испытаний на местности определить искомые эффекты едва ли возможно.

Эмпирический материал этих двух параграфов позволяет прийти к простому заключению: в XIX веке сельскохозяйственное производство росло в основном за счет увеличения затрат, а рост эффективности внес сравнительно небольшой вклад. В XX веке его роль неуклонно возрастала и продолжит расти. Пожалуй, в будущем рост эффективности останется единственным источником повышения сельскохозяйственного производства.

Права собственности современного типа: непременное условие?

В истории сельского хозяйства экономисты могут найти много подтверждений для своей веры в превосходство системы частных прав собственности над традиционными правами (De Soto 2000; де Сото 2004). Полное право собственности на землю, в том числе важнейшее право продавать ее и оставлять в наследство, сдерживает чрезмерную эксплуатацию земли ради краткосрочных выгод (так называемая трагедия общественного достояния), стимулирует вложения в улучшение отдельных участков, орошение, сельскохозяйственные постройки и многолетние насаждения, упрощает перемещение людских ресурсов внутри секторов экономики и между ними, а также дает фермерам гарантию под займы, которые можно потратить на улучшение хозяйства.

В начале XIX века современное право собственности на землю встречалось только в Западной Европе, в колониях, уже заселенных европейцами, и в некоторых регионах Азии, включая большую часть Китая (Kishimoto 2011; Pomeranz 2008). В некоторых регионах, в первую очередь в Восточной Европе и в отдельных частях Индии, феодалы или другие могущественные лица все еще сохраняли право на долю продукта и/или рабочего времени земледельца (барщина). Во многих других местах земля находилась в общинном владении тех, кто ее обрабатывал. Даже в Западной Европе сельские общины владели большей частью лесов и крупными полосами пашни. Народы с наиболее примитивным сельскохозяйственным укладом, к примеру, коренные народы Америки, охотились или занимались собирательством коллективно, однако земля в большинстве случаев была поделена между домохозяйствами, имевшими исключительное право на ее возделывание в течение установленного срока. Этот срок мог быть очень коротким, как в примитивных системах подсечноогневого земледелия Африки, или довольно продолжительным, как в России после отмены крепостного права в 1861 году, но по его истечению земля могла быть перераспределена между членами общины (по крайней мере теоретически). Кроме того, у общины сохранялся некоторый контроль над выбором сельскохозяйственных практик, который часто включал право на долю продукта, например в форме права выгуливать скот на земле под паром. Считается, что этот контроль стеснял технический прогресс, не давая склонным к инновациям земледельцам экспериментировать с новыми приемами. Исходя из данной логики, господство традиционных прав собственности отчасти объясняет застойность и отсталость традиционного сельского хозяйства. Отсюда же следует вывод, что права собственности – это важнейшее условие роста производительности.

За последние два столетия система прав собственности прошла процесс модернизации, который тем не менее протекал медленно, далеко не линейно и до сих пор полностью не завершился. Первым регионом, который в рассматриваемый период включился в процесс модернизации, была Восточная Европа – там феодальная система собственности исчезла в первой половине XIX века. Землю поделили между бывшими крепостными крестьянами и бывшими помещиками, во многих случаях получившими еще и денежный выкуп. Особенно выгодными условия этой сделки были для прусских юнкеров, которым заплатили большую сумму и отдали половину всей земли, после чего они наняли бывших крепостных как наемных рабочих. В России бывшие крепостные получили около четырех пятых своих бывших наделов, однако собственность на землю перешла не к частным хозяйствам, а к общине. Манифест об освобождении крестьян сильно улучшил их положение, однако в его цели не входило установить современные права собственности на землю. С этой точки зрения решительным шагом вперед стала столыпинская реформа, начатая после революции 1905 года. Реформа позволяла крестьянам получить полное право собственности на возделываемую землю или полностью распустить общину (при двух третях голосов за). Однако крестьяне встречали права собственности современного типа без особого энтузиазма: к 1916 году лишь четверть из них (с 15 % земли) предпочла покинуть общину. Во многих других странах, в том числе в Турции и Индонезии, продиктованные обычаем права на возделывание земли, пускай и не вполне определенные, постепенно превратились в полное право собственности. Этот процесс, как правило, осуществлялся поэтапно, и в ряде случаев эти этапы растягивались на долгое время. К примеру, земельный кодекс Турции 1858 года признавал за крестьянами право передавать в наследство обрабатываемую землю, хотя право продавать ее крестьяне получили лишь в 1940-е годы.

Переход от традиционных прав к полной собственности осуществлялся отнюдь не так плавно, если правящая элита имела чужеродное происхождение. В Мексике помещики, в основном испанских кровей, пользуясь Законом об отчуждении 1856 года[15], изъяли большую часть общинной земли и свели коренных крестьян к положению наемных рабочих на своих асьендах. Европейские завоеватели смотрели на охотничьи угодья коренных племен Америки и африканские саванны, находившиеся под паром в рамках подсечно-огневой системы земледелия, как на пустующие земли, которые можно самовольно захватывать, игнорируя при этом права коренного населения. То, как разворачивалась экспроприация, зависело от степени спроса на землю со стороны потенциальных переселенцев из Европы. Умеренный климат заморских регионов манил многих, и в итоге колониальные власти изъяли у коренного населения практически всю землю, ограничив его проживание резервациями. Способ распределения наделов между фермерами отличался не только по миру, но и в пределах одной страны. К примеру, в США около 30 % угодий было продано земледельцам, 30 % роздано железнодорожным компаниям, которые затем продали землю потенциальным фермерам, чтобы собрать средства для строительства трансконтинентальных путей, а остаток земель был бесплатно предоставлен всем, кто обещал их возделывать (так называемая система гомстеда). В большинстве стран тропической Африки спрос на землю со стороны европейцев был сравнительно небольшим, поэтому коренное население продолжало владеть большей частью земель в соответствии с традиционными правами собственности. В 1940-е годы колониальные администрации начали регистрировать права собственности («наделять титулами») индивидуальных фермеров, и с тех пор этот процесс не прекращался, получив всестороннюю поддержку от международных организаций, таких как Всемирный банк. В 1990 году, согласно Всемирной сельскохозяйственной переписи, на долю племенных земель приходилось лишь 0,34 % всех земель в мире, однако в Африке эта доля все еще равнялась 14 %.

Стоит упомянуть несколько эпизодов, когда триумфальное шествие современных прав собственности по миру натолкнулось на непреодолимое препятствие в виде крестьянской революции. Так, в Мексике в период с 1920 по 1964 год около половины всей земли было экспроприировано и возвращено сельским обществам (эйхидос). После революции в России большевики захватили все оставшиеся помещичьи хозяйства и раздали наделы крестьянам. Наконец, в 1930 году они изъяли землю и создали огромные коллективные хозяйства. Последовавший за этим спад производства и репрессии против недовольных крестьян обернулись ужасным голодом, который унес миллионы человеческих жизней. Этот горький опыт не помешал Советскому Союзу навязать коллективную форму собственности в большинстве стран Восточной Европы после Второй мировой войны. Советский опыт попыталась повторить китайская Коммунистическая партия в начале своей политики Большого скачка, в 1958 году. В долгосрочной перспективе коллективная форма сельского хозяйства доказала свою крайнюю неэффективность. В ней сочетались трудности надзора, возникающие у крупных хозяйств капиталистического типа (см. следующий параграф), к тому же еще и усугубленные отсутствием денежных стимулов, и недостатки централизованного планирования, характерные для социалистической системы в целом. Производство росло лишь благодаря огромному увеличению затрат ресурсов – в первую очередь удобрений. Возврат к рыночной системе занял много времени и, по всей видимости, не завершился до сих пор. После ряда локальных экспериментов Китай в 1979–1980 годах на национальном уровне вернулся к системе семейных хозяйств, которая получила вполне бюрократическое название системы подворной ответственности. Затем, в 1980-е годы Китай либерализовал рынки сельскохозяйственных товаров и в 1992 году отменил планирование вовсе. Тем не менее семейные фермерские хозяйства до сих пор формально выступают как долгосрочные арендаторы государственной земли, которую они не могут продать (хотя имеют право субаренды и передачи в наследство). Отменив в 1992 году коллективную собственность на землю, бывшие социалистические страны пошли очень разными путями – от полной приватизации в Польше и Чехословакии до сохранения коллективных хозяйств в Беларуси.

Насколько факты подтверждают пользу частной собственности для сельского хозяйства? Китай служит самым ярким положительным примером. Вслед за возвратом к семейным хозяйствам в 1980-е годы начался бурный рост совокупной производительности факторов (см. предыдущий параграф). Тем не менее во многих случаях, в том числе в бывших социалистических странах Европы, переход к праву частной собственности дал гораздо менее впечатляющие результаты. Некоторые эконометрические оценки не обнаруживают никаких положительных эффектов от «наделения титулами», в большинстве же случаев выгоды не оправдывают ожиданий. Как утверждают Дайнингер и Цзинь (Deininger and Jin 2006), иногда результаты можно объяснить несовершенством статистических инструментов, однако в остальных случаях выгоды действительно могут быть маленькими, что говорит о довольно высокой эффективности традиционных прав. К примеру, некогда исследователи полагали, что без огораживания остатков общинной земли частными лицами в Европе не возник бы современный севооборот и не высвободилась бы необходимая для городов рабочая сила. Сегодня огораживание больше не считается важным условием для промышленной революции в Англии, хотя Олссон и Свенссон (Olsson and Svensson 2010) находят подтверждение тому, что в Южной Швеции огораживания положительно повлияли на производительность. Гершенкрон (Gerschenkron 1966) утверждал, что общинное владение землей было одной из причин отсталости России в XIX веке и в конечном итоге привело к большевистской революции. С его точки зрения, столыпинские реформы наступили слишком поздно и были слишком ограниченными. С другой стороны, Грегори (Gregory 1994) заявлял, что на практике крестьяне могли легко обходить правила, установленные общиной. Ни тот ни другой автор не подкрепил свои доводы количественными данными – их привел лишь Нафцигер (Nafziger 2010). Он показывает, что рынки факторов сельскохозяйственного производства существовали и что домохозяйства прибегали к ним, чтобы сгладить шоки (например, внезапную смерть кормильца). Тем не менее правила общины были вовсе не так малозначительны, как считал Грегори, – они замедляли этот процесс адаптации. Данные, которые достоверно подтверждают этот вывод, доступны лишь для Московской губернии. Но они подталкивают и к выводу более общего свойства: права собственности традиционного и современного типа – это лишь обобщенные понятия, которые могут объединять очень разнородные явления. Чисто теоретически последний тип, конечно, совершенней, однако во многих случаях крестьяне находили способ обойти преграды традиционной системы.

Капиталистический подход к организации сельскохозяйственного производства: тупиковый путь?

Распространение фабричной системы было одним из главных новшеств промышленной революции. Аналогом фабрики в сельском хозяйстве была ферма капиталистического типа – крупное хозяйство силой, управляемое помещиком или арендатором, где трудились батраки. Наемных работников в сельском хозяйстве привлекали и до сих пор широко привлекают как дополнительный источник трудовых ресурсов, особенно на время сбора урожая. Но называть хозяйство «капиталистическим» следует только в том случае, если наемные работники составляют большую часть ее постоянной рабочей силы. В начале XVIII века фермы такого типа были широко распространены в зерновых районах юго-восточной Англии и в последующие десятилетия они распространились на остальную территорию страны, к 1851 году превратившись в господствующую форму организации сельского хозяйства (Shaw – Taylor 2012). В других частях Европы «капиталистические» фермы встречались довольно редко и были ограничены отдельными областями: долина реки По в Италии, восточный берег реки Эльбы в Германии, некоторые винодельческие районы Франции (Бордо). Крупные имения с наемным трудом (латифундии) существовали в Южной Америке и Средиземноморье, однако их редко относили к капиталистическим, поскольку считали слишком отсталыми в технологическом плане (см. гл. 13 первого тома). Предполагалось, что они способны конкурировать на мировом рынке только ценой нещадной эксплуатации своих батраков, прикованных к земле квазифеодальными отношениями. Таким образом, в середине XIX века сельское хозяйство капиталистического типа было принято рассматривать как почти британскую новинку. Но тогда и современная фабричная система была почти исключительно британским явлением. Поэтому марксисты предсказывали, что Европа и остальной мир видит в лице Англии свою будущую эпоху промышленного сельского хозяйства, в котором капиталистические фермы не будут уступать по размерам промышленным компаниям и вытеснят с рынка неэффективные семейные хозяйства и традиционные латифундии.

Любой, кто обладает хотя бы самыми скромными знаниями о мировом сельском хозяйстве, подтвердит, что предсказание марксистов не сбылось. Тем не менее доказать этот тезис не так легко, как кажется на первый взгляд, потому что у нас нет данных о доле «капиталистических» хозяйств и ее динамике. Многие государства начали собирать информацию о размерах и формах управления хозяйствами в XIX веке, и начиная с 1930 года ФАО стало обобщать эту информацию в своих выпусках всемирной сельскохозяйственной переписи. К сожалению, охват стран от одного выпуска к другому меняется и, что самое главное, в переписи «капиталистические» фермы не выделяются в особую категорию. В них проводится различие между землями племен, хозяйствами арендаторов и участками в личной собственности; на долю последних приходилось около двух третей всей пахотной площади в 1950 году и трех четвертей в 2000 году (Federico 2006). В эту последнюю категорию как раз и попадают «капиталистические» фермы, при прочих равных, более крупные, чем семейные хозяйства. Следовательно, если бы произошло их распространение, то средний размер хозяйства должен был бы увеличиться. Но согласно переписи, в период с 1950 по 1990 год размер хозяйств сократился на 40 % в Азии, где он изначально был небольшим, и на 30 % в Латинской Америке. Средняя площадь возделываемых одним домохозяйством земель выросла на 20 % в Европе и более чем вдвое в Северной Америке. Теоретически этот рост мог бы означать распространение хозяйств «капиталистического» типа, однако ситуация в Соединенных Штатах, где сельское хозяйство имеет, пожалуй, самые развитые в мире формы, не подтверждает эту гипотезу. В американской сельскохозяйственной переписи 2007 года (US Department of Agriculture 2007, Table 64) выделяется семь категорий, начиная с «хозяйств с ограниченными ресурсами» и заканчивая «очень крупными»), а также категория «несемейных» хозяйств (находящихся в собственности у корпораций). На долю последних приходится около одной пятой совокупных продаж, однако в каждом из них работало в среднем лишь трое постоянных наемных работников и, что самое главное, 90 % этих предприятий принадлежали семьям. Если добавить к ним «очень крупные семейные хозяйства» (с годовой выручкой свыше 1 млн долларов и средней численностью постоянных работников равной четырем), то доля крупнейших ферм в совокупной выручке вырастет до 75 %. Это очень крупные предприятия по сравнению с крестьянскими владениями в традиционной сельскохозяйственной системе, однако они все равно теряются на фоне сектора в целом. Лишь 5,584 тыс. хозяйств (всех категорий) имели выручку более 5 млн долларов, при этом их средняя выручка составляла 14,9 млн долларов, что равно 0,05 % совокупного оборота сельскохозяйственной продукции.

Подводя итог, мы видим, что данные однозначно указывают на то, что крупные хозяйства «капиталистического» типа всегда являлись периферийным типом организации производства, и если и имели хоть какой-то вес в мировом производстве, то в ходе XX века он падал. Можно возразить: опираясь на данные о площади земель из переписей, мы занижаем долю «капиталистических» хозяйств и их рост во времени, поскольку они производительней остальных способов организации. В XIX веке на таком допущении строилось представление об их превосходстве. Однако эта гипотеза не подтверждается данными. Величина валового выпуска с единицы площади либо не связана, либо отрицательно связана с размерами хозяйства. Кроме того, в американских данных за основу статистики взята величина выручки, а не площадь земли.

Фундаментальный провал «капиталистического» способа организации производства – это специфическая особенность сельского хозяйства, и ей нужно найти какое-то объяснение. Проще всего успех семейных хозяйств объяснить вмешательством государства. В XX веке крупные хозяйства и, прежде всего, латифундии, имели дурную славу, и на то были идеологические и политические причины. С конца XIX века лозунг «Землю – крестьянам!», словно боевой клич, призывал к народным бунтам, и победоносные мексиканская и, в первую очередь, русская революция дали надежду на его осуществление. После Первой мировой войны руководители новых государств в Восточной Европе провели земельную реформу, чтобы с ее помощью завоевать поддержку населения и отбить желание идти по русскому пути (Jorgensen 2006). Схожим образом, опасаясь, что пример коммунистической революции в Китае станет заразительным, земельную реформу после Второй мировой войны предприняли страны Азии и другие развивающиеся государства. Кинг (King 1977) насчитывает двадцать три крупные земельные реформы в период после 1975 года. Однако потребность реформ остро ощущалась не только в бедных странах, над которыми нависала угроза революции. В Европе, где начиная с XIX века избирательными правами начали пользоваться арендаторы и сельскохозяйственные рабочие, земельная аристократия постепенно утратила часть своего политического влияния. В некоторых странах, например в Италии, латифундии разделили насильственным образом, тогда как в других, в том числе в Великобритании, помещиков заставили продать свои имения, установив запретительно высокие налоги на наследование и ограничив размер сельскохозяйственных рент в периоды высокой инфляции (Swinnen 2002).

Тем не менее государственное вмешательство – лишь одно, в лучшем случае, частичное объяснение успеха семейных хозяйств. Земельная реформа могла передать участки крестьянам, но она не гарантировала, что в долгосрочном периоде семейные хозяйства выживут в конкурентной борьбе, если при этом не будут жизнеспособны в экономическом плане. Были случаи, когда реформы в итоге кончались потерей новыми фермерами земли и хозяйств в пользу более крупных владений. Иногда они выживали только благодаря государственным субсидиям. Но в большинстве случаев семейные хозяйства действовали и процветали без особой помощи от властей. Причину их успеха можно сформулировать в одном предложении: издержки на надзор над наемными работниками в хозяйствах «капиталистического» типа превышали выгоды от возделывания земли в крупном хозяйстве и соответствующую экономию за счет расширения производства.

Надзор над работниками требует больших расходов во всех секторах, однако в сельском хозяйстве он особенно дорог по двум причинам. Во-первых, сельскохозяйственные рабочие рассыпаны по большой территории, а не собраны под одной крышей. Во-вторых, ненадлежащее исполнение некоторых задач (например, подрезка ветвей) может наносить серьезный, долговременный урон, который, что самое главное, трудно быстро выявить. Небрежный работник может с легкостью снять с себя ответственность и списать все на природные факторы. Кстати, на жатве – ограниченной во времени и пространстве задаче – помощников крестьяне нанимали издревле. Однако в большинстве операций наибольших усилий от работника можно добиться, только если дать ему право на часть продукта. Это условие выполняется по определению в хозяйствах, где крестьянин сам владеет землей, поскольку только ему принадлежит весь урожай, за исключением части, отдаваемой в виде налога, и поскольку он прикреплен к земле долгосрочными интересами. Другой вариант предполагает, что собственник, не возделывающий землю, и семейство земледельцев вступают в соответствующее соглашение об аренде. Довольно легко стимулировать работника повысить свою производительность, если он имеет право на долю совокупного урожая (издольщина) или на весь урожай, за исключением некоторого заранее определенного вычета (система аренды с твердой рентой). Труднее разработать такое соглашение, при котором у арендатора не возникало бы соблазна нарастить производство в краткосрочном периоде ценой ущерба для хозяйства в целом, но при этом он смог бы возместить свои вложения в землю. И действительно, сельское хозяйство изобилует самыми разнообразными видами контрактов, которые лучшие специалисты изучали, пытаясь обнаружить свидетельства неэффективности и/или эксплуатации. Исследований об издольщине громадное количество и рассмотреть их здесь не представляется возможным. Достаточно будет подчеркнуть, что данные о размерах хозяйств в сочетании с данными о типах арендных отношений показывают, что арендаторы – это второй по распространенности тип организации сельскохозяйственного производства после семейной фермы, владеющей землей. Таким образом, этот род контрактов, при всех своих несовершенствах, оказался более эффективным по сравнению с индивидуальным контрактом между наемным работником и управляющим/собственником «капиталистического» хозяйства.

В промышленности крупные фабрики намного эффективней маленьких мастерских (см. гл. 2 настоящего тома), однако в сельском хозяйстве это не так. Почти все трудосберегающие нововведения (новые сорта семян, удобрения, схемы севооборота) нейтральны в отношении масштаба производства, то есть одинаково применимы и на маленькой ферме, и в крупном имении. С другой стороны, большинство сельскохозяйственных машин прибыльно, только если масштаб производства (к примеру, площадь убираемого урожая с помощью комбайна) превышает некое минимальное пороговое значение. В своей знаменитой статье, породившей очень большие споры, Дэвид (David 1971) утверждал, что в 1840-е и 1850-е годы многие американские хозяйства не стали внедрять механическую технику, поскольку их пашня не достигала минимального размера, оправдывавшего покупку жатки. Не так давно ряд авторов исследовал вопрос, существовали ли похожие пороговые эффекты и в случае с внедрением тракторов в США и других развитых странах (Duffy-Martini and Silberberg 2006). Они применяли разные методики и получали разные результаты, однако в общем и целом не могли подтвердить вывода, что маленький размер хозяйства создавал серьезное препятствие для механизации. В краткосрочном периоде фермеры с успехом решали проблему покупки техники, приобретая ее в складчину или арендуя у специальных организаций на договорных началах. В долгосрочной перспективе потребность в механизации была одной из причин укрупнения хозяйств в странах ОЭСР, наряду с оттоком населения в города, старением людей, занятых фермерством, и в ряде случаев – государственной политикой субсидирования крупных хозяйств (самый важный пример которой – так называемая структурная политика в Европейском союзе). Но с какой бы стороны мы ни смотрели на этот вопрос, оптимальный размер полностью механизированного хозяйства очень мал, если сравнивать его с оптимальным размером завода в такой отрасли с высокой экономией за счет масштаба, как автомобилестроение.

Это утверждение касается полевых работ и, с некоторыми оговорками, – животноводства, но не обработки сельскохозяйственного сырья. В своей основе это промышленная деятельность, поэтому технический прогресс, связанный с расширением масштабов производства, начавшийся в XIX веке, был для нее выгоден. Внедрение машин на паровом двигателе позволяло сокращать затраты, а в некоторых случаях, например в виноделии или в получении шелка-сырца, – повышать качество конечного продукта. Однако для этого требовались глубокие изменения в институтах, лежавших в основе организации мирового сельского хозяйства. Лишь небольшое число хозяйств имело достаточный объем производства, чтобы прибыльно применять современные машины. К ним относились сахарные плантации на Кубе – их владельцы в ряде случаев проводили внутреннюю железную дорогу, чтобы обеспечить быструю перевозку тростника, который необходимо давить в течение нескольких часов после сбора (Dye 1998). В XIX веке владельцы элитных виноградников в Бордо вкладывали деньги в собственные винодельные заводы, нанимая их бывших владельцев в качестве работников с высокооплачиваемым долгосрочным контрактом (Simpson 2012). Они считали, что необходимо контролировать все стадии процесса производства, чтобы производить вино высшего сорта. Все это, однако, были исключения из правила: в подавляющем большинстве случаев экономия на масштабах обработки не перевешивала транзакционные издержки, связанные с высокой концентрацией, и потери от слабого надзора. Минимальный объем продукции, необходимый для механической обработки, достигался либо с помощью покупки подлежащего переработке сырья на рынке, вместо его производства собственными силами (к примеру, покупка вина вместо винограда), либо путем создания производственных кооперативов.

Приобретение сырья на рынке – это идеальный выход, если его качество легко оценить до обработки. В Европе земледельцы отправляли зерновые на рынок и пользовались чужими мельницами для своего потребления начиная со Средних веков. В случае со скоропортящимися продуктами такой вариант не подходит из-за проблем с координацией. К примеру, для производства хорошего масла или вина высокое качество молока или винограда обязательно, однако оценить его заранее очень трудно и на это уходит слишком много времени – так было и в те времена, и сейчас. С другой стороны, чтобы получить молоко или виноград высшего сорта, нужно вложить инвестиции (например, закупить породистое стадо), а на них земледелец пойдет только в случае, если обрабатывающая фирма даст гарантии, что при покупке признает за продуктом высшее качество. Решить эту проблему можно, если между фермером и обрабатывающей фирмой заключен долгосрочный контракт, по условиям которого фирма обязуется приобрести всю продукцию, но только в том случае, если она соответствует некоему заранее установленному минимальному стандарту качества, а также обязуется предоставлять технические консультации, зерно и т. д. Подобные контракты распространились во многих развитых странах: в 2007 году на их долю приходилась примерно одна шестая всех контрактов в Соединенных Штатах. Однако это решение сопряжено со значительными транзакционными издержками и требует эффективной судебной системы для разрешения споров. Кроме того, фермер может опасаться монопсонии, то есть монополии одного покупателя (см. параграф «Мягкое государство» ниже). А потому самым распространенным способом решить проблему координации было создание фермерских кооперативов.

Хотя первые такие предприятия относятся к началу XIX века, главные институциональные инновации были осуществлены в 1880-е годы датскими производителями молока. К этому их подтолкнуло изобретение машины для получения молока – центробежного молочного сепаратора, который, согласно недавним оценкам, позволял осуществлять сепарацию на 10–20 % эффективнее, чем традиционный метод (Henriksen, Lampe, and Sharp 2011). Члены кооператива обязывались передать весь надой кооперативу, который имел право не принимать молоко, если оно не соответствовало стандартам качества. Сам факт наличия кооператива в данной местности препятствовал созданию там промышленных компаний и за отсутствием альтернативного покупателя фермерам приходилось поставлять молоко высокого качества и не обманывать. С другой стороны, все прибыли кооператива доставались фермерам и они не сомневались, что получат полную отдачу от своих вложений в породистых коров. Кооперативные маслобойни моментально завоевали успех в стране. За несколько лет их торговая марка («Датское масло») стала известна каждой семье, а сама Дания превратилась в главного поставщика масла в Европу, вытеснив с британского рынка Ирландию. Ирландские производители переняли датскую кооперативную модель лишь с задержкой и не в полном виде. Как показывают новые исследования, они не смогли сделать этого из-за слабой концентрации стад на данной территории, не оправдывавшей применение техники (то есть из-за недостаточного предложения молока), низкой доли ферм средних размеров и высокого уровня социальных конфликтов (O’Rourke 2007). В начале XX века датскую модель приспособили, пусть и с некоторым запозданием и не столь большими результатами, к производству вина, мясных изделий, а также фруктов и овощей. В последнем случае кооперативы осуществляют отбор, упаковку и сбыт продукции под своей собственной маркой (например, марка Sunkist в Соединенных Штатах). В конце XX века на долю кооперативов приходилось около половины всех продаж молока в Европейском союзе (до 94 % в Дании) и высокая доля продаж фруктов и овощей.

В Соединенных Штатах совокупные продажи кооперативов в период с 1915 по 2002 год в реальном выражении увеличились в восемь раз, достигнув 35_45 % от полного объема сельскохозяйственного производства. В наименее развитых странах, где потребность в производственных кооперативах острее всего, они добились гораздо меньшего успеха, несмотря на государственную поддержку. В научной литературе можно найти длинный список причин, которые могли привести к этому неудовлетворительному результату: высокая доля продуктов длительного хранения в совокупном выпуске; подверженность производственным шокам при отсутствии чрезвычайной помощи извне; высокая частота социальных и политических конфликтов; и последнее по порядку, но не по значению, – низкая обеспеченность социальным капиталом (Beltran Tapia 2012). В каждом отдельном случае важность каждого из этих фактов требует конкретного анализа.

Методы финансирования сельского хозяйства – формальные и неформальные

В сельском хозяйстве традиционного типа земледельцы обращались за кредитом в основном ради покупки потребительских товаров. Большой процент земледельцев обращался за займом на короткий срок, когда нужно было протянуть до следующего урожая, и еще больший процент обращался за долгосрочными займами, когда неурожай ставил их на грань голода. Причиной тому было отсутствие всяких форм государственной поддержки, кроме весьма специфического приходского пособия беднякам. Модернизация сельского хозяйства изменила характер спроса на кредит, но не уменьшила его. Повышение благосостояния фермеров и возросший доступ к субсидиям на национальном и международном уровне резко сократили спрос на чрезвычайный кредит, однако технический прогресс породил новые потребности в краткосрочном финансировании для покупки удобрений и в долгосрочном – для приобретения машин. Теоретически сельское хозяйство должно было извлечь немало выгод из развития банков, страховых компаний и других кредитных институтов. На практике же эти выгоды сильно сокращались из-за проблемы асимметричной информации, которая пронизывает сельское хозяйство сверху донизу (Banerjee and Duflo 2011). Как говорилось в предыдущем параграфе, производительность, а следовательно, и способность платить по долгам, зависят от обстоятельств, которые не поддаются контролю со стороны фермеров – например, от погоды и уровня цен. Поэтому у недобросовестного заемщика есть соблазн обмануть заимодавца. Сбор информации, необходимой для выявления надежных клиентов, обходится банку настолько дорого, что займы теряют всякую привлекательность. Сократить риски можно потребовав обеспечение в виде физических активов, но это дает доступ к кредиту только тем фермерам, у которых есть полные права собственности. А это значит, что доступа к нему нет не только у крестьян с традиционными правами собственности, но и у арендаторов, если у них нет согласия владельца земли. Кроме того, перспектива получить во владение семейное хозяйство и вести его дела для городского банка может выглядеть не слишком заманчивой, особенно в годы общего сельскохозяйственного кризиса. Поэтому банки и другие формальные финансовые институты заинтересованы выдавать кредиты свободно лишь заемщикам с большими и легкими для продажи активами, то есть только крупным землевладельцам. В итоге в традиционных обществах на долю институтов такого рода приходилась лишь очень небольшая доля сельскохозяйственных кредитов, к примеру лишь 2,5 % в Китае в 1930-е годы. Большинству земледельцев приходилось прибегать к услугам неформальных кредиторов – владельцев земли, местных ростовщиков, купцов и т. д., которые иногда заимствовали капитал у «формальных» институтов, зарабатывая на посредничестве немалые прибыли. Даже в 1970-е годы, согласно обширному исследованию Всемирного банка, на долю «неформальных» источников приходилось от 60 до 70 % всех кредитов в странах Азии, Ближнего Востока и Африки. Эти «неформальные» заимодавцы располагали гораздо большей информацией о том, кто из фермеров заслуживает доверия, поэтому могли избирательно подходить к каждому из клиентов. Надежных данных об уровне процентных ставок, которые они взимали, почти нет, однако величина свыше 100 % годовых встречалась нередко. Поэтому неудивительно, что «неформальные» кредиторы пользовались дурной славой лихоимцев, которые безжалостно эксплуатируют несчастных крестьян. Рэнсом и Сатч (Ransom and Sutch 1977) в своей знаменитой книге об американском Юге после Гражданской войны утверждали, что владельцы лавок имели монополию на выдачу кредитов и использовали ее, чтобы «финансово задушить» бывших рабов, не давая им тем самым выбраться из крайней нищеты. Существовала подобная монополия или нет, вопрос спорный, и, вообще говоря, одни лишь высокие ставки – это еще не достаточное свидетельство эксплуатации. Выдача займов крестьянам сопряжена с большими рисками. У них мало обеспечения и они подвержены одним и тем же видам шоков, поэтому местному неформальному кредитору почти невозможно диверсифицировать свой портфель. Тем не менее каковы бы ни были причины высоких процентных ставок, они мешали инвестициям и замедляли технический прогресс.

Одновременно происходил рост общего объема формального кредита, что, возможно, хотя бы отчасти компенсировало недостатки неформальных займов. В Индии доля формального кредита в общем объеме кредитования возросла с 7 % в 1950 году до 25 % в 1970 году и 60 % в 1981 году.

Это повышение было вызвано ростом сельского хозяйства, а также расширением полноценных прав собственности среди фермеров, хотя государственная поддержка, безусловно, также внесла свой вклад. С конца XIX века правительства стали создавать институты как для краткосрочного, так и – прежде всего – для долгосрочного кредитования земледельцев. Эти организации доказали свою эффективность в качестве каналов доставки в сельскую местность финансовых средств, хотя обходились они недешево. Коммерческие институты, пользовавшиеся государственной поддержкой, разорялись крайне часто. Более успешной оказалась деятельность организаций, созданных самими фермерами. Кредитные кооперативы в развитых странах имеют длительную традицию: первые институты такого рода были образованы в Германии в 1850-е и 1860-е годы. И с тех пор они получили широкое распространение, хотя и меньшее, чем кооперативы производственные. С другой стороны, в наименее развитых странах рост этих институтов был намного медленней, по крайней мере до недавнего расцвета микрофинансирования (в форме так называемых сельских банков[16]). По сравнению с «формальными» институтами кредитные кооперативы обладают явным преимуществом: земледельцы из одной деревни хорошо знакомы друг с другом и поэтому могут оценить кредитный риск, связанный с займами односельчанам – гораздо лучше, чем банковский клерк из города. В то же время кредитный кооператив крайне уязвим для внезапных шоков. Если по всем его членам ударяет одно и то же несчастье, например засуха, выжить кооператив сможет только прибегая к помощи внешних займодавцев. И действительно, уже на заре движения кредитных кооперативов они стали объединяться в региональные и национальные организации взаимной поддержки. Наконец, не так давно эти частные организации приобрели и формальные гарантии от государства.

Мягкое государство: защита потребителей и поддержка сельскохозяйственных исследований

Появление у государства в зрелой капиталистической системе нескольких новых задач сильно повлияло на развитие сельского хозяйства. В данном параграфе мы сосредоточимся на трех темах: защита интересов потребителей, политика в сфере конкуренции и поддержка научных исследований.

В большинстве доиндустриальных обществ задолго до появления капитализма современного типа правители оказывали помощь городским потребителям, хотя и исходили при этом, в первую очередь, из своих интересов. Они боялись голодных бунтов и поэтому старались обеспечить горожанам доступ к основным продуктам питания по умеренным ценам. Китайские императоры династии Цин создали обширную сеть государственных и местных зернохранилищ (Will and Wong 1991). В Европе центральные и местные органы власти использовали для поддержки целый ряд мер: вводили лицензию на куплю-продажу или полностью ее запрещали, приобретали или продавали зерно от имени города, устанавливали стандарты качества и цены на хлеб и другие продукты питания. В XIX веке эти старые формы регулирования исчезли. В Европе доверие к ним подорвали своей сокрушительной критикой деятели Просвещения, и во второй половине XVIII – первые десятилетия XIX века эти меры медленно были упразднены (Miller 1999; Persson 1999). В тот же самый период из-за усугубляющейся нехватки средств под угрозой закрытия оказались зернохранилища в Китае, и их работа окончательно прекратилась после восстания тайпинов в 1860-е годы. В XIX веке вопрос о защите городских потребителей встал с новой остротой: из-за низкой скорости транспорта, несовершенства методов консервации скоропортящихся продуктов и частой подделки качество пищи стало ухудшаться, и это создавало опасность для здоровья населения. Уже в 1856 году в США вступил в силу закон о минимальных стандартах качества молока, а в 1906 году был принят обширный закон о контроле качества мясных продуктов и закон о чистоте продуктов питания и лекарств. Эти нормы, нацеленные на улучшение качества пищи, непосредственно фермеров не затрагивали, поскольку они, как правило, продавали молоко и скот в хорошем состоянии. С другой стороны, эти нормы приносили фермерам пользу опосредованную, поскольку снижение риска порчи повышало спрос на свежую сельскохозяйственную продукцию и ее продажи. Кроме того, производители получали прямую выгоду от распространения законодательства о фальсификации на продукты, закупаемые ими в качестве сырья, – например, от введения закона о подделке семян в 1869 году и о подделке удобрений в 1894 году в Великобритании.

Поскольку рыночная доля отдельных хозяйств всегда оставалась пренебрежимо малой, антимонопольное законодательство никогда не затрагивало сельского хозяйства напрямую. Скорее, наоборот: фермеры добивались, чтобы государство ограничило конкуренцию на товарных рынках. Также они просили у государства помощи в борьбе с якобы имевшей место монопсонистической властью обрабатывающих фирм, торговцев и железных дорог, как и монополистической властью фирм, производивших их элементы затрат, – к примеру, поставщиков удобрений и владельцев складов. Для этого они пользовались лоббистскими методами, а в некоторых случаях и открыто вступали в политическую борьбу. В США фермеры составляли главную поддержку Народной партии, которая в 1890-е годы выступала за правительственный контроль над железными дорогами. Хотя фермеры и не добились на этом поприще успехов, они продолжали оказывать существенное политическое влияние на протяжении всей Эры прогрессивизма и в последующий период. В 1922 году им удалось добиться от конгресса принятия закона Кэппера – Волстеда, по которому сельскохозяйственные кооперативы исключались из-под действия статей антимонопольного законодательства. Французские производители вина пошли другим путем, и за ними устремились фермеры из других стран Западной Европы. В 1889 году виноделы из Шампани получили право закрепить наименование «Шампанское» за винами, произведенными в данной местности (система сертификатов о контроле подлинности происхождения, фр. appellation d’origine controlee). Затем, в 1904–1905 годах, ввели дополнительное ограничение – чтобы называться «шампанским», вино должно было быть изготовлено только из местного винограда (Simpson 2012). Это исключительное право в 1958–1959 годах признал и британский суд, и таким образом наименование «Шампанское» впервые получило защиту вне Франции. Использование места происхождения товара в качестве марки теперь разрешено не только для вина, но и для других продуктов, и права владельцев в Европейском союзе активно защищаются. Если закон Кэппера – Волстеда имеет явную антиконкурентную направленность, то использование места происхождения в качестве марки влияет на конкуренцию более сложным образом. Это, несомненно, снижает накал соперничества, так как не позволяет производителям из других регионов эксплуатировать успешный бренд. Кроме того, производители получают дополнительную информацию о месте происхождения товара, а следовательно, о качестве продукта.

Ключевое место среди мер государственной поддержки сельского хозяйства в XX веке занимали инвестиции в НИОКР. То, что одних только частных, ориентированных на прибыль инвестиций в немонополизируемые биологические инновации недостаточно, четко осознавалось с давних времен, и некоторые просвещенные землевладельцы старались восполнить этот недостаток. Гилберт[17] и Буссенго[18] разместили опытные сельскохозяйственные станции в своих поместьях в Ротамстеде в Англии (1843) и Бешель-броме во Франции (1834). Несколько менее бескорыстные аристократы оказывали поддержку исследованиям, создавая научные общества – например, Французская сельскохозяйственная академия, которая была основана в 1761 году под другим именем, или Английское королевское сельскохозяйственное общество (1838). Эти организации принесли большую пользу, в особенности потому, что распространяли знания об инновациях. Однако их плодотворной работе мешала типичная проблема безбилетника: зачем землевладельцу тратить время и деньги на организацию полевых опытов, если можно получить информацию из экспериментов, организованных другими? Эта проблема безбилетника не помешала работе американских фондов Форда и Рокфеллера, которые выделили средства на первоначальный этап исследований в области высокоурожайных сортов растений, проводившийся в Мексике в 1940-е годы. Тем не менее их финансовые ресурсы были ограниченны. Настоящий прорыв требовал участия государства. Правительства выделяли средства на НИОКР в сфере сельского хозяйства опосредованно через университеты и напрямую, создавая сельскохозяйственные станции. Первая из них была основана в 1851 году в Мёккерне (Саксония), а во второй половине столетия обширные сети станций появились в Соединенных Штатах и большинстве европейских стран (важное исключение составляла Великобритания). Исследования в сфере тропического сельского хозяйства начались позднее, на рубеже веков, и первоначально охватывали лишь товарные экспортные растения (какао и каучук). Активно исследовать продовольственные зерновые культуры начали после Второй мировой войны, опираясь на достижения ранних исследований, проведенных на деньги частных фондов. Начиная с 1950-х годов международные организации, оказывавшие помощь бедным странам, а также местные правительства начали вкладывать деньги в создание станций, ориентированных на специфику определенной местности или продукта. В частности, появились Международный центр улучшения кукурузы и пшеницы в Мексике (СИММИТ) и Международный институт изучения риса на Филиппинах (IRRI). Совокупные бюджеты сельскохозяйственных НИОКР достигали внушительных сумм. В Соединенных Штатах они увеличились с 2 млн долларов в 1889 году (в ценах 1993 года), что равнялось 0,03 % совокупного выпуска, до 50 млн долларов накануне Второй мировой войны (0,7 % от выпуска) и превысили 500 млн долларов (более 2 % от выпуска) в конце 1990-х годов. Согласно лучшим из имеющихся оценок расходы всех государств мира увеличились на 150 % в 1960-е, на 50 % в 1970-е, на 30 % в 1980-е и лишь на 15 % в 1990-е годы (Federico 2005: Table 6.6 and Pardey, Alston, and Piggot 2006). К 2000 году совокупные расходы достигли 2,4 % совокупного выпуска развитых стран, но лишь 0,53 % в развивающихся (и, соответственно, 0,8 % по миру в целом). Траты на распространение лучших практик в сфере ведения хозяйства среди фермеров (так называемую пропаганду сельскохозяйственных знаний) в период с 1959 по 1971 год увеличились вдвое, а в следующее десятилетие – еще на 25 %.

Можно ли сказать, что деньги налогоплательщиков были потрачены с пользой? Вслед за Грилихесом, автором новаторской работы о гибридной кукурузе (Grilliches 1958), многие исследователи стремились оценить норму отдачи (соотношение между выгодами от инновации и расходами на нее) отдельных проектов в сфере НИОКР. Согласно обзору, в котором собраны почти 2 тыс. оценок и который охватывает период вплоть до конца 1990-х годов, средняя норма составляла 99,6 %, а отдача на все виды инвестиций, в том числе на пропаганду сельскохозяйственных знаний, – 81,3 %. Это колоссальные цифры, но есть основания полагать, что они завышают действительную норму отдачи. На самом деле, большая часть оценок относится к успешным проектам, а значит, в них не отражены усилия, растраченные впустую, равно как и постоянные издержки, связанные с исследовательской инфраструктурой. Более точные оценки можно получить, если обратиться к работам об источниках роста совокупной производительности в сельском хозяйстве, которые в качестве одного из факторов рассматривают расходы на НИОКР – наряду с другими важными переменными, такими как окружающая среда, обеспеченность факторами производства и макроэкономическая политика. Эти исследования обнаруживают положительное и значимое влияние расходов на рост производительности, которое соответствует отдаче на инвестиции в районе 30–40 % (см., к примеру: Arega 2010). На фоне других направлений расходования государственных средств этот уровень отдачи производит сильное впечатление и указывает на то, что инвестиции были более чем оправданны.

Если выгоды от вложений в НИОКР столь высоки и это столь широко признано, почему же государственное финансирование в ряде развитых стран в 1990-е и 2000-е годы перестало расти, а то и снизилось? До некоторой степени этот застой связан с общим отходом государства от активного участия в экономике. Есть, однако, и более конкретная причина – это распространение патентного права на живые организмы, благодаря которому частные фирмы теперь могут сохранять за собой все выгоды от инвестиций в НИОКР. За такую меру еще в начале XX века выступали фирмы, занимавшиеся продажей семян и растений, а впервые она воплотилась в жизнь, хотя только для деревьев, в США в 1930-е годы. В 1960 году в странах Европейского союза это право распространилось на все виды растений, а в 1961 году они подписали межстрановое соглашение о взаимном признании патентов, по которому был образован Международный союз по охране селекционных достижений (МСОСД). В 1970 году их примеру последовали Соединенные Штаты. По состоянию на 2011 год в МСОСД участвовало шестьдесят девять стран. Результатом всего этого стал огромный рост частных инвестиций. В США они превысили государственные расходы в 1980-е годы, а к 2000 году расходы этой страны на НИОКР в сфере сельского хозяйства (за исключением разработок технических средств и химических исследований) достигли почти трети от мирового объема расходов и более половины всех расходов развитых стран.

Отход от капитализма свободного рынка

Аграрные реформы, вложения в НИОКР и другие меры, о которых речь шла выше, воздействовали на доходы фермеров в основном опосредованно – или же это воздействие было побочным результатом политики, направленной на другие цели. К примеру, в Европе до Нового времени на рынок зерна власть влияла только затем, чтобы накормить города: запрет экспорта и поощрение импорта снижали цены внутри страны. Следовательно, защита фермеров как явная цель политики была чем-то новым. Наполеоновские войны были золотой порой для землевладельцев. Когда же они кончились и возникла угроза падения цен на зерно, Великобритания в 1815 году ввела запретительные пошлины на его вывоз – так называемые хлебные законы (Federico 2012). Таким же образом поступили в следующие несколько лет Франция и большинство стран Европы. Однако первая волна протекционизма скоро спала. Великобритания ослабила защитные тарифы в 1828 году, а в 1846 году полностью их отменила; другие страны сделали то же самое в следующие два десятилетия. В 1861 году ограничений на торговлю зерном в Европе по большому счету не осталось, а снова они появились лишь в 1880-е годы, когда угроза «наводнения» континента американским зерном заставила большинство европейских стран восстановить пошлины (примечательно, что Великобритания к ним не присоединилась). Традиционно считалось, что эти события символизировали возврат к протекционизму, но, по крайней мере, в случае сельского хозяйства подобная точка зрения безосновательна. Во-первых, пошлины на пшеницу были не такими уж большими: в крупнейших странах континентальной Европы они лишь несколько раз в 1890-е годы превысили уровень в 50 % от цены в Чикаго. Во-вторых, если какие-то виды сельскохозяйственной продукции, помимо пшеницы и ржи, и оказались затронуты этими мерами, то лишь в очень малой степени. Общий уровень протекционистской защиты можно измерить с помощью номинального коэффициента поддержки (НКП), который рассчитывается как среднее из разницы между внутренними и мировыми ценами (в процентах к последним), взвешенными по доле соответствующего товара в сельскохозяйственном производстве внутри страны. До Первой мировой войны в странах Европы этот коэффициент был низким или даже отрицательным (Swinnen 2009), после непродолжительных опытов с регулированием в военное время, в 1920-е годы он вернулся к низким значениям.

По-настоящему кардинальные перемены произошли после того, как в начале Великой депрессии цены рухнули (см. рис. 3.2). Европейские страны в ответ повысили пошлины и распространили меры защиты на все виды сельскохозяйственных товаров. И все же многие правительства боялись, что пошлин будет недостаточно, поэтому решили дополнить их ограничениями на объемы продукции, установив, к примеру, обязательную минимальную долю на рынке для отечественной пшеницы. Некоторые страны, такие как Германия и Италия, дошли даже до того, что ввели полный государственный контроль над торговлей важнейшими товарами, в частности зерновыми. В результате НКП сильно превысил 50 % и достиг своего наибольшего значения в 160 % в Германии в 1934 году. Главное исключение составляла Великобритания, где была сохранена свобода для импорта из колоний, а фермерам выплачивались субсидии. Внезапное увеличение пошлин на продукты питания и обвал сельскохозяйственных цен вызвали у американских производителей ответную реакцию. Уже в 1924 году власти бразильского штата Сан-Паулу учредили особое торговое управление, которое должно было предоставлять кредит производителям кофе и заключать между ними соглашения о сбыте. Однако больших результатов эти меры не принесли. В 1930-е годы эту политику скопировали администрации колоний (например, Британской Кении в 1933 году), правительства независимых стран Восточной Европы, а также власти территорий, заселенных европейцами. Закон о регулировании сельского хозяйства 1933 года, один из первых законов в рамках Нового курса Рузвельта, включал ряд действий, призванных ограничить предложение и поддержать фермерские хозяйства. Откровенно провозглашалась цель вернуть цены на их предвоенный уровень (восстановление так называемого паритета[19]). Важнейшей мерой стало предоставление займов из средств Товарно-кредитной корпорации под залог зерна по заранее установленным расценкам. Этот, на первый взгляд, скромный жест, по сути, гарантировал, что внутренние цены не опустятся ниже определенного минимума.

По окончании Второй мировой войны по обе стороны Атлантики эти чрезвычайные меры продолжили действовать. Европейское сообщество ввело Единую сельскохозяйственную политику с целью поддержания цен на высоком уровне и их уравнивания во всех странах-участницах. Правительство Японии сохраняло государственную монополию на торговлю рисом, введенную в 1942 году. Согласно недавним оценкам Андерсона и соавторов (Anderson et al. 2009), в 1950-е и 1960-е годы НКП приближался к 100 % в Японии и превышал 50 % в Европе, оставаясь довольно низким в странах-экспортерах. Большинство теперь уже независимых стран Азии и Африки в наследство от колониального прошлого получили торговые управления, которые, однако, приобрели совершенно новые функции. Если раньше их применяли для стимулирования экспорта, то теперь наряду с прямым налогообложением и другими макроэкономическими инструментами, такими как двойной валютный курс, они должны были сдерживать цены на сельскохозяйственные товары в интересах городских потребителей и выкачивать как можно больше налогов из крестьян для финансирования индустриализации. Таким образом, в большинстве наименее развитых стран сельское хозяйство было поставлено в невыгодное положение. Фактически в двух третях наименее развитых стран НКП был отрицательным (то есть внутренние цены были ниже, чем на мировом рынке), а среднее значение НКП в этой группе равнялось примерно минус 10 %, несмотря на присутствие в ней небольшого числа стран-протекционистов, таких как Южная Корея.

С конца 1980-х годов не только страны ОЭСР, но и наименее развитые страны начали снижать уровень вмешательства в рынок. Последние приступили к либерализации, снизили налоги на фермеров и отменили режим двойного обменного курса. В результате внутренние цены на сельскохозяйственные товары в них приблизились к мировому уровню, и НКП вырос. В самом начале XXI века средний уровень НКП в Латинской Америке и, что примечательно, в Азии поменял знак с минуса на плюс, хотя в Африке он продолжал оставаться отрицательным. В развитых странах в середине 1980-х годов политика прямой поддержки фермеров достигла наивысшей точки. С тех пор большинство стран попыталось сократить бремя для налогоплательщиков и потребителей. В частности, реформа сельскохозяйственной политики Европейского союза, проведенная Макшэрри (1992), заменила косвенную поддержку фермеров посредством регулирования рыночных цен на прямое субсидирование их доходов. Схожим образом политика изменилась и в США после принятия в 1996 году Федерального закона о совершенствовании и реформе аграрной политики. В итоге показатели НКП в начале нового тысячелетия резко упали, хотя средний уровень по ОЭСР и остается высоким благодаря малым европейским странам, таким как Швейцария и Исландия, которые не влились в общую волну либерализации.

По мнению экономистов, государственное вмешательство оправданно только в том случае, если оно восстанавливает конкуренцию или исправляет ошибки рынка. Сельскохозяйственная политика, описанная в данном параграфе, не удовлетворяет ни одному из критериев. Сельхозпроизводители не мешали свободной конкуренции. Что же касается государственных инвестиций в НИОКР, то они, в самом деле, позволяли устранить самый серьезный провал рынка. Второй такой порок – это вред окружающей среде, который наносит ирригация и использование химических продуктов. Судя по всему, сельскохозяйственная политика развитых стран лишь усугубляла, а не смягчала эту проблему. На самом деле, гарантируя высокие цены, государство создавало для фермеров мощный стимул производить как можно больше, что вело к активному использованию химикатов. С другой стороны, искусственно завышая цены на сельскохозяйственные продукты, государство наносило ущерб потребителям. В 1980-е годы, когда политика поддержки сельского хозяйства находилась в самом расцвете, ее стоимость была равнозначна более чем 120-процентному налогу на потребление сельскохозяйственных продуктов. Несмотря на этот факт, большого неприятия эта политика не вызывала, по всей видимости, потому, что доля сельскохозяйственных товаров до стадии обработки в совокупном потреблении была крайне мала. По некоторым оценкам, около трех четвертей этих средств попадало к фермерам, тогда как оставшаяся часть представляла собой чистую потерю для экономики (Federico 2009). Либерализация 1990-х годов сократила потери потребителей примерно на две трети. В наименее развитых странах политика имела прямо противоположные последствия: производители теряли, а городские потребители приобретали. В большинстве этих стран на протяжении всего периода стоимость сельскохозяйственной политики была равнозначна отрицательному налогу (то есть потребители получали субсидии), хотя в 1990-е и 2000-е годы эта диспропорция сгладилась. Эти цифры, как и данные о НКП, приведенные выше, не учитывают всех тех вторичных эффектов, которые сельскохозяйственная политика оказывает на цены факторов и размещение ресурсов. Учесть эти эффекты можно применив более сложный и требовательный к данным метод оценки – моделирование вычислимого общего равновесия. К примеру, согласно оценкам Клайна (Cline 2004) и Андерсона и Мартина (Anderson and Martin 2005), одна только полная либерализация торговли сельскохозяйственными товарами без каких-либо иных изменений в области поддержки фермеров, увеличила бы мировой ВВП примерно на полпроцента, что является совсем не маленькой величиной. Кроме того, больше всего от этого выиграли бы бедные страны, экспорт которых был избавлен от преград: ВВП этих стран увеличился бы на 1–1,5 %. Однако очевидно, что такой смелый шаг не стоит на повестке дня политиков.

Заключение

Достижения в области сельского хозяйства за последние два десятилетия с точки зрения увеличения выпуска и, прежде всего, совокупной производительности не уступают достижениям промышленности, а то и превосходят их. Они стали возможны благодаря процессу модернизации, которому были присущи по крайней мере три характерные особенности:

1. Технический прогресс не привел к глубоким изменениям в организации производства: по-прежнему в сельском хозяйстве преобладают небольшие производственные единицы под семейным управлением, а не гигантские корпорации.

2. Права собственности традиционного типа и «неформальный» кредит сохранялись гораздо дольше, чем в других секторах экономики. Они оказались не такими уж неэффективными, как думали экономисты, хотя, может быть, на рост они все-таки воздействуют отрицательно.

3. В сельское хозяйство государство вмешивалось гораздо активней, чем в промышленность, и у этого были свои положительные стороны (сельскому хозяйству поддержка в сфере НИОКР была нужна больше, чем промышленности) и свои отрицательные стороны. Большую часть XX века торговля зерном, фруктами и так далее усиленно регулировалась, и сельское хозяйство до сих пор противостоит глобализации.

Если совсем коротко: сельское хозяйство всегда было и остается особым случаем.

Литература

де Сото, Э. (2004). Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: Олимп-Пресс.

Anderson, K. and W. Martin (2005). “Agricultural Trade and the Doha Development Agenda,” World Economy 28: 1301–1327.

Aparicio, G., V.Pinilla, and R.Serrano (2009). “Europe and the International Trade in Agricultural and Food Products, 1870–2000,” in P.Lains and V.Pinilla (eds.), Agriculture and Economic Development in Europe since 1870. London and New York: Routledge, pp. 52–75.

Arega, A. (2010). “Productivity Growth and the Effects of R&D in African Agriculture,” Agricultural Economics 41: 223–238.

Banerjee, A. and E. Duflo (2011). Poor Economics: A Radical Rethinking of the Way to Fight Global Poverty. New York: Public Affairs.

Beltran Tapia, F. (2012). “Commons, Social Capital and the Emergence of Agricultural Cooperatives in Early Twentieth Century Spain,” European Review of Economic History 16: 511–528.

Carter, S., R. Sutch, S. Gardner, A. Olmstead, M. Haines, and G. Wright (2006). Historical Statistics of the United States Millennial Edition. Cambridge University Press.

Cline, W. R. (2004). Trade Policy and Global Poverty. Washington, DC: Institute for International Economics.

David, P. (1971). “The Mechanization of Reaping in the Ante-bellum Midwest,” in R. W. Fogel and S. Engerman (eds.), The Reinterpretation of American Economic History. New York: Harper and Row, pp. 210–238.

De Soto, H. (2000). The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the West and Fails Everywhere Else. London and New York: Bantam Press.

Deininger, K. and S. Jin (2006). “Tenure Security and Land-related Investment: Evidencefrom Ethiopia,” European Economic Review 50: 1245–1277.

Duffy-Martini, D. and E.Silberberg (2006). “The Diffusion of Tractor Technology,” Journal of Economic History 66: 354–389.

Dye, A. (1998). Cuban Sugar in the Age of Mass Production: Technology and the Economics of the Sugar Central. Stanford University Press.

Federico, G. (2004) “The Growth of World Agricultural Production, 1800–1938,” Research in Economic History, 22: 125–181.

–-. (2005). Feeding the World. Princeton University Press.

–-. (2006). “The ‘Real’ Puzzle of Share-cropping: Why is it Disappearing?” Continuity and Change, 21: 261–285.

–-. (2009) “Was the CAP the Worst Agricultural Policy of the 20th Century?” in K. Patel (ed.), Fertile Groundfor Europe? The History of European Integration and the Common Agricultural Policy since 1945. Baden-Baden: Nomos, pp. 257–271.

–-. (2012) “The Corn Laws in Continental Perspective,” European Review of Economic History 16: 166–187.

Fuglie, K. (2008). “Is a Slowdown in Agricultural Productivity Growth Contributing to the Rise in Commodity Prices?” Agricultural Economics 39: 431–441.

Gerschenkron, A. (1966). “Agrarian Policies and Industrialization in Russia 1861–1917,” in H. J. Habbakuk and M. Postan (eds.), Cambridge Economic History of Europe. Vol. VI.2. Cambridge University Press, pp. 707–800.

Gregory, P. (1994). Before Command: An Economic History of Russia from Emancipation to the First Five-year Plan. Princeton University Press.

Grilliches, Z. (1958). “Research Costs and Social Returns: Hybrid Corn and Related Innovation,” Journal of Political Economy 66: 419–431.

Hayami, Y. and V.Ruttan (1985) Agricultural Development, 2nd edn. Baltimore, MD and London: Johns Hopkins University Press.

Henriksen, I., M.Lampe, and P.Sharp (2011). “The Role of Technology and Institutions for Growth: Danish Creameries in the Late Nineteenth Century,” European Review of Economic History 15: 475–493.

Jorgensen, H. (2006). “The Interwar Land Reforms in Estonia, Finland and Bulgaria: A Comparative Study,” Scandinavian Economic History Review 54: 64–97.

King, R. (1977). Land Reform: A World Survey. London: Bell and Sons.

Kishimoto, M. (2011). “Property Rights, Land and Law in Imperial China,” in Debin Ma and Jan-Luiten Van Zanden (eds.), Law and Long-term Economic Change: A Eurasian Perspective. Stanford University Press, pp. 68–90.

Lains, P. and V.Pinilla (2009). Agriculture and Economic Development in Europe since 1870. London and New York: Routledge.

Lloyd Peter, J., J. Croser, D. Sandri, and E. Valenzuela (2009). “Agricultural Distortion Patterns since the 1950s: What Needs Explaining?” Agricultural distortion working paper 90 (May 2009).

Miller, J. A. (1999). Mastering the Market: The State and the Grain Trade in Northern France, 1700–1860. Cambridge University Press.

Nafziger, S. (2010). “Peasant Communes and Factor Markets in Late Nineteenthcentury Russia,” Explorations in Economic History 47: 381–402.

Olmstead, A. and P. Rhode (2008). Creating Abundance: Biological Innovation and American Agricultural Development. Cambridge University Press.

Olsson, M. and P.Svensson (2010). “Agricultural Growth and Institutions: Sweden 1700–1860,” European Review of Economic History 14: 275–304.

O’Rourke, K. (2007) “Property Rights, Politics and Innovation: Creamery Diffusion in pre-1914 Ireland,” European Review of Economic History 11: 395–417.

Pardey, P., J.Alston, and R. Piggot (2006). Agricultural R&D in the Developing World: Too Little, Too Late? New York: IFPRI.

Persson, G. (1999) Grain Markets in Europe 1500–1900. Cambridge University Press.

Pomeranz, K. (2008). “Land Markets in Late Imperial and Republican China,” Continuity and Change 23: 101–150.

Ransom, R. L. and R. Sutch (1977). One Kind of Freedom. Cambridge University Press.

Shaw-Taylor L. (2012). “The Rise of Agrarian Capitalism and the Decline of Family Farming in England,” Economic History Review 65: 26–60.

Simpson, J. (2012). Creating Wine: The Emergence of a World Industry, 1840–1914. Princeton University Press.

Spraos, J. (1983). Inequalising Trade? A Study of Traditional North-South Specialization in the Context of Terms of Trade Concept. Oxford: Clarendon Press.

Swinnen, J. (2002). “Political Reforms, Rural Crises and Land Tenure in Western Europe,” Food Policy 27: 371–394.

–-. (2009). “The Growth of Agricultural Protection in Europe in the 19th and 20th centuries,” World Economy 32: 1499–1537.

United Nations, Statistical Yearbook. Published annually. New York: United Nations.

United States Department of Agriculture (2007). US Census of Agriculture 2007 Summary and State Data. Vol. I. Updated December 2009 (www.agcensus.usda.gov, last accessed December 15, 2011).

Van Zanden, J.L. (1991) “The First Green Revolution: The Growth of Production and Productivity in European Agriculture, 1870–1914,” Economic History Review 44: 215–239.

Will, P.-E. and R. Bin Wong (1991). Nourish the People: The State Civilian Granary System in China 1650–1850. Center for Chinese Studies Publications, Ann Arbor, MI: University of Michigan.

Williamson, J. (2011). Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind. Cambridge, MA: The MIT Press.

Yates, P. L. (1959). Forty Years of Foreign Trade, London: Allen and Unwin.

4. Технологии и распространение капитализма

Кристин Бруланд и Дэвид Ч. Моуэри

Введение

НАСТОЯЩАЯ глава посвящена той роли, которую технологические инновации сыграли в распространении капитализма по земному шару в период с 1848 по 2005 год. В своем обзоре мы заострим внимание на трех важнейших процессах, изменивших взаимосвязь между капитализмом и инновациями в рассматриваемый период. Первый из них – индустриализация, в ходе которой производство все больше укрупнялось, все более масштабные предприятия стали применять все более сложные машины и выстраивать полноценные системы управления, а также создавать невиданные по размеру, сложности и географическому охвату сети распределения и сбыта. Второй важнейший процесс – это то, как изменились сами нововведения: в рамках капитализма возник структурный подход к инновациям, основанный на систематической работе по выработке новых знаний. По выражению Уайтхеда, «было изобретено искусство изобретать»[20]. Это произошло благодаря развитию институтов, специализирующихся в сфере образования и науки, предприятий, нацеленных на исследования и разработку, а также целых отраслей тяжелой промышленности, основной целью которых являлось создание новых методов и технологий производства. Сама организованность технических исследований повлияла и на роль государства в процессе инноваций: после 1945 года оно стало повышать расходы на НИОКР и создало специальные учреждения, которые должны были производить нововведения для военных и иных государственных нужд, а также заниматься управлением в этой сфере. В-третьих, инновации ускорили процесс распространения капитализма по земному шару. Этот процесс включал в себя промышленную и торговую глобализацию и перенос технологий между странами. Кроме того, он открывал для государств возможности (хотя и не равные) использовать международные потоки капитала, рабочей силы и технологий в целях устойчивого экономического роста (см. также гл. 6 и 2 настоящего тома и гл. 16 первого тома).

Зародился капитализм в Европе, и самую главную роль в его распространении сыграл именно технический прогресс. Инновации являлись двигателем индустриализации и, в то же самое время, составляли ее результат, который со временем приобретал все большее значение. Когда в «Манифесте коммунистической партии» Маркс писал, что «буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства», он говорил об исторически уникальной для капитализма черте – постоянном процессе изобретения и внедрения новых технологий. Своеобразие человеческого общества всегда проявлялось в том, что оно создавало и распространяло новые вещи и процессы. Но большую часть истории развитие технологий происходило плавно, а важнейшие достижения распространялись относительно медленно. Однако при капитализме инновации превратились в неотъемлемую часть процесса производства и повышения производительности, составляющего, пожалуй, главное экономическое достижение капитализма.

Ранние этапы индустриализации представляли собой долгий переходный период, в течение которого капиталисты обрели контроль над ходом и темпом производственного процесса, отняв его у ремесленников и работников, а затем использовали рычаги управления, чтобы изменить технологии и методы организации производства. По мере перехода промышленности в их руки возникали все новые виды продуктов и производственных процессов. Наконец, произошли два решающих сдвига. Во-первых, на первый план выдвинулась такая форма организации производства, как фабрика, а во-вторых, стали применяться машины. Переход от мастерских к мануфактурам осуществлялся постепенно и затрагивал большое число отраслей. Самые выдающиеся достижения были сделаны в сфере паровой энергии и производстве тканей, хотя крупные изменения произошли также и в сельском хозяйстве, пищевой промышленности, мелкой металлообработке, пошиве одежды и обуви, производстве стеклянных изделий, домашней утвари и огромного множества других продуктов. По большей части изменения оставались мелкими, частичными и достигались методом проб и ошибок. Но к началу XIX века благодаря применению машин Британия успела перешагнуть в новую эпоху: в 1820-е годы в экономике возникла особая сфера производства орудий труда, оборудования и машин, давшая новый мощный толчок развитию инноваций (см. гл. 16 первого тома).

Наш анализ взаимоотношений капитализма и технологий строится вокруг нескольких сюжетов. Первый связан с тем, каким образом технический прогресс XIX века перекроил устройство капитализма, породив новые корпоративные структуры. Во-вторых, мы рассмотрим, как корпорации, в свою очередь, преобразовали сам процесс инноваций, заложив основу для НИОКР в стенах промышленных предприятий, университетов и правительственных учреждений. В-третьих, технические нововведения оказали мощное воздействие на структуру капитализма, усилив роль правительств и поменяв взаимоотношения между фирмами и государством. Наконец, мы рассмотрим, в какой взаимосвязи находились в этот период длительностью более 150 лет процесс технологических инноваций, распространение капитализма по земному шару и способность той или иной страны-последователя «нагнать» технологического лидера мировой экономики.

В чем суть технологий и инноваций

Технология – это соединение знаний, организационных принципов и технических ресурсов (в том числе орудий, иного оборудования, а также методов их использования) для преобразования материи. Инновация – это процесс, в ходе которого меняется одна или несколько составляющих технологии. Инновация может быть частичной, когда мелкие изменения вносятся в уже известную технологию, или радикальной, когда старая технология целиком замещается новой (например, замещение парусной тяги паровой на морском транспорте[21]). Кроме того, инновация может приводить к созданию совершенно новых технологических и экономических возможностей (микропроцессор).

Хотя больше всего ученые уделяют внимания радикальным инновациям, частичные инновации играют важную роль в капитализме – по двум причинам. С одной стороны, идет непрекращающийся процесс мелких инноваций в производстве продуктов, существовавших веками, таких как домашняя утварь или сельскохозяйственный инвентарь[22]. Во многих случаях спустя долгий срок эти частичные усовершенствования дают значительный результат, повышая качество и действенность известных технологий. Но, кроме того, от частичных инноваций зависит, какой эффект дадут радикальные инновации, которые редко сразу работают гладко. Как неоднократно было показано в исследованиях, посвященных функционированию такого рода технологий (Enos 1962), действительные плоды с точки зрения производительности радикальные инновации, на самом деле, приносят лишь после того, как будет произведено несметное количество частичных улучшений, в немалой степени усилиями конечных потребителей. Следовательно, экономическое влияние «радикальные» инновации окажут лишь после того, как вслед за появлением нового продукта осуществятся многочисленные, по отдельности малозначимые, но в сумме очень значительные «частичные» улучшения.

Важность локальных инноваций также свидетельствует о той сложной взаимосвязи, которая существует между появлением новых технологий и их применением. Без внедрения новой технологии, естественно, нельзя реализовать ее экономических выгод. Но: чем шире насаждается инновация, тем больше возможностей для частичного усовершенствования новой технологии, у чего есть две причины. Во-первых, технология попадает в руки к пользователям, которые больше остальных заинтересованы в инновациях. А во-вторых, создается основа для коллективного обучения, способствующего нововведениям в промышленности и росту производительности (см.: Allen 1983, а также гл. 2 настоящего тома). Кроме того, поскольку в результате частичных инноваций часто повышается надежность, снижается затратность и упрощается пользование новой технологией, это может вызвать дополнительный стимул внедрить ее. Хотя такого рода положительные обратные связи наиболее наглядно проступают в сфере информационных технологий, и особенно в эпоху стремительного распространения дешевых персональных компьютеров, не меньшее значение он имели и для «доводки» инноваций в XVIII веке, как указывают Майзенцаль и Мокир (Meisenzahl and Mokyr 2012).

Краткая хронология

Прежде чем перейти к рассмотрению характерных черт капиталистических инноваций, а также того, каким образом они повлияли на глобальное распространение капитализма, в данном параграфе мы дадим краткий обзор основных исторических этапов технического развития и нововведений, чтобы впоследствии рассмотреть их в тематическом разрезе.

Четких границ, отделяющих один период капиталистического роста от другого, не существует, однако большинство ученых утверждают, что ускоряться инновации начали в конце XVIII века в Британии, причем наиболее важный прорыв произошел в изготовлении чугуна, прядении хлопка и выработке паровой энергии. Некоторые инновации, например паровой двигатель Уатта, запатентованный в 1775 году, расходились медленно, и их влияние начало сказываться лишь спустя несколько десятилетий после начала XIX века. Но сначала в сельском хозяйстве[23], а затем в таких сферах, как приготовление пищи, изготовление одежды и обуви, строительных материалов и домашней утвари нововведения подняли производительность и обеспечили дальнейшую реорганизацию работы. По мере увеличения объема рынка появились стимулы к развитию специализированных фирм по выпуску орудий и машин. Первыми отраслями, на которые повлияло появление отдельного сектора производства средств производства, стали хлопкопрядение и хлопкоткачество, но в конечном итоге его экономический эффект оказался намного масштабней.

Для периода 1850–1870 годов были характерны ускорение технологически обусловленного экономического роста и индустриализация в Великобритании – промышленном лидере того периода, – а затем вовлечение в этот процесс остальных стран. В другие страны британские технологии попадали в значительной степени благодаря экспорту средств производства из этой страны. Некоторые государства (например, Бельгия, Нидерланды, Швеция и США) не просто ввозили капитальное оборудование для нужд своей текстильной промышленности или машиностроения, а пытались творчески подражать технологиям британской обрабатывающей промышленности. Помимо этого они выстраивали институты, нацеленные на производство знаний, например создавали инженерные общества и систему массового образования. В то же время другие регионы, в том числе Бразилия, Индия и Китай, не создали такого рода вспомогательных институтов в экономической и политической сфере. Они, в частности, не инвестировали в образование на государственном уровне, а потому импорт капитального оборудования дал им гораздо более слабый толчок к промышленному развитию (подробнее см. далее, а также гл. 6 настоящего тома). В итоге начал шириться разрыв между небольшим числом передовых промышленных экономик северо-запада Европы и Северной Америки с одной стороны и южной периферией Европы, Латинской Америкой и Азией – с другой (Dowrick and De Long 2003). То слабое влияние, которое оказал импорт технологий на экономику Индии и Китая, кроме того, свидетельствовал о возрастающем политическом господстве европейских промышленных держав, обусловленном превосходством этих стран в сфере военных технологий.

Коренные изменения в структуру развитого промышленного капитализма внесли технологии второй промышленной революции 1870–1914 годов. В период после 1870 года благодаря технологическим усовершенствованиям в сфере транспорта и связи усилилась взаимозависимость между национальными экономиками и рынками товаров во всех частях света. Развитие средств транспорта и связи также было обусловлено появлением целого ряда новых технологий и отраслей.

Среди инноваций 1870–1914 годов можно выделить по меньшей мере три крупных кластера. Сформировались они вокруг трех ключевых инноваций – двигателя внутреннего сгорания, применения электрической энергии и света и использования продуктов органической химии. Далее – фирмы, которые стали главенствовать в отраслях, связанных с новыми технологиями, в том числе в нефтепереработке, производстве синтетических материалов, самолетостроении и автомобилестроении, существенно отличались от «старых» индустриальных компаний. Как правило, они были крупнее, занимались большим набором разнообразных операций и зачастую диверсифицировали производство. Технологии, возникшие в период второй промышленной революции, обеспечивали главный прирост дохода и производительности, по крайней мере до 1960-х годов (Field 2011; Smil 2005). Эти и другие инновации позволяли промышленным фирмам проводить все более и более широкую экспансию, а сформировавшиеся в результате корпорации, в свою очередь, выстроили структуры для управления нововведениями.

Инновации на транспорте и в сфере связи создали важнейшую предпосылку для роста внутренней и международной торговли в период 1870–1914 годов. К примеру, в США сильнейший экономический и технологический эффект вызвало развитие внутренней железнодорожной сети, происходившее в тот период. Как и телеграфная сеть, которая разрасталась вслед за железнодорожными путями, позволяя быстро выяснить местоположение подвижного состава и координировать его, железные дороги помогли связать воедино внутренний рынок США, подтолкнув развитие крупных заводов с непрерывным процессом производства в пищевой промышленности, машиностроении и металлообработке. С появлением надежного вида транспорта, который мог работать при любой погоде, создались условия для важных инновационных процессов в производстве и распределении продуктов обрабатывающей промышленности.

Кроме того, для железных дорог была характерна невиданная ранее степень капиталоемкости и сложности и в результате они стимулировали крупные организационные нововведения в методах корпоративного управления, учета затрат и финансирования промышленности. Железные дороги послужили прекрасной школой для многих американских предпринимателей (например, для Эндрю Карнеги), в недрах новых индустриальных предприятий которых были открыты новые приемы управления, инновационной политики и координации. Не менее важную роль сыграли новые технологии в сфере международной торговли, появившиеся в тот период. Благодаря развитию пароходов со стальным корпусом, а также расширению телеграфных сетей, позволявших координировать торговые и финансовые сделки в международном масштабе, образовался глобальный рынок сельскохозяйственных и промышленных товаров. Как показывают О’Рурк и Уильямсон (O’Rourke and Williamson 1999, также см. гл.1 настоящего тома), усовершенствование железнодорожного транспорта и средств международных перевозок вместе привели к резкому снижению разницы в ценах на сельскохозяйственную продукцию, такую как пшеница и свинина, по разные стороны Атлантики[24].

В двадцатипятилетний период перед Первой мировой войной невиданных ранее объемов достигли международные потоки товаров, капитала, технологий и людей (в случае международной миграции эти масштабы не были превзойдены даже в конце XX века), и экономическая глобализация в этот период развития капитализма достигли высшей точки. Усиленное движение капитала между странами в тот период также способствовало растеканию промышленных технологий по глобальной экономике посредством иностранных вложений капитала в заводы и добывающие предприятия за рубежом.

В 1914 году вместе с Европой, где начались боевые действия, весь мир вступил в эпоху войны, человеческих жертв, экономической и политической нестабильности длинною в три с лишним десятилетия. Бурные потоки людей, технологий, капитала и товаров, переливавшиеся по миру в первое десятилетие XX века, иссякли и в полной мере не возобновились вплоть до окончания столетия. Как подчеркивают Линдерт и Уильямсон (Lindert and Williamson 2003) «конец глобализации», которым описывается даже мирный отрезок этого периода, главным образом был обусловлен политическими действиями правительств. В то же время технический прогресс, несмотря ни на что, продолжал сближать экономики благодаря потокам информации, торговле и т. д. (также см. гл. 1 настоящего тома). Революция в России породила крупного экономического игрока некапиталистического типа, СССР, который использовал импорт средств производства из Европы и США в 1920-е и 1930-е годы для индустриализации и в конце концов для перевооружения. И как в капиталистических, так и в социалистических странах, государство превратилось в важный источник капиталовложений в частную сферу исследований и разработок, а также в потребителя технологических плодов этих разработок.

Существенное ослабление международных потоков капитала, товаров, людей и технологий в период c 1914 по 1945 год привело к тому, что регионы, ранее находившиеся в тесной экономической взаимосвязи (в частности, Северная Америка и Западная Европа), еще сильнее отдалились друг от друга (см.: Dowrick and De Long 2003). Увеличение разрыва между странами, в 1870–1914 годах принадлежавшими к «клубу конвергенции», сказалось и на траектории их технологического развития – в послевоенный период, с возобновлением роста международной торговли и движения капитала, возник потенциал для быстрого экономического роста «догоняющего типа». Увеличению разрыва (а соответственно, усилению предпосылок для догоняющего развития Европы и Японии после 1945 года) способствовал стремительный рост производительности в США в 1930-е годы. В основу этого роста легло развитие надежной сети автомагистралей и расширение инвестиций в промышленные исследования и разработки, происходившее в то же десятилетие (Field 2011).

Десятилетия, отделявшие 1945 год от глобального «нефтяного шока» 1973 года, стали периодом высокого роста производительности во всех промышленных странах. Ему способствовало возобновление и расширение международной торговли, потоков капитала и технологий, происходившее благодаря созданию политических и экономических институтов сразу после войны (см. гл. 1 настоящего тома). С переходом к холодной войне, США и Советский Союз были вынуждены сохранять полную боеготовность, и к началу 1950-х годов обе страны вернулись к высоким военным расходам, а также высоким государственным инвестициям в НИОКР.

Конвергенция экономик Западной Европы и Японии по уровню душевого дохода, которая составляла характерную черту периода с 1945 по 1972 год, во многом была обусловлена возрождением международной торговли и движения капиталов, служивших средством переноса технологий между странами. Абрамовиц (Abramovitz 1989) и другие авторы (Nelson and Wright 1994) отмечали, что наблюдавшаяся в период с 1945 по 1975 год конвергенция в значительной степени была вызвана процессом воссоздания разрушенной экономики и тем, что европейские и японские фирмы перенимали технологии, созданные и впервые внедренные в Соединенных Штатах в межвоенный период. Рост государственных капиталовложений в НИОКР на базе промышленных предприятий и университетов в Соединенных Штатах и других странах ОЭСР, поднявшихся после 1945 года в разряд развитых, способствовал появлению новых технологий, которые, в свою очередь, породили новые отрасли, в том числе отрасль информационных и биотехнологий.

На первоначальном этапе послевоенная конвергенция в уровне доходов затронула США, Европу и Японию, хотя важные усилия по индустриализации экономики предпринимались во многих странах развивающегося мира. Некоторые страны, такие как Корея и Тайвань, добились потрясающих успехов. Но индустриализация шла и в других странах, в том числе в Индии, Индонезии, Бразилии, Малайзии, Таиланде, Мексике и Турции. Как и в Западной Европе, предпосылкой для этого роста являлась промышленная политика государств, до определенной степени защищавших незрелые отрасли от конкуренции и поощрявших внедрение иностранных технологий. Извлечь результат из этой политики, – а это удавалось отнюдь не везде, – было тем легче, что эти страны принадлежали к числу технологических «последователей»[25].

«Золотой век» стремительного роста производительности и доходов, во многом обусловленный оживлением торговли и движения капиталов, в сущности, завершился, как только рухнула международная валютная и платежная система Бреттон-Вудса, а в 1973 и 1979 годах грянули «нефтяные шоки». Хотя выявить точную связь между возросшим уровнем цен на нефть и долгим торможением роста производительности оказалось на удивление трудно, – несмотря на то, что этому вопросу была посвящена огромная масса эмпирических работ, – по всей видимости, внезапный скачок издержек означал своего рода «вычет» из производительности при внедрении и использовании уже сложившихся промышленных технологий.

По тем же самым причинам, по которым промышленные предприятия смогли извлечь выгоду из применения электричества и света лишь в 1920-е годы, а из информационных технологий лишь в 1990-е годы, потребовалось время, чтобы приспособиться к «вычету» производительности, вызванному более высоким уровнем цен на энергоносители. Объясняя замедление таким образом, можно по крайней мере понять, почему после 1990 года в США производительность устремилась вверх.

Крах Советского Союза и политические преобразования в Восточной Европе в 1989–1991 годах, наряду с экономическими реформами, изменившими лицо Китайской Народной Республики (КНР) в 1990–2005 годах, до известной степени говорят о победе капитализма над централизованным социалистическим планированием. Хотя эпоха «триумфа капитализма» не продлилась больше двух десятилетий – конец ей положил финансовый кризис 2008–2010 годов, поставивший под угрозу стабильность промышленных экономик Европы и США, – в 1990-е годы в США случился новый виток роста производительности. Его, по всей видимости, следует рассматривать как долгожданную оплату за крупные вложения (во многом имевшие государственный источник) и в развитие информационных технологий и в оснащение их инфраструктурой (см.: Jorgenson 2001). Япония, напротив, переживала «потерянное десятилетие» низких показателей экономической активности, а бывший Советский Союз и страны Восточной Европы боролись с вызовами, которые перед ними поставил развал централизованного планирования и системы государственной собственности.

«Триумф капитализма» нельзя было поставить в заслугу какой-то конкретной разновидности этой системы (Hall and Soskice 2001; Whitley 2000). И характер государственной политики, и характер институтов, определявших принципы финансирования и управления промышленностью, сильно различались в странах, завершивших или продолжавших индустриализацию, а силы, подталкивавшие конвергенцию в уровнях производительности и доходов, видоизменяли эти институты и экономическую политику слишком медленно и опосредованно. Хотя в конце XIX и в XX веке взаимосвязь между инновационными технологиями и характером эволюции капитализма наблюдалась во всех развитых странах (а к концу XX века она стала заметна и в ряде стран с быстрым ростом промышленности, ранее относившихся к группе со средним доходом), везде эта взаимосвязь принимала очень разные формы.

Инновации и распространение капитализма: основные сюжеты

Из огромного множества способов, которыми инновации воздействовали на динамику капитализма, мы остановимся на четырех главных: влияние на устройство предприятий и экономики в целом, на способы создания и применения знаний, на роль правительства и на процесс глобального распространения капитализма.

Инновации меняют структуру капитализма

Специфическая черта всякой капиталистической экономики – наличие в ней особого сектора, занятого созданием инноваций. Примером такого сектора служат и заводы по изготовлению машин и других средств производства в Британии на ранних этапах ее индустриализации. Этот сектор британской экономики опирался на достижения слесарно-инструментального дела, часового дела и изготовления приборов, а достижения эти были связаны, в свою очередь, с повышением точности измерений и увеличением масштабов производства в указанных сферах. К 1840-м годам, после того как во многих отраслях сменилась техническая база и в британской промышленности произошла реорганизация управления, возрос спрос на инструменты, орудия производства и машины. Машиностроение и сектор производства капитальных товаров удовлетворил этот спрос, повысив рост производительности и экспорта. Конкуренция между промышленниками увеличивала степень эффективности и надежности инструментов и оборудования, в то же самое время повышая доступность высокоточных инструментов и приборов для потребностей машиностроения.

Пожалуй, важнейшую роль в развитии Британии середины XIX века сыграло даже не то, какими гигантскими шагами развивалась текстильная промышленность, а развитие компаний, поставлявших ей оборудование и паровые двигатели. Такие предприятия, как компания Болтона и Уатта давали текстильной отрасли мощный источник энергии, а фирмы вроде компании Платта, располагавшейся в Олдэме, поставляли ей все большие объемы все более совершенного прядильного и ткацкого оборудования. После того как в 1843 году в Британии был отменен правительственный запрет на экспорт машин, стоимость их вывоза в Западную Европу и Россию к 1847 году выросла почти вдвое. Период экономических и политических неурядиц, который установился в Европе вплоть до конца 1840-х годов, сопровождался замедлением экспорта машиностроения, однако после 1850 года экспорт машин из Британии возобновил свой рост и к 1875 году возрос в девять раз. В 1860-е годы на долю иностранного рынка приходилось от 40 до 60 % всех продаж флагмана британского машиностроения – фирмы братьев Платт, находившейся в Олдеме[26].

Но бурными темпами в середине XIX века по миру расходились не только текстильные технологии. Особенно быстро и широко в Европе после 1850 года начал распространяться паровой двигатель. Изобрели его еще на раннем этапе промышленной революции, однако тогда он не сыграл в ней особой роли. После 1850-х годов, благодаря росту экспорта британского машиностроения другие ключевые технологии так же быстро распространились по всему миру[27].

Инновации второй половины XIX века создавали условия для укрупнения предприятий в переживавших индустриализацию Европе и Соединенных Штатах. Основной смысл части инноваций, появившихся после 1850 года, состоял в том, чтобы извлечь выгоды от укрупненных масштабов производства, и это привело к существенному увеличению минимально эффективных масштабов производственных операций. В числе первых отраслей, где масштабы производства выросли, можно назвать пищевую промышленность (в частности, сахароварение и пивоварение). Кроме того, они возросли в химпроме, метал-лобработке, а позднее, благодаря новшествам в процессе производства (например, увеличению длины конвейерной линии) – в транспортном машиностроении и в металлообрабатывающей промышленности в целом. С увеличением масштаба производства повысился оборот сырья и материалов, и это вызвало новые технологии поставки материалов и инновации на транспорте. Также увеличивать размеры фабрик становилось проще благодаря улучшениям в сфере маркетинга и сбыта продукции. В сочетании с инновациями на морском и железнодорожном транспорте более активная деятельность фирм по сбыту и маркетингу продукции на национальном и международном уровне не только изменила отраслевую структуру капитализма, но и резко расширила его географический охват.

Инновации в технологиях производства и сбыта продукции, а также в средствах связи, произошедшие в середине XIX века, создали условия для возникновения корпоративных структур «современного» типа с характерным для них разделением собственности и управления, а также для формирования слоя профессиональных менеджеров. Большое значение имела вертикальная интеграция: стремясь расширить масштабы деятельности, фирмы во многих случаях включали в свою структуру управления те операции по сбыту продукции и закупке сырья и материалов, которые раньше осуществлялись на рынке. В результате с течением времени размер фирм и степень диверсификации существенно возрастали. Многие компании вышли в своей деятельности далеко за пределы своего «родного» рынка, перейдя к производству и продаже продукции, а также закупкам сырья и материалов на глобальном уровне. Техническое усовершенствование средств связи и транспорта также ставило эти «новые корпорации» в выигрышное положение, поскольку позволяло небольшому числу крупных производств обслуживать и национальный, и глобальный рынок. Иными словами, инновации явились одним из наиболее важных факторов возникновения новых структур промышленного капитализма, ярким выражением которых стали крупные промышленные корпорации, зародившиеся в США и Германии в конце XIX века[28].

Капитализм преобразует процесс инноваций: структурированный подход к получению знаний

С развитием индустриального капитализма изменился и сам процесс инноваций. Как уже говорилось, промышленная революция выдвинула новшества на первый план, что заставило капиталистов активнее взяться за построение научных и технологических мощностей. Многие зачинатели британских промышленных инноваций поддерживали связи с научными обществами в Лондоне и центральных графствах Англии (см.: Meisenzahl and Mokyr 2012). Еще более глубокие изменения в структуре инновационного процесса, присущей капитализму, начали происходить в 1870-е годы. Та работа, которая раньше совершалась путем проб и ошибок, теперь превратилась в организованный и формализованный процесс, основанный на внедрении достижений физики и биологии.

По мере того как процесс инноваций приобретал институциональное оформление, связь между инновациями и наукой укреплялась, а с другой стороны, укрепление этой связи приводило к усилению институционализации. Однако не меньшее значение имело то, что в конце XIX века отделы НИОКР в своих стенах создали крупные американские и западноевропейские фирмы. По мере того как развитие превращалось в управленческую задачу – задачу получения инноваций из организованных НИОКР, связующих науку и технологии, – изменения претерпевали не только фирмы. Трансформировались и другие институты, в частности университеты и государственные исследовательские учреждения. Осознав, сколь велика роль инноваций для экономического и политического могущества государства, многие правительства стремились более непосредственно участвовать в их создании, выделяя средства фирмам и выстраивая институциональную сеть.

Немалая доля исследований этого периода, написанных в последнее время историками бизнеса, посвящена крупным «управленческим предприятиям», для которых характерны разделение между собственностью и управлением и экономия на масштабах производства и сбыта продукции. Шумпетер (Schumpeter 1943; Шумпетер 1995) также уделял этим предприятиям наибольшее внимание, рассматривая новую экономическую среду, в которой инновации являются главным рычагом конкуренции между гигантскими олигополистическими фирмами. Впервые внутренние подразделения, занимающиеся НИОКР, появились у крупных немецких химических концернов, образованных во второй половине XIX века.

Как в Германии, так и в Соединенных Штатах корпоративные НИОКР развивались в связи с более широким процессом трансформации корпораций химической и электротехнической промышленности (о ней очень подробно рассказывается в: Chandler 1977, 1990). Они диверсифицировали производство, включили в свою структуру деятельность по сбыту продукции, финансовые операции и маркетинг, численно возрос средний и высший управляющий персонал. Увеличивая свои подразделения НИОКР, фирмы могли становиться еще крупнее и еще сильнее диверсифицировать производство.

Однако внутренние подразделения НИОКР крупных немецких и американских компаний занимались не только выработкой новых технологий. Помимо этого, лаборатории, осуществлявшие промышленные НИОКР, отслеживали технологические изменения за пределами своих фирм и консультировали управляющих, когда те решали, нужно ли приобретать технологии, изобретенные на стороне. Так, многие виды продукции компании «Дюпон», как и многие новшества в производственных процессах, были взяты из внешних источников, после чего «Дюпон» дорабатывал их и запускал в серийное производство уже на американском рынке (Hounshell 1996; Hounshell and Smith 1988; Mueller 1962)[29].

Подразделения НИОКР внутри американских фирм развивались рука об руку с независимыми лабораториями, которые осуществляли исследования на договорной основе (см. также: Mowery 1983). Однако с течением XX века доля исследователей, занятых в фирмах, осуществляющих промышленные исследования на договорных началах, постепенно снижалась.

Работа изобретателей вне стен крупных корпоративных лабораторий продолжала играть большую роль даже в XX веке, когда «трансформация» процесса инноваций уже шла полным ходом. Однако, как указывали Уильямсон (Williamson 1975) и другие авторы – в первую очередь Кокберн (Cockburn 2004, 2006) в своем исследовании вертикальной интеграции в сфере фармацевтических инноваций, – такой непредсказуемый процесс, как процесс инноваций, очень трудно регламентировать в рамках контрактных отношений. На самом деле, многие прославленные изобретатели, работавшие сами на себя в так называемый золотой век, о котором говорят Ламоро и Соколофф (Lamoreaux and Sokoloff 1997), в том числе такие великие люди, как Элмер Сперри и Томас Эдисон, стремились как можно ближе подойти к этапу производства. Может быть, среди изобретателей, ограничивавшихся чисто изобретением, и правда было немало крупных фигур. Однако значительная масса деятелей, которых Ламоро и Соколофф приводят в качестве наиболее ярких представителей «золотой эпохи» – Борден, Маккормик, Тесла, Эдисон, Белл, Фессенден и братья Райт (Lamoreaux and Sokoloff 1997: 2), – в действительности стремились сочетать изобретательскую деятельность с промышленным производством, занимая в своих компаниях высокие управленческие посты[30].

На эволюцию НИОКР в Соединенных Штатах повлиял и еще один фактор, которого в Германии в конце XIX века и начале XX века не было – политика государства в области рыночной конкуренции. К концу XIX века благодаря судебным толкованиям положений антимонопольного закона Шермана, соглашения между фирмами о контроле над ценами и уровнем выпуска стали наказываться по закону. Одним из способов приспособиться к этой новой правовой среде стала волна слияний 1895–1904 годов, особенно высокого уровня достигшая после 1898 года. Поскольку неформальные и формальные соглашения об удержании цен и разделе рынка все чаще признавались незаконными в судах, для контроля над ценами и рынками фирмы стали осуществлять горизонтальные слияния[31].

Развитие промышленных исследований, равно как и создание рынка купли-продажи промышленных технологий, испытало благоприятное воздействие американской патентной реформы конца XIX века, укрепившей права патентодержателей (см.: Mowery 1995). И если один мотив для учреждения исследовательских лабораторий был связан с желанием найти новые патенты, второй стимул возникал, когда срок действия последних подходил к концу[32]. Всячески стараясь нарастить и усовершенствовать свои технологические активы, корпорации в то же время активно скупали патенты в смежных технологических областях у других фирм и самостоятельных изобретателей. В условиях, когда суды терпимо относились к ограничительной политике лицензирования патентов, для корпораций те приобретали еще большее значение как составляющая стратегии исследования, поскольку они позволяли фирмам сохранять власть над рынком, не нарушая антимонопольное законодательство.

В Британии ситуация была иной, чем в США и Германии. Там промышленные фирмы, по всей видимости, менее активно расширяли свою внутреннюю деятельность в сфере НИОКР, в том числе потому, что в Великобритании корпоративные структуры современного типа развивались медленнее (Chandler 1990). Волна слияний конца XIX века в Великобритании затронула более узкий круг отраслей, в первую очередь пивоварение и текстильную промышленность, и в результате в единые крупные компании объединилось меньшее число фирм. Согласно Сэндерсону (Sanderson 1972) и Фриману (Freeman 1962), большую часть XX века уровень активности британских фирм в сфере НИОКР составлял примерно одну треть от американского уровня.

Капитализм, инновации и государство

Государственная политика влияла на процесс инноваций после 1850 года прямым и косвенным образом. Различные виды регулирования, начиная с антимонопольного и финансового и заканчивая политикой в сфере прав интеллектуальной собственности, определяли, каким путем корпорации будут осуществлять нововведения. Еще одним важным каналом, через который государство влияло на инновации, был заказ на новые технологии в военной сфере, объем которой в XIX–XX веках возрастал. Соответственно, государство выделяло средства на разработку и закупку вооружений и новых технологий в таких отраслях, как судостроение, самолетостроение, производство вычислительных мощностей и средств связи. После 1945 года начался рост государственных вложений в НИОКР, проводимых на базе промышленных предприятий, государственных лабораторий и университетов, как для гражданских, так и для военных целей. Но такое явление, как государственное финансирование военных или гражданских НИОКР в их организованной форме, впервые появилось в XIX веке.

Тогда же государственное спонсирование организованных НИОКР в гражданской сфере приобрело значительные масштабы в Германии, Великобритании и США. Первоначально во всех трех странах власти финансировали в первую очередь исследования и разработки в сфере сельского хозяйства (об этом см. в гл. 3 настоящего тома). Первая немецкая станция по проведению сельскохозяйственных опытов, которой финансово помогало государство, появилась в 1851 году в Саксонии, а в следующие двадцать пять лет на территории будущей Германии открылось еще семьдесят четыре сельскохозяйственных экспериментальных станций. Отчасти в силу возрастающего веса германских университетов в области химических исследований, – как промышленных, так и сельскохозяйственных[33], – эта разветвленная сеть исследовательских станций подвигла к основанию подобных учреждений в других промышленных странах.

В Британии учреждение, возглавившее впоследствии сельскохозяйственные исследования, было основано в 1843 году в Ротамстеде Лоусом как частная организация. К 1912 году оно, впрочем, уже работало преимущественно на государственный счет. В США закон Моррилла от 1862 года образовал фонд, через который власти стали спонсировать высшее сельскохозяйственное образование, а также (наряду с законом Хэтча 1887 года) усилили поддержку из федерального бюджета и бюджетов штатов исследований в сфере сельского хозяйства и деятельности по расширению массива обрабатываемых земель. Посредством государственных фондов, в основном пополнявшихся из средств штатов, также создавались исследовательские и образовательные институты, занимавшиеся полезными ископаемыми, геологией и смежными областями. Эта политика способствовала увеличению выпуска минерального и других видов сырья в США в тот период.

Другие европейские страны стали выделять государственные деньги на исследования в конце XIX – начале XX веков. На рубеже веков Норвегия, еще до того, как в 1905 году она обрела полную политическую независимость от Швеции, стала наращивать государственную поддержку исследований в сфере сельского хозяйства и рыболовства. В 1897 году был основан норвежский Национальный сельскохозяйственный университет, а в 1900 году – Агентство по рыболовству. В Дании, благодаря государственному финансированию исследований в сфере сельского хозяйства (в первую очередь производства молока) в начале XX века распространялись новые технологии переработки молока, создавшие условия для наращивания экспорта.

В конце XIX века роль государства усилилась также и в финансировании военных инноваций. Строительство боевых кораблей, где на тот момент применялись наиболее сложные и затратные технологии, в конце XIX – начале XX века превратилось в арену все более острого соперничества между Великобританией и Германией. В результате власти начали стремительно наращивать вложения в развитие судостроительных технологий, а взаимоотношения между частными фирмами, военными как заказчиками инноваций и государственными заводами в обеих странах коренным образом изменились (см. гл. 1 и 11 настоящего тома). Хотя в середине XIX века в промышленных странах основная часть выпуска вооружений приходилась на долю государственных оборонных заводов и судоверфей, гонка вооружений на море усилила роль частных фирм-поставщиков высокотехнологичных компонентов и орудий[34].

Крупные британские и германские промышленные фирмы, работавшие на удовлетворение растущего спроса на передовые виды вооружений, выступали в конце XIX – начале XX веков в качестве важного механизма международной передачи технологий проектировки и производства оружия, равно как и продвинутых технических методов по металлообработке и изготовлению изделий с более широкой сферой гражданского применения. Как показывает Требилкок (Trebilcock 1973), в Испании, России, Австро-Венгрии и других странах периферии Европы власти, договариваясь с ведущими британскими и германскими производителями оружия о вложениях в их судостроительные верфи и заводы, преследовали несколько целей. Во-первых, они хотели получить доступ к передовым видам вооружений (в первую очередь – к военным судам и пушкам, которыми эти суда комплектовались). А во-вторых – обучить своих инженеров и рабочих передовым техническим приемам, необходимым для производства этих вооружений и их установки на судна. Таким образом, рост государственных инвестиций в разработку и производство вооружений в передовых европейских странах вызывал значительные вторичные эффекты как внутри этих стран, так и на международном уровне.

Право интеллектуальной собственности

Еще в XVIII веке государство начало выдавать изобретателям патенты, тем самым гарантируя, что в течение определенного срока они будут иметь монополию на коммерческое использование новых технологий. Однако к середине XIX века правовая защита объектов интеллектуальной собственности, создаваемых частными лицами, а впоследствии и корпорациями, стала вопросом громадного экономического и политического значения. В США конгресс настаивал, чтобы Бюро патентов не жалело ни сил, ни экономических ресурсов на распространение информации об уже выданных патентах, а изобретатели были освобождены от уплаты почтового сбора при подаче заявки[35].

В конце XIX века во многих странах Европы шла оживленная дискуссия о том, как та или иная патентная система стимулирует инновации. В итоге в Англии в тот период суды не слишком стремились своими решениями защитить владельцев патентов. В Скандинавии вопрос о том, насколько вредны патенты для распространения инноваций, дебатировался еще много лет (Bruland and Smith 2010). Еще одно событие, которое показывает, насколько неоднозначно в тот период оценивали патенты, – это решение голландского парламента в 1869 году отменить национальную патентную систему. Кроме того, хотя ни Дания, ни Швейцария в тот период не имели национальной патентной системы, они могли похвастаться значительным развитием промышленности и инноваций.

В 1912 году Нидерланды восстановили национальную патентную систему, в 1894 году ее ввела Дания, в 1888 году – Швейцария. Проведенный недавно анализ данных международных промышленных выставок (Moser 2005) позволил заключить, что отсутствие патентной системы в этих странах (каждая из которых относилась к числу малых открытых экономик) не приводило к занижению темпов активности изобретателей, а изменяло вектор приложения их усилий. Технологии, представленные на выставках изобретателями из Дании, Швейцарии и Нидерландов, относились к тем областям, где патентная защита имела малое экономическое значение по сравнению с такими альтернативными механизмами защиты, как коммерческая тайна.

Усиление экономической роли патентного права и усложнение его национальных систем, наряду с ростом международной торговли, заставило правительства вступить в конце XIX века в переговоры о согласовании патентного законодательства. Власти США выступали за гармонизацию, но лишь на определенных условиях, поскольку опасались, что в итоге авторы нововведений за рубежом смогут нарушить права интеллектуальной собственности, зарегистрированные в США, – такую опасность вскрыла международная выставка 1873 года в Вене (Khan 2005: 298). Венцом этих усилий по гармонизации явилась Парижская конвенция 1883 года, которая установила для подписавших ее стран принцип «равноправия перед национальным патентным законодательством» (владельцы зарегистрированных вне страны патентов имели те же права, что и владельцы патентов, зарегистрированных в стране). В то же время США настаивали на введении принципа «взаимности», который требовал, чтобы иностранные государства признали у себя американские патенты[36]. В сфере авторского права схожие мероприятия по гармонизации привели к подписанию Бернской конвенции 1886 года, к которой США присоединились лишь в 1988 году[37].

Первая мировая война: усиление роли государства в поддержке инноваций и выборе их направлений

В 1914 году Британия установила экономическую блокаду Германии. В результате и те страны, которые участвовали в боевых действиях, и те страны, которые сохраняли нейтралитет, потеряли своего главного поставщика продуктов органической химии, оптических приборов и большого числа составляющих новейших взрывчатых веществ (Германия была мировым лидером в этих отраслях). Потребность в продуктах стратегической важности заставила правительства Великобритании и в конце концов США принять более активное участие в поддержке технологических инноваций. Для производства органических соединений правительство Британии учредило компанию British Dyestuffs Ltd., которая, однако, испытала значительные трудности с быстрым увеличением выпуска. Хотя в первые три года войны США не участвовали в боевых действиях, британская блокада создала у американских фирм огромную нехватку красящих веществ из Германии (грузовых подводных лодок для снабжения оказалось недостаточно). Немецкие заводы, находившиеся в США, продолжали расширять выпуск, однако после того, как Америка вступила в войну, их национализировали вместе с немецкими патентами в сфере химического производства и смежных сферах и передали Управлению по охране конфискованной зарубежной собственности. В итоге лицензии на эти патенты были переданы химическим концернам в обмен на обязательство уплаты символических отчислений. Хотя американские фирмы и получили доступ к патентам, изъятым у ведущих предприятий Германии, в течение нескольких десятилетий после Первой мировой войны им не удавалось овладеть всеми хитростями промышленного органического синтеза с использованием промежуточных продуктов из каменноугольной смолы[38]. Таким образом, даже продвинутые в технологическом плане фирмы, работавшие в рамках довольно передовой промышленности, оказались не способны извлечь выгоду из захваченной у иностранцев интеллектуальной собственности, не имея сопутствующих ноу-хау и/или специалистов с опытом их использования. Это наглядно свидетельствует о трудностях переноса технологий (подробнее об этом см. ниже).

Первая мировая война дала мощный толчок к производству различных видов вооружений, в особенности морских, в Германии, Великобритании, Франции и Соединенных Штатах – как на частных, так и на государственных заводах. Государственные оружейные заводы оставались в Великобритании важнейшими поставщиками вооружений, а в Соединенных Штатах расходы на военные разработки были довольно небольшими и осуществлялись под контролем не слишком сведущих государственных органов преимущественно на базе государственных арсеналов и военных лабораторий[39]. В Британии во время войны создавались или укрупнялись организации, занимавшиеся исследованиями в области авиации (был основан Королевский авиационный научно-исследовательский институт). Если суммировать, то в ходе Первой мировой войны роль государства в поддержке и выборе направления инноваций в капиталистических странах усилилась. Затем, в двадцатилетний мирный период, наступивший после подписания Компьенского перемирия в 1918 году, она снова ослабла, хотя и не исчезла.

Вторая мировая война: дальнейшее усиление роли государства в инновациях

Буря глобального конфликта, которая свирепствовала в 1939–1945 годы, по сравнению с Первой мировой войной накрыла гораздо более широкую территорию и втянула гораздо большее число стран – как капиталистических, так и некапиталистических. Отчасти в силу своего глобального масштаба, отчасти из-за устойчивого характера политических противоречий, оставшихся после капитуляции держав Оси, Вторая мировая война на долгое время изменила место технологических инноваций в глобальной экономике и методы их организации. Хотя по сравнению с 1914 годом технологический потенциал частной индустрии в капстранах значительно возрос, даже в самых передовых промышленных державах, включая Великобританию, Германию и Соединенные Штаты, государство продолжало выделять гигантские средства на военные технологии и военное производство, а также играть огромную роль в выборе направлений их развития.

Как и во время предыдущих крупномасштабных конфликтов, большая часть связанных с этой войной технологий возникла из ускоренной проработки и широкомасштабного развертывания технологических задумок, существовавших еще до того, как разгорелся конфликт. В конце концов, даже атомная бомба указывала в первую очередь на огромную и сложную инженерную работу по освоению разрушительной энергии деления атома, а не на научное открытие этого естественного феномена как таковое.

Тем не менее именно в течение Второй мировой войны при ведущей финансовой и организующей роли государства был осуществлен ряд крупнейших и сложнейших исследовательских проектов в широком круге отраслей – начиная с фармацевтики (широкомасштабное производство пенициллина) и заканчивая электроникой (микроволновые технологии, радары) и нефтехимией (синтетический каучук и производство авиационного топлива). Многие из этих крупных проектов по разработке новых технологий, развернутые в США, помогли ускорить циркуляцию технологических знаний между фирмами отрасли и в конечном итоге привели к коренным изменениям в отраслевой структуре промышленности и усилили передвижение технологий на международном уровне.

К примеру, программа по получению и запуску в производство синтетического каучука, развернутая в США во время войны, открывала доступ к новым технологиям большому числу нефтехимических фирм, и это серьезно подорвало некогда господствующее положение Standard Oil of New Jersey в отрасли. Кроме того, получение синтетического каучука и смежные проекты военного времени дали импульс развитию особой категории специализированных инженерных фирм в отрасли химии и нефтехимии – фирм, которые специализировались на разработке и дальнейшем лицензировании технологий химического производства и проектировании заводов. Точно такую же ключевую роль, которую специализированные производители средств производства сыграли в XIX веке в процессе международной передачи технологий текстильной промышленности, в 1950-е и 1960-е годы в глобальном распространении химических технологий и дальнейшем ускоренном росте мирового нефтехимического производства, сыграли специализированные инженерные фирмы.

Хотя мобилизационный режим с более активным участием государства был для капиталистических стран явлением временным, державам-победителям, таким как Великобритания, потребовалось несколько лет, чтобы перевести хозяйство на мирные рельсы, и доля государственной собственности в сталелитейной и угольной промышленности, а также в других отраслях, возросла. Даже там, где экономика сравнительно быстро перестроилась на гражданский лад, а государственной собственности после войны почти не осталось, как, например, в США, в результате Второй мировой центральные органы государственного управления стали гораздо активнее поддерживать разработку технологических инноваций в отраслях, тесно связанных с обороной, а также в отраслях, которые правительство считало важными с точки зрения национальных интересов (например, в здравоохранении)[40]. Но как в США, так и в других странах наибольшая доля государственных инвестиций в НИОКР после 1945 года приходилась на сферы, связанные с национальной обороной. В США большую часть 1950-х годов расходы на военные НИОКР составляли более 80 % от совокупных федеральных расходов на НИОКР, которые, в свою очередь, равнялись, согласно Бушу (Bush 1945), примерно 1,3 % от ВВП в начале 1950-х годов по сравнению с 0,35 % в 1940 году. В 1949–1990 годы доля оборонных расходов в совокупных федеральных расходах на НИОКР превышала 50 %.

Федеральные средства на исследования сосредоточивались вовсе не в государственных лабораториях, а направлялись промышленным предприятиям и университетам. Значительные суммы, выделявшиеся университетам на связанные с обороной НИОКР в 1950-е и 1960-е годы, оказали и важный институциональный эффект, внеся свой вклад в создание широкой сети сильных институтов, составивших инфраструктуру исследований в США послевоенного времени (Leslie 1993; Lowen 1997)[41]. Благодаря этому невиданному по объему финансированию, которое американское правительство выделяло в мирное время на военные НИОКР, а также благодаря крупным программам государственного оборонного заказа, появился целый ряд важных технических нововведений. В конечном счете они создали предпосылки для появления новых отраслей с крупными гражданскими рынками – полупроводников, электронных вычислительных устройств и компьютерных сетевых технологий. Впоследствии развитие этих отраслей привело к появлению интернета (Fabrizio and Mowery 2007; Mowery 2011).

В других промышленных странах, таких как Великобритания и Франция, выделение крупных средств на НИОКР в оборонной сфере в послевоенное время не вызвало столь же важных побочных эффектов в гражданском секторе народного хозяйства, какие возникли в ряде отраслей экономики США. Это можно объяснить несколькими причинами[42]. Во-первых, по размеру средств, выделяемых на оборонный заказ и военные НИОКР, США перевешивали все западноевропейские государства, вместе взятые. Это означало, что в Америке размер исследовательских программ позволял двигаться к решению одной задачи сразу несколькими техническими путями одновременно, и таким образом возникал более широкий «передовой край» исследований и получался больший объем знаний, применимых и в других областях.

Кроме того, в отличие от европейских держав, США при таком огромном объеме финансирования оборонных программ могли обеспечить необходимый уровень соревновательности среди разработчиков и потенциальных поставщиков компонентов и систем, что в итоге создавало напряженную конкурентную атмосферу для всех участников оборонных программ. Эта атмосфера, скорее всего, и позволяла США достигать более высоких результатов в сфере НИОКР. Тем не менее назвать «бесплатными» те выгоды, которые получил гражданский сектор экономики США от крупных федеральных расходов на военные НИОКР и на военные заказы в послевоенное время, едва ли возможно, учитывая грандиозный уровень потраченных государственных средств.

Федеральные расходы на НИОКР в США не ограничивались только военной сферой. После 1945 года начался рост федеральных вложений в биомедицинские разработки, осуществлявшиеся на базе Национальных институтов здоровья[43], и к 1990-м годам эти средства превратились в крупнейшую федеральную программу по поддержке академических исследований и разработок. После того как в 1973 году была объявлена «война против рака», на эту программу из федерального бюджета стали выделяться еще большие средства. В итоге это привело к ряду важных научных открытий в сфере молекулярной биологии. Благодаря этим открытиям, а также благодаря принятию в 1980 году закона Бэя – Доула и тому, что под действие закона о защите интеллектуальной собственности стали подпадать открытия новых форм жизни, усилилась роль американских университетов как поставщиков объектов интеллектуальной собственности, коммерчески применимых в промышленности через лицензирование. Сопоставимых по масштабу инвестиций в биомедицинские НИОКР в тот период не осуществляло ни одно другое государство промышленно развитого мира[44]. Следует добавить, что те средства на НИОКР, которые выделялись Национальным институтам здоровья, в основном шли внешним лабораториям. Как правило, они распределялись на конкурентной основе среди медицинских центров, сочетавших научные и клинические методы исследований. И опять же, работали эти медицинские центры в институциональной среде, резко отличавшейся от таковой в Великобритании и Германии (подробнее см.: Henderson, Orsenigo, and Pisano 1999).

Благодаря тому, что в США из федерального бюджета выделялись большие средства на НИОКР в сфере военных и биомедицинских технологий, а также благодаря тому, что в США – в отличие от многих европейских стран – новые поставщики высокотехнологичных компонентов не терпели на себе дискриминацию в доступе к оборонному заказу, наконец, благодаря тому, что в США в 1945–1980 годы действовала более жесткая, чем в Европе, конкурентная политика, в Америке процесс коммерциализации новых технологий претерпел глубокую трансформацию. В том числе она коснулась новых отраслей, созданных в послевоенное время, – производства ЭВМ, полупроводников и биотехнологий. Во всех этих сферах важную роль в коммерциализации инноваций сыграли новообразованные компании. В этом отношении экономика США отличалась от экономики Японии и Западной Европы, где ведущую роль в коммерциализации технологий в указанных отраслях сохранили за собой уже состоявшиеся фирмы по производству электроники и лекарственных препаратов.

Во многих странах Западной Европы по мере послевоенного восстановления экономики государство также наращивало свое участие в различных высокотехнологичных отраслях – начиная с атомной энергетики и заканчивая аэрокосмической и электронной промышленностью. В послевоенный период многие европейские правительства стали усиленно вкладывать в НИОКР, но при этом, в отличие от правительства США, основной упор они делали не на промышленные компании или университеты, а на государственные лаборатории. Поскольку правительства Великобритании, Франции, Германии, Италии и Норвегии придерживались концепции «национальной компании-лидера» (national champion) в сфере военных, аэрокосмических, вычислительных и иных технологий, к началу 1960-х годов в этих отраслях производство высокотехнологичной продукции оказалось в руках квазимонополистов (в некоторых случаях, но отнюдь не всегда, в государственной собственности).

Стратегия создания «национальной компании-лидера» для разработки передовых промышленных технологий, которой в 1960-е и 1970-е годы следовали многие западноевропейские государства, в 1990-е годы по ряду причин потеряла свою притягательность. Поскольку эти «компании-лидеры» были избавлены от конкурентного давления, а также из-за нехватки бюджетных средств на их поддержку и на заказ у них продукции, многие из этих компаний в итоге не смогли достичь того коммерческого результата, который был бы адекватен их богатому техническому потенциалу. Национальным компаниям-лидерам приходилось выделять все большие и большие суммы, а коммерческие результаты они давали чаще всего неутешительные – и поэтому политическая поддержка подобной стратегии в столь различных странах, как Норвегия и Великобритания, постепенно угасла. Заморозка, а то и сокращение, военных бюджетов на закате холодной войны также сократили ресурс для поддержки национальных высокотехнологичных фирм с помощью расходов на НИОКР и оборонного заказа. Наконец, экономическая интеграция Европейского союза также сузила возможность выделять национальным фирмам субсидии и предоставлять им преимущества в исполнении государственного заказа, что долгое время являлось основой политики создания компаний-лидеров.

Международный перенос технологий и глобальное распространение капитализма

Перенос технологий из стран передовых в техническом отношении в страны с более низким уровнем производительности и доходов внес решающий вклад в то, что «страны-последователи» смогли нагнать и даже перегнать Великобританию в конце XIX века. Первыми двумя регионами, где запустился процесс догоняющей индустриализации, были Соединенные Штаты и ряд стран континентальной Европы. Причин, по которым эти регионы смогли достичь успехов на пути догоняющего развития, было несколько: им удалось сформировать собственные мощности по выработке новых знаний; они могли приобретать на международном рынке новые технологии и сопряженные с ними знания; получили доступ к иностранным инвестициям и квалифицированным кадрам. К концу XIX века этим путем более или менее успешно пошли новые регионы: сначала Япония, а затем, во второй половине XX века, и другие страны Азии и страны Латинской Америки.

Перенос технологий и знаний между странами имел не только узко экономическое значение. Если разобраться, какие условия необходимы, чтобы процесс переноса к странам-последователям (то есть приобретение и дальнейшее использование ими иностранных технологий) способствовал их экономическому развитию, то наглядней проступает природа НИОКР. А кроме того – яснее становится, насколько сильно использование технологий зависит от ресурса знаний. И для того, чтобы внедрить технологии, взятые вовне, и для того, чтобы извлечь из них выгоду, потенциальный пользователь уже должен находиться на высоком уровне развития знаний, – достаточно вспомнить пример американских химических фирм, которые не смогли воспользоваться патентами в области органической химии, изъятыми у немецких концернов. Информация подобного рода важна потому, что значительную долю знаний, необходимых для внедрения технологий, трудно формализовать, а кроме того, из специфической природы условий, в которых эти технологии применяются, – а они в каждой области применения могут отличаться специфическими деталями. История развития технологий в связи с капитализмом, начиная с промышленной революции, показывает, что успешный перенос и использование иностранных технологий зависит от процесса образования человеческого капитала внутри страны, который, в свою очередь, является результатом государственных и частных вложений в образование и обучение профессиональным навыкам.

В период, рассматриваемый в настоящей главе, можно выделить как минимум три механизма перемещения технологий между странами. Хотя все три играли в это время важную роль, их относительное значение постепенно менялось. Первый механизм, имевший громадное значение в начале XIX века, – это передвижение людей со специальными знаниями о тех или иных технологиях. Второй важный механизм международного переноса технологий возник благодаря развитию особого сектора производства капитальных благ, поставлявшего свою продукцию на глобальный рынок, – именно этот механизм определял развитие текстильной промышленности в Великобритании и США в середине XIX века. Часто экспортеры капитальных товаров прилагали особые усилия к сбыту продукции и дальнейшей поддержке своих покупателей. В результате в арсенале производителей появлялись дополнительные ноу-хау. Важно было не просто продать машины – предстояло поставить целый «технологический пакет», включая рабочих-специалистов, управленцев, услуги по обслуживанию проданной техники и дополнительную информацию. Примером этого явления служат поставки технологий текстильным и машиностроительным фирмам в Скандинавии (Bruland 2010). В конце XIX – начале XX века технологии начали перетекать по еще одному важному каналу – американские и европейские фирмы стали открывать производства за рубежом. Этот внутрифирменный канал передачи технологий породил важные внешние эффекты, действовавшие на внутреннем рынке стран-реципиентов (подробнее об этом см. гл. 2 и гл. 6 настоящего тома, а также Jones 2006).

Эти три механизма не противоречили друг другу, а создавали взаимодополняющий эффект и к концу XX века действовали параллельно. Однако та польза, которую передача технологий по одному из трех каналов приносила или не приносила экономическому развитию страны-реципиента, как правило, зависела от того, имела ли эта страна существенный запас собственных технологических знаний и развитую образовательную систему.

Ближе к концу XX века появился четвертый канал переноса технологий – инвестиции компаний, в первую очередь многонациональных, в связанную с инновациями деятельность за рубежом. Во многих случаях этот четвертый канал предполагал создание на зарубежном рынке собственного подразделения, занимающегося НИОКР. Еще одним способом наладить отношения между фирмами в сфере инноваций было заключение соглашений и выстраивание альянсов. Из статистики следует, что большую часть инвестиций в НИОКР за рубежом компании тратили на приспособление своей продукции к особенностям местного рынка. Наряду с этим, развертывая научно-исследовательскую деятельность за рубежом, они рассчитывали как можно ближе придвинуться к иностранным научно-инновационным центрам (centers of excellence), в первую очередь иностранным университетам, которые занимались производством определенных типов знаний или создавали инновационные технологии. Наконец, чтобы сотрудничать с зарубежными фирмами в производстве или продвижении новых видов продукции, местные компании выстраивали совместные предприятия. Несомненно, что переносом технологий дело не ограничивалось. Благодаря зарубежным инвестициям в НИОКР местные фирмы также получали богатые возможности перенимать методы управления инновациями и опыт ведения исследовательской деятельности.

Где и почему инновации и перенос технологий ускорили капиталистическое развитие в глобальном контексте

Цель настоящей главы, как и всего тома, – объяснить, как капитализм распространялся по земному шару. Соответственно, основная задача настоящей главы – выяснить взаимосвязь между инновациями, процессом переноса технологий и тем, насколько больших темпов экономического роста удалось достичь капиталистическим и некапиталистическим странам, пытавшимся использовать новые технологии. В особенности интересен вопрос: почему странам, изначально отстававшим от экономических и технологических лидеров, удалось или не удалось сократить разрыв в уровне дохода и производительности по сравнению с ведущими странами? Иными словами, повлиял ли, и если повлиял, то как, научно-технический прогресс и международное движение технологий на «догоняющее» развитие?

Как мы покажем ниже, в разные периоды инновации способствовали догоняющему росту в разной степени, и этот эффект часто зависел от политических и экономических тенденций более общего порядка. Вместе с тем способность экономик-последователей сократить дистанцию в уровне дохода по сравнению со странами-лидерами в значительной степени зависела от того, удавалось ли им развить институты, которые бы обеспечивали инвестиции в знания и человеческий капитал.

Новые технологии и рост империй

Если верно, что импульс к развитию инноваций способствовал росту капитализма, то столь же верно, что и сами технологии, в том числе военные, оказали мощное влияние на процесс распространения капитализма в мире. Инновации в военной промышленности, судостроении и средствах связи в XIX веке облегчили империалистическую экспансию европейских стран, эксплуатацию природных ресурсов в колониях и торговлю сельскохозяйственной продукцией (в нее включились Россия, Северная Америка и Австралия). Хотя, создавая и совершенствуя новые оружейные технологии, европейским странам в XIX веке становилось заметно проще расширять сферу своего политического влияния, постепенное перетекание этих технологий к остальным странам, в том числе и тем, которые в середине XIX века и были объектом усилившихся имперских притязаний, также сдвигало баланс сил. Одна из самых ярких иллюстраций – поражение российского флота в Цусимском сражении в 1905 году. Как показано ниже, Японии удалось быстро внедрить и в совершенстве освоить современные методы проектировки и строительства военно-морских судов благодаря тому, что она прошла через сложные институциональные преобразования и перенимала западные технологии. Это позволило Японии запустить процесс догоняющего развития и ускорить индустриализацию.

Процесс догоняющего развития и перенос технологий в XIX – начале XX века

XIX век стал эпохой глобального распространения новых технологий (без них индустриализация была бы невозможна), а также вовлечения новых стран в процессы производства этих технологий. Не было такой части мира, куда бы в значительных объемах не проникали новые технологии, однако далеко не везде это дало большой результат. С одной стороны, некоторые крупные страны, в первую очередь Индия и Китай, находившиеся в начале XVIII века на схожем уровне с Европой, начали от нее быстро отставать. Другие крупные страны, в том числе бывшие колонии, такие как Бразилия, ввозили технологии, но не смогли запустить быстрое промышленное развитие. С другой стороны, независимые страны Европы и Азии (Германия, Франция, малые европейские страны, а позднее Япония) и колонизированные территории (США, Канада и Австралия) умело воспользовались международными потоками технологий, чтобы подняться до уровня промышленно развитых стран. Несмотря на огромные размеры, независимость и ресурсное изобилие, почти никаких выгод из значительного ввоза технологий в этот период не извлекла Россия.

Таким образом, хотя доступ к передовым промышленным технологиям получили все перечисленные государства, одного этого оказалось недостаточно, чтобы запустить бурное развитие. Так как, внедряя импортные технологии, страны-последователи добились очень неоднородных результатов, можно заключить, что институты, связанные с производством знаний, составляют необходимую предпосылку и для развития новых технологий, и для их использования. К таким институтам относятся массовое образование, система подготовки технических кадров, научные сообщества и система защиты интеллектуальной собственности. В совокупности они облегчают приобретение, приспособление и использование технологий. Общее правило гласит, что успехов добивались те страны, которым удалось выстроить и укрепить такого рода потенциал и институты. Государства, которым этого не удавалось сделать, терпели неудачу.

Несмотря на авторитарную политическую систему и полуфеодальное сельское хозяйство, в 1840-е годы Россия смогла вступить на путь быстрого создания промышленности за счет импорта машин из Британии. В 1860-е и 1870-е годы предприниматели импортировали технологии уже не только из Британии, но и из Германии, благодаря чему российский капитализм стал делать крупные шаги в развитии. Железные дороги, построенные государством, помогли создать обширный внутренний рынок промышленных товаров, быстро нарастить сельскохозяйственный экспорт и обеспечили обширный спрос на сталь, вагоны и другие капитальные товары. Импорт средств производства, а также бурный поток частных инвестиций из Германии, Британии, Франции и Бельгии способствовали проникновению иностранных технологий в российскую промышленность. В ряде случаев сочетание иностранных технологий и более качественного природного сырья позволило российским фабрикам выйти на более высокий уровень производительности, чем у более передовых в техническом плане предприятий в Западной Европе. Тем не менее гораздо более низкий уровень государственных вложений в образование всех ступеней, а также сохранение громадного и отсталого сельского хозяйства привели к тому, что ввоз иностранного капитала и технологий вызвал лишь очень скромные преобразования.

Китай в докапиталистическую эпоху заложил грандиозный пласт научных и технологических знаний, равно как и технических достижений, в том числе воплотив широкомасштабные инженерные проекты огромной сложности[45]. Однако к середине XIX века в китайской экономике выделились два замкнутых сектора: один сектор состоял из небольшого числа промышленных отраслей, располагался на побережье, был ориентирован на экспорт и широко применял западноевропейские технологии; другой сектор был представлен обширными сельскими регионами внутреннего Китая, которые по-прежнему вели натуральное хозяйство. Многие прибрежные города, где индустриализация зашла дальше всего, к примеру Шанхай, по сути, находились в колониальном подчинении у различных европейских держав и имели статус «открытых портов», в которых иностранцы обладали всевозможными торговыми привилегиями (Maddison 2007: chap.3). Таким образом, в Китае в XIX веке, как и в России, перенос технологий влиял лишь на развитие промышленного сектора, ограниченного небольшим числом отраслей и регионов, в первую очередь прибрежными городскими центрами.

Как и Россия, Бразилия в XIX веке закупала промышленные технологии у Великобритании и Соединенных Штатов. Это происходило по мере увеличения доли промышленности в бразильской экономике, в основном сохранявшей сельскохозяйственную и добывающую направленности[46]. В ходе XIX века в Бразилии развивались немногочисленные текстильные фабрики, железоплавильные заводы, железнодорожный транспорт и электроэнергетика. При этом местные технические знания практически не задействовались, а «большинство отраслей» полагалось на импортные технологии, особенно в текстильной промышленности, экономическое значение которой сохранялось вплоть до 1930-х годов[47]. Хотя Бразилии удавалось перенимать и внедрять зарубежные технологии для развития новых отраслей, этот процесс переноса не оказал большого влияния на отраслевую структуру ее экономики, которая, как и экономика Китая и России, по-прежнему ориентировалась в основном на производство сырьевых товаров. Одного доступа к технологиям было мало, чтобы переместить бразильскую экономику на новую колею экономического развития, невзирая на появляющиеся в стране зачатки промышленности.

Наконец, крупным получателем зарубежных технологий в середине XIX века выступала колониальная Индия. В начале XIX века индийская паровая энергетика, железоделательное, металлообрабатывающее и текстильное производство основывались на технологиях, импортированных из Великобритании. Однако с укрупнением аппарата колониальной администрации начали расти частные инвестиции британских фирм в индийское текстильное производство, добычу полезных ископаемых, металлургию, а впоследствии – в выработку паровой энергии. К началу 1870-х годов 12 % экспорта компании братьев Платт, крупнейшего производителя текстильного оборудования, приходились на Индию. Несмотря на богатую историю местной чугунной и сталелитейной промышленности, британская колониальная администрация спонсировала проекты по переносу технологий из самых различных стран, в том числе из Швеции. В частности, британские власти попытались привить на железоделательном заводе в Бурвани, штат Мадхья-Прадеш, шведскую технологию изготовления железа с применением древесного угля, для чего на завод привлекли трех шведских инженеров. Тем не менее, как отмечают Бирчелл (Birchal 2001), аф Гейерстам (af Geijerstam 2004), Хедрик (Headrick 1988) и другие авторы, этот масштабный процесс вложения иностранных инвестиций и переноса технологий не оказал большого влияния на промышленное развитие Индии.

Причина, по которой привлечение иностранных технологий не оказало большого влияния на экономическое развитие Индии в XIX веке, по-видимому, в меньшей степени связана с масштабом применения или вариантом технологий, импортированных индийскими и британскими промышленниками или колониальной администрацией. Скорее, это связано с влиянием британского колониального правления на развитие внутренних индийских институтов и политикой низких таможенных пошлин на импорт тканей из Британии, которая действовала вплоть до начала 1920-х годов (Headrick 1988; Maddison 2007)[48].

Иначе развивались события в ряде регионов Европы. Хотя туда технологии передавались через те же каналы, что и в Бразилию, Индию и Китай, в них индустриализация XIX века стала синонимом стремительного технологического развития. Северные страны Европы, Швейцария, Бенилюкс и такие регионы, как Эльзас (его национальная принадлежность оставалась неопределенной до середины XX века) развивались за счет импортных технологий, в частности оборудования для металлообработки и текстильного производства. Причина, по которой эти регионы смогли развить свою промышленность на основе заимствованных технологий, в отличие от стран, речь о которых шла выше, состояла в том, что в их системе образования и профессионального обучения произошли крупные изменения. На примере Северной Европы, прошедшей в середине XIX века путь от нищеты к благосостоянию, можно увидеть, какую роль играют институциональные факторы в индустриализации, основанной на переносе технологий.

В конце XIX – начале XX века в результате технического прогресса, а также увеличения спроса на промышленное сырье, богатые природными ресурсами Норвегия и Швеция стали привлекательными для инвестиций со стороны как собственных, так и и иностранных фирм. Благодаря этим вложениям в Скандинавию проникли передовые технологии, часто претерпевавшие дальнейшую переработку в руках местных фирм и предпринимателей. Инновации в сфере электроэнергетики и в ряде промышленных процессов позволили использовать природные условия Скандинавии для экспорта на внешние рынки. В Норвегии гидроэнергетика стала ценным источником энергии для таких отраслей, как электрохимия и выплавка алюминия (Moen 2009). Применение богатых водных ресурсов Норвегии для выработки электроэнергии облегчалось благодаря существенному притоку капитала и технологий в страну, а также благодаря важным открытиям местных ученых и инженеров в области электрохимии. Среди них были Кристиан Биркеланд, профессор Университета Осло, и Самуэль Эйде, которые вместе основали компанию Norsk Hydro, занимавшуюся производством удобрений и других продуктов электрохимической промышленности.

Схожим образом Швеция смогла использовать для развития промышленности свои запасы фосфористого чугуна – их выгодная эксплуатация стала возможна после открытия в 1870-х годах процесса Гилкриста – Томаса[49], – и другие природные ресурсы страны. Также Швеции удалось извлечь пользу из зарубежных инвестиций и достижений все более многочисленных местных изобретателей и предпринимателей (Sandberg 1979). Нововведения в процессах производства целлюлозы и бумаги, а также в изготовлении спичек позволили освоить богатые лесные ресурсы страны, прибыльно экспортируя продукцию из древесины. В конце XIX века на базе инновационных процессов в электротехнической и инжиниринговой отрасли образовались крупные шведские концерны: Alfa-Laval, Ericsson, ASEA и SKF. Они завоевали важные позиции на экспортных рынках и стали одними из первых многонациональных корпораций (Edquist and Lundvall 1993).

Способность всех трех скандинавских экономик задействовать технологии из иностранных источников, быстро внедрить инновации, созданные у себя, и разработать новые виды продукции и технологические процессы объяснялась тем, что они создали разветвленную инфраструктуру начального и среднего образования, которая к началу XIX века проникла во все уголки региона (Sandberg 1979). К началу XX века, помимо вложения средств в начальное и среднее образование, скандинавские государства стали выделять все больше и больше ресурсов на систему профессионального технического обучения в университетах и иных институтах высшего образования. Кроме того, они начали наращивать расходы на исследования в области техники в тех промышленных отраслях, которые, с их точки зрения, имели долговременное экономическое значение. Иными словами, в тот период в Скандинавии одним из важнейших ресурсов стал человеческий капитал, использование и развитие которого осуществлялось благодаря государственным и частным инвестициям. Однако помимо системы образования скандинавские страны создали и целый ряд дополнительных институтов, связанных со сферой знаний. К числу последних относятся инженерные сообщества, система высшего отраслевого образования (в частности, образование в сфере добычи полезных ископаемых), система интеллектуальной собственности (включая оригинальные формы патентования, разрешавшие использовать патенты иностранных государств), нормы регулирования, способствовавшие притоку квалифицированного труда, командировки специалистов за рубеж (в том числе спонсируемый государством промышленный шпионаж), а также участие в международных выставках (Bruland 1989; Bruland and Smith 2010).

Первый пример успешного догоняющего развития среди крупных стран Азии продемонстрировала в XIX веке Япония. Когда в 1853 году коммодор Военно-морских сил США Мэтью Перри насильно «открыл» Японию, стало еще очевидней, насколько сильно она отставала в военном отношении от стран Запада[50]. Поэтому после реставрации Мэйдзи в 1868 году японская политическая элита начала всесторонне развивать промышленность страны, в том числе поддерживая перенос технологий и финансируя образование. В конце XIX века начальное и среднее образование в Японии сделало большой шаг вперед: доля учащихся в начальной школе мальчиков выросла с 46 % в 1875 году до 99 % в 1904 году, доля девочек – с 17 % до 96 %. Таким образом, рост важнейшего фактора промышленного развития, образованной рабочей силы, происходил благодаря инвестициям государства. Кроме того, пригласив из-за рубежа экспертов, японское правительство в 1874 году основало Инженерный колледж, ставший впоследствии краеугольным камнем в фундаменте Императорского университета (предвестника Токийского университета). Этот колледж, наряду с колледжами, появившимися позднее, выпустил многих предпринимателей, которые сыграли видную роль в японской индустриализации конца XIX – начала XX века.

Режим Мэйдзи напрямую вкладывал средства в создание предприятий в таких стратегически важных отраслях, как судостроение, выплавка стали, угледобыча и текстильное производство, приглашая иностранных экспертов для консультаций по вопросу об использовании импортных технологий во всех этих отраслях. К концу XIX века многие предприятия, находившиеся в государственной собственности, были проданы японским частным предпринимателям, хотя сталелитейная промышленность оставалась при этом отраслью с существенным участием государства в силу своего военного значения[51]. Значительную долю продукции многих из этих ранних промышленных предприятий потребляло военное ведомство. Это говорило о том, насколько тогда были важны военные мотивы в развитии японской промышленности[52]. На долю военных заводов выпадала существенная доля импорта иностранных технологий, и они выполняли функцию плацдарма для подготовки обширной армии промышленных рабочих и технических специалистов, которые после Русско-японской войны 1904–1905 годов перешли на частные заводы. Кроме того, перед Первой мировой государством был учрежден ряд государственных исследовательских лабораторий, в том числе в 1900 году – Институт промышленных исследований, а также увеличено число университетов и профессиональных училищ.

Поскольку Япония могла опереться на этот фундамент, заложенный в XIX веке, в начале XX века она получила большие выгоды для развития своей промышленности благодаря ввозу иностранных технологий. Этот ввоз осуществлялся путем инвестиций таких крупных иностранных корпораций, как General Electric и Western Electric из США, в японские фирмы, работавшие в целом ряде отраслей от связи до электротехнической промышленности. Беспримерное экономическое развитие, которого Япония достигла в последние десятилетия XIX века и первые десятилетия XX века, уступало по силе разве лишь стремительному росту Японии после 1945 года. ВВП Японии в период с 1885 по 1914 год удвоился, причем 70 % роста выпуска в добывающей и обрабатывающей промышленности объяснялись ростом совокупной производительности факторов производства. Как отмечалось выше, успешное догоняющее развитие Японии позволило ей сначала бросить военный вызов России, а затем нанести ей поражение в ходе Русско-японской войны начала XX века.

В России, где в царское время индустриализация осталась в лучшем случае незавершенной, после революции, в 1920-е и 1930-е годы, наступил новый этап промышленного развития. И если этот «некапиталистический эксперимент» догоняющего развития и имел успех, то куплен он был ценой громадных человеческих жертв и ущемления свобод. Вместе с тем, как указывал Саттон (Sutton 1968–1973) и другие авторы, развитие социалистической экономики в СССР в значительной степени обеспечивалось импортом технологий и технических ноу-хау из Северной Америки и Европы. Хотя СССР вкладывал значительные средства в НИОКР – по расчетам Льюиса (Lewis 1979), 0,6 % ВВП в 1935 году, тогда как в США этот показатель в 194° году оценивался лишь в 0,35 % от ВВП, – советские исследования проводились централизованно, в работавших независимо друг от друга исследовательских институтах, имевших слабые связи как с университетами, так и с промышленными предприятиями. Можно согласиться, что эти крупные инвестиции в НИОКР облегчали перенос и внедрение импортных технологий. Однако, как пишет Льюис (Lewis 1979), в отличие от западных стран, где НИОКР происходили внутри крупных корпораций, в СССР исследовательская работа и применение ее результатов на практике были оторваны друг от друга – что снижало эффективность советских НИОКР. Эти слабые связи между НИОКР, финансируемыми государством, и производством, находящимися под контролем государства, препятствовали инновациям в СССР и его странах-союзницах по Варшавскому договору.

Выше мы отмечали: несмотря на широкое распространение технологий, в разных странах это дало очень неоднородные результаты с точки зрения экономического роста. Что приводило к успеху или, наоборот, неудачам в догоняющем развитии? Более или менее ярко выраженный успех, которого удавалось достичь странам-последователям, импортировавшим технологии, отражает тот факт, что развитие технологий и их применение требуют определенного ресурса знаний. Он, в свою очередь, формируется благодаря специальным институтам, работающим на приобретение, подгонку и применение технологий. Те страны, которые либо не имели, либо лишились этого потенциала в сфере знаний, а также институтов, его укрепляющих, потерпели неудачу. Наоборот, успех ждал те государства, которые смогли выстроить и усилить этот потенциал и институты.

Догоняющее экономическое развитие в послевоенный «Золотой век», 1945–1973: успехи и неудачи

Экономическое восстановление Японии и догоняющее развитие в Восточной Азии после 1945 года

Восстановление промышленности после 1945 года, опять же, происходило в русле целенаправленной политики государства по переносу технологий и созданию инноваций. В Японии на долю центрального правительства приходилась меньшая доля совокупных инвестиций в НИОКР, чем в США и многих европейских странах. Однако благодаря большому, развитому и большую часть времени защищенному протекционистскими мерами внутреннему рынку японское правительство успешно привлекало иностранные технологии посредством лицензий и прямых иностранных инвестиций американских и европейских фирм. И эта стратегия доказала свою эффективность в самых разных отраслях от литья стали до выпуска полупроводников и компьютеров. Также японское правительство помогало фирмам-конкурентам объединить усилия в сфере НИОКР. Это позволяло легче усваивать и распространять на внутреннем рынке технологии, взятые за рубежом. Наконец, хотя эффективность такой политики далеко не очевидна, правительство осуществляло умеренное «индикативное» планирование. В рамках этой политики, между прочим, в первые годы после войны было ограничено количество фирм в автомобильной отрасли. В результате к началу 1970-х годов японская экономика не только полностью восстановилась, но прошла через глубочайшую перестройку.

И хотя догоняющее экономическое развитие Японии послевоенного времени началось не на ровном месте, а на основе мощных технологий и институтов (к примеру, широкое начальное и среднее образование, о котором говорилось выше), заложенных еще в XIX веке, пример Страны восходящего солнца оказался заразительным. Скорость и масштаб достижений японской промышленности в послевоенный период, а также решение правительства опереться на сложное сочетание государственных и частных инвестиций, направленных на НИОКР и внедрение новых технологий, оказали большое влияние на политику все более многочисленного клуба азиатских экономик. Постепенно к этому клубу присоединились Южная Корея, Тайвань, Сингапур и, наконец, Китайская Народная Республика.

К началу 1980-х годов Южная Корея, Тайвань и Сингапур[53] достигли высоких темпов экономического роста, благодаря которым они покинули ряды «развивающихся стран с низким уровнем дохода». И силу, и значение догоняющего экономического развития восточноазиатских стран после 1960 года трудно переоценить. Достаточно красноречивую сравнительную статистику приводит Уэйд (Wade 1990). Он отмечает, что еще в 1962 году Южная Корея после военных разрушений начала 1950-х годов по уровню душевого ВНП находилась на 99 месте в мире. Ступенью ниже стоял Судан, ступенью выше – Маврикий. Тайвань по уровню душевого ВНП находился на 85 месте в мире, на одну строчку выше страны, которая теперь называется Республикой Конго.

Объединяло все три азиатские экономики то, что в основе их стремительного роста лежало привлечение технологий из богатых стран. По типу экономической политики они и различались между собой, и – в большей или меньшей мере – отличались от Японии. Во всех трех странах правительство вкладывало громадные суммы в начальное и среднее образование, чтобы увеличить массу грамотного населения, а Тайвань и Южная Корея, помимо этого, стремительно расширяли сферу высшего образования. Накопление человеческого капитала, следовательно, играло ключевую роль в стратегии промышленного роста каждой из трех стран – так же, как и в Японии и странах Скандинавии в XIX веке.

Но если вынести за скобки это фундаментальное и решающее сходство, то можно увидеть, что в области импорта технологий эти три промышленно развивающиеся экономики Азии проводили очень разную политику, и причиной тому были экономические и политические различия. Южная Корея применяла стратегию избирательной защиты внутреннего рынка, покупки лицензий на технологии и ввоза капитальных товаров. Это сочеталось с масштабным вмешательством государства в финансовую сферу с целью помочь развитию гигантских промышленных конгломератов – чеболей. По замыслу авторов южнокорейской экономической политики, чеболи, в свою очередь, должны были выполнять жесткие целевые ориентиры по экспорту, что накладывало на их деятельность определенную конкурентную дисциплину. С другой стороны, Тайвань следовал экономической политике финансовой либерализации, с помощью которой ему удалось вдохнуть жизнь во внутренний рынок капитала и открыть широкое поле для многочисленных мелких фирм, специализирующихся на том или ином обрабатывающем производстве. Южная Корея и Тайвань проводили в целом похожую политику государственных инвестиций в институты НИОКР, за счет которой удавалось устранить институциональный разрыв между промышленными фирмами, действующими на внутреннем рынке, и каналами фундаментальных и прикладных исследований за рубежом. В рамках этой политики были учреждены Корейский институт науки и технологий и Институт промышленных технологий и исследований и Тайване.

Среди этих экономик Сингапур сохранял наибольшую открытость для иностранных инвестиций. Он сочетал их с вложениями в национальную систему высшего образования, что создавало эффективный канал переноса передовых промышленных технологий из-за рубежа.

Провал догоняющего развития за пределами Восточной Азии в период «золотого века»

Сравнительная статистика, приведенная выше в связи с догоняющим экономическим развитием в Азии, с одной стороны, указывает на удивительно быстрый рост восточноазиатских стран в последующие десятилетия, а с другой – подчеркивает, сколь провальным был путь тропической Африки. Если брать мировую экономику в целом, то в период с 1950 по 2000 год произошла настоящая «Великая конвергенция», которой сопутствовало торможение развития в Латинской Америке, Северной и тропической Африке, Восточной Европе (Dowrick and De Long 2003). Те страны, которые в межвоенный период начали нагонять по уровню дохода промышленно развитые экономики, теперь оказались среди отстающих, тогда как западноевропейские страны, в межвоенный период отдалившиеся от США по уровню доходов, теперь стремительно росли и сокращали дистанцию.

Сыграл ли процесс технологических инноваций какую-либо роль в грустной судьбе столь многочисленной группы стран, объединенных под общей вывеской «Третий мир», – вывеской, которая к концу XX века уже начала маскировать значительные различия по уровню экономического роста внутри этой группы? Как отмечалось выше, степень, в которой технологические инновации способны облегчить догоняющее развитие, зависит от способности страны-последователя эффективно и продуктивно перенимать и приспосабливать технологии из внешних источников. Примеры стран Латинской Америки, Европы и Азии XIX–XX века, рассмотренные выше, показывают, что существенные внутренние инвестиции в человеческий капитал, образовательную инфраструктуру и создание конкурентоспособных фирм являлись необходимой предпосылкой для успешного догоняющего развития. Та или иная степень нехватки внутренних инвестиций или отсутствие тех или иных компонентов политики обусловили провал догоняющего развития в странах Третьего мира за пределами Восточной Азии во второй половине XX века. К провалу вели неразумные решения в области экономической политики, особенно упор на импортозамещение во многих странах Латинской Америки и использование государственных предприятий в капиталоемких отраслях во многих странах Африки южнее Сахары, получивших после войны независимость.

Учитывая, какое важное место занимало сельское хозяйство во многих странах, не добившихся успехов на пути догоняющего развития, столь же негативное политическое воздействие оказали импортозамещение и квазисоциалистическое планирование. Они, как правило, создавали в сельском хозяйстве относительно неблагоприятные условия для повышения производительности и инноваций, вне зависимости от того, был этот процесс основан на внутренних инновациях или на переносе технологий извне. Неблагоприятные условия часто включали и сокращение государственных инвестиций в сельскохозяйственные НИОКР. Особенно это касалось Африки и Латинской Америки (в Бразилии, Индии и КНР в рассматриваемый период сопоставимого по масштабу снижения государственных инвестиций не было)[54]. Вследствие нехватки инвестиций и гражданской войны в таких молодых независимых государствах, как Заир и Уганда, система сельскохозяйственных исследований в 1980-е и 1990-е годы практически развалилась[55].

В конце XX века и первое десятилетие XXI века этим странам удалось до некоторой степени обратить вспять эти неблагоприятные тенденции и ускорить свой рост. Отчасти укрепление их позиций произошло благодаря бурному росту сырьевых цен, вызванному стремительным ростом крупных развивающихся экономик, таких как Бразилия, Индия и КНР. Усиливающийся приток иностранных инвестиций из этих стран также положительно сказался на многих некогда отстававших экономиках Африки и Латинской Америки. И это привело к тому, что страны с низким уровнем дохода «перескочили» через целое поколение коммуникационных технологий, сразу перейдя к интернету и беспроводным средствам связи. По данным Всемирного банка, к 2003 году уровень проникновения беспроводной телефонной связи в развивающихся странах был почти таким же, как в странах с высоким уровнем дохода в 1995 году[56]. Стремительное распространение этих технологий в странах с низким уровнем дохода открывало дорогу для важных инноваций в сфере финансовых услуг и сфере сбыта сельскохозяйственной продукции. Однако во многом продолжительный период слабого экономического роста в этих странах был вызван политикой их правительств. Они оказались не способны обеспечить государственные капиталовложения, необходимые для переноса технологий извне, и в связи с этим не могли помочь инновациям и повышению производительности в сельском хозяйстве, а также создать более конкурентную среду для промышленных предприятий.

Провал догоняющего развития некапиталистического типа: Советский Союз и страны Варшавского договора, 1973–1989 годы

Пожалуй, высшей точки своего политического, экономического и военного влияния Советский Союз достиг в 1950-е годы – после революции в Китае и испытания первой советской атомной бомбы в 1949 году. Обретя политический контроль над большей частью Восточной Европы, а также оказывая техническую и экспертную помощь новым властям КНР, СССР распространил советскую систему НИОКР в такие страны, как Польша и Венгрия, уже имевшие устоявшуюся систему университетов и исследовательских институтов – как правительственных, так и на основе частных промышленных предприятий. В Восточной Европе и КНР укоренилась базовая модель, не предполагавшая тесной связи между государственными исследовательскими институтами с одной стороны и университетами и промышленностью – с другой. По всей видимости, это оказало на производительность гражданских отраслей экономики то же воздействие, что и в СССР. Советская система НИОКР всегда с большим трудом решала задачу обмена технологиями и знаниями между исследовательскими институтами и промышленными предприятиями, и, оказавшись в орбите советского влияния, новые страны столкнулись с той же проблемой.

Глобальное замедление роста производительности после 1973 года особенно сильно сказалось на восточноевропейских экономиках с системой централизованного планирования, и без того отстававших от благополучного общества потребления на Западе. Хотя правительства и фирмы капстран поставляли многим восточноевропейским экономикам все большие и большие займы и инвестиции, технологии с Запада проникали в гораздо меньших объемах и не оказали на уровень доходов большого влияния. Экономическая и технологическая стагнация, поглотившая и сам Советский Союз, в конечном итоге привела к распаду Варшавского договора и концу холодной войны в Европе. И в бывшем Советском Союзе, и в Восточной Европе после окончания холодной войны встал вопрос о реконструкции национальных систем НИОКР, которые до сих пор были организованы централизованно на основе лабораторий отраслевых исследований и научно-исследовательских институтов и не имели тесных связей ни с университетами, ни с отдельными фирмами. Чтобы взяться за решение этой проблемы, потребовалось больше десятилетия. На схожий вызов – реорганизовать и реконструировать систему, – с несколько большим успехом ответил КНР, пойдя по пути экономической либерализации. Во всех этих странах произошло резкое снижение государственных расходов на исследовательскую деятельность, проводимую в стенах академий и НИИ, в то время как поддержка НИОКР на базе университетов и отдельных фирм повышалась очень слабо.

Заключение

Взаимодействие между технологическими инновациями и распространением капитализма по земному шару в период после 1848 года – это сложный исторический процесс, и данную главу следует рассматривать скорее как беглый обзор основных сюжетов, а не как всеобъемлющее изложение. Ключевое место в нашей аргументации занимает следующий тезис: присущий капитализму динамизм технологического развития – это результат взаимодействия между рыночной конкуренцией и государственной политикой. Соперничество между компаниями двигало вперед инновации, облегчало перенос технологий из одной страны в другую по мере того, как фирмы искали новые рынки сбыта за рубежом и, выходя на них, решали новые технические задачи, а также способствовало проникновению технологий к потребителям. Оно помогло сложиться главной особенности современного капитализма, а именно, – организованной системе производства и потребления знаний. Формализация НИОКР на уровне отдельных фирм, в ходе которой обособились подразделения, занимавшиеся поиском технологических решений для корпоративных задач, внесла важные изменения в структуру инновационного процесса. С течением времени появление новых институтов такого рода приобретало все большее значение, играло все большую роль и оказало влияние на процесс роста капиталистических фирм. Вместе с развитием организованных НИОКР на уровне компаний расширялась исследовательская деятельность в институтах, составлявших институциональную инфраструктуру, в том числе в университетах и государственных лабораториях.

Но, как следует из самого термина «институциональная инфраструктура», развитие инноваций в капиталистической экономике предполагало нечто большее, чем просто приобретение знаний на уровне отдельных фирм. Свои организационные формы, внешний облик и механизмы координации капиталистическая экономика приобретает благодаря национальному государству. И по крайней мере с XIX века государство играло важную роль в поддержании и продвижении процесса инноваций, не только выделяя финансирование и разрабатывая нормы регулирования, но и выстраивая более широкую институциональную среду, о которой говорилось выше. На ранних этапах капитализма правительства создавали экономические институты, формулировали заказ на новые технологии, помогали осваивать новые территории, менять облик городов и образовывать население. Эти функции выполнялись с такой непреложностью и настолько повсеместно, что уже с самого начала индустриализации капиталистическая экономика не была просто рыночной. В ней власти всегда влияют на НИОКР и создание инноваций, как в государственном, так и в частном секторе. Это влияние сказывалось уже на заре промышленной капиталистической экономики, однако с тех пор оно существенно возросло.

Поскольку правительства разных промышленно развитых или развивающихся стран в последние 150 лет поддерживали инновации в разной степени, возникли различные подходы к инновациям в рамках капитализма. «Триумф капитализма», наступивший после 1989 года, ни в коем случае нельзя считать победой какой-либо одной модели политики или одной схемы институтов. На самом деле он отражал возникновение самых различных вариантов институциональной инфраструктуры, поддерживающей конкуренцию и капиталистический процесс инноваций. Глобальное распространение капитализма ни в коей мере не устранило устойчивых различий между промышленно развитыми и развивающимися странами в том, как они финансировали инновации и какие институциональные и политические характеристики имели их «национальные системы инноваций».

Государство занимает видное место в производстве и распространении знаний. В каждой капиталистической экономике оно помогает организациям, производящим и распространяющим знания (особенно университетам, но кроме того, обширной системе государственно финансируемых лабораторий). Наряду с этим власти выделяют значительные средства на промышленные НИОКР, образование, разработку технологий и государственный заказ. На протяжении большей части XX века, вкладывая средства в НИОКР, особенно в их промышленную часть, государство исходило из своей главной задачи – обороны. Выполнение прочих задач, таких как охрана общественного здоровья, поддержка сельского хозяйства и, в последнее время, освоение космоса, также служило мотивом для значительных инвестиций в производство и освоение знаний. В этой связи можно отметить два факта, и трудно сказать, какой их них удивительнее. Во-первых, опираясь на статистику об инвестициях в НИОКР по отдельным странам ОЭСР, можно сказать: основную долю своего бюджета НИОКР правительства направляли на решение своих собственных задач, а не на производство знаний в тех областях, где существуют наиболее сильные «провалы рынка» – как гласит экономическая теория благосостояния (Arrow 1962; Nelson 1959). А во-вторых, это первое обстоятельство полностью ускользнуло от внимания подавляющего большинства экономистов. Современные отрасли, такие как информационно-коммуникационные технологии, фармацевтика и аэрокосмические технологии, больше всех выиграли от государственных программ в сфере НИОКР, нацеленных на реализацию основных задач властей. Следовательно, политика, наряду с той институциональной инфраструктурой, развитию которой государство либо помогало, либо мешало, сыграла значимую роль в том, насколько сильно сокращалась или, наоборот, увеличивалась дистанция между той или иной страной-последователем и страной-лидером в области технологий и экономики.

Мы попытались показать, что этот процесс технологического и экономического догоняющего развития происходил тем быстрее, чем легче перетекали от одной страны к другой технологии, капитал и люди. Однако эти потоки являлись необходимым, но не достаточным условием. Помимо доступа к внешним источникам знания и капитала, для догоняющего экономического развития требуется внутренняя институциональная инфраструктура, облегчающая перенос, видоизменение и применение зарубежных технологий. В большинстве случаев дополнительным необходимым, но не достаточным условием была политическая независимость государства. От ее наличия зависело, разовьются ли эти внутренние институты и связанный с ними ресурсный потенциал.

Те страны, которым удалось создать институциональную инфраструктуру, облегчающую развитие капитализма, построенного на знаниях, например страны Скандинавии, англосаксонской периферии (Австралия и Канада) или малые страны Западной Европы, смогли подняться на бурной технологической волне современного капитализма. Там, где вмешательство империй сломало или уничтожило в зародыше местные институты, развитие затормозилось или пресеклось. Тем не менее во многих странах, до сих пор относившихся к неразвитым, в последнее время наметился экономический рост. Во многом он обусловлен стремительным расширением научных и технологических исследований. Благодаря трансграничному движению знаний, технологий, капитала и людских ресурсов, стала укрепляться их научно-технологическая база. Это означает, что теперь связь между капитализмом и инновациями выходит на новый виток.

Литература

Мак-Нил, У. (2008). В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество вXI–XX веках. М.: Территория будущего.

Мокир, Дж. (2014). Рычаг богатства. Технологическая креативность и экономический прогресс. М.: Издательство Института Гайдара.

Уайтхед, А. (1990). Избранные работы по философии. М.: Прогресс.

Шумпетер, Й. (1995). Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика.

Abramovitz, M. (1989). “Rapid Growth Potential and its Realization: The Experience of Capitalist Economies in the Postwar Period,” in M. Abramovitz, Thinking about Growth. New York: Cambridge University Press), pp. 3-79.

Allen, R.C. (1983). “Collective Invention,” Journal of Economic Behavior and Organization 4: 1-24.

Alston, J. M. and P. G. Pardey (2006). “Developing-Country Perspectives on Agricultural RD: New Pressures for Self-Reliance?” in P. G. Pardey, J. M. Alston, and R. R. Piggott (eds.), Agricultural R&D in the Developing World: Too Little, Too Late? (Washington, DC: International Food Policy Research Institute, pp. 11–28.

Amsden, A. (2001). The Rise of “The Rest”: Challenges to the West from Late-Industrializing Economies. New York: Oxford University Press.

Arora, A. and A.Gambardella (1998). “Evolution of Industry Structure in the Chemicals Industry,” in A.Arora, R.Landau, and N.Rosenberg (eds.), Chemicals and Long-Term Economic Growth. New York: John Wiley, pp. 379–414.

Arrow, K.J. (1962). “Economic Welfare and the Allocation of Resources for R&D,” in R. R. Nelson (ed.), The Rate & Direction of Inventive Activity (Princeton University Press, pp. 609–625.

Baba, Z. (1998). The Science of Empire: Scientific Knowledge, Civilization and Colonial Rule in India. New Delhi: Oxford University Press.

Beer, J. H. (1959). The Emergence of the German Dye Industry. Urbana, IL: University of Illinois Press.

Berg, M. (1994). The Age of Manufactures 1700–1820: Industry, Innovation and Work in Britain. London and New York: Routledge.

Birchal, S. de O. (2001). “The Transfer of Technology to Latecomer Economies in the Nineteenth Century: The Case of Minas Gerais, Brazil,” Business History 43 (4): 48–67.

Bruland, K. (1989). British Technology and European Industrialization: The Norwegian Textile Industry in the Mid-nineteenth Century. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

–-. (2010). “Reconceptualizing Industrialization in Scandinavia,” in J.Horn, L. N. Rosenband, and M. R. Smith, eds., Reconceptualizing the Industrial Revolution. Cambridge, MA: The MIT Press, pp. 125–150.

Bruland, K. and K.Smith (2010). “Knowledge Flows and Catching-up Industrialization in the Nordic Countries: The Roles of Patent Systems,” in H. Odagiri, A. Goto, A. Sunami, and R. R. Nelson, eds., Intellectual Property Rights and Catch-Up: An International Comparative Study. New York: Oxford University Press, 63–94.

Bush, V. (1945). Science: The Endless Frontier. Washington, DC: USGPO.

Cantwell, J. (1995). “The Globalization of Technology: What Remains of the Product Cycle?” Cambridge Journal of Economics 19: 155–174.

Chandler, Jr., A. D. (1977). The Visible Hand. Cambridge, MA: Harvard University Press. –. (1990). Scale and Scope. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Cockburn, I.M. (2004). “The Changing Structure of the Pharmaceutical Industry,” Health Affairs 23: 10–22.

–-. (2006). “Is the Pharmaceutical Industry in a Productivity Crisis?” in A. B. Jaffe, J. Lerner,and S. Stern (eds.), Innovation Policy and the Economy. University of Chicago Press for NBER. 7: 1-32.

Cockburn, I. M., R. Henderson, L. Orsenigo, and G. Pisano (1999). “Pharmaceuticals and Biotechnology,” in D. C. Mowery (ed.), U.S. Industry in 2000. Washington, DC: National Academies Press, pp. 363–398.

Cooling, B. G. (1979). Grey Steel and Blue-Water Navy. Hamden, CT: Archon Books.

Cowan, R. (1990). “Nuclear Power Reactors: A Study in Technological Lock-In,” Journal of Economic History 50: 541–567.

David, P.A. and G.Wright (1997). “Increasing Returns and the Genesis of American Resource Abundance,” Industrial and Corporate Change 6: 203–245.

Dowrick, S. and J. B. De Long (2003). “Globalization and Convergence,” in M. D. Bor-do, A. M. Taylor, and J. G. Williamson (eds.), Globalization in Historical Perspective. University of Chicago for NBER, pp. 191–220.

Dupree, H. (1986). Science in the Federal Government. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Edquist, C. and B.-A. Lundvall (1993). “Comparing the Danish and Swedish Systems of Innovation,” in R. R. Nelson (ed.), National Systems of Innovation. New York: Oxford University Press, pp. 265–294.

Enos, J. L. (1962). Petroleum Progress and Profits. Cambridge, MA: The MIT Press.

Fabrizio, K. and D. C. Mowery (2007). “The Federal Role in Financing Major Innovations: Information Technology during the Postwar Period,” in N. Lamoreaux and K. Sokoloff (eds.), Financing Innovation in the United States, 1870 to the Present. Cambridge, MA: The MIT Press, pp. 283–316.

Field, A. J. (2011). A Great Leap Forward: 1930s Depression and U.S. Economic Growth. New Haven, CT: Yale University Press.

Freeman, C. (1962). “Research and Development: A Comparison between British and American Industry,” National Institute Economic Review 20: 21–38.

af Geijerstam, J. (2004). Landscapes of Technology Transfer: Swedish Ironmakers in India, 1860-64, Jernkontorets berghistoriska skriftserie 42, Stockholm: Jernkontoret.

Gibb, G. S. and E. H. Knowlton (1956). The Emergent Years: History of the Standard Oil Company (New Jersey), 1911–1927. New York: Harpers.

Graham, M. B. W. and B. H. Pruitt (1990). R&Dfor Industry: A Century of Technical Innovation at Alcoa. New York: Cambridge University Press.

Hall, P. A. and D. Soskice (2001). Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage. New York: Oxford University Press.

Harley, C.K. (1988). “Ocean Freight Rates and Productivity, 1740–1913: The Primacy of Mechanical Innovation Reaffirmed,” Journal of Economic History 48: 851–876.

Headrick, D. R. (1988). The Tentacles of Progress. New York: Oxford University Press.

Henderson, R., L. Orsenigo, and G. Pisano (1999). “The Pharmaceutical Industry and the Revolution in Molecular Biology: Interactions among Scientific, Institutional, and Organizational Change,” in D. C. Mowery and R. R. Nelson (eds.), Sources of Industrial Leadership. New York: Cambridge University Press, pp. 267–311.

Hounshell, D. A. (1996). “The Evolution of Industrial Research in the United States,” in R. Rosenbloom and W. J. Spencer (eds.), Engines of Innovation. Boston, MA: Harvard Business School Press, pp. 13–86.

–-. (2000). “The Medium is the Message, or How Context Matters: The RAND Corporation Builds an Economics of Innovation, 1946-62,” in T.P.Hug-hes and A.Hughes (eds.), Systems, Experts, and Computers. Cambridge, MA: The MIT Press, pp. 13–86.

Hounshell, D. A. and J. K. Smith (1988). Science and Corporate Strategy. New York: Cambridge University Press.

Hughes, T. P. (1971). Elmer Sperry: Inventor and Engineer. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Jones, G. (2006). The Evolution of International Business. London: Routledge.

Jorgenson, D. (2001). “Information Technology and the U.S. Economy,” American Economic Review 90: 1-32.

Khan, B. Z. (2005). The Democratization of Invention. New York: Cambridge University Press.

Lamoreaux, N. R. (1985). The Great Merger Movement in American Business, 1895–1904. New York: Cambridge University Press.

Lamoreaux, N. R. and K. L. Sokoloff (1997). “Inventive Activity and the Marketfor Technology in the United States, 1840–1920,” NBER Working Paper No. 7107.

Leslie, S. W. (1993). The Cold War and American Science. New York: Columbia University Press.

Lewis, R. (1979). Science and Industrialisation in the USSR. London: Macmillan.

Lindert, P. H. and J. G. Williamson (2003). “Does Globalization make the World More Unequal?” in M. D. Bordo, A. M. Taylor, and J. G. Williamson (eds.), Globalization in Historical Perspective. University of Chicago Press for NBER, pp. 227–271.

Lowen, R. S. (1997). Creating the Cold War University. Berkeley, CA: University of California Press.

Maddison, A. (2007). Contours of the World Economy, 1-2030 AD. Oxford and New York: Oxford University Press.

Marschak, T. A., T K. Glennan, and R. Summers (1967). Strategyfor R&D. New York: Springer.

Marshall, A.W. and W.H.Meckling (1962). “Predictability of the Costs, Time, and Successin Development,” in R. R. Nelson (ed.), The Rate and Direction of Inventive Activity. Princeton University Press, pp. 461–476.

Mazzoleni, R. (1999). “Innovation in the Machine Tool Industry: A Historical Perspectiveon the Dynamics of Comparative Advantage,” in D. C. Mowery and R. R. Nelson (eds.), The Sources of Industrial Leadership. New York: Cambridge University Press, pp. 169–216.

McNeill, W. H. (1982). The Pursuit of Power. University of Chicago Press.

Meisenzahl, R. R. and J.Mokyr (2012). “The Rate and Direction of Invention in the British Industrial Revolution: Incentives and Institutions,” in J. Lerner and S. Stern (eds.), The Rate and Direction of 'Inventive Activity Revisited. University of Chicago Press for NBER, pp. 443–479.

Millard, A. (1990). Edison and the Business of Invention. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Milward, A. and S. B. Saul (1973). The Economic Development of Continental Europe. To – towa, NJ: Rowman and Littlefield.

Moen, S. E. (2009). “Innovation and Production in the Norwegian Aluminum Industry,” in J. Fagerberg, D. C. Mowery, and B. Verspagen (eds.), Innovation, Path Dependency and Policy: The Norwegian Case. New York: Oxford University Press, pp. 149–178.

Mokyr, J. (1990). The Lever of Riches. New York: Oxford University Press.

Mowery, D.C. (1983). “The Relationship between Contractual and Intrafirm Forms of Industrial Research in American Manufacturing, 1900–1940,” Explorations in Economic History 20: 351–374.

–-. (1995). “The Boundaries of the US Firm in R&D,” in N.R.Lamoreaux and D. M. G. Raff (eds.), Coordination and Information: Historical Perspectives on the Organization of Enterprise. University of Chicago Press, pp. 147–176.

–-. (2011). “Federal Policy and the Development of Semiconductors, Computer Hardware, and Computer Software: A Policy Model for Climate-change R&D?” in R.Hendersonand R.Newell (eds.), The Federal Government Role in Technological Innovation: Insightsfor the Development of Energy Technologies. University of Chicago Press for NBER, pp. 159–188.

Mueller, W. F. (1962). “The Origins of the Basic Inventions Underlying Du Pont’s Major Product and Process Innovations, 1920 to 1950,” in R. R.Nelson (ed.), The Rate and Direction of Inventive Activity. Princeton University Press, pp. 323–346.

National Resources Planning Board (1941). Research – A National Resource. Vol. 2: Industrial Research. Washington, DC: National Research Council for the National Resources Planning Board.

Needham, J. (1950–2004). Science and Civilisation in China, 24 vols. Cambridge University Press.

Nelson, R.R. (1959). “The Simple Economics of Basic Research,” Journal of Political Economy. 67 (3): 297–306.

Nelson, R.R. and G.Wright (1994). “The Erosion of U.S.Technological Leadership as a Factorin Postwar Economic Convergence,” in W. J. Baumol, R. R. Nelson, and E. N. Wolff(eds.), Convergence of Productivity. New York: Oxford University Press, pp. 129–163.

Odagiri, H. and A.Goto (1993). “The Japanese System of Innovation: Past, Present, and Future,” in R. R. Nelson (ed.), National Systems of Innovation. New York: Oxford University Press, pp. 76-114.

O’Rourke, K. H. and J. G. Williamson (1999). Globalization and History. Cambridge, MA: The MIT Press.

Reich, L. S. (1985). The Making of American Industrial Research. New York: Cambridge University Press.

Robertson, P. and L.Alston (1992). “Technological Choice and the Organisation of Work in Capitalist Firms,” Economic History Review, 45: 330-40.

Ruttan, V. (2001). Technology, Growth, and Development. New York: Oxford University Press.

Sandberg, L. (1979). “The Case of the Impoverished Sophisticate: Human Capital and Swedish Economic Growth Before World War I,” Journal of Economic History 39: 225–241.

Sanderson, M. (1972). “Research and the Firm in British Industry,” Science Studies 2: 107–151.

Sapolsky, H. M. (1990). Science and the Navy. Princeton University Press.

Scranton, P. (1997). Endless Novelty. Speciality Production and American Industrialization 1865–1925. Princeton University Press.

Schumpeter, J. A. (1943). Capitalism, Socialism, and Democracy. New York: Harper & Row. Smil, V. (2005). Creating the Twentieth Century. New York: Oxford University Press.

Stigler, G.J. (1968). “Monopoly and Oligopoly by Merger,” in G.J.Stigler (ed.), The Organization of Industry, Homewood, IL: Irwin, pp. 95-107.

Sutton, A. C. (1968–1973). Western Technology and Soviet Economic Development, 3 vols. Stanford, CA: Hoover Institution Press.

Thorelli, H.B. (1954). Federal Antitrust Policy. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Trebilcock, C. (1969). “‘Spin-Off’ in British Economic History: Armaments and Industry, 1760–1914,” Economic History Review 22: 474–490.

–-. (1973). “British Armaments and European Industrialization, 1890–1914,” Economic History Review 26: 254–272.

Wade, N. (1990). Governing the Market: Economic Theory and the Role of the Government in East Asian Industrialization. Princeton University Press.

Whitehead, A. N. (1925). Science and the Modern World. New York: Macmillan.

Whitley, R. (2000). Divergent Capitalisms: The Social Structuring and Change of Business Systems. New York: Oxford University Press.

Wilkins, M. (2004). The History of Foreign Investment in the United States, 1914–1945. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Williamson, O. E. (1975). Markets and Hierarchies. New York: Free Press.

World Bank (2008). Global Economic Prospects: 2008. Washington, DC: World Bank.

Yamamura, K. (1978). “The Industrialization of Japan: Entrepreneurship, Ownership, and Management,” in P. Mathias and M. Postan (eds.), The Cambridge Economic History of Europe. Vol. VII: The Industrial Economies: Capital, Labor, and Enterprise, Part II. New York: Cambridge University Press, pp. 215–264.

5. Распространение правовых нововведений, определяющих частную и публичную сферу

Рон Хэррис

Научная литература о роли права в подъеме и распространении капитализма в основном посвящена двум крупным дискуссиям. В первой спор идет между теми, кто признает право вторичным в процессе возвышения капитализма, и теми, кто считает право важным фактором капиталистического роста. Вторая дискуссия протекает между теми, кто считает, что по мере своего развития западное право все сильнее разделялось на две различные правовые традиции – английское общее право и римское гражданское право, – и теми, кто указывает на их соединение в единую правовую модель, благоприятствующую развитию капитализма. Настоящая глава строится вокруг второй дискуссии.

В первой ее части дается обзор существующих работ, из которого можно сделать вывод, что во многом они посвящены специфическим чертам той или иной европейской традиции, а также различному их влиянию на развитие капитализма. В последнее время все больше авторов склоняются на сторону общего права, полагая, что англоамериканская юриспруденция и британско-американская конституционная традиция способствовали более быстрому и устойчивому экономическому росту.

Далее коротко рассматривается, как развивалось право в главных капиталистических странах в четырех сферах, которые – если верить выводам экономической теории, – наиболее важны для экономического роста. А именно: принцип свободы контракта, земельные кадастры, патентное право и принцип акционирования предприятий. В общем и целом нормы права в этих четырех сферах приходили к капиталистическому виду вовсе не из-за каких-то особенностей той или иной правовой традиции. Страны, изначально имевшие схожие правовые системы, скажем Германия и Франция или Великобритания и Соединенные Штаты, в ряде случаев выработали разные способы для решения похожих проблем, тогда как страны с разной правовой «родословной» иногда приходили к сходным институционально-правовым выводам.

В последней части главы рассматривается, как капиталистические правовые нормы в этих четырех сферах распространились из Европы на остальной мир. Здесь, опять же, нельзя утверждать, будто право в своем расширении следовало границам юридических традиций. Иногда право метрополии переносилось в ее заморские колонии вместе с переселенцами или торговцами. Однако, распространяясь по империи таким образом, оно часто наталкивалось на местные условия и различные случайные обстоятельства.

Кроме того, периферийные территории империи часто попадали под перекрестное влияние нескольких метрополий, что вело к заимствованию правовых моделей империй-соперников. Те страны, которые формально не входили в состав ни одной из европейских империй, могли свободней заимствовать право любой из европейских стран – либо препятствовать ему, пусть и в отдельных областях, предпочитая местное право. Наконец, важным каналом распространения европейского капиталистического права стали международные организации, в деятельности которых, стремясь достичь правового единообразия, государства участвовали добровольно.

Вопрос первой дискуссии (о роли права в экономическом развитии) напрямую в настоящей главе не ставится. Однако разнообразие правовых моделей, которое проявилось во всех четырех сферах, наводит на мысль, что ни одна из моделей не выступала обязательным условием для перехода к капитализму. Конвергенции в пользу единой, самой эффективной, правовой модели не произошло. Добиться успехов в развитии смогли страны, воспринявшие в свое время довольно разные модели. Вопрос о том, ведут ли различия в правовых традициях или в отдельных институтах и нормах к различиям в темпах экономического роста или типе роста, – предмет ожесточенных споров. В заключении главы высказывается мысль о том, что, несмотря на разнообразие правовых форм, они, возможно, с равным успехом выполняли одни и те же функции. Следовательно, можно говорить о конвергенции второго порядка.

Закон и экономическое развитие

Одним из первых авторов, отметившим существенную роль права в возвышении капитализма, был Макс Вебер. Разрабатывали европейское право юристы, которые в качестве основы использовали общие нормы, уточнявшиеся с течением столетий, начиная с римских времен, и запечатленные в кодексах. На практике его применяли независимые судебные власти, юрисконсульты, связанные с университетскими кафедрами, и правоведы, составлявшие особую профессию. Их силами право было надежно отделено от других областей общественной жизни, вроде религии и политики. Европейскому праву были присущи значительная автономия, а также опора на старые нормы при принятии решений (Weber 1968: 641–901). Вебер утверждал, что право других цивилизаций, в особенности китайское, не было столь формализованным и рациональным, как европейское. Следовательно, право этих цивилизаций не способствовало подъему капитализма. Однако его аргументы не объясняют, почему именно Англия, страна, где право не было представлено на университетских кафедрах, а развивалось из судебных прецедентов, наименее формализованное и рациональное в Европе, стала родиной промышленной революции. Так называемая проблема Англии преследовала сторонников Вебера и породила новые объяснения, которые, наоборот, указывали на преимущества англосаксонского права (Likhovski 1999; Trubek 1972).

После Вебера и вплоть до 1970-х годов право не рассматривалось как важный фактор экономического развития. Внимание историков главным образом привлекали технологии, накопление капитала, торговля и образование. Но были два исключения. В 1920-х и начале 1930-х годов две традиции, восходившие к Торстейну Веблену и Оливеру Уэнделлу Холмсу, – институциональная экономика и правовой реализм, – наконец слились в работах Джона Коммонса, Роберта Хейла и их современников, начавших рассматривать право в качестве предпосылки для функционирования рынка (Fried 1998; Hovenkamp 1990: 993-1058; Pearson 1997). В 1960-х и начале 1970-х годов убеждение, что право может дать ключ к экономическому росту, стало разделять все большее число юристов. Они полагали, что менее формализованное и автономное, более пластичное и отзывчивое к задачам экономической политики право могло бы помочь странам Латинской Америки и Азии ускорить развитие. Они сотрудничали в программах иностранной помощи, разрабатываемых на юридических факультетах, в агентствах помощи развитию, а также работали с Фондом Форда, продвигая реформу правовых норм и институтов, задачей которой было усилить исполняемость законов и упрочить легитимность правовых систем развивающихся стран (Trubek and Santos 2006).

В последние три десятилетия в общественных науках и, в частности, в экономике наметился институциональный поворот. Многие экономисты начали помещать в центр своего внимания не рынки, а институты, в том числе правовые институты. Этот институциональный поворот, совершившийся, в первую очередь, благодаря нобелевскому лауреату Дугласу Норту, привлек внимание авторов к нескольким темам. Во-первых, стали изучать, как в догосударственном состоянии возникает обезличенный обмен, во-вторых, – как зарождается государство, способное надежно гарантировать защиту прав собственности, в-третьих, – как эволюционирует рыночная инфраструктура. Этот поворот можно связать с теми новшествами, которые в неоклассическую парадигму экономической науки внесли концепции транзакционных издержек и прав собственности, впервые сформулированные на языке теоретической экономики в 1960-е годы Рональдом Коузом, а затем Оливером Уильямсоном и Арменом Алчианом, Гарольдом Демзецем и другими. В то же десятилетие такие авторы, как Джеймс Бьюкенен, Рональда Коуз, Гари Беккер и Ричард Познер, начали применять неоклассическую экономическую теорию к условиям, где нет рынка, в особенности к проблемам общественного выбора и для экономического анализа права. Вопросы коллективного действия были рассмотрены Кеннетом Эрроу, Манкуром Олсоном и другими авторами. Таким образом, поправляя и уточняя неоклассическую парадигму, а также распространяя ее на новые области, экономисты пришли к выводу, что необходимо изучать институты. В 1970-х и начале 1980-х годов волна интереса к институтам захлестнула экономическую историю и тот ее раздел, который изучает происхождение капитализма, что еще сильнее приковало внимание историков экономики к исследованию институтов по сравнению с рынками. Упрощая историческую картину, у этого институционального поворота можно выделить три фазы, на каждой из которых по-разному моделировалась взаимосвязь между институтами и экономикой. На первом этапе институты брались как нечто внешне данное для экономики и исследовалось, как они влияют на ее развитие. Далее в центре внимания оказался вопрос воздействия экономики на создание и преобразование институтов. На третьем этапе рассматривалось, как эндогенные институты влияют на экономическое развитие и как в его процессе видоизменяются, то есть изучались их двусторонние причинно-следственные связи (Harris 2003: 297–346).

Дуглас Норт, написавший свои ранние работы в соавторстве с Робертом Томасом, первым выдвинул тезис, что возвышение Запада можно объяснить его институтами. По их мнению, зародившиеся в Европе институты эффективней, чем институты других цивилизаций, снижали транзакционные издержки, защищали права собственности, обеспечивали исполнение контрактов, лучше способствовали рассредоточению рисков, управлению рисками, а также наблюдению за поведением агентов. В частности, Норт указал на такие институциональные новшества, как переводной вексель, патентное право, система страхования, принципы бухгалтерского учета и понятие акционерной компании (North 1990; Норт 1997; North and Thomas 1973).

Ричард Познер, принадлежавший к традиции юридических факультетов и применивший к этой традиции неоклассическую теорию цены, утверждал, что с каждым новым судебным процессом и каждым новым вердиктом судьи общее право развивалось, повышая свою эффективность и приближаясь к потребностям экономического роста, в отличие от континентальных правовых систем (Posner 2002; Познер 2004).

Дуглас Норт и Барри Вайнгаст утверждали, что британцы первыми сумели решить проблему надежных гарантий прав собственности. Эта проблема заключается в том, что государство, с его неограниченными властными полномочиями, не может дать подданным достаточно убедительные гарантии, что не отнимет у них собственность. Но Славная революция 1688 года, в ходе которой был принят Билль о правах, парламент получил верховную власть в вопросах налогообложения и расходов казны и был основан Банк Англии, создала атмосферу, в которой инвесторы могли доверять финансовым обязательствам государства. Успешно решив проблему надежных гарантий прав собственности, Великобритания обеспечила себе возможность щедрых займов, более низкой процентной ставки по ним, более обширному рынку государственных ценных бумаг, что позволило ей связать воедино фискальные и военные ресурсы[57] (North and Weingast 1989)[58]. Найденное решение открыло перед Британией эпоху непрерывного и беспрецедентно быстрого экономического роста. Те же страны, которым не удалось решить эту проблему, например Франция, отстали в развитии. Норт и Вайнгаст не утверждали превосходства европейских институтов вообще, они лишь утверждали, что некоторые европейские страны, а именно Великобритания, выработали более совершенную институциональную основу для развития капитализма, чем другие. Эта институциональная основа была связана с правом, но не с общим, а с конституционным правом Англии.

Группа из четырех авторов – Рафаэль ла Порта, Флоренсио Лопес-де-Силанес, Андрей Шлейфер и Роберт Вишни – рассмотрели юридические нормы, призванные защитить интересы внешних инвесторов акционерного общества, и придумали способ их классифицировать и измерить. Они показали, что в разных правовых традициях или системах наблюдается разный уровень защиты инвесторов. В странах англосаксонского права уровень защиты самый высокий, в странах с правом германского или скандинавского типа уровень защиты средний, в странах французской гражданско-правовой традиции он самый низкий (La Porta et al. 1997). Затем они выявили статистическую связь между уровнем защиты и экономическими показателями. Они выяснили, что принадлежность к той или иной правовой традиции способна объяснить структуру собственности в корпорациях, принципы финансовой оценки фирм, размер и ликвидность рынка акций и, наконец, уровень экономического развития. Авторам более ранних эконометрических исследований не вполне удавалось развязать клубок причинно-следственных связей, в частности определить, является ли право причиной более совершенного функционирования экономики или, наоборот, с переходом на более высокий уровень экономического развития у стран совершенствуется право. Согласно гипотезе этой группы авторов, направление причинно-следственной связи очевидно, поскольку в большинство стран право было перенесено из стран-метрополий (La Porta et al. 1998). Тип права был привнесен извне на этапе колонизации и не был «эндогенным» результатом взаимодействия законов и экономического развития. Нет таких стран, которые, став развитыми, переняли бы англосаксонское право. Наоборот: страны, обладавшие им, усовершенствовали экономику благодаря своей правовой традиции. И исследователям, не специализирующимся на юридических вопросах, аргументы этой группы авторов показались убедительными.

Еще одна группа экономистов, состоявшая из Дарона Аджемоглу, Саймона Джонсона и Джеймса Робинсона, подошла к вопросу о причинно-следственной связи иначе. Они выдвинули теорию, в которой важную роль играл уровень смертности среди первых европейских поселенцев (солдат, миссионеров и моряков). Он определял, насколько в той или иной колонии было легко основать долговременное поселение и привить на раннем этапе колонизации тот или иной тип институтов, а эти факторы, в свою очередь, определили черты современных институтов, воздействующих на функционирование экономики. В тех колониях, где европейцам не удалось обосноваться из-за высокого уровня смертности, возникли институты по извлечению ренты (extractive institutions). А там, где «белые люди» поселялись в больших количествах, возникли институты, сходные с европейскими. Они защищали право частной собственности и обеспечивали систему сдержек и противовесов против возможной государственной экспроприации. Эта теория хорошо подтверждается эмпирическими свидетельствами: высокая степень корреляции обнаруживается, с одной стороны, между уровнем смертности и институтами, а с другой – между институтами и экономическими переменными (Acemoglu, Johnson, and Robinson 2001; Acemoglu and Robinson 2012; Аджемоглу и Робинсон 2016). При этом уровень смертности можно рассматривать как экзогенную переменную по отношению к процессу экономического развития. Кроме того, корреляция сохраняется, даже если в состав контрольных переменных включить первоначальные запасы ресурсов и другие переменные. Вывод состоит в том, что именно институты и, в первую очередь те из них, что защищают права собственности, определяют экономическое развитие.

Суммируя все сказанное, за последние три десятилетия все большее число авторов приходило к выводу, что право – это важный фактор в возвышении и распространении капитализма. Сегодня экономисты уделяют праву больше внимания. Многие из них указывают на принадлежность к той или иной юридической традиции или системе как на канал воздействия закона на экономическое развитие. Иными словами, многие авторы полагают, что система общего права и англо-американская конституционная традиция дают исчисляемое преимущество. Воздействие правовых условий на развитие сегодня занимает важное место в научных исследованиях (Dam 2006; Milhaupt and Pistor 2008).

Зарождение капиталистического права в Европе

В конце XVIII века, когда начался бурный рост капитализма, в правовом отношении европейские страны делились на две группы. В континентальных странах главным источником гражданского права было римское право. Центральное место в нем занимал гражданский кодекс Юстиниана. Уточняя, комментируя и истолковывая кодекс, университетские юристы постепенно развивали и приспосабливали его к новым условиям. Судопроизводство велось по следственной и заочной модели. Коллегии присяжных и адвокаты не играли в ней большой роли. Правовое образование давалось в стенах университетов. Судьи, как правило, назначались властями, были лишены независимости и обычно выбирали сторону правителя. Гражданское право развивалось в отрыве от конституционного права, которое, как правило, оставляло за государством неограниченные полномочия.

В раннее Новое время страны континентальной Европы постепенно отдалились от общего правового источника jus commune (лат. общее право) и в них образовались собственные национальные системы права в границах складывающихся национальных государств. На протяжении XVIII столетия в праве все больше росло влияние Просвещения и секулярных идей естественного закона. В результате изменений, произошедших в начале XIX века под влиянием Французской революции и кодекса Наполеона, континентальное право стало лучше отвечать задачам развития капитализма.

В Англии общее право и право справедливости в том виде, в котором они были представлены в «Комментариях к законам Англии» Блекберна (1765–1769), продолжали во многом опираться на институты, процедуры и исковые формуляры, разработанные в эпоху созревания общего права, приблизительно в XIII веке. Римское право и трактаты университетских юристов за закон не признавались. Право создавали судьи, имевшие за плечами большой багаж адвокатской практики и пользовавшиеся высокой степенью независимости. Судебный процесс велся состязательно, ведущую роль в нем играли барристеры (адвокаты высокого ранга). Коллегия присяжных должна была вычленить в аргументах сторон факты. Правовое образование осуществлялось в форме ученичества в стенах одной из адвокатских коллегий (иннов). Частное право и конституционное право, воплотившее сначала представительные, а затем и либеральные элементы, развивались в тесной связи.

Позднее, в XVIII веке, граф Мэнсфилд, занимавший в 1756–1788 годы должность лорда – главного судьи, осуществил юридическую реформу, главным образом в коммерческом праве, создав необходимые для этого судебные прецеденты. Продолжили законодательную реформу последователи Бентама. Обе реформы приблизили английское право к потребностям капитализма.

Задача данного параграфа – показать, как право приобрело вид, более соответствующий задачам капиталистического развития. При этом я сосредоточусь на четырех сферах, которые ученые признают важнейшими для экономического роста. Я рассмотрю, как эволюционировала концепция свободы контракта, как создавались земельные кадастры, патентное право и корпорации. Эти институты, соответственно, облегчали рыночные транзакции, гарантировали защиту права собственности, упрощали технологические нововведения и объединение капиталов для их вложения в предприятия[59].

Принцип свобод контрактов

Контракт – это правовая форма рыночной транзакции. Бартерные сделки с моментальным обменом можно осуществлять почти без всякого правового регулирования. Обезличенный обмен в гораздо большей мере, чем личный обмен, зависит от права. По мере усложнения транзакций, роль контрактного права возрастает. Кредитные операции, транзакции на поставку товаров или услуг в будущем, многоэтапные и реляционные транзакции[60], а также операции, в которых качество товара не наблюдаемо для покупателя до момента платежа, – все они требуют судебного механизма принудительного исполнения. Доля транзакций, требующих правового принуждения, по мере развития капитализма увеличивалась. Откликнулось ли контрактное право на этот вызов?

Римское право предусматривало судебную защиту для множества видов соглашений, в том числе для соглашения о купле-продаже, о найме рабочей силы, о поручении (агентского соглашения) и о партнерстве. Это одна из причин, по которой, по мнению ученых, римское право основывалось на индивидуалистических и либеральных ценностях (Gordley 1993). Однако оно не содержало общего понятия соглашения (в отличие от конкретных его видов), правовая сила которого вытекала бы из понятия о свободной воле. Французские и германские кодексы расширили сферу действия контрактов. Однако этот процесс шел достаточно плавно. Даже в гражданском кодексе Наполеона (1804) книга о «собственности» по-прежнему предшествовала книге о «приобретении собственности», где, в свою очередь, разделы о наследовании и дарении помещались перед разделом о контрактах. В германском гражданском уложении (1896) книга об «обязательствах» и разделы о контрактах уже помещались на первый план и шли перед книгой о «собственности».

Робе-Жозеф Потье в своем «Трактате об обязательствах» (1761) выдвинул теорию, согласно которой контракт основан на взаимном согласии сторон, а не на односторонне выданном обещании одного или обоих участников контракта. В этой теории чувствовалось влияние философии общественного договора и правового учения о естественном законе. Вслед за Потье авторы французского гражданского кодекса признали согласие сторон как главный принцип, дающий соглашению юридическую силу[61]. Одновременно с этим Французская революция освободила землю от правового контроля со стороны аристократии и церкви, превратив ее в объект купли-продажи и других соглашений. По вопросу о том, можно ли покупать и продавать землю, немецкие юристы продолжали спорить вплоть до конца столетия, когда появилось Германское гражданское уложение (John 1989).

В Англии дела обстояли совершенно иначе. Контракт не признавался в качестве правового понятия вплоть до Нового времени. Отдельные контракты, для которых существовали соответствующие исковые формуляры, разработанные в период созревания общего права (с XII по XIV век), имели механизм обеспечения исполнения. К примеру, судебный приказ о вызове в суд по иску о нарушении договора за печатью позволял взыскать ущерб с того, кто дал обещание уплаты, но нарушил свое слово. Приказ о вызове в суд по иску о неуплате долга также позволял взыскать определенную сумму денег. Однако добиться исполнения через суд тех соглашений, которые не удавалось подвести ни под один судебный приказ, было невозможно. В XVI–XVII веках юристы постепенно расширяли список контрактов, для которых разрешалось использовать старые виды судебных приказов. Эту тенденцию наглядно иллюстрирует тот факт, что в ходе судебного дела Slade v. Morley (1602) приказ по иску о неисполнении соглашения в простой письменной форме был применен к контракту с исполнением в будущем (то есть к контракту, по условиям которого исполнение обязательств отделено во времени от момента подписания соглашения). Судьям приходилось разрешать множество практических проблем, вытекавших из косности старой системы исковых формуляров, предоставляя свободу действий коллегиям присяжных и применяя к новым областям понятие переводного векселя из коммерческого права и понятие траста (доверительной собственности) из права справедливости. Блэкстоун в своем сочинении все еще рассматривал контракт как способ приобретения титула на имущество и уделил ему лишь двадцать страниц в своем четырехтомном исследовании английских законов. Лишь в середине XIX века специалисты по общему праву занялись глубокой теоретической проработкой общих принципов контрактного права.

Как сфера применения, так и внутреннее содержание контрактного права существенно преобразились за то столетие, которое отделяло работу Блэкстоуна от знаменитого сочинения Генри Мэйна. В своем сочинении Мэйн отмечал, что современное общество перешло от Status к Contractus. Под влиянием Потье вышло несколько трактатов по контрактному праву, в которых авторы шаг за шагом оформили английскую контрактную теорию. В основе нее лежала теория свободы воли. В итоге в общем праве понятие обязательства (promise) отошло на второй план, а на первое место выдвинулось понятие соглашения. Основными элементами контракта стали оферта и акцепт.

Шла разработка доктрин общего права. В них затрагивалась природа условий договора, применимость к договорам неявных условий, природа ошибок, делающих контракт недействительным, а также принципы оценки ущерба. Доктрина справедливой цены отмерла. Все реже судьи выявляли в контрактах подразумеваемые гарантии (implied warranties). Господствовала доктрина caveat emptor (лат. «покупатель должен остерегаться»). Традиционные принципы встречного удовлетворения (consideration) и частного характера договорной связи (privity of contract) получали все более узкое толкование (Ibbetson 1999). По мнению ряда историков права, в первой половине XIX века английское контрактное право полностью обновилось, перешагнув в эпоху свободы контракта. Однако о том, какие социально-экономические последствия вызывало это преображение, единого мнения нет. Одни историки полагают, что оно высвободило дух предпринимательства, позволило развернуться рынку, способствовало более эффективному размещению ресурсов и экономическому росту. Другие подчеркивают то влияние, которое оно оказало на распределение богатств, в результате чего промышленники получили возможность финансировать свою деятельность за счет земельных собственников и наемных работников (Horwitz 1979; Posner 1986: 229–238).

В конце XIX века в этом процессе развития наступил перелом. Альберт Вэнн Дайси обратил внимание, что государство стало все чаще вторгаться в экономику, и охарактеризовал последние десятилетия XIX века как «эру коллективизма» (Dicey 1905). В особенности он указывал на законодательные акты, призванные защитить бедноту и наемных работников. Основное внимание в своей знаменитой книге «Взлет и падение свободы контракта» Патрик Атийя уделил доктринам в прецедентном праве, но наряду с этим указал на поворот, наметившийся в конце XIX века в теории свободной воли (Atiyah 1979: 681–777). В частности, об этом повороте говорило то, что суды все чаще отказывались принуждать к исполнению соглашений, связанных с ограничением свободы торговли, например картельных соглашений, а также в полной мере признавать контракты на монополистических рынках. На новом этапе суды, следуя примеру законодательных органов, стали нарушать свободу потребительских контрактов, контрактов о найме рабочей силы, контрактов, в которых есть признаки хищнических процентов, и т. д. Спустя некоторое время, суды разработали доктрины, в которых пересматривались принципы свободы выбора и взаимного согласия сторон. Наконец, некоторые виды правоотношений, в эпоху безусловной свободы контракта принадлежавшие к исключительной области контрактного права, были отнесены к сфере корпоративного права, имущественного права, деликтного права и т. д.

Итак, хотя принцип свободы контракта постепенно укреплял свои позиции и в Англии, и на континенте, происходило это по-разному – посредством кодексов на континенте, посредством прецедентного права в Англии. Кроме того, поистине неограниченная свобода контракта действовала очень недолгое время. Когда капитализм только начинал развиваться, ее еще не признавали; затем, хотя развитый капитализм продолжал свой подъем, ее перестали признавать. Деловые люди умудрялись заключать сделки без помощи великих доктрин контрактного права, пользуясь свободой, которую предоставляла биржа и мировой рынок и прибегая к услугам ловких юристов – как до, так и после наивысшего расцвета свободы контракта.

Появление земельных кадастров

Историки права любят до мельчайших подробностей изучать доктрины имущественного права. Меньше внимания они уделяют такой теме, как регистрация земли, которая кажется им простым административно-техническим вопросом. Однако, когда мы смотрим на систему земельных реестров с точки зрения экономического роста, оказывается, что они очень важны. Трудности, связанные с регистрацией прав собственности, сегодня хорошо знакомы развивающимся странам. Для быстрорастущих городских центров третьего мира типичная проблема – это стихийная застройка, когда люди сначала самовольно занимают землю, а потом, в лучшем случае, спустя годы начинается систематизация и регистрация титулов собственности. Как показал де Сото, низкая степень разграничения и защиты прав собственности порождает экономически неэффективную неформальную экономику (De Soto 1989). Говоря, в частности, о земельных кадастрах, Бенито Арруньяда доказывал: чем меньше неопределенности относительно прав собственности, тем легче использовать землю в качестве залога для кредита, тем ниже транзакционные издержки и тем эффективнее размещение ресурсов (Arrunada 2012; Arrunada and Garoupa 2005).

Во Франции испокон веков нотариусы хранили записи о передаче земли. Эти полугосударственные реестры послужили прекрасной отправной точкой для государственных кадастров в Новое время (Engerman et al. 2003: 9-10; Hofman, Postel-Vinay, and Rosenthal 2000). Однако в этой системе реестров фиксировались сделки с землей, а не титулы собственности на нее. По окончании революции всё настойчивей стали звучать призывы провести опись земли в общенациональных масштабах. Но лишь в правление Наполеона в 1807 году во Франции появился закон, который заложил основу для парцеллярного кадастра[62]. Завершена эта работа была к 1850 году. Во французском гражданском кодексе требование регистрировать титул собственности отсутствовало, однако землю в ипотечном залоге нужно было регистрировать. Закон 1855 года требовал вносить в регистрационную книгу полный текст договора о купле-продаже недвижимости. В реестре постепенно скапливались и сохранились данные об актах передачи собственности и, следовательно, содержались сведения о правомочности тех или иных притязаний. Суды могли использовать эти сведения, чтобы впоследствии (лат. ex post) разграничить права собственности по результатам тяжбы. Кроме того, суды использовали необычную очередность удовлетворения притязаний. Рассматривая споры с участием третьих лиц, они устанавливали очередь на основании даты записи в государственном бюро, а не даты заключения контракта.

Германская традиция породила иную модель регистрации земли. Сначала реестры появились на муниципальном уровне, в торговых городах позднего Средневековья, в частности в ганзейских Гамбурге и Бремене. Затем дополнительное формальное закрепление они получили благодаря статутам XVII века. В начале XIX века кадастры ввел ряд германских государств (чтобы улучшить систему налогообложения). В некоторых западных регионах в их основу были положены кадастры Наполеона. В третьей четверти столетия несколько германских государств завели земельные реестры для внесения сведений о титулах собственности и о землях в ипотечном залоге – одной из последних в 1872 году это сделала Пруссия. После объединения прусские статуты легли в основу законодательства Германской империи. Гражданским уложением была создана общенациональная система регистрации земли. Всеобъемлющим сводом для прав собственности и других видов прав на землю и здания там служит поземельная книга (Grundbuch). В германском реестре собираются данные не об актах передачи или притязаниях, а о самих правах, поэтому она требует сведений о полном разграничении всех имущественных прав.

В Англии поземельные переписи проводились на нерегулярной основе. Данные о первой такой переписи вошли в «книгу страшного суда» 1086 года. Споры о титулах собственности решались в ходе судебных тяжб. По итогам рассмотрения дела, которое суд открывал приказом по иску о нарушении права (writ of right), проигравшая сторона лишалась всех притязаний на землю. Однако по такому исковому формуляру был установлен высокий сбор и доказать правоту по нему было тяжело. Альтернативный, более быстрый и дешевый приказ о «новом захвате» («writ of Novel Disseisin») не позволял восстановить титул собственности на землю: применить его могло лицо, лишенное владения, и только против лица, лишившего его владения. Если приказ по иску о нарушении позволял установить наиболее полный объем имущественных прав, который только существовал в Англии[63], приказ о «новом захвате» был на одну степень слабее и позволял восстановить лишь право владения (Baker 2002; Maitland, Chaytor, and Whittaker 1909). В запутанной старинной иерархии исковых формуляров общего права существовало еще много других типов приказов и уровней прав собственности, что влекло длительные судебные тяжбы, щедрые вознаграждения для адвокатов и массу экономической неопределенности.

Поскольку система разграничения прав собственности в суде была слишком неповоротливой, в XVIII – начале XIX века постепенно усиливалось требование реформировать имущественное право и, самое главное, ввести земельный кадастр. В 1830 году комиссия по имуществу выпустила доклад, в котором согласилась, что нужно организовать реестр с внесением в него сведений об актах передачи. Мысль о том, что можно регистрировать не транзакции, а титулы собственности, стала распространяться после принятия в 1854 году Закона о морском флоте, создавшего реестр судов. Сэр Роберт Торренс, премьер-министр Южной Австралии, в 1858 году опробовал такой земельный реестр в колонии (к этому реестру я вернусь ниже). В английском своде законов регистрация земли была закреплена четырьмя годами позднее, после принятия в 1862 году Закона о земельном реестре. Недостатки этой первой английской системы были исправлены после изучения немецкой модели, и, наконец, в 1897 году Законом о передаче земли была введена обязательная регистрация (Offer 1981).

Патентное право

В эпоху, предшествовавшую расцвету капитализма, западноевропейские государства использовали два метода поощрения инноваций: денежные вознаграждения и гарантии монопольных прав. При старом порядке во Франции, как правило, использовался первый метод. Те, кто изобретал и внедрял новшества, получал титулы, пенсии, единовременные поощрения, премии, субсидии на производство и освобождался от уплаты налогов. В некоторых случаях изобретателям также жаловали монополию в виде исключительной привилегии. В Англии, как правило, применялся второй метод поощрения. Елизавета и первые монархи династии Стюартов использовали монополию, чтобы побудить иностранных ремесленников и изобретателей поселиться в Англии. Позднее эти монопольные права стали получать и местные жители. Парламент и судьи с враждебностью смотрели на то, как корона за счет монополий находит себе новые источники финансовой независимости и укрепляет политическую власть, и в 1624 году был принят «Статут о монополиях»[64].

В начале XVIII века на место старой системы пришла регистрация патентов, отнимавшая у государства деньги и время, но не включавшая никакой содержательной проверки, насколько ценен патент. После 1711 года заявителей на патент все чаще просили прикладывать детальные описания того, как они пришли к своему открытию. В ряде случаев служащие патентных бюро настаивали на подробных чертежах. К 1734 году требование прикладывать техническое описание вошло в норму, но лишь спустя тридцать четыре года эта практика была закреплена в английских законах, и опять же не через акт парламента, а через решение судьи лорда Мэнсфилда в деле Liardet v. Johnson в 1778 году. Рассмотрев это дело, Мэнсфилд постановил, что техническое описание должно быть настолько полным и подробным, чтобы любой специалист из той же отрасли мог понять его и применить изобретение без дальнейших опытов (Adams and Averley 1986).

Скорее всего, подобная практика возникла потому, что по мере накопления патентов – а скапливались они в основном в одних и тех же областях, таких как каретное дело, беление и изготовление масла, – работа королевских регистраторов затруднялась. Они были обязаны неукоснительно следовать Статуту, то есть выдавать патенты только на новые изделия. Но понять, действительно ли проситель изобрел новый метод или машину, чиновникам становилось все труднее. Требуя техническое описание, они стремились вовсе не проявлять профессиональную скрупулезность; они хотели переложить бремя доказательства с себя на другие заинтересованные стороны (Macleod 1988). В некоторых случаях это освобождало государство от всякой обязанности выступать в качестве истца или ответчика. Важная особенность этой системы состояла в том, что право собственности изобретателя на патент устанавливалось как результат судебного спора, то есть уже после того, как он на практике применил изобретение – ex post, а не ex ante. Ни регистраторы, ни суды не предоставляли изобретателям подробных правил, как нужно составлять техническое описание. Изобретатели могли вложить силы в эксперименты, составление технического описания, получение патента, производство и сбыт только для того, чтобы потом выяснить в суде, что их патент не действителен.

Но слабые места английского патентного права были связаны не только с техническим описанием. Проблема оказалась шире и серьезнее и вытекала из того, что законодательная основа интеллектуального права собственности в сфере изобретений на всем протяжении промышленной революции состояла из одной-единственной статьи – статьи 6 Статута о монополиях 1624 года. Остальные нормы предстояло создавать судьям. Однако им было трудно уточнить правовые нормы, имея перед глазами столь малое число тяжб: на 1750–1769 годы пришелся один спор, в 1770–1799 годы случился двадцать один (Dutton 1984: 69–85). Поскольку судьи, в отличие от парламентариев, не могут сами очерчивать сферу, в которой они будут творить право, они зависят от того, насколько велик наплыв исков. В данном случае поток составлял менее одного дела в год, и многие из этих процессов кончались установлением фактов или мелких правовых обстоятельств. К этому также следует добавить, что данная сфера права была особенно сложна, так как судьи, сталкиваясь с техническими вопросами, незнакомыми для юриста, не могли приложить к ней доктрины, заимствованные из других областей права, а также потому, что одни нововведения стремительно сменялись другими.

На незавершенность патентного права указывает сочинение не кого иного, как Джеймса Уатта, написанное им в 1795 году и озаглавленное «Некоторые сомнения и вопросы относительно патентов». В нем Уатт перечисляет восемь вопросов, которые можно объединить в четыре группы: 1) что подлежит патентованию? 2) что следует включать в техническое описание? 3) каково взаимоотношение между старыми и новыми патентами? 4) какое применение монопольной власти будет считаться незаконным? Лишь спустя несколько десятилетий после начала XIX века, по мере того как возрастало число судебных тяжб и сменилась не одна парламентская комиссия, в 1852 году была принята поправка к закону о патентах и начал появляться более подробный и законченный свод норм в этой области.

Английская система, по сути, предоставляла стимулы ex ante, которые иногда лишь создавали выгоду ex post (Mokyr 1990: 247–252; Мокир 2014: 388–396). Одни патенты суд признавал недействительными, другие не мог в полной мере защитить. Нарушались патенты довольно часто. Хотя изобретателям не всегда полностью доставались монопольные прибыли, на которые они изначально рассчитывали, их все же хватало, чтобы продолжать свою деятельность и не терпеть убытков. Когда патентная система порождала нежелательные следствия или когда изобретательское лобби давило слишком сильно, вмешивалось государство. Если у государства был конкретный или символический интерес к тому или иному изобретению (как в случае с хронометрами для точного определения долготы на море, необходимого военному и торговому флоту), государство объявляло специальное вознаграждение за успешное изобретение, повышая тем самым стимулы.

Поправка к закону о патентах, принятая в 1852 году, формализовала и упорядочила процедуру заявок. Было учреждено Бюро комиссара по делам регистрации, которое упростило прием заявок и открыло доступ к существующим патентам для их владельцев и промышленников. Издержки на регистрацию упали. Патенты были действительны на всей территории Великобритании. Однако в своей основе сохранялась модель регистрации, в которой не было предварительной проверки, а суды могли отменить патент.

Современная патентная система во Франции появилась после революции и регламентировалась законами 1791 и 1844 годов. Заявки на патент подавались через простую систему регистрации. В отличие от Англии, где действовал прецедент Лиарде, во Франции не было требования к обязательному техническому описанию изобретения. Заявители могли подать на патент, даже если их предупреждали, что он, скорее всего, окажется недействительным. Актуальность патента устанавливалась ex post, если кто-то оспаривал его в суде, а не ex ante при регистрации. В этом смысле французская система походила на английскую.

В США патентное право развивалось иначе и породило иную модель. Конституция США предоставляла конгрессу полномочия «содействовать развитию науки и полезных ремесел, закрепляя на ограниченный срок за авторами и изобретателями исключительные права на принадлежащие им сочинения и открытия». Единое федеральное патентное законодательство предотвращало конкуренцию между юрисдикциями штатов, обеспечивало единообразие и сулило изобретателям монополию на более обширном рынке. В 179^0 году была введена система проверки патентов. Ею занялась специально отобранная комиссия из высших государственных лиц, в которую вошли государственный секретарь (Томас Джефферсон), министр юстиции и военный министр. Но поскольку эта работа отнимала много времени, три года спустя определять действительность патентов поручили окружным судам. Так родилась система, при которой патенты считались зарегистрированными до тех пор, пока кто-либо не заявит возражение. Когда же возражение было заявлено, суды решали, следует ли подтвердить или отменить патент. Эта система подверглась реформе в 1836 году, когда был принят закон, создававший патентное бюро (Bracha 2005; Khan 2005). Сотрудники бюро должны были изучать заявки и набирались из числа опытных и технически квалифицированных специалистов. Авторы изобретений, чьи заявки бюро отказалось удовлетворить, сославшись на вероятное противоречие с одним из действующих патентов, могли обратиться в федеральный суд с просьбой пересмотреть решение этого органа. Высшим правом отменять или подтверждать патенты обладал Верховный суд Соединенных Штатов. Система изучения патентов снижала неопределенность относительно их ценности (Khan 1995; Lamoreaux and Sokoloff 2001). За регистрацию взималась гораздо более низкая плата, чем в Англии и континентальной Европе. Информация о них находилась в свободном доступе. Передача патентов и выдача лицензий на их использование разрешались и легко осуществлялись благодаря тому, что права собственности были точно установлены.

Закон Германской империи о патентах был принят в 1877 году. Он создавал централизованную административную систему для выдачи патентов на оригинальные изобретения. Изучением патентов занимались эксперты специальной комиссии. Сведения о регистрации были открыты для публики, и любое лицо, чьи интересы были затронуты патентом, могло его обжаловать. Документ давался тому, кто первым подаст заявку, а не «первому и подлинному изобретателю» (Seckelman 2002). Начиная с 1891 года появилась еще одна, более слабая, форма защиты изобретений – патент на полезную модель (Gebrauchs-muster), или, как его еще называют, «мелкий патент», и он также выдавался через систему регистрации. Защита предоставлялась изобретениям, представимым с помощью чертежа или модели, пусть и с очень небольшой долей новизны. Срок действия патента составлял три года и мог быть продлен еще на три года, но не более одного раза. Немецкая модель очень походила на раннюю американскую за тем исключением, что плата за регистрацию была значительно выше – для фильтрации (скрининга) заведомо бесполезных заявок.

В третьей четверти XIX века в Европе дискуссия о том, нужна ли вообще система патентов, какой бы то ни было модели, достигла наивысшего накала. Экономисты доказывали, что монополия, создаваемая такой системой, противоречит принципам экономической свободы и конкуренции. В Англии в 1872 году был подготовлен закон, ослаблявший монополию, но он в итоге не прошел через парламент. В Германии закон о патентах пришлось отложить на несколько лет из-за противодействия его принятию. В Швейцарии первый закон о патентах был одобрен в 1887 году после нескольких безрезультатных голосований в парламенте и на референдуме. В Голландии действовавший закон о патентах был в 1869 году отменен и заново принят лишь в 1910 году (Machlup and Penrose 1950). Весьма примечательно, что выбить одну из важнейших его правовых опор капитализма отчаянно пытались как раз в наиболее бурный период второй промышленной революции. Однако опора выстояла.

Хан и Соколофф утверждают, что американская система патентного права, основанная на предварительном изучении, давала гораздо более мощные стимулы к технологическим изобретениям, чем британская система, основанная на регистрации и судебных тяжбах (Khan 2008; Khan and Sokoloff 1997). В отличие от Англии, где первый после 1624 года закон в этой сфере был принят лишь в 1852 году, в США в период с 1790 по 1842 год издали восемь федеральных патентных актов. В результате патентное право США дало стимулы для гораздо более бурного изобретательства представителям разнообразных социальных групп и в более широком круге отраслей. Численно измерить уровень активности изобретателей и его воздействие на экономический рост отнюдь не просто. По всей видимости, по числу изобретений и темпам роста в рассматриваемый период Британия была вполне успешна. Удалось ли США ее превзойти, не совсем понятно. Кроме того, чем лучше патентное законодательство разграничивает права собственности и чем надежней их защищает, тем, возможно, выше его социальные издержки. Вполне допустимо, что патентное право не только стимулирует инновации, но вместе с тем снижает темпы распространения изобретений и повышает монопольную ренту изобретателей в ущерб производителям и потребителям. Можно привести не один яркий пример, когда важное изобретение осталось без защиты или патент на него был оспорен в суде, и не меньше примеров, когда успешная защита патентов или их продление сузили масштаб применения изобретений. Сегодня многие европейские страны могли бы только позавидовать Британии, обладавшей таким сильным изобретательским духом и такой патентной системой.

Корпорации

В раннее Новое время, чтобы создать корпорацию, нужно было получить у короля специальную грамоту (хартию), где было указано право создать компанию с заранее оговоренными целями и на заранее оговоренных условиях. С течением времени складывающиеся национальные государства узурпировали прерогативу разрешать корпорации в ущерб местным и духовным властям. Рассматривая петиции, суверен действовал по своему усмотрению и пользовался этой свободой, чтобы претворить в жизнь свой политический курс и получить доход в обмен на право создать корпорацию. Этот подход очень напоминал систему выдачи патентов того же времени.

По мнению Норта, Уоллиса и Вайнгаста (North, Wallis, and Weingast 2009; Норт, Уоллис и Вайнгаст 2011), общая инкорпорация – один из главных элементов перехода от обществ ограниченного к обществам открытого доступа. В этом отношении капиталистические государства преобразились стремительно и повсеместно в середине XIX века. За несколько десятилетий до этого резко возросло число петиций с просьбой о праве инкорпорации, и не в заморской торговле, а в новых отраслях. Предприниматели и фирмы, действовавшие в таких разнообразных сферах, как транспорт, коммунальное хозяйство, финансы и, в меньшей степени, обрабатывающая промышленность, хотели создать корпорации. Идеология свободного рынка, неконтролируемая лавина петиций, отсутствие ясной политики инкорпорирования, усилия лоббистских групп – все эти факторы слились воедино, и в 1844 году Англия первой ввела принцип общей инкорпорации. Этот принцип призван был лишить дискреционной власти государственных чиновников и наделить ею владельцев капитала (Harris 2000). Новый закон о компаниях 1844 года разрешал создать корпорацию при условии, что она пройдет регистрацию в специальном бюро и доведет до потенциальных покупателей акций всю необходимую правовую и финансовую информацию. Вскоре, в 1867 году, английскую модель переняла Франция, в 1871 году – Германская империя, а затем Соединенные Штаты. В США законодательный процесс шел медленно, поскольку создание корпораций относилось к юрисдикции штатов, а не федерального правительства. Он прошел через два этапа: сначала были приняты законы об общей инкорпорации в отдельных отраслях или во всей экономике штата, затем конституции штатов прекращали инкорпорацию посредством грамоты. К 1870 году большинство американских штатов ввели принцип общей инкорпорации и запретили использовать грамоты. В итоге получилась достаточно единообразная модель[65].

Истербрук и Фишель, а также другие авторы, рассматривали институт ограниченной ответственности как необходимую предпосылку, без которой пассивные инвесторы не стали бы вкладывать в акции открытых акционерных обществ и диверсифицировать свои вложения и без которой не развился бы рынок акций (Easterbrook and Fischel 1985). Хансманн, Краакман и Сквайр указывают на большую роль принципа обособления имущества владельца от имущества юридического лица (asset partitioning), вытекающего из понятия ограниченной ответственности, которое защищает фирму от кредиторов ее владельцев. По их мнению, это обособление повышало экономическую эффективность, снижая издержки на мониторинг и получение информации, агентские издержки и в конечном счете уменьшая стоимость кредита (Hansmann, Kraakman, and Squire 2006). Тем не менее общий принцип ограниченной ответственности появился даже позже аналогичного принципа инкорпорации. До некоторой степени корпорации обладали ограниченной ответственностью и в период грамот. Однако содержание этого понятия не было ни точным, ни неизменным, и не всякой корпорации жаловали это право. Общий принцип ограниченной ответственности был введен в Англии в 1855–1856 годах. Правда, в банковском деле и страховании понятия ответственности различались. Поскольку часто у банков имелся невостребованный акционерный капитал, при банкротстве можно было распределить убытки на его владельцев. Доктрина трастового фонда отмерла[66] в США лишь в 1890-е годы. В некоторых правовых системах континентальной Европы, прежде всего в Германии, был установлен довольно высокий минимальный уровень капитала и минимальный порог, ниже которого нельзя было назначать номинальную стоимость акций, и, следовательно, акционерам приходилось подвергать риску больше капитала. Директора и управляющие корпораций могли предстать в качестве ответчиков по корпоративным долгам. В большинстве американских штатов вплоть до начала XX века для акционеров законом устанавливалась ответственность в двойном, а иногда и тройном размере по сравнению с уплаченной ими стоимостью акций. В Калифорнии пропорциональная неограниченная ответственность акционеров была законодательно отменена лишь в 1931 году. Капитализм возник и расширил свои географические рамки до того, как появился общий институт ограниченной ответственности. Обычным явлением он стал лишь спустя несколько десятилетий после начала XX века.

Если бы правовые методы защиты внешних инвесторов от кражи их средств или недобросовестного исполнения управляющими обязанностей не развились, эти инвесторы никогда не стали бы вкладывать свои деньги в корпорацию – в акции или кредит, в контроль над менеджерами или контрольные пакеты акций. После того как возник общий принцип инкорпорации и ограниченной ответственности, – а он не только снижал риск для акционеров, но и в некотором смысле его повышал, по мере того как росло число открытых акционерных обществ, имевших ограниченную ответственность, вопрос о защите прав акционеров выдвинулся на первый план. Рафаэль ла Порта, Флоренсио Лопес-де-Силанес, Андрей Шлейфер и Роберт Вишни пришли к выводу, что разные правовые традиции или системы дают различный уровень защиты инвесторам (La Porta et al. 1998). На вопросы о том, почему именно англо-американское право лучше оберегает инвесторов, а также как и почему эта защита появилась на свет, авторы работы не смогли ответить. Другие ученые указывали, что различные механизмы защиты инвесторов, по крайней мере отчасти, объясняются расхождениями в принципе управления корпорациями: в США и Великобритании акции были рассеяны среди многочисленных мелких инвесторов, во Франции и Германии их контролировали банки и семьи. После того как установились разные модели управления (какие бы причины за этим ни стояли) правовые нормы адаптировалась, эффективно разрешая конфликты между принципалом и агентами (между менеджерами и акционерами, между мажоритарными и миноритарными акционерами), возникающие в разных моделях управления. Другая точка зрения гласит, что зависимость от исторических условий породила в некоторых правовых системах (необязательно германского или французского происхождения) неоптимально высокое число агентских проблем (Roe and Bebchuk 1999).

В англо-американской правовой системе у предпринимателей был узкий выбор организационно-правовых форм – либо корпорация, либо полное товарищество[67]. В континентальных правовых системах выбор был гораздо шире. В XVII веке появились коммандитные товарищества. Во Франции Коммерческим кодексом 1807 года вводилось акционерно-коммандитное товарищество – коммандитное товарищество с акциями, обращающимися на рынке. Вслед за Францией такие товарищества допустили и другие европейские государства. Первое закрытое акционерное общество появилось в Германии в 1892 году – эта форма получила аббревиатуру GmbH[68]. Считалось, что она больше подходит для мелких и средних предприятий, чем обычная форма открытого акционерного общества. Во Франции похожая форма (Société à responsabilite limitée, сокращенно SARL) появилась в 1925 году. В Англии закон впервые разделил открытые и закрытые компании в 1907 году – он требовал от закрытых компаний раскрывать меньше сведений, ограничивая, однако, число акционеров и свободу передачи акций. В США события развивались особенным образом. После того как в 1880 году в ряде штатов провалилась попытка ввести форму ассоциации товариществ (англ. partnership association), чем-то напоминавшую закрытое акционерное общество, о ней забыли почти на сто лет (Guinnane et al. 2007). Вернулись к ней в 1970-е годы, когда она получила название компании с ограниченной ответственностью (Limited Liability Company, сокращенно – LLC). Если говорить о разнообразии организационно-правовых форм, то Франция и Германия обеспечивали, по всей видимости, наибольший выбор, а США – наименьший[69]. Однако нельзя однозначно сказать, было ли это разнообразие преимуществом с экономической точки зрения.

Заключение

Мы видели, что в ведущих капиталистических странах правовые институты появились либо несколько ранее, одновременно с расширением рынка, превращением земли в объект купли-продажи, бурным развитием технологических инноваций и накоплением капитала в рамках крупных предприятий. В одних сферах права ведущие страны пришли к одинаковым институтам, в других же институциональные модели выросли на основе различающихся правовых традиций. Наконец, еще где-то страны сгруппировались по разным моделям, несмотря на единство правовых традиций.

Распространение правовых инноваций

Европейское право распространялось по земному шару несколькими путями: через миграцию, через колониальную экспансию, через создание неформальных империй, а также через развитие международных организаций и заключение международных договоров. Путь, которым распространялось европейское право, определял, насколько полно его воспринимали, внедряли и эффективно защищали судебными механизмами, а кроме того, насколько оно соответствовало прочим элементам местного права и в конечном счете насколько оно способствовало экономическому развитию в той или иной юрисдикции.

Вообще говоря, институты континентальной правовой традиции легче распространялись, чем англо-саксонские – поскольку еще с римских времен эта традиция содержала внутренние тенденции к экспансии и универсализму. Законы, первоначально созданные в одном городе, в конце концов охватили целую империю. Право, первоначально распространявшееся на римских граждан, могло быть распространено на всех подданных империи. Схожим образом, во все уголки Европы проникли три составные части средневекового jus commune (общее право) – каноническое право католической церкви, римское – университетов и торговое, выраженное в контрактах, заключаемых купцами в портах и на городских ярмарках. Океан континентальное право преодолело вместе с испанскими и португальскими покорителями Америки. В то же время общее право в течение веков оставалось уделом одних только англичан, сохраняя тесную связь с британской короной, конституцией и обычаями. Еще один источник различий, более технического свойства, состоял в том, что континентальное право было легче погрузить на корабли. Легче было перевезти один том кодекса, чем переправить прецедентное право, которое во многом существовало лишь в устной традиции судей, а в той мере, в которой оно было записано, было рассыпано по десяткам сборников судебных решений, доступных пониманию лишь опытных барристеров. Но, несмотря на различия в исторических тенденциях и технической форме, обе правовые традиции вырвались за рамки Европы. Европейское право в своей капиталистической форме шло двумя путями – оно преодолевало внутренние границы империй и границы между национальными государствами.

Как право распространялось по империям

По мере того как европейские империи покоряли новые территории, туда проникало и западное право. Сначала испанцы принесли свои законы на исламские территории в ходе Реконкисты, затем – в Америку. Английское право переселилось в Северную Америку вместе с колонистами, а в Индию – вместе со служащими Ост-Индской компании (Hulsebosch 2005; Stern 2011). Пика этот процесс распространения достиг накануне Первой мировой войны. Я рассмотрю этот канал распространения на самом ярком примере – Британской империи, которая в зените своего могущества контролировала одну пятую населения мира и одну четвертую его территории.

Английское право в его капиталистической форме XIX – начала XX веков имело три законодательных канала распространения, по которым его, соответственно, продвигали три органа власти Империи – местные власти, парламент Великобритании и Министерство по делам колоний. Законодательные органы подвластных территорий чаще всего состояли из европейских чиновников, руководствовавшихся британским правом и стремившихся его внедрить. В колониях они располагали полнотой законодательной власти. В то же время парламент в Вестминстере являлся высшим органом империи и мог сам устанавливать законы для колоний. Центральное место занимало Министерство по делам колоний. Одной из основных задач его законодательного управления, которое в 1911–1931 годах возглавлял Джон Рисли, было гармонизировать местное право с британским. В том, что касалось коммерческого права колоний, министерство обладало двумя функциями. Во-первых, оно направляло и контролировало законодательную работу местных властей. Во-вторых, оно готовило королевские указы в совете (Order in Council). Этот вид указов проходил через номинальную процедуру одобрения сначала со стороны Тайного совета, затем со стороны монарха, после чего обретал юридическую силу местного закона в соответствующих колониях. Гармонизировать законы приходилось потому, что местные нормы доколониального периода в разных колониях, естественно, сильно разнились и чаще всего плохо подходили для капиталистической экономики, а местные чиновники не были заинтересованы достигать единообразия. Расхождения в законах мешали движению товаров и капитала между рынками и сводили на нет все преимущества от торговли внутри империи по сравнению с торговлей с другими нациями и империями. Министерство по делам колоний, реагируя на инициативу Министерства торговли, требовало от колоний сообразовать нормы коммерческого права с английскими и обновлять их вслед за изменениями в метрополии. Предмет коммерческого права располагал к заимствованиям из центра и единообразию во всех частях империи. Кроме того, обычно коммерческое право Англии не вступало в противоречие с местными традициями, поскольку предназначалось не для простого населения колоний, а для торговой элиты и зарубежных инвесторов.

С другой стороны, в некоторых областях права, где глубоко коренились местная культура, обычаи и религия, единообразие не приветствовалось. В одних сферах, скажем в семейном праве, считалось, что английские нормы не отвечают местной религии и традициям и, следовательно, переносить их не нужно. В других сферах считалось, что колонии еще не доросли до европейских законов. В третьих сферах (например, уголовное право) чиновники проводили над колониальными территориями законодательные эксперименты (можно вспомнить о кодификации общего права последователями Бентама), чтобы в дальнейшем использовать наработки в метрополии. Правда, результаты этих экспериментов и их применимость к европейской цивилизации никогда не оценивались однозначно, и в очень редких случаях право, опробованное в колониях, затем переносилось домой в Англию.

Но было мало понять, какие нормы империи выгодно распространить. В некоторых областях, таких как контрактное, имущественное, вексельное и (вплоть до 1890 года) право о товариществах, английские нормы создавались судами на прецедентной основе, и их нельзя было просто погрузить в ящики и отправить в колонии.

В других же, более молодых областях, созданных актами парламента или в результате законодательной реформы середины XIX века, Министерству по делам колоний не нужно было составлять кодексы или выжимки из английского общего права. Довольно полный набор свежих норм, готовых к использованию, ждал их на книжной полке.

Как право распространялось на транснациональном и международном уровне

Для Европы в идее транснационального права не было ничего нового. Римское право в свою классическую эпоху, а также jus commune образца XVI века, включавшее римское, каноническое и купеческое право, связывало воедино обширные территории, простиравшиеся далеко за пределы итальянской прародины. Однако развитие национальных государств, а с ними – национального права и кодексов, – не только породило юридическую дистанцию между странами, но и воспитало в них враждебность к идеям универсализма. Идеи естественного права, выраженные в работах деятелей Просвещения, а также в кодексах Наполеона постреволюционной эпохи, подготовили новый этап унификации. В одну страну за другой французская армия приносила с собой гражданский кодекс. Где-то (в Германии) кодексы отменили сразу после того, как французы бежали, в других они сохранились. В 1820-1830-е годы молодые независимые латиноамериканские государства, начав искать замену испанскому праву, обратились к французской системе и взяли кодекс Наполеона. Так же поступила и Османская империя, где в 1870-е годы начались попытки модернизировать право.

К 1860-м годам оформилась новая сила, стремившаяся к гармонизации законов. Ее костяк составляли не правительственные чиновники, а ученые-правоведы и практикующие юристы. Создание Общества сравнительного законодательства в 1869 году и Международной ассоциации юристов в 1873 году, а также журналов по сравнительному и международному праву символизировало возврат идей универсального или по крайней мере более единообразного права. На следующем, практическом, этапе созывались конференции, рабочие группы, готовились проекты конвенций (правительства обычно приглашались на этой последней стадии). В период перед Первой мировой войной гармонизация затрагивала три широкие области правоотношений: международные транзакции, в том числе способы платежей по ним (вроде векселей); международные морские, железнодорожные и авиаперевозки; и интеллектуальную собственность. После войны гармонизация права постепенно переросла из частной инициативы в сферу деятельности недавно созданных международных организаций. Хотя Устав Лиги наций (1919), составлявший часть Версальского мирного договора и подписанный сорока четырьмя государствами, не давал ей достаточных рычагов, чтобы гармонизировать и универсализировать право, он стал большим шагом вперед и подготовил почву для будущих международных организаций, которые еще ближе подошли к указанной цели[70].

В 1926 году в качестве вспомогательного органа Лиги Наций, содействующего трудовому законодательству, была основана Международная организация труда (МОТ). Международный институт по унификации частного права (УНИДРУА) появился в том же году. Своей задачей он определил «изучение средств гармонизации и сближения частного права государств или групп государств и постепенную подготовку к принятию различными государствами законодательства, содержащего единообразные нормы частного права»[71]. Точнее, в его задачи входило готовить проекты законов и конвенций, посвященных унификации законодательства стран-подписантов; устранять противоречия в области частного права, проводить исследования, конференции и публиковать работы в этой области, а также продолжать прочую деятельность. Деятельность института в основном касалась права в области купли-продажи товаров, их перевозок, третейских механизмов разрешения споров и использования переводных векселей.

После Второй мировой войны, когда была создана ООН, началась холодная война, а место Европы на международной арене заняли США, некоторые институты XIX века потеряли свое прежнее значение и на их месте возникли новые институты, входившие в структуру ООН или созданные отдельными международными соглашениями, такие как Международный валютный фонд (МВФ), Всемирный банк, Комиссия ООН по праву международной торговли (ЮНСИТРАЛ) и Всемирная торговая организация (ВТО). В известной степени все эти органы были нацелены на создание правовой инфраструктуры, необходимой для осуществления рыночных транзакций и ускоренного экономического роста. Развитие и деятельность этих организаций, в том числе законотворческая, в послевоенный период выходит за рамки настоящей главы[72].

Еще одним ключевым институтом, который способствовал гармонизации, в особенности сближению общего права в континентальной традиции, стал Европейский союз (ЕС). Он объявил гармонизацию права одной из своих целей и политических установок. Соглашение о присоединении Великобритании и Ирландии к ЕС 1973 года в качестве одного из пунктов содержало усилия по гармонизации двух европейских правовых традиций. Важнейшим учреждением, внесшим наибольший вклад в правовую интеграцию Европы, стал Европейский суд справедливости, который, пользуясь статьей 234 Римского договора, содержавшей предварительные положения в этой области, стремился как можно теснее сблизить процедуры гражданского и общего права[73].

Распространению права на международном и транснациональном уровне мешали несколько факторов. Что касается собственно юридических, то ученые-правоведы из разных традиций – общего права и гражданского права, германской и французской правовой системы, – никак не могли прийти к общему мнению, как должно выглядеть универсальное право. Французы, чья правовая наука имела более сильные универсалистские тенденции, поддерживали проект гармонизации. Германия вплоть до начала XX столетия в основном была занята унификацией собственного права и выработкой общенациональных кодексов. Великобритания не считала, что общее право подходит для всех без исключения цивилизаций и старалась найти юридическую гармонию в рамках собственной империи. Что касается политических препятствий, то время, когда за глобализацией видели светлое будущее, бесследно ушло – империи боролись за Африку, соревновались в военной мощи и дипломатических маневрах, оказавшись, наконец, у порога мировой войны. После 1917 года идея гармонизации права капиталистического типа лишилась части поддержки – появился СССР, который стремился распространить социалистическую модель. Короткий период 1920-х годов, когда гармонизация права пережила некоторое возрождение, закончился, и в 1930-е годы наступил новый спад.

Отступление перед социализмом и возврат позиций

До того как Россия и Восточная Европа встали на путь социализма, их правовые системы испытывали как прямое влияние романо-германского права, так и косвенное его влияние (через посредство византийского права, основанного на романском) (David and Brierley 1978: 148–152).

В основе марксистской идеологии лежит представление, что всякое право – это надстройка над базисом (экономическими отношениями), инструмент в руках правящего класса, земельной аристократии или капиталистической буржуазии, которые используют его, чтобы укрепить и легитимировать систему классового угнетения (David and Brierley 1978; Pashukanis 1978). Эта идеология постулирует, что по окончании революции, в процессе перехода к коммунизму право должно способствовать отмене частной собственности, построению более эгалитарного строя и продвижению социалистической идеологии. Считается, что социалистическое общество в своем законченном виде будет полагаться не на право, а на взаимно одобряемые и гармонические соглашения между пролетариями.

В классических работах по сравнительному праву, таких как «Основные правовые системы современного мира» Дэвида и Брирли первого и второго изданий (1968 и 1978 годов соответственно), а также во «Введении в сравнительное право» Цвайгерта и Кётца первого и второго изданий (1977 и 1987 годы соответственно) система социалистического права выделялась в полноценную правовую семью, наравне с двумя западными – общим правом и гражданским правом (Zweigert and Kotz 1977: xii; Zweigert and Kotz 1987: xi; Zweigert and Kotz 1998; Цвайгерт и Кётц 2000). Однако в третьем издании Цвайгерта и Кётца, увидевшем свет в 1998 году, раздел о системе социалистического права был опущен. Выходит, специалисты по сравнительному праву полагали, что у восточноевропейского и советского блока в период их существования и идеологического единства была своя собственная правовая система (семья). После ряда революций 1989 года, падения Берлинской стены и распада Советского Союза понятие о социалистическом праве, отличном от капиталистического, исчезло. Бывшие юридические системы стран социализма в основном были перегруппированы как часть романо-германской системы гражданского права[74].

Начало социалистическому праву положила революция 1917 года в России. Оно поощряло национализацию, ущемляло частную собственность и свободу контракта, подчиняло судебную систему коммунистической партии и ее идеологии, понижало в статусе адвокатов и предусматривало уголовное наказание за контрреволюционную деятельность. Считалось, что социалистическая система – это противовес общему праву и гражданскому праву, которые рассматривались как часть капиталистического, буржуазного, империалистического и построенного на эксплуатации общества. Однако на практике события в России развивались таким образом, что российским юристам пришлось разрабатывать правовую систему, способную также отвечать на запросы повседневности (De Cruz 1999: 184–185).

К моменту создания Советского Союза социалистическое право успело распространиться по его территории. Оно проникло в Восточную Европу после 1945 года, когда там установилось советское господство, в Китай после 1949 года, в Северную Корею, Северный Вьетнам, на Кубу и в другие государства в ходе холодной войны после их перехода к коммунизму[75]. Коммунистический интернационал (Коминтерн, 1919–1943) и Совет экономической взаимопомощи (СЭВ, 1949–1991) были среди тех институтов, которые способствовали добровольному присоединению стран мира к социалистическому праву, используя инструменты имперского влияния и политического господства (Zweigert and Kotz 1987: 312–317).

С середины 1960-х годов в некоторых странах Восточной Европы законы начали меняться, особенно в области гражданского права, в котором чувствовалось сильное влияние германского кодекса и других несоциалистических моделей права (Ajani 1995: 99-102). В 1989 году в самом СССР право начало избавляться от коммунистических черт и приобретать вид, более характерный для капиталистических стран. В этом отношении Россия – показательный пример того, как право само рождается в процессе перехода к капитализму. К примеру, на протяжении всего периода после распада СССР изменения в российском акционерном законодательстве следовали вслед за изменениями в потребностях экономики страны. Источник российского акционерного законодательства можно обнаружить в советском «Законе о государственном предприятии» 1988 года, который должен был облегчить переход от административного контроля к большей экономической свободе предприятий.

После 1990 года российское законодательство о компаниях пережило множество изменений, которые должны были привести его в соответствие с реалиями приватизации и рыночных преобразований в экономике. Законодатели ставили себе целью придать российским корпорациям большую эффективность, а также сделать их более приспособленными и открытыми для глобального рынка.

Таким образом, изначально законы России, Восточной Европы и Китая основывались на континентальном гражданском праве, которое отвечало задачам капитализма. В 1917–1949 годы более благоприятное для капитализма право уступило политическим, экономическим и законодательным порядкам социализма. Но после 1989 года капиталистическое право отвоевало потерянные территории, вновь связав юриспруденцию этих стран с традицией гражданского права.

Распространение контрактного права

Наравне с идеями Французской революции, контрактное право этой страны, воплощавшее принципы взаимного согласия сторон и свободного рынка и содержавшееся в кодексе Наполеона, в другие страны Западной и Восточной Европы принесли на своих штыках армии императора. Только что получившие независимость латиноамериканские страны слово в слово перевели кодекс на испанский и ввели у себя. Таким же методом внедрили его в Африке и Юго-Восточной Азии французские колониальные администрации. Османская империя хотя и заимствовала у Франции множество кодексов (торговый, уголовный и процессуальный), гражданский у французов брать не стала. Гражданское право империи было основано на шариате и пользовалось поддержкой наиболее консервативных и религиозных кругов среди юристов. Тем не менее турки восприняли от Франции континентально-романскую идею кодификации как принцип организации правовых норм. Результатом этого процесса стал кодекс Маджалла, воплотивший в себе контрактное право шариата.

Контрактное право Англии как часть общего права нельзя было перенести в пространстве с той же простотой. В британские колонии оно попало вместе с переселенцами, но пережило процесс постепенной адаптации, на который влияли интенсивность связей с метрополией и объем поступающих правовых знаний, а также местные условия (Ross 2008; Nelson 1975). К примеру, в Канаду идея свободы контракта, краеугольный камень общего права Англии середины XIX века, пришла через прецедентное право, а не через статуты законодателей. Она была перенесена усилиями юристов через несколько каналов. Многие канадские судьи и правоведы получили образование в Англии. В Канаде читали английские трактаты о контрактном праве. Канадские судьи цитировали английские судебные прецеденты. Высшим уровнем рассмотрения апелляций, поданных в Канаде, являлся Судебный комитет Тайного совета в Лондоне, и в Канаде его решения имели силу прецедента. Итогом процесса перенесения через все эти каналы стало то, что к началу XX века канадское контрактное право уже сильно походило на английское, повторяя в том числе и его тенденцию к свободе контракта[76].

Если территории, которые заселялись британскими колонистами, такие как Канада, могли легко перенимать прецедентное право, используя для этого несколько разных каналов, то для Индии, бриллианта в короне империи и самой крупной колонии, подготовили особую кодификацию контрактного права. Индийский кодекс отличался разнородностью и соединял в себе английское, индуистское, мусульманское право («магометанское») и нормы, специально разработанные для тех или иных случаев (Pollock and Mulla 1972: 1–2). Некоторые из этих норм имели экспериментальный характер – впоследствии их могли перенести в метрополию. В ряде других колоний, таких как Палестина, англичане вообще не приложили никаких усилий, чтобы внедрить свое контрактное право (Harris et al. 2002; Shachar 1995: 1-10).

Китай дает пример страны, которая восприняла принцип свободы контракта, пройдя через долгий период его отрицания исходя из принципов социалистического права. В 1949 году Коммунистическая партия Китая под руководством Мао установила плановую и командную модель экономики. Этой экономической системе соответствовала правовая система, разрешавшая государству вмешиваться в контрактные отношения. Добровольные контрактные отношения рыночного типа между агентами полностью исключались (Chen 2008: 39–76). Начиная с 1982 года с ростом экономических реформ для контрактного права открывались все новые сферы жизни. В качестве главенствующего принципа свобода контракта впервые была законодательно закреплена в 1999 году Законом о контрактах. Учеными-правоведами этот принцип толковался широко как свобода выбора стороны, формы, содержания сделки, способа разрешения споров и т. д. (Zhang 2000: 241–246).

Распространение земельных кадастров

География распространения земельных реестров характеризуется интересными и сложными закономерностями. На европейском континенте были представлены две модели – германская и французская. Англичане создали земельный реестр одними из последних. Тем не менее Британская империя быстро расширялась и все больше колонистов прибывало в Северную Америку, Австралию и Южную Африку. Стали ли они насаждать средневековую и к тому времени уже изжившую себя английскую модель, определявшую титулы собственности на землю, или же выбрали более новые континентальные модели?

Долгие годы большие разногласия вызывал вопрос, где берет исток титул Торренса – система регистрации земли в Южной Австралии, введенная в 1857–1858 годах и позднее распространившаяся на другие части Австралии и всей империи. Некоторые исследователи полагают, что титул Торренса – это полностью местное изобретение, разработанное сэром Робертом Р. Торренсом в Австралии безо всяких заимствований извне.

Другие авторы указывают на влияние, оказанное английским Законом о торговом флоте 1854 года. Третьи утверждают, что Торренс во многом полагался на помощь доктора Ульриха Хюббе, немецкого юриста из Гамбурга, эмигрировавшего в Южную Австралию в 1842 году. Хюббе был автором книги, в 1857 году опубликованной в Австралии, где доказывались преимущества законодательства Гамбурга о передаче земли. Подготавливая первоначальный набросок своей системы в 1858 году, Торренс обращался к нему за советом. Утверждается, что все до единой главные черты гамбургской системы – в том виде, в котором они начали развиваться в Гамбурге с XVII века и сохранялись там в середине XIX века, – обнаруживаются и в южноавстралийской системе. Иногда сходства просто поражают. К примеру, это касается института регистрационной книги, государственных карт, использования шаблонных формулировок при одобрении сделок, а также учета ипотеки. Кроме того, принцип полноты реестра, основополагающий для австралийской системы и не представленный в британском Законе о торговом флоте 1854 года, был заимствован Торренсом из Гамбурга, где он действовал (Esposito 2003).

Среди территорий, где господствовало общее право, Южная Австралия первой ввела регистрацию титулов собственности на землю. Ее успех ярко контрастировал с провалом английских реформ системы земельных титулов в XIX веке, от которого не уберегли никакие комиссии, комитеты и доклады. В 1861 году систему Торренса перенял Квинсленд, в 1862 году – Тасмания, Виктория и Новый Южный Уэльс, а в 1874 году – Западная Австралия. В 1870 году Новая Зеландия отменила закон о Земельном реестре, принятый в 1860 году и основанный на докладе английской королевской комиссии 1857 года, заменив его законом о передаче земли, вдохновленным системой Торренса (Simpson 1976)[77].

По общему признанию, самым главным вкладом Австралии в канадское право является система Торренса (Finn 2002). О происхождении системы регистрации на острове Ванкувер (1862) и в Британской Колумбии (1866, 1870) единого мнения нет: возможно, они явились сочетанием принципов, заимствованных из системы Торренса и британских инициатив, не получивших в метрополии статуса закона. Лишь спустя несколько десятилетий чистая система Торренса завоевала там достаточно сильную поддержку, чтобы побудить законодателей к действию. Первыми провинциями Канады, которые внедрили «безпримесный» титул Торренса, стала Манитоба (1885), затем Нью-Брансуик, Саскачеван, Альберта и северо-западные территории. В 1920 году в стране действовали по меньшей мере двадцать восемь различных систем регистрации земли. Некоторые, хотя и далеко не все из них, являлись той или иной разновидностью системы Торренса[78].

Пример земельных реестров показателен. Закон, который способствует капиталистической экономике, лучше разграничивая права собственности, распространялся не из центра империи (Великобритания) к периферии. В Британии главная проблема заключалась в том, как разрешить споры вокруг старинных владений. Потребности колоний были иными, нежели в Европе, – главным образом как учесть все земли и как записать их первоначальное распределение между поселенцами, чтобы тем самым задать юридическую точку отсчета и сформировать рациональную базу данных о перемещении прав на землю. Решение этих проблем было выработано в колонии (Австралия) исходя из нужд поселенцев и под влиянием системы несколько менее развитого капиталистического государства (Германии). Затем эта система переместилась из одной колонии (Австралия) в другую (Канада). Колонии служили лабораторией правовых норм для метрополии (Британия), которая создала свой собственный реестр лишь некоторое время спустя.

Распространение европейских земельных кадастров в Латинскую Америку стало частью более широкого процесса экспансии европейского права. Наибольшее влияние на мексиканский Гражданский кодекс для федерального округа и федеральных территорий 1928 года оказали немецкие, французские и испанские законодательные акты. Земельный реестр Мексики, типичный для Латинской Америки и в колониальный период, и после обретения независимости, основывался на испанской системе регистрации. Как и в метрополии, мексиканская система сочетала элементы регистрации прав и транзакций. С одной стороны, она напоминала французскую, или декларативную систему, в которой признавались вещные права, возникшие из действий первоначальных сторон за рамками реестра. Соответственно, недвижимое имущество могло быть продано, передано или заложено в ипотеку без обязательной регистрации этого факта. С другой стороны, вслед за германской системой, мексиканская стремилась защитить потенциальные права третьих лиц в том случае, когда, глядя на реестр, нельзя исключить их наличие. Но, в отличие от немецкого и испанского законодательства, мексиканское право не наделяет регистратора никакими существенными полномочиями по оценке имущества (Ko-zolchyk 1970).

Однако самый интересный факт, связанный с земельной регистрацией в Латинской Америке, – это растущий разрыв между формальной системой регистрации, закрепленной в законодательстве, и неформальными процедурами. Лучшее подтверждение этому разрыву можно обнаружить, если взять пример не Мексики, а Перу, который приводит в своих работах де Сото. В то же время считается, что опыт Перу типичен для Латинской Америки. В начале XX века официально зарегистрированные строительные компании развернули строительство жилых районов в пригородах Лимы – безо всякого на то разрешения, не закончив объекты коммунального хозяйства, как того требует закон, и не подключив коммуникации. Изначально такие кварталы создавались для представителей среднего класса, но в дальнейшем в них чаще всего селились более низкие слои общества.

Городские власти попробовали решить эту проблему, выпуская декреты о запрете покупать землю, начинать строительство и продавать квартиры до тех пор, пока не будут улажены все формальности. Но в 1920-1950-е годы государство постепенно оставило свои попытки и негласно и неофициально признало существование этих кварталов. В 1960-е годы началось их официальное признание. Возникла альтернативная система имущественных прав – система, в которой права не были внесены в земельные реестры, но тем не менее были до некоторой степени защищены от возможного посягательства на землю. Пользуясь этим неформальным правом, владельцы могли получить кредит, при некоторых условиях продать землю и подключиться к городским коммуникациям. Неформальный режим владения землей, не имевший ничего общего с формальными институтами ее регистрации, с экономической точки зрения действовал далеко не оптимально (De Soto 1989: 17–57). Из того факта, что европейские капиталистические институты, вроде земельных реестров, переместились в Латинскую Америку на уровне официального права, вовсе не вытекает, что они функционировали в Латинской Америке так же, как в Испании, Франции и Германии[79].

Распространение патентного права

У патентного права были иные закономерности распространения. От остальных эту правовую сферу отличало стремление новаторов ведущих стран распространить патентное законодательство по всему земному шару, чтобы защитить свои изобретения и закрепить за собой монопольную ренту. Попытки установить единое патентное право предпринимались как на уровне отдельных империй, так и в международном масштабе. Одним из итогов этих усилий стала Парижская конвенция о защите промышленного имущества 1883 года. Подписавшие ее страны – а их число стремительно расширялось, – обязывались предоставлять одинаковый доступ к патентам как национальным, так и иностранным производителям. Но, несмотря на все старания США, в конвенции не был предусмотрен принцип взаимности, согласно которому изобретатели могли регистрировать и защищать в суде патенты за рубежом, пользуясь законодательством своей родины.

В сфере авторского права английские нормы постепенно распространялись по территории Британской империи. Статут Королевы Анны, заложивший в 1710 году основу для государственной охраны авторских прав и обновленный реформой 1814 года, постепенно получил статус закона империи и его нормы охватили все британские владения. Закон о правах на литературные произведения 1842 года предоставлял авторам книг, напечатанных в Великобритании, защиту во всех частях империи. Книги, напечатанные в колониях, в Британии защиты не получили. Закон 1862 года об авторских правах на произведения изобразительного искусства защищал только те из них, что были созданы в колонии и только от копирования в этой колонии, но не защищал британские образцы на подвластных территориях. Закон о международном авторском праве 1886 года охранял книги и произведения искусства, созданные в колониях, на территории Великобритании (при соблюдении двух условий). В конечном итоге этот процесс территориального распространения английского права привел к тому, что книги и предметы искусства, созданные в колониях, находились под защитой в метрополии, книги, написанные в Великобритании, находились под защитой в колониях, но произведения искусства, созданные в Великобритании, не были защищены в колониях. Наконец, в 1911 году лондонский парламент воспользовался своим правом напрямую выпускать законы для империи и принял Закон об авторском праве. Этот документ предоставлял произведениям, созданным в доминионе, колонии или протекторате, защиту во всех частях империи. Общее понятие авторского права на произведения литературного и другого творческого труда возникало то тут, то там в законодательстве разных территорий на протяжении всей второй половины XIX века и в конце концов накануне Первой мировой войны разночтения были преодолены.

С другой стороны, патентное право сохраняло неоднородность. Закон 1852 года покрывал только Великобританию, гарантируя признание патента в Англии, Шотландии и Ирландии, но не в колониях, в каждой из которых изобретатели должны были регистрировать документы отдельно. Проект единого закона о патентах для империи, как и в случае с законом об авторском праве, обсуждали, но не приняли. Почему не удалось добиться общеимперского юридического порядка, хорошо видно из реакции Австралии на такую идею. Вплоть до середины XIX века в Австралии вопрос о патентах не стоял на повестке дня. Было всего несколько поданных прошений, часть из них удовлетворили специальными законами, остальные заявки оставляли без внимания. После того как в 1852 году был принят британский Закон о патентах, Министерство по делам колоний выпустило для них особый циркуляр. Оповестив, что в Британии недавно был принят закон, министерство просило предоставить сведения о патентном законодательстве, а также о способах подтверждения британских патентов в каждой из колоний. Далее министерство выразило мысль, что, возможно, следовало бы принять единую систему, распространив британский закон на колонии. Австралийские колониальные чиновники не замедлили ответить, что они ни в коем случае не хотят ставить британских изобретателей в выигрышное положение, что расценки на патенты в Британии слишком высоки и что следует обратиться к американскому законодательству. В итоге в нескольких провинциях поспешили принять местные законы о патентах (Finn 2000). В течение следующих тридцати лет вопрос о едином имперском законе время от времени поднимался Лондоном и каждый раз встречал противодействие в Австралии.

Австралия и Канада постепенно отказались от выдачи монопольных прав на частных основаниях и с особыми условиями и перешли к общей системе выдачи патентов, приспособив к колониальным условиям британский Закон о патентах 1852 года и дополнив его процедурой предварительной проверки. Разумеется, после этого число заявок на патент значительно увеличилось. Почему местные законодательные органы решили ускорить процесс? По всей видимости, их мотивация объяснялась двумя причинами весьма разной природы. Во-первых, на них оказывали давление местные изобретатели, желавшие более простой и дешевой процедуры регистрации. Во-вторых, в интересы колоний не входила единая система патентов по всей империи (Finn 2000).

Одновременно с распространением патентного права по империи оно выходило и на международный уровень. Зачинателем движения за его унификацию выступила группа адвокатов. Во время Всемирной выставки в Вене 1873 года она договорилась продвигать единые нормы на международном уровне. На Всемирной выставке в Париже в 1878 году этот замысел оживили и развили – была создана комиссия, подготовившая предварительный текст закона, который в 1879 году был представлен парламентам стран. В 1880 году в Париже состоялась первая международная конференция по этому вопросу, в 1883 году – вторая, по итогам которой появилась Конвенция по охране промышленной собственности (Парижская конвенция), касавшаяся сферы авторского права. Еще одна частная группа, Международная литературная и художественная ассоциация, дала толчок движению за унификацию права об интеллектуальной собственности. Возникла эта ассоциация в 1878 году, а в 1882 году, во время своего конгресса в Риме, и в следующем году в Берне она подготовила проект конвенции, который в 1886 году был одобрен на международной конференции, созванной швейцарским правительством. Так появилась Бернская конвенция об охране литературных и художественных произведений. В последующие годы появились конвенции о торговых марках, схемах и проектах. Бернская и Парижская конвенции не требовали от стран принять единое законодательство об интеллектуальной собственности в глобальном масштабе. Их задача была скромнее – добиться равного отношения к местным жителям и иностранцам, минимальной защиты для авторов и изобретателей во всех государствах, а также координации между регистрационными бюро. Первоначально Парижскую конвенцию подписали одиннадцать стран в Западной и Центральной Европе и Латинской Америке. Территории англосаксонского права присоединялись к ней постепенно: в 1884 году Великобритания, в 1887 году Соединенные Штаты, в 1923 году Канада, в 1925 году Австралия, в 1931 году Новая Зеландия. В 1871 году Япония приняла закон о патентах (впрочем, действовал он недолго). В 1885 году страна приняла еще один закон, на этот раз под влиянием французских и американских норм, и, наконец, в 1899 году последний закон, содержавший положения Парижской конвенции. В том же году Япония присоединилась к самой конвенции (Oda 1992). Страна восходящего солнца дает лучший пример того, как западное патентное право распространялось за пределы Европы не посредством колониальных методов, а через международную гармонизацию.

Примером насильственного введения служит Китай. Его правящая династия Цин участвовала в гармонизации права неохотно. Первый нормативный документ, регулирующий сферу технологий (Указ о поощрении изобретательства и научных открытий) был принят в 1898 году, но так и не вступил в силу. В Китае не существовало понятия изобретений и процедуры их изучения, доступ к изобретениям и произведениям искусства стремились открыть для общества в целом. В период Гоминьдана было принято несколько законов о патентах, но их сфера применения и практическая возможность использования были ограниченны. Лишь в 1944 году была проведена более широкомасштабная реформа, разрешившая подавать на патенты в Китае, в том числе и иностранцам. С приходом к власти коммунистов в 1949 году действие этого закона приостановили, и к Парижской конвенции Китай присоединился лишь в 1985 году (Yang 2003). После Первой мировой войны круг подписантов конвенции расширился за счет нескольких стран Северной Африки, Ближнего Востока и Восточной Европы[80].

Распространение корпоративного права

Как показано выше, а также в других главах настоящего тома, развитие корпоративного права создало предпосылки для развития корпораций в Европе и Северной Америке и эти предприятия оказали неоспоримое влияние на развитие капитализма (см. гл. 8 настоящего тома). Несмотря на это, на глобальном уровне корпоративное право не имело такой большой поддержки, как патентное право. Менее развитые страны, а также страны, где предприятия находились в собственности у семейств и иных локальных сообществ, не испытывали острой необходимости в таком праве. Западные капиталисты могли организовывать работу корпораций внутри своих стран и на основе государственных законов, даже если при этом они вели деятельности в колониях своей империи или где-то в других частях мира. Следовательно, не было значимой силы, толкавшей в сторону международных конвенций или единого законодательства по всей империи. Тем не менее гармонизация корпоративного законодательства в пределах британских владений казалась наиболее достижимой задачей среди всех других подобных проектов. Вопрос о гармонизации корпоративного законодательства входил в повестку Имперских конференций 1907 и 1911 годов. Они служили местом встречи для бюрократов из Лондона и чиновников колониальных владений (преимущественно доминионов, где жили белые поселенцы). Для обеих конференций Министерство торговли подготовило сравнительные отчеты под общим заголовком «Корпоративное право в Британской империи». В этих бумагах перечислялись сходства и различия в законодательстве, особенно между доминионами с одной стороны и Великобританией – с другой; от этих отчетов отталкивались участники дискуссии о дальнейшей гармонизации. За проект высказались адвокаты и ученые правоведы – к примеру, Британское общество сравнительного законодательства и выпускаемый ею журнал (основан в 1896 году). В этом издании публиковались ежегодные обзоры законодательства в огромном числе юрисдикций империи, а также в нескольких правовых системах за ее пределами. Служащие колониальных администраций могли узнать из журнала о тенденциях в империи и преподнести в нем собственные достижения.

Несмотря на институциональную поддержку и убежденность юристов и политиков в важности корпоративного законодательства, на самом деле эта юридическая сфера в Британской империи представляла собой лоскутное одеяло разнородных систем. Существовали такие колонии, как Гибралтар, где законы о корпорациях отсутствовали. Были такие юрисдикции как Мальта, Сейшельские острова и Кипр, где общее право не имело силы и где не было предпринято никаких попыток внедрить корпоративное законодательство по английскому образцу (законы там были написаны по образцу Османской и Французской империй). Во многих колониях корпоративное право основывалось на одном из английских актов. Где-то – на законе от 1862 года (австралийские колонии и некоторые провинции Канады), где-то – на законе от 1908 года (другие провинции Канады, Южная Африка, Индия, Гонконг, Нигерия), где-то – на законе от 1929 года (Палестина). Британские нормы привносились либо путем их дословного переписывания в колониальный ордонанс, либо внесением в них некоторых коррективов с учетом местных условий. Правки к колониальным ордонансам принимались вслед за правками к законодательству метрополии. В другие колонии английское право попадало через какой-нибудь пункт одного из местных актов. К примеру, в Сьерра-Леоне английские законы о компаниях проникли через статут, вступив в силу вместе с ним. На Фолклендских островах таким путем приобретали силу все английские «законы, правила и нормы регулирования, действовавшие в соответствующий момент». Это создавало свободный канал для импорта норм. Индийские Законы о компаниях, в несколько измененном виде повторявшие английские, в свою очередь, точь-в-точь копировались в Ираке, на Северном Борнео, в Восточной Африке и Уганде.

Помимо Британской империи, интересный пример представляет собой Япония. Во время реставрации Мэйдзи там был подготовлен торговый кодекс германского типа. В 1899 году он был опубликован. Кодекс содержал разделы о корпоративном законодательстве и действовал до конца Второй мировой войны. Во время американской оккупации Японии Верховное командование союзнических сил твердо намерилось перекроить ее финансовую и торговую систему. В рамках более широкой правовой реформы, вдохновленной опытом американского «Нового курса», в 1950 году был принят японский Торговый кодекс, в основу которого лег Закон штата Иллинойс о корпорациях 1947 года. Таким образом, свою первую модель корпоративного законодательства Япония заимствовала у Германии и с ее помощью совершила в первой половине XX века огромный рывок вперед, а затем перешла на другую модель (американскую) и с ее помощью совершила еще один мощный экономический бросок во второй половине XX века. Но вот что примечательно: хотя японский акт 1950 года очень походил на иллинойсский, а также на американский типовой закон о коммерческой корпорации, разработанный в том же году по образцу иллинойсского, в последующие десятилетия японское корпоративное законодательство отдалилось от американского. Уэст полагает, что это расхождение можно объяснить тем, что в двух странах действовали разные механизмы изменений. Различия между Японией и США возникали из-за разной чувствительности к изменениям в экономической ситуации, разных политических отношений между группами интересов, а также различных внешних шоков. В результате дистанция между двумя странами расширялась, несмотря на глобализацию и интеграцию финансовых и товарных рынков (West 2001). В Японии принятие новых законов не привело к резкой смене модели корпоративного управления и переходу от модели, где решения остаются за акционерами с контрольным пакетом акций и финансово-промышленными группами, похожей на немецкую, к модели распыленной собственности, наиболее характерной для Соединенных Штатов. Схожие этапы развития можно встретить в Чили. Эта страна заимствовала свой торговый кодекс 1854 года у Франции и Испании, в свою очередь также испытавшей влияние Франции. Чилийский кодекс допускал значительное вмешательство государства в дела корпораций. Лишь в 1981 году, при режиме Пиночета, корпоративное законодательство страны было в корне пересмотрено путем обильных заимствований из американских законов (Pistor et al. 2002).

Китай показывает другой интересный пример изменений в законодательстве. Вплоть до конца XIX века основным видом частных предприятий в Китае были предприятия под управлением семейств и кланов. В конце своего правления династия Цин предприняла осторожную попытку осуществить правовые, институциональные и образовательные реформы, которые, с одной стороны, удовлетворили бы общественный запрос на перемены и модернизацию, возникавший из необходимости противостоять господству Запада и Японии, а с другой – поддержали бы политическое господство консервативного монархического режима империи. Китайский закон о компаниях 1904 года, принятый в ходе этих реформ, повторял, хотя и в очень урезанном виде, японский закон, в который незадолго до этого были внесены положения из германского и английского законодательства (Goetzmann and Koll 2005: 149–184). Этот цинский закон продолжал действовать на протяжении всего периода республики. В 1950-е годы, после победы коммунистической революции, закон 1904 года, поощрявший частную собственность, отменили. Новое социалистическое законодательство создавало основу для широкомасштабной национализации и встраивало обобществленные предприятия в административный аппарат государства. После 1984 года госпредприятия начали постепенно выводиться из административного аппарата, признаваться самостоятельными правовыми субъектами, ответственными за собственные прибыли и убытки, и приобретать управленческую автономию. Закон о корпорациях 1993 года стал первой важной вехой законодательства о компаниях со времен основания Китайской народной республики в 1949 году. Он впервые формулировал правовые основы для создания как государственных предприятий, так и акционерных обществ закрытого и открытого типа. Китай, таким образом, служит примером страны, которая сначала перенесла капиталистическое право из Европы – напрямую и опосредованно, через Японию, – затем, после антибуржуазной реакции, заимствовала советско-социалистическую модель права, опять же имевшую европейский источник, а на третьем этапе вернулась к корпоративному законодательству более капиталистического типа (Schipani and Liu 2002).

Довольно любопытно, что методология правовых и финансовых исследований, использованная ла Порта, Лопес-де-Силанесом, Шлейфером и Вишни, не позволяет учесть разнообразия исторического пути. Эти авторы оценивают уровень правовой защиты акционеров и кредиторов каждой из стран в зависимости от того, к какой традиции относилось их законодательство о компаниях в середине 1990-х годов. Классификация стран по правовым системам, использованная ими, отражает их собственное понимание того, к какому источнику относится законодательство о компаниях той или иной страны[81]. В их выборку не попали государства, право которых имеет несколько источников, даже если эти страны когда-либо и входили в состав Британской империи, в том числе Мальта, Сейшельские острова и Кипр. Ученые не учитывают способа, которым корпоративное законодательство было привнесено в ту или иную страну. Позднее Берковитц с соавторами показали, что существует эффект переноса права – то есть имеет значение, появились ли нормы добровольным путем или были спущены сверху (Berkowitz, Pistor, and Richard 2003). Кроме того, эти авторы упускают вопрос, какие именно нормы переносились из Европы. Как мы видели выше, и содержание, и маршрут распространения английских, французских и германских норм корпоративного права существенно различались. Их методология не позволяет объяснить развитие таких стран, как Япония, Чили и Китай, которые длительные периоды своей истории проводили под властью законов, являющихся продуктом скрещивания очень разных традиций капиталистического права или, как в случае Китая, буржуазного, социалистического и – уже на новом этапе – еще раз капиталистического права. Столь широкий ассортимент источников лишь отчасти объясняется способом переноса права и является также результатом условий в тот или иной конкретный момент времени, результатом деятельности лоббистских структур, административных факторов, личных особенностей и многих случайных обстоятельств.

Заключение

Во всех четырех сферах, рассмотренных выше, право в XIX веке пережило глубокую трансформацию. Однако эта трансформация происходила отнюдь не равномерно и не вела к стиранию различий между странами. Кроме того, на вопрос, какой тип норм и институтов в каждой из четырех сфер наилучший, не было найдено очевидного ответа. В сфере контрактного права понятие о свободе контракта сформировалось как в регионах англосаксонской юридической традиции, так и в странах с гражданским правом. Но воплощалось оно разными средствами – посредством прецедентных решений суда в странах общего права, посредством гражданского кодекса в остальных. Кроме того, господствовала эта идея в контрактном праве недолго. В конце концов, установилась модель, допускающая более активное вмешательство государства, или коллективистская модель. Что касается земельных реестров, в капиталистических странах возникли и утвердились две самостоятельные модели – запись транзакций и запись прав собственности. Однако границы между моделями прошли не там же, где пролегали границы между правовыми традициями. В сфере патентного права развились модель предварительного изучения ex ante и модель признания патента по итогам судебной тяжбы ex post. И, опять же, принятие той или иной модели не было связано с принадлежностью к той или иной правовой системе. Кроме того, на повестке дня серьезно стоял вопрос о полной отмене регистрации патентов. Развитие норм корпоративного права осуществлялось через статуты – что в англо-американской юрисдикции, что на континенте. Говоря обобщенно, все капиталистические страны пришли к модели общей инкорпорации, ограниченной ответственности, акционирования и делегирования управленческих полномочий, а также признали акции предметом купли-продажи. Различия наблюдались лишь в деталях. Впоследствии список возможных организационных форм пополнился закрытым акционерным обществом – сначала в Германии, затем в Великобритании и Франции, и, опять же, вне связи с принадлежностью той или иной страны к какой-либо правовой традиции. Наконец, в XX веке США и Великобритания перешли к модели корпоративного управления с высокой степенью распыления акций, а во Франции и Германии преобладали корпорации, где контрольный пакет акций оставался в руках у одного лица. Спор же о том, происходит ли конвергенция в настоящее время и есть ли среди этих моделей наиболее эффективная, не утихает и по сей день.

Распространение юридических норм за пределы Европы не способствовало укреплению границы между общим и гражданским правом. Некоторые примеры выше это подтверждают. Система регистрации земельных прав, созданная Торренсом, – один из примеров, когда на территории Британской империи, по всей видимости, распространилось влияние Германии. Неисполнение земельного законодательства, построенного по европейско-испанскому образцу, и, соответственно, усиление неформальных отношений в экономике явилось еще одной причиной роста неоднородности внутри одной и той же правовой традиции. Тот факт, что на местном уровне колонии воспротивились единообразию патентного права, столь выгодному для британских промышленников, также подтверждает эту тенденцию к усилению различий. Парижская конвенция – еще один фактор, нарушавший существующие границы правовых систем, но на этот раз направленный в сторону гармонизации правовых систем, а не их скрещивания.

Рассмотрев четыре правовые сферы, мы все же не можем сделать четкий вывод – является ли право причиной экономического развития или его результатом. Эконометрические исследования, проведенные не так давно группой ла Порта – Лопес-де-Силанес – Шлейфер – Вишни и еще одной группой Аджемоглу – Джонсон – Робинсон, совершили настоящий методологический прорыв в решении проблемы о причинно-следственных связях. Но, с другой стороны, наше подробное рассмотрение права в четырех сферах в значительной степени подтверждает тезис, что даже спустя десятилетия после начала XX века правовые нормы в наиболее важных для экономического роста областях так и не унифицировались в единую, наиболее эффективную капиталистическую модель. В последние годы ученые немало спорят о дивергенции и конвергенции в этом вопросе; настоящий обзор поддерживает точку зрения об устойчивой дивергенции. Таким образом, я выступаю на стороне тех, кто считает, что право не только машинально подчиняется внешним потребностям, но еще и содержит внутреннюю динамику развития. Можно заключить, что, несмотря на всю инерцию и неповоротливость права, эта внутренняя динамика никак не связана с древними юридическими традициями. И требуется гораздо больше исследований, чтобы понять, через какие именно институты и нормы права традиция способна влиять на темпы экономического роста. Можно смело утверждать, что право играло определенную – и положительную – роль в развитии капитализма, однако насколько сильную роль – мы до сих пор не знаем. Сегодня мы гораздо лучше понимаем, как и почему европейские правовые традиции влияли на развитие и распространение капитализма, но вопросов у нас до сих пор больше, чем ответов.

Литература

Аджемоглу, Д. и Джеймс Робинсон (2016). Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: АСТ.

Де Сото, Э. (1995). Иной путъ. Невидимая революция в третьем мире. М.: Catallaxy. Мокир, Дж. (2014). Рычаг богатства. Технологическая креативность и экономический прогресс. М.: Издательство Института Гайдара.

Норт, Д. (1997). Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала».

Норт, Д., Дж. Уоллис и Б. Вайнгаст (2011). Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М.: Издательство Института Гайдара.

Познер, Р. (2004). Экономический анализ права: в 2 т. СП б.: Экономическая школа. Цвайгерт, К. и Х. Кётц (2000). Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права: в 2 т. М.: Международные отношения.

Acemoglu, D., S. Johnson, and J. A. Robinson (2001). “The Colonial Origins of Comparative Development: An Empirical Investigation,” American Economic Review 91: 1369–1401.

Acemoglu, D. and J. A. Robinson (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity,andPoverty. New York: Crown Publishers.

Adams, J.N. and G.Averley (1986). “The Patent Specification, the Role of Liardet v Johnson,” The Journal of Legal History 7: 156-77.

Ajani, G. (1995). “By Chance and Prestige: Legal Transplants in Russia and Eastern Europe,” The American Journal of Comparative Law 43: 93-117.

Arrunada, B. (2012). Institutional Foundations of Impersonal Exchange: The Theory and Policy of Contractual Registries. University of Chicago Press.

Arrunada, B. and N. Garoupa (2005). “The Choice of Titling System in Land,” Journal of Law and Economics 48 (2): 709–727.

Atiyah, P. S. (1979). The Rise and Fall of Freedom of Contract. Oxford University Press.

Baker, J. H. (2002). An Introduction to English Legal History, 4th edn. Oxford University Press.

Benton, L. (2002). Law and Colonial Cultures: Legal Regimes in World History, 1400–1900. Cambridge University Press.

–-. (2010). A Search for Sovereignty: Law and Geography in European Empires, 1400–1900. Cambridge University Press.

Berkowitz, D., K. Pistor, and J. Richard (2003). “The Transplant Effect,” The American Journal of Comparative Law 51 (1): 163–203.

Bracha, O. (2005). Owning Ideas: A History of Anglo-American Intellectual Property, S.J.D. Dissertation. Harvard Law School.

Chen, J. (2008). Chinese Law: Context and Transformation. Leiden and Boston: Marti-nus Nijhoff Publishers.

Coffman, D., A. Leonard, and L.Neal. (eds.) (2013). Questioning Credible Commitment: Perspectives on the Rise of Financial Capitalism. Cambridge University Press.

Curran, V.G. (2001). “Romantic Common Law, Enlightened Civil Law: Legal Uni-formityand the Homogenization of the European Union,” Columbia Journal of European Law 7: 63-138.

Dam, K. W. (2006). The Law-Growth Nexus: The Rule of Law and Economic Development. Washington, DC: Brookings Institution Press.

David, R. and J. E. C. Brierley (1978). Major Legal Systems in the World Today, 2nd edn. London: Stevens & Sons.

De Cruz, P. (1999). Comparative Law in a Changing World, 2nd edn. London: Cavendish Publishing Limited.

De Soto, H. (1989). The Other Path. New York: Basic Books.

Dicey, A. V. (1905). Lectures on the Relation between Law and Public Opinion in England du-ringthe Nineteenth Century. London: Macmillan and Co.

Dutton, H. I. (1984). The Patent System and Inventive Activity during the Industrial Revolution, 1750–1852. Manchester University Press.

Easterbrook, F.H. and D.R. Fischel (1985). “Limited Liability and the Corporation,” University of Chicago Law Review 52: 89-117.

Engerman, S. L., P. T. Hoffman, J. Rosenthal, and K. L. Sokoloff (2003). “Financial Intermediaries in Europe,” in S. L. Engerman, P. T. Hoffman, J. Rosenthal, and K. L. Sokoloff (eds.), Finance, Intermediaries, and Economic Development. Cambridge University Press.

Esposito, A. (2003). “A Comparison of the Australian (‘Torrens’) System of Land Registration of 1858 and the Law of Hamburg in the 1850’s,” Australian Journal of Legal History 7: 193–229.

Finn, J. (2000). “Particularism Versus Uniformity: Factors Shaping the Development of Australasian Intellectual Property Law in the Nineteenth Century,” Australian Journal of Legal History 6: 113–133.

–-. (2002). “Australasian Law and Canadian Statutes in the Nineteenth Century: A Study of the Movement of Colonial Legislation between Jurisdictions,” The Dalhousie Law Journal 25: 169–214.

Fried, B. (1998). The Progressive Assault on Laissez Faire: Robert Hale and the First Law and Economics Movement. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Gierczyk, Y.N. (2005–2006). “The Evolution of the European Legal System: The European Court of Justice’s Role in the Harmonization of Laws,” ILSA Journal of International & Comparative Law 12: 153–182.

Goetzmann, W.N. and E.Koll. (2005). “The History of Corporate Ownership in China: State Patronage, Company Legislation, and the Issue of Control,” in R. K. Morck (ed.), A History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. University of Chicago Press.

Gordley, J. (1993). The Philosophical Origins of Modern Contract Doctrine. Oxford University Press.

Grey, C. W. and K. Hendley (1995). Developing Commercial Law in Transition Economies: Examples from Hungary and Russia. The World Bank, Policy Research Department.

Guinnane, T. W., R. Harris, N. Lamoreaux, and J. -L. Rosenthal (2007). “Putting the Corporation in its Place,” Enterprise and Society 8: 687–729.

Hansmann, H., R. Kraakman, and R. Squire (2006). “Law and the Rise of the Firm,” Harvard Law Review 119: 1333–1403. Available at: http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=873507.

Harris, R. (2000). Industrializing English Law: Entrepreneurship and Business Organization, 1720–1844. Cambridge University Press.

–-. (2003). “The Encounters of Economic History and Legal History,” Law and History Review 1 (2): 297–346.

–-. (2004). “Government and the Economy, 1688–1850,” in R. Floud and P. Johnson (eds.), The Cambridge Economic History of Britain since 1700. Cambridge University Press.

Harris, R., A.Kedar, P.Lahav, and A. Likhovski (2002). The History of Law in a Multicultural Society: Israel 1917–1967. Dartmouth: Ashgate.

Heb, B. (2002). “The Integrating Effect of European Civil Procedure Law,” European Journal of Law Reform 4 (3): 3-18.

Hill, E. (1977). “Comparative and Historical Study of Modern Middle Eastern Law,” The American Journal of Comparative Law 26: 279–304.

Hofman, P. T., G. Postel-Vinay, and J. Rosenthal (2000). Priceless Markets: The Political Economy of Credit in Paris, 1660–1870. University of Chicago Press.

Hogg, J. E. (1920). Registration of Title to Land throughout the Empire. Toronto: The Carswell Company.

Horwitz, M. J. (1977). The Transformation of American Law, 1780–1860. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hovenkamp, H. (1990). “The First Great Law and Economics Movement,” Stanford Law Review 42: 993-1058.

Hulsebosch, D. (2005). Constituting Empire: New York and the Transformation of Constitutionalismin the Atlantic World, 1664–1830. Chapel Hill: University of North Carolina Press.

Ibbetson, D. J. (1999). Historical Introduction to the Law of Obligations. Oxford University Press.

John, M. (1989). Politics and the Law in Late Nineteenth-Century Germany: The Origins of the Civil Code (Oxford Historical Monographs). Oxford University Press.

Joireman, S. F. (2001).”Inherited Legal Systems and Effective Rule of Law: Africa and the Colonial Legacy,” The Journal of Modern African Studies 39: 576–596.

Khan, B. Z. (1995). “Property Rights and Patent Litigation in Early Nineteenth-Century America,” Journal of Economic History 55: 58–97.

–-. (2005). The Democratization of Invention: Patents and Copyrights in American Economic Development, 1790–1920. Cambridge University Press.

–-. (2008). “An Economic History of Patent Institutions,” in R.Whaples (ed.), EH. Net Encyclopedia. http://eh.net/encyclopedia/article/khan.patents.

Khan, B.Z. and K.L.Sokoloff (1997). “Two Paths to Industrial Development and Technological Change,” in M. Berg and K. Bruland (eds.), Technological Revolutions in Europe, 1760–1860. London: Edward Elgar.

Kozolchyk, B. (1970). “The Mexican Land Registry: A Critical Evaluation,” Arizona Law Review 12: 265–389.

La Porta, R. L., F. López-de-Silanes, A. Shleifer, and R. W. Vishny (1997). “Legal Determinants of External Finance,” Journal of Finance 52: 1131–1150.

–-. (1998). “Law and Finance,” Journal of Political Economy 106: 1113–1155.

Lamoreaux, N.R. and K.L.Sokoloff (2001). “Market Trade in Patents and the Rise of a Class of Specialized Inventors in the Nineteenth-Century United States,” American Economic Review 91: 39–44.

Likhovski, A. (1999). “Protestantism and Radical Reform of English Law: A Variation on a Theme by Weber,” Law and Society Review 33: 365–391.

Lobingier, C. S. (1932). “Modern Expansion of the Roman Law,” University of Cincinnati Law Review 6: 153–161 (Spain), 170–181 (France).

Machlup, F. and E. Penrose (1950). “The Patent Controversy in the Nineteenth Century,” Journal of Economic History 10 (1): 1-29.

Macleod, C. (1988). Inventing the Industrial Revolution: The English Patent System 1660–1800. Cambridge University Press.

Maitland, F. W. (1909). The Forms of Action at Common Law. Cambridge University Press.

Mallat, C. (2007). Introduction to Middle Eastern law. Oxford University Press.

Milhaupt, J. and K. Pistor (2008). Law & Capitalism: What Corporate Crises Reveal about Legal Systems and Economic Development around the World. University of Chicago Press.

Mirow, M. C. (2004). Latin American Law: A History of Private Law and Institutions in Spanish America. University of Texas Press.

Mokyr, J. (1990). The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. London and New York: Oxford University Press.

Munro, J. (2003). “The Medieval Origins of the Financial Revolution: Usury, Rentes, and Negotiability,” International History Review 25 (3): 505–562.

Musacchio, A. (2008). “Can Civil Law Countries Get Good Institutions? Lessons from the History of Creditor Rights and Bond Markets in Brazil,” The Journal of Economic History 68 (1): 80-108.

Nelson, W. (1975). Americanization of the Common Law: The Impact of Legal Change on Massachusetts Society, 1760–1830. Cambridge, MA: Harvard University Press.

North, D. C. (1990). Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge University Press.

North, D. C. and R. P. Thomas. (1973). The Rise of the Western World: A New Economic History. Cambridge University Press.

North, D. C., J. J. Wallis, and B. Weingast (2009). Violence and Social Order: A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History. Cambridge University Press.

North, D. C. and B. R. Weingast. (1989). “Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth-Century England,” The Journal of Economic History 49: 803–832.

Oda, H. (1992). Japanese Law. London: Butterworths.

Offer, A. (1981). Property and Politics 1870–1914: Landownership, Law, Ideology and Urban Development in England. Cambridge University Press.

Pargendler, M. (2012). “The Rise and Decline of Legal Families,” The American Journal of Comparative Law 60: 1043-74.

Pashukanis, E. B. (1978). Law and Marxism: A General Theory. London: Transaction Publishers.

Pearson, H. (1997). Origins of Law and Economics: The Economist’s New Science of Law. Cambridge University Press.

Pistor, K., Y.Keinan, J.Kleinheisterkamp, and M.D.West (2002). “The Evolution of Corporate Law: A Cross Country Comparison,” University of Pennsylvania Journal of International Economic Law 23: 791–871.

Pollock, F. and D. F. Mulla (1972). The Indian Contract and Specific Relief Act, 9th edn. Bombay: N.M Tripathi Private Ltd.

Posner, R. (1986). Economic Analysis of Law, 3rd edn. New York: Little, Brown and Company.

–-. (2002). Economic Analysis of Law. New York: Aspen Law & Business.

Roe, M.J. and L.A.Bebchuk (1999). “A Theory of Path Dependence in Corporate Ownership and Governance,” Stanford Law Review 52: 127–170.

Ross, R. (2008). “Legal Communications and Imperial Governance: British North Americaand Spanish America Compared,” in C.L.Tomlins and M.G.Cambridge (eds.), History of Law in America. Cambridge University Press. pp. 104-143;

Schipani, C.A. and J. Liu (2002). “Corporate Governance in China: Then and Now,” Columbia Business Law Review 2002: 1-69.

Seckelman, M. (2002). “Industrial Engineering and the Struggle for the Protection of Patents in Germany, 1856–1877,” Quaderns d’histbria de l’ingenieria 5: 234-24^0.

Sgard, J. (2006). “Do Legal Origins Matter? The Case of Bankruptcy Laws in Europe 1808–1914,” European Review of Economic History 10 (3): 389–419.

Shachar, Y. (1995). “History and Sources of Israel Law,” in A.Shapira and K.De-Witt-Arar (eds.), Introduction to the Law of Israel. The Hague: Kluwer Law International.

Simpson, S. R. (1976). Land Law and Registration. Cambridge University Press.

Stern, P. J. (2011). The Company-State: Corporate Sovereignty and the Early Modern Founda-tionsof the British Empire in India. Oxford University Press.

Sussman, N. and Y. Yafeh (2006). “Institutional Reforms, Financial Development and Sovereign Debt: Britain 1690–1790,” Journal of Economic History 66 (4): 906-35.

Tomlins, C. L. (2009). “Transplants and Timing: Passages in the Creation of an Anglo-American Law of Slavery,” Theoretical Inquiries in Law 10 (2): 389–422.

Trakman, L. E. (1985). “Contract and Commercial Law Scholarship in Common Law Canada,” Osgoode Hall Law Journal 43: 663–680.

Trubek, D. M. (1972). “Max Weber on Law and the Rise of Capitalism,” Wisconsin Law Review 3: 720–753.

Trubek, D. M. and A. Santos (2006). The New Law and Economic Development: A Critical Appraisal. Cambridge University Press.

Weber, M. (1968). Economy and Society. New York: Bedminster Press Incorporated.

West, M.D. (2001). “The Puzzling Divergence of Corporate Law: Evidence and Explanations from Japan and the United States,” University of Pennsylvania Law Review 150: 528–601.

Whitman, J. Q. (2009). “Western Legal Imperialism: Thinking about the Deep Historical Roots,” Theoretical Inquiries in Law 10: 305–332.

Yang, D. (2003). “The Development of Intellectual Property in China,” World Patent Information 25: 131–142.

Zhang, M. (2000). “Freedom of Contract with Chinese Legal Characteristics: A Closer Look at China’s New Contract Law,” Temple International and Comparative Law Journal 14: 237–262.

Zweigert, K. and H.Kotz (1977). An Introduction to Comparative Law. New York: North-Holland Publishing Company.

–-. (1987). An Introduction to Comparative Law, 2nd edn. Oxford University Press and Germany: J. C. B. Mohr.

–-. (1998). An Introduction to Comparative Law, 3rd edition. Oxford University Press and Tubingen: J. C. B. Mohr.

6. Фирмы и глобальный капитализм

Джеффри Джонс

ДАННАЯ глава посвящена изучению роли, которую сыграли деловые предприятия в распространении глобального капитализма в период после 1848 года. С середины XIX века фирмы стали самым сильным международным институтом (быть может, после Римской католической церкви). Многонациональные корпорации (если определить их широко – как фирмы, имеющие в собственности или контролирующие активы в более чем одной стране) были главной движущей силой того роста мировой торговли, которым характеризовались периоды глобализации. На протяжении второй половины XIX века они возглавляли процесс открытия и освоения новых источников природных ресурсов по всему миру. В производстве многих товаров цепочки создания стоимости контролировались крупными вертикально интегрированными корпорациями. Для этих фирм был характерен большой объем внутрифирменной торговли, то есть торговли хотя и международной, но не выходящей за пределы филиалов данной компании. В качестве примера можно привести нефтяную компанию, которая одновременно ведет добычу «черного золота», транспортирует его с помощью нефтепроводов и морского транспорта, а затем получает переработанные продукты и продает конечным потребителям. По мере усиления глобализации в конце XX века такая внутрифирменная торговля, на сегодняшний день сосредоточенная в обрабатывающей промышленности, доминировала в мировой торговой системе. Хотя для многих стран мы владеем лишь обрывочными данными, известно, что в 2009 году на долю внутрифирменной торговли приходилось 48 % от импорта товаров обрабатывающей промышленности в США и около 30 % экспорта таких товаров из США. Особенно велика доля внутрифирменной торговли сегодня в автомобилестроении, фармацевтике и производстве транспортного оборудования (Lanz and Miroudot 2011).

Однако многонациональные фирмы были не просто исходным пунктом и движущей силой торговых потоков – они повлияли на распространение капитализма множеством других способов. Количественный показатель, который чаще всего используют, чтобы косвенно оценить размер подобных фирм, – это объем прямых иностранных инвестиций (ПИИ). ПИИ указывают на их еще одну функцию многонациональных фирм: трансграничное перемещение капитала. Очевидную важность этой функции, однако, не стоит преувеличивать, так как часто подобные компании предпочитали находить капитал на месте и реинвестировать прибыли, полученные в филиалах. Есть и более важная причина: когда много – национальные фирмы создают фабрики и сети дистрибуции товаров, сооружают шахты и закладывают плантации, они осуществляют перенос технологий и знаний, а также передают заключенный в них управленческий и организационный потенциал. Этот потенциал, в свою очередь, включен в ценностную систему определенной культуры. Кока-кола – не просто напиток, а в некотором смысле символ американских ценностей, на что не раз обращали внимание противники этих ценностей и в чем не раз убеждались исследователи (Giebelhaus 1994; Kuisel 1991).

Большую роль в процессе распространения капитализма многонациональные фирмы сыграли во многом потому, что последние 200 лет ознаменовались сменой волн глобализации (Bordo, Taylor, and Williamson 2003). Огромные потоки капитала, которые перемещались перед Первой мировой войной, в значительной степени состояли из прямых иностранных инвестиций (см. гл. 9 настоящего тома). По оценкам, в 1914 году мировой объем ПИИ равнялся 9 % мирового выпуска. Впоследствие эта доля резко упала и вернулась к прежнему уровню лишь после 1990 года (см. табл. 6.1).

ТАБЛИЦА 6.1

Прямые иностранные инвестиции в процентах от мирового выпуска, 1913-2010

Источник: UNCTAD 1994, 1997, 1999, 2011.

Это означает, что стратегии многонациональных фирм должны были сыграть важную роль в том, как капитализм будет распространяться по земному шару. Изучение истории, однако, показывает, что влияние это в разные периоды времени не было одинаковым. А кроме того, учитывая, сколь велико число способов, которыми многонациональные компании могут воздействовать на экономику страны, влияние это не исчерпывается каким-то одним параметром. Как роль многонациональных компаний в распространении капитализма менялась в различные эпохи после 1848 года, мы расскажем в следующих четырех параграфах, каждый из которых посвящен отдельному этапу. В последней части подводится итог.

Коммерческие предприятия и глобализация: 1848-1914

С середины XIX века десятки тысяч фирм, в основном базировавшихся в западных странах, где прошла промышленная революция, стали выходить за пределы своих государств и вести деятельность за границей. Эти компании стали двигателем стремительного увеличения торговых потоков в описываемую эпоху. Среди регионов-получателей особое место занимали Латинская Америка и Азия – на их долю приходилось много более половины всех накопленных прямых инвестиций в мире. Вероятно, половина вложений шла на добычу природных ресурсов, еще одна треть – в сферу услуг, особенно в финансы, страхование, доставку товаров и продовольствия (Dunning and Lundan 2008; Jones 2005a; Wilkins 1970).

Важнейшим условием, позволившим фирмам перейти к операциям в глобальном масштабе, было создание в XIX веке (а иногда и раньше) ряда формальных и неформальных институтов. В частности, поглощение западным империализмом большей части территории Азии и Африки, распространение международной правовой системы и норм, обеспечивавших исполняемость контрактов и защиту частной собственности (см. гл. 5 настоящего тома), заключение многочисленных торговых договоров и утверждение международного золотого стандарта – все это снижало риски ведения бизнеса за рубежом и в первую очередь играло на руку западным фирмам (Lipson 1985; Magee and Thompson 2010). И все же экспансия компаний на международной арене происходила не беспрепятственно и не автоматически. Хотя возможности для предпринимательства создавались громадные, а доступ к капиталу облегчался ростом крупных, ориентированных на глобальную деятельность финансовых рынков в Лондоне и других центрах, чтобы использовать эти возможности, нужно было решить серьезную управленческую задачу. Сложность заключалась в том, чтобы выстроить структуры, способные вести деятельность сразу в нескольких странах. Требовались постоянные эксперименты с организационными моделями, и они сопровождались хроническими неудачами – пока фирмы учились управляться с географическими расстояниями и приспосабливаться к различным рыночным и ресурсным условиям, отличным от ситуации в своих странах.

Природу возникавших вызовов можно проиллюстрировать на примере формировавшейся в то время нефтяной отрасли. Спрос на нефтепродукты начал резко расти с конца XIX века. Они стали замещать в качестве топлива уголь там, где он традиционно использовался, а также благодаря возникновению совершенно нового источника спроса – молодой автомобильной промышленности. Тем не менее, чтобы создать нефтяной бизнес, нужно было найти ответ на вызовы в сфере политики, технологий, транспорта и рыночного сбыта. Чтобы наладить деятельность за пределами Соединенных Штатов, нужно было договориться о концессии с местным правительством. Как только соглашение подписывали, нужно было найти месторождения, а сделать это при зачаточности методов разведки и незрелости геологической службы бывало нелегко. Если источник нефти удавалось найти, нужно было заглушить фонтанирующую скважину прежде, чем она затопит прилегающие земли, – это случалось крайне часто. Затем вставал вопрос о том, как транспортировать нефть. Для этого нужно было построить нефтепроводы и протянуть железнодорожные пути, построить порты и отгрузочные терминалы, соорудить мощности по переработке и резервуары для хранения. За пределами США нефть часто находили в районах с трудным для разработки нефти ландшафтом, к тому же в странах с неустойчивыми и хрупкими политическими режимами, такими как Мексика и Иран. Поэтому в период до 1914 года нефтедобыча была величайшим вызовом для фирм, решивших ею заняться (Bud-Frierman, Godley, and Wale 2010; Ferrier 1982; Jones 1981; Jonker and Zanden 2007).

Немногочисленное меньшинство фирм, которым удалось просуществовать достаточно долго, чтобы выстроить жизнеспособный международный бизнес, выступили в роли локомотива глобализации, создавая торговые потоки, выстраивая каналы для сбыта продукции, сооружая инфраструктуру и основывая новые рынки. К 1914 году добыча и сбыт большинства минеральных ресурсов мира находились под контролем американских и европейских фирм. Также иностранные фирмы господствовали в добыче и сбыте возобновляемых ресурсов, включая каучук, тропические фрукты и чай. В случае с некоторыми из видов сырья существенная часть мировой торговли происходила внутри компаний. Созданные ими цепочки поставки сырьевых товаров имели фундаментальное значение для процесса мировой экономической интеграции (Topik, Marichal, and Frank 2006).

В значительной степени инфраструктура глобальной экономики – телеграфы, порты, железные дороги, система электро- и газоснабжения – была создана международными коммерческими предприятиями (Ahvenainen 2004; Connolly 1999; Geyikdagi 2011; Hausman, Hertner, and Wilkins 2008; Hills 2002; McDowall 1988). На бортах международных судоходных компаний, преодолевая океаны, перемещались товары и миллионы людей (Harlaftis 1993; Harlaftis and Theokokas 2004; Munro 2003). Точно так же, как усовершенствование транспорта в США привело к расширению и углублению складывавшегося внутреннего рынка, такого рода вложения в международный транспорт и коммуникации способствовали формированию глобального рынка (см. гл. 17 первого тома). На мировом уровне правительства в этом процессе играли менее видную роль, чем в случае США. Однако важную роль играло предоставление ими концессий на строительство портов и управление коммунальными объектами, а также заключение контрактов на доставку почты с трансокеанскими судоходными компаниями (Munro 2003).

Многонациональные корпорации не только создали транспортный скелет первой глобальной экономики, они также пустили торговлю по новым путям. Компании не только облегчали движение товаров между развитыми и развивающимися странами, но и прямо увеличивали объем торговли, инвестируя в основание плантаций и шахт, а также в переработку минерального и иного сырья (Jones 1998, 2000; Jonker and Sluyterman 2000). Европейские банки, осуществлявшие операции за границей, открывали широкую сеть отделений во всем Южном полушарии, а также в Азии, и предоставляли финансирование для обмена промышленных изделий на сырье (Jones 1990, 1993). В Восточной Азии с конца XIX века японские торговые и судоходные компании инвестировали в Китай и другие соседние страны, способствуя стремительной региональной интеграции после 1914 года (Kuwahara 1990; Sugihara 2005).

Кроме того, в описываемую эпоху быстрой глобализации сотни промышленных компаний сыграли решающую роль в распространении по земному шару продуктов и торговых марок. Среди первых примеров многонациональных промышленных компаний – маленькие швейцарские фирмы по производству хлопчатобумажных изделий 1830-х годов (Schroter 1993a). Начиная с середины века деятельность таких фирм приобрела еще больший размах. Толчок к созданию многонациональных промышленных компаний дало распространение протекционизма в конце XIX века. Фирмы могли «перемахнуть» через таможенные барьеры, препятствовавшие их экспорту, основывая производство внутри страны. Подобная стратегия сыграла большую роль в таких отраслях, как химическое производство, машиностроение и изготовление фирменных потребительских товаров. Привлекательность альтернативных стратегий (лицензирование и франчайзинг) была ниже из-за трудностей, которые вызывала разработка контрактов на предоставление сложных технологий и фирменных наименований (Nicholas 1983).

Склонность фирм к инвестированию за рубеж менялась в зависимости от страны. Одна только Великобритания в 1914 году поставляла почти половину всех мировых ПИИ, в то время как США и Германия обеспечивали еще по 14 %. Фирмы из малых европейских стран, в особенности из Нидерландов, Швеции и Швейцарии, вели очень активную деятельность на международной арене (Schroter 1993b). Фактор национальной близости также играл роль в решении, куда инвестировать. Часть фирм сокращала риски, вкладывая в географически или культурно близкие регионы или в колониальные территории своей империи. Среди стран – получателей инвестиций важное место занимали Соединенные Штаты – и в силу размеров своего рынка, и в силу богатства природных ресурсов (Wilkins 1989).

ТАБЛИЦА 6.2

Крупнейшие в мире страны-получатели по уровню накопленных прямых иностранных инвестиций, 1914, 1929, 1980 и 2010 годы

* Wilkins (1994)

** Wilkins (1994)

*** Dunning and Lundan (2008). Цифра по Гонконгу, которую приводят авторы (138 млрд долл.) намного больше, чем для США (83 млрд долл.), и гораздо больше цифры для самой этой британской колонии десятилетием позже. Мы исходим из того, что здесь ошибка в расчетах.

**** UNCTAD 2011

В табл. 6.2 показано, как со временем менялся рейтинг крупнейших в мире получателей инвестиций (за критерий взят накопленный приток ПИИ). Из таблицы ясно, сколь крупные сдвиги происходили с течением времени. Положение отрасли по добыче природного сырья и сферы сопутствующих услуг в качестве главного получателя ПИИ перед Второй мировой войной нашло свое отражение в том факте, что крупнейшими странами – получателями инвестиций были территории недавнего заселения в бедной периферии, производившие сырье. Наделенные обильными ресурсами колонии Британии и ее протектораты, такие как Индия, Египет и Малайя, также резко выделялись на общем фоне. Меньшая доля обрабатывающей промышленности в структуре размещения ПИИ отразилась на положении Великобритании и Соединенных Штатов в этом рейтинге – большая часть инвестиций, притекавших к ним, представляла собой взаимные вложения между двумя этими странами (Jones 2005a; Jones and Bostock 1996; Wilkins 1989). Ниже будет подробнее рассмотрено, как распространение коммунизма после Второй мировой войны, деколонизация и последующее усиление ограничений на деятельность иностранных фирм, а также национализация их капиталов, вложенных в добычу природных ресурсов, ставшая обычной практикой в развивающемся мире, в совокупности привели к резкому снижению притока иностранных инвестиций в периферию. Вид, приобретенный рейтингом к 1980 году, указывает на то, что в послевоенное время ПИИ стали сосредоточиваться в обрабатывающей промышленности и, в первую очередь, в развитых странах Запада, где вложения не предполагали большого риска. Благодаря тому, что в новейшую эпоху глобализации произошла либерализация государственной политики по отношению к иностранным многонациональным компаниям, в качестве крупных получателей инвестиций вновь заявили о себе Китай и ряд других формирующихся экономик. Большая часть ПИИ тем не менее все еще размещается в развитых странах Запада.

Одним из обстоятельств, мешавших историкам в полной мере оценить значение деловых предприятий как двигателей глобализации, была неоднородность их корпоративных форм. Во-первых, существовали крупные фирмы с многоступенчатой иерархией управления – именно они и попали в центр внимания классика истории бизнеса Альфреда Д.Чандлера (Chandler 1962, 1977, 1990). Многие из них начинались с маленьких предпринимательских проектов с высоким уровнем риска, и лишь горстке из них удалось вырасти в глобальных гигантов. Один из таких примеров – компания по производству швейных машин Singer. В 1914 году на ее долю приходилось 90 % мирового выпуска швейных машин. Предоставление продукции в рассрочку и система прямого сбыта, разработанные компанией Singer, позволили миллионам относительно малообеспеченных потребителей в разных уголках мира – от России до Японии – обзавестись швейной машинкой (Carstensen 1984; Godley 2006; Gordon 2011).

Наряду с Singer и другими крупными компаниями, такими как Standard Oil и Lever Brothers, действовали многочисленные малые и семейные фирмы. Европейские компании, в особенности из таких малых экономик, как Швеция, предпринимали прямые инвестиции уже на ранних этапах своего корпоративного развития (Olsson 1993). В Великобритании и особенно в Нидерландах, были основаны тысячи «независимых» фирм (free-standing firms), которые не вели практически никакой деятельности на территории своих стран, а занимались исключительно международными операциями (Wilkins 1988; Wilkins and Schroter 1998).

Еще одним важным двигателем международного бизнеса оказались торговые сообщества, возникавшие на основе диаспор. Активно участвовала в глобальном торговом и судоходном бизнесе греческая диаспора, расселившаяся по всему Средиземноморью и России. Пользуясь родственными связями, ее представители создали деловую сеть, которая соединяла всю Центральную Европу и протягивалась даже до Франции и Великобритании (Minoglou and Louri 1997). В Азии китайская и индийская торговая диаспора обслуживала как внутреннюю торговлю, так и деловые операции с европейскими империями (Brown 1994, 2000). При всей расплывчатости границ, которые имели эти торговые дома, выстроенные на основе языковых и этнических сообществ, им удавалось развить очень энергичную деятельность.

Инвестиции многонациональных компаний обладали большим потенциалом повышения благосостояния. Деловые предприятия, работавшие сразу в нескольких странах, как минимум теоретически выступали мощным каналом передачи знаний. Продукты, изобретенные в одной стране, они переносили в другую: Bayer внедрил аспирин на рынке Соединенных Штатов, Kellogg принес сухие завтраки на рынок Великобритании – можно было бы привести сотни других примеров (Collins 1994; Jones 2005a; Wilkins 1989). Фирмы, строившие за рубежом фабрики, осуществляли перенос новых технических приемов и методов выполнения работы. После создания первой фабрики в Глазго (Шотландия) в 1867 году компания Singer наладила производство механических швейных машин по всему миру. В царской России она построила крупнейший в стране современный машиностроительный завод, наняв немецких и британских менеджеров для надзора за производственным процессом и внедрив новые методы управления рабочими (Carstensen 1984).

Новые технологии при этом не оставались запертыми в рамках многонациональных промышленных компаний. Сооружение и эксплуатация шахт, нефтяных месторождений, грузовых складов и железнодорожной сети предполагали передачу массивов организационного и технологического знания экономикам-получателям инвестиций. В условиях, когда во многих странах отсутствовала также необходимая инфраструктура, иностранные предприятия часто внедряли не только вещи, непосредственно необходимые для их деятельности, но также и социальные технологии – полицию, почтовую службу и систему образования. Об этом свидетельствует пример гигантских чайных плантаций, заложенных в XIX веке в Индии британскими фирмами (James Finlay), и плантаций каучука, созданных аналогичными компаниями (например, Harrisons&Crosfield и Guthries) в Британской Малайе (Jones 2000). Критически важным строительство транспортной и распределительной инфраструктуры становилось при открытии совершенно новых мировых рынков. В той степени, в которой недоступность рынков накладывала ограничения на развитие капиталистического предприятия, она преодолевалась.

Казалось бы, благодаря инвестициям многонациональных компаний появлялись большие возможности для преодоления разрыва между богатыми странами Атлантики и остальным миром. Этот разрыв наметился в XVIII веке, когда в Западной Европе и Северной Америке началась индустриализация, а остальной мир либо не смог к ней присоединиться, либо, как это было в случае с Индией и Китаем в XIX веке, превратился из гиганта ремесленного производства в поставщика сырья. Фактически использовать эти возможности не смог никто (за исключением малого числа стран) несмотря на постоянный рост ПИИ в период перед 1914 годом (см. гл. 2 настоящего тома).

Оказалось, что инвестиции многонациональных компаний приводят лишь к очень ограниченному переносу знаний в экономику незападных стран. Наибольший результат диффузия технологий приносила тогда, когда иностранные фирмы приходили в страны, уже имевшие институты, человеческий капитал и культуру предпринимательства, необходимые для того, чтобы впитать переносимые знания, значительная часть из которых не была явно сформулирована и не имела кодифицированной формы (см. гл. 4 настоящего тома). Поэтому, хотя в эпоху первой глобальной экономики многонациональные компании стали каналом для значительного трансфера технологий и организационных знаний от Соединенных Штатов к Западной Европе и от Западной Европы к Соединенным Штатам, в передаче знаний и умений от Запада к остальному миру они сыграли более скромную роль. В этом отношении деятельность многонациональных компаний можно рассматривать как одно из объяснений того, почему на Западе произошла конвергенция в области технологий и доходов, а между странами Запада и остальным миром такого сближения не случилось (см. гл. 16 первого тома).

Этому результату способствовала не только недостаточная способность стран – получателей инвестиций к их поглощению, но и стратегия и практика менеджмента многонациональных компаний. Основная часть ПИИ в развивающиеся страны направлялась в добычу природных ресурсов и сопутствующие ей услуги. Подобные инвестиции в сырье носили в высшей степени анклавный характер. Минералы, сырье и сельскохозяйственные товары, как правило, экспортировались, пройдя лишь минимальную переработку. Это означало, что прибавочная стоимость по большей части возникала на территории развитых экономик. Кроме того, иностранные фирмы в тот период выступали крупным работодателем. Однако высококвалифицированные рабочие места обычно занимали иностранцы. Местная рабочая сила обучалась лишь в той степени, в которой это было необходимо для выполнения неквалифицированной или полуквалифицированной работы (Headrick 1988). Находившаяся под французским контролем Компания Суэцкого канала, сначала занимавшаяся строительством этого сооружения, а затем, в 1854–1956 годах, его эксплуатацией, немало стимулировала развитие египетской экономики. И тем не менее вплоть до 1936 года египтяне привлекались почти исключительно к неквалифицированным работам (Piquet 2004).

Избранные для инвестирования отрасли и практики найма означали, что в странах с развивающейся экономикой организационные и технологические навыки, сопряженные с иностранными инвестициями, проникали гораздо хуже, чем в «продвинутые» государства. Безусловно, отдельным развивающимся странам, таким как Мексика в эпоху Порфирио Диаса, до Первой мировой войны удалось достичь значительного экономического роста благодаря иностранным фирмам, добывавшим там минеральное и иное сырье, а также строившим железные дороги и порты, которые обеспечивали их экспорту выход на зарубежные рынки (см. гл. 2 настоящего тома). Однако американские и британские фирмы в Мексике (за некоторым исключением) не были значимым каналом распространения технологий – в силу внушительных институциональных, социальных и культурных препятствий, затруднявших передачу технологий от развитых экономик (Beatty 2003, 2009).

Западные фирмы не только получали выгоду от распространения колониализма на территорию Азии и Африки, но и сами были частью этого процесса распространения формальных и неформальных империалистических практик. Так, например, в ходе опиумных войн с Китаем середины XIX века западные правительства активно поддерживали контрабандную деятельность таких фирм, как Jardine Matheson. В Западной Африке распространению формального колониального господства Великобритании предшествовала деятельность таких британских судоходных и торговых компаний, как Elder Dempster и Королевская Нигерская компания (Jones 2000).

Деятельность международных фирм не вела к преобразованию местных институтов, которые во многих случаях сдерживали экономический рост в незападных странах. Хотя теоретически они могли бы служить передаточным механизмом тех или иных элементов институциональной структуры своих родных стран, по большей части они лишь укрепляли локальные институты. Особенно наглядный в этом отношении пример дает концессионная система. Чтобы создать стимул к инвестированию в строительство шахт, железных дорог и т. п., в Латинской Америке и иных странах иностранным фирмам часто предоставляли большие, длительные и освобождавшие от налогов концессии. В результате западные компании превратились в одну из опор репрессивной политики правительств. Установилась прочная связь между западным капитализмом с одной стороны и диктаторскими и колониальными режимами – с другой.

Прекрасный пример того, как иностранные фирмы приводили не к ослаблению, а к укреплению институтов, сдерживающих экономический рост, дает Гватемала. Эта страна – одна из тех «банановых республик», которые создала бостонская United Fruit Company. С конца XIX века эта фирма выстроила бизнес по перевозке и сбыту бананов, который, в сущности, и сделал их товаром массового потребления в Соединенных Штатах. Задача контроля качества подтолкнула компанию к вертикальной интеграции и созданию собственных банановых плантаций. В Гватемале и других странах Центральной Америки United Fruit получила крупные земельные концессии и расчистила землю под плантации. Гватемальский диктатор Мануэль Эстрада Кабрера, правивший в 1898–1920 годах, предоставляя концессии United Fruit, рассчитывал, что она не только разовьет экспортную отрасль, но и будет инвестировать в модернизацию, в частности в строительство железных дорог, устройство телеграфных линий и иных объектов инфраструктуры.

Однако диктаторский гватемальский режим вообще не чтил принцип верховенства права, что во многом и объясняло первоначальную бедность этой страны. Итогом колониального владычества Испании стало то, что белое меньшинство владело большей частью земли, а большинство населения (потомки индейцев майя) оставалось необразованным и влачило нищенское и почти что рабское существование. Плантационное хозяйство United Fruit лишь усиливало неравенство и репрессивные практики, присущие социальным структурам Гватемалы, и тем самым вело к дальнейшей «консервации» страны. Компания помогала местному режиму и сама пользовалась стратегической поддержкой американского правительства. Когда в начале 1950-х годов демократическое правительство попыталось провести аграрную реформу, оно было свергнуто в результате переворота, инспирированного ЦРУ, и United Fruit восстановила собственность на земли (Bucheli 2005; Gleijeses 1991).

В результате гражданской войны в 1868 году в Японии к власти пришло правительство, которое разрушило до основания традиционные институты страны и заменило их структурами и законами, призванными стимулировать экономический рост. Япония эпохи Мэйдзи стала редким примером незападного государства, проявившего исключительную способность к впитыванию подобного рода иностранных знаний. Достичь этого результата в значительной степени позволила государственная политика (см. гл. 2 настоящего тома). Выгоду из институтов, введенных режимом Мэйдзи, извлекли предприниматели, создававшие свой бизнес в то время – например, Ятаро Ивасаки, основатель Mitsubishi, и Сакити Тоёда, производитель машин для текстильной промышленности (впоследствии на их основе стартовало автомобильное производство Toyota). Однако было бы неверно считать их успех исключительно результатом поддержки государства (в том числе финансовой). На самом деле Ятаро приходилось мириться с попытками правительства создать ему конкурентов в судоходной отрасли – специально для противодействия его бизнесу (Wray 1984; Yonekura and Shimizu 2010). Скорее, успех этих предпринимателей объяснялся тем, что они учились на примере зарубежных бизнесменов и фирм, с которыми им иногда приходилось сотрудничать, одновременно закладывая потенциал для победы над ними в конкурентной борьбе. Хотя объем ПИИ, поступавших в Японию, был невелик, необычайно большой объем знаний передавался фирмам, принадлежавшим местным собственникам, от таких многонациональных компаний, как Western Electric (Mason 1992; Wilkins 1990).

В более широкой перспективе перед Первой мировой войной западные деловые предприятия сыграли важную роль в сглаживании, пусть и далеко не полном, различий между культурами мира, что стало одним из наиболее значительных результатов глобализации. Феномен «кока-колонизации», о котором заговорили после 1945 года, не был чем-то совершенно новым: более ранние примеры того же рода обнаруживаются с конца XIX века, когда американская культура потребления стала распространяться по всему свету (Grazia 2005). Так, развитие международной индустрии красоты, к примеру, вносило единообразие в идеалы красоты, присущие разным культурам. До начала XIX века народы мира сильно различались по своим представлениям о гигиене, стандартам внешнего вида и способам соответствовать им. Однако современная индустрия красоты, появившаяся на Западе в XIX веке, а также выход на международную арену европейских и американских фирм превратили западные идеалы, нормы и традиционные способы достижения красоты в глобальный стандарт. В XIX веке такие предприниматели, как Харли Проктер из США и Томас Баррет и Уильям Левер из Великобритании, используя методы маркетинга и современные промышленные технологии, превратили мыло в продукт массового потребления, а также создали торговые марки, вызывавшие у покупателей эмоциональные и романтические ассоциации. Это полностью преобразило старинную мыловаренную отрасль европейской промышленности, которая до тех пор имела очень узкие масштабы (лишь в XIX веке купание вошло в привычку). Наперекор исторической действительности купание и использование мыла стали восприниматься как одно из достижений западного, белого человека (Jones 2010). Реклама мыла и других туалетных принадлежностей эксплуатировала грубые расовые стереотипы, представляя их как одно из средств привнесения «цивилизации» в жизнь колонизируемых народов (Burke 1996).

С появлением этих идеалов сформировался и статус Парижа как «мировой столицы» моды и красоты. Одно из своеобразных последствий формирования глобальной экономики состояло в том, что страна или город происхождения товара становились все более значимым показателем его качества и престижности. В случае с индустрией красоты мировой столицей стали Франция и Париж, а впоследствии к ним присоединился Нью-Йорк (Jones 2010). Ярче всего эти этнические стереотипы, лежавшие в основе индустрии красоты, проявлялись в США: хотя перед Первой мировой войной более одной десятой населения этой страны составляли афроамериканцы, индустрия красоты в своем ассортименте товаров полностью игнорировала особенности их волос и кожи (Peiss 1998).

Западные косметические компании были не изобретателями, а, скорее, интерпретаторами этнических и культурных представлений, присущих их обществу. Хотя не было ничего удивительного в том, что на пике империализма народы Запада считали внешность белого человека самой совершенной – как и все остальное в западной цивилизации. Изобретательные стратегии маркетинга и брендинга служили укреплению и тиражированию этих стереотипов. По мере того как западный подход к красоте приобретал глобальный статус, идеалы и практики, распространенные в неевропейских государствах, стирались, хотя и с разной быстротой и в разной степени. Важность этого процесса нельзя недооценивать, учитывая, насколько сильно нормы красоты влияют на личную самооценку и, как показывают недавние исследования, на доход и другие параметры (Jones 2010).

Межвоенный период

Спад глобальной экономики в 1919–1939 годах – одна из важных тем экономической истории (см. гл. 1 настоящего тома). В это время происходило резкое снижение глобальных потоков капитала, торговли и рабочей силы (особенно усилилось оно после 1929 года), а единые рынки, созданные перед 1914 годом, распадались на части.

Войны, изъятие иностранной собственности, введение валютного контроля и таможенных пошлин ставили в межвоенный период компании, осуществлявшие международную деятельность, перед лицом многочисленных вызовов. И если до 1914 года менеджменту в первую очередь приходилось думать о том, как преодолеть географические расстояния, то впоследствии главным источником проблем стали правительства и их политика (Jones and Lubins-ki 2012). Это обстоятельство было парадоксальным. С точки зрения концепции CAGE[82], предложенной Гемаватом (Ghemawat 2001), продолжавшийся в межвоенный период прогресс технологий сокращал «географическое расстояние» между странами. Телефоны и автомобили вошли в массовое потребление, в особенности в Соединенных Штатах. Воздушный транспорт стал использоваться достаточно широко, несмотря на его дороговизну. Благодаря расцвету кинематографа и радио появлялась беспрецедентная возможность близко познакомиться с образом жизни – реальным или отраженным в искусстве – других стран, что способствовало дальнейшему обмену элементами культуры (Grazia 2005). Хотя благодаря технологиям людям становилось проще (по сравнению с прежними эпохами) путешествовать и знакомиться с жизнью друг друга, увиденное не всегда приходилось им по нраву. Национализм и расизм в межвоенный период расцвели пышным цветом. Применяя категории Гемавата, росло «административное расстояние», и в центре внимания правительств оказались деловые предприятия. По совокупности разнообразных причин правительства стремились воспрепятствовать деятельности иностранных компаний, а также миграции и притоку капитала из-за границы.

Во время Первой мировой войны, в условиях конфискации имущества компаний вражеских государств, вопрос о национальной принадлежности фирм стал занимать важное место в политической повестке. Несмотря на риторику «космополитичности бизнеса», набравшую популярность в конце XX века, 1914 год положил конец эпохе, когда происхождение фирм не имело значения. Теперь и капитализм, и бизнес приобрели и поддерживали гораздо более четкую национальную идентичность (Jones 2006). Конфискация филиалов немецких компаний правительствами США, Великобритании и других стран-союзниц во время Первой мировой войны не только свела почти к нулю немецкие ПИИ, но и послужила сигналом об окончании эпохи, в которую иностранные компании могли вести деятельность в большинстве стран более или менее на тех же условиях, что и местные фирмы. Революция 1917 года в России лишила Францию и Бельгию двух третей совокупных иностранных инвестиций. После окончания боевых действий гостеприимство по отношению к иностранным фирмам не возобновилось. Хотя в ходе Первой мировой войны США превратились из крупнейшего мирового заемщика в крупнейшего нетто-кредитора, американский национализм только усилился. Это привело к введению серьезных ограничений на иностранные доли в морских перевозках, телекоммуникациях, добыче полезных ископаемых и других отраслях (Wilkins 2002, 2004). Для фирм, пересекавших национальные границы, уровень рисков возрос и закрепился на новой высоте.

Эти ограничения на деятельность иностранных фирм находились в русле критики неограниченного капитализма, которая рассматривается в других главах настоящего тома. Однако распространение подобных идей и вытекавшей из них политики не следует рассматривать как нечто исключительно внешнее по отношению к мировому капитализму. Выгоды от глобализации предшествовавшей эпохи, взятые в самом широком смысле, не могли быть распределены равномерно. Лучше всего этот тезис иллюстрируют концессии на добычу полезных ископаемых, которые колониальные режимы и разнообразные диктаторы предоставляли западным фирмам. Если взять нефтяную промышленность, то в 1920-е годы был предпринят ряд безуспешных попыток перезаключить соглашения об обширных концессиях, которые Иран выдал принадлежавшей Британии Англо-иранской нефтяной компании. В 1938 году Мексика успешно экспроприировала предприятия, ранее построенные по британским и американским концессиям (Bamberg 1994; Maurer 2011).

Глобальный капитализм достиг своего расцвета в условиях западного колониального владычества и стал ассоциироваться с политической и расовой несправедливостью, порождаемой подобными режимами. Так, в Индии межвоенного времени Ганди выступал не только против британского империализма, но и критиковал глобальный капитализм в целом. Как видел альтернативу Ганди? Он критиковал фабричную текстильную промышленность и считал, что вместо нее нужно развивать деревни, облегчая тем самым нищету сельских жителей. Кроме того, он выступал за запрет отраслей, которые считал аморальными и вредными, например алкогольной промышленности, и предлагал превратить этические и религиозные ценности в руководящий принцип деловой жизни (Nanda 2003; Tripathi 2004).

Критика глобального бизнеса и ограничение его деятельности были важной частью нарратива деглобализации того периода. И все же за эти десятилетия многонациональные компании не исчезли. Отдельные режимы, настроенные яро националистически (например, Япония 1930-х годов) не впускали к себе иностранные инвестиции и оказывали давление на зарубежные компании. В то же время нацистский режим в Германии, хотя и применял валютный контроль, чтобы противодействовать выводу прибылей, не накладывал особых ограничений на деятельность иностранного бизнеса, запрещая только вхождение евреев и иных нежелательных лиц в состав менеджмента немецких филиалов зарубежных компаний. В результате американские и другие иностранные фирмы, такие как General Motors и IBM, могли обеспечивать рост своего бизнеса, хотя при этом им приходилось вкладывать полученные прибыли обратно в свои немецкие подразделения, что приводило к дальнейшему укреплению нацистского государства (Turner 2005; Wilkins 1974). А между тем жители гитлеровской Германии продолжали смотреть те же самые голливудские фильмы и покупать косметику тех же американских марок, что и потребители в Соединенных Штатах (Grazia 2005; Jones 2010). Если говорить более обобщенно, в межвоенный период международные компании не понесли такого сильного ущерба от остановки движения капитала, какого можно было бы ожидать, поскольку могли финансировать деятельность дочерних структур за счет полученных на местном рынке прибылей и занимать средства у местных банков (см. гл. 9 настоящего тома).

Деловые предприятия такого типа были более устойчивы, чем могло бы показаться по общему состоянию мировых рынков. В период после Первой мировой войны подобные фирмы почувствовали на себе лишь торможение темпов глобализации, а не ее сворачивание. В 1920-е годы немецкие фирмы выстроили свой международный бизнес заново (Jones and Lubinski 2012). В Великобритании, как и в других странах, в межвоенное время многонациональные компании закрыли дочерние фирмы, и это привело к сокращению инвестиций в обрабатывающую промышленность. Тем не менее это более чем компенсировалось вхождением в отрасль новых участников (Bostock and Jones 1994; Jones and Bostock 1996). В таких бурно развивавшихся отраслях производства потребительских благ, как автомобилестроение, фирмы продолжали вкладывать огромные средства в свои зарубежные филиалы (Bonin, Lung, and Tolliday 2003; Wilkins and Hill 1964). Несмотря на резкий спад объемов международной торговли, торговые дома, занимавшиеся операциями с сырьем (например, Bunge and Born и Andre) стремительно расширялись, укрепляя контроль над мировым рынком пшеницы и других сырьевых товаров (Guez 1998; Morgan 1979). Глобальные нити, связывавшие порты морскими поставками товаров, не только не оборвались, а стали еще крепче (Miller 2012). Хотя наступила эпоха падения цен на сырьевые товары и минералы, многонациональные компании вкладывали большие средства в разработку новых источников ископаемых, в частности медных рудников Восточной Африки и Бельгийского Конго и нефтяных месторождений Венесуэлы (Jones 2005a).

Многочисленные международные картели стремились к регулированию цен и уровня выпуска в глобальном масштабе. К началу 1930-х годов большая доля мировой торговли находилась под контролем подобного рода структур. В обрабатывающей промышленности в период с середины 1920-х годов и до конца Второй мировой войны мировой картель по производству ламп накаливания контролировал три четверти их мирового выпуска (Reich 1992). На рынках таких сырьевых товаров, как нефть, олово и чай, образовались обширные и устойчивые картели. Не слишком очевидно, какую роль в повествовании о глобальном капитализме должны играть эти организации. Хотя они и укладываются в историю об институтах, тормозивших в ту эпоху экономический рост, очевидно, что большинство картелей без сильной поддержки правительств не были бы способны контролировать рынки слишком долго и вскоре у них появлялись бы новые конкуренты. Важно, что зачастую в свертывании глобализации не было их вины. Во многих случаях они представляли собой скорее иную форму конкуренции, нежели полное уничтожение одного соперника другим. Иногда они выступали мощным механизмом передачи знаний и объектов интеллектуальной собственности между странами. Объединение в картель немецкой IG Farben и американской Standard Oil of New Jersey в 1930-е годы обеспечило распространение новых химических процессов на значительную территорию, и это был далеко не единственный пример широкого обмена патентами и знаниями внутри такого рода картелей (Fear 2008; Schroter 1988).

Несколько менее непосредственное участие глобальные фирмы принимали в развитии капитализма незападных стран, но и там они выступали в качестве важной ролевой модели для местных компаний, соперничали друг с другом в конкурентной борьбе, а иногда действовали и как партнеры. В этот период экономический рост современного типа в значительной степени обеспечивался местными предпринимателями, приступившими к созданию предприятий, способных конкурировать с западными фирмами – хотя большинство из них в то же время находилось в симбиотической связи с этими фирмами. Так, к примеру, после Первой мировой войны начался бурный рост индийского бизнеса. С маленьких полосок на западе и востоке страны современная промышленность перекинулась во многие другие регионы Индии. Во время войны Ганшьям Дас Бирла был первым представителем марвари (этнической группы, известной своими деловыми успехами), начавшим на постоянной основе осуществлять инвестиции в обрабатывающую промышленность. Его оскорблял расизм британцев, однако это не помешало ему учиться у них современным методам ведения бизнеса. Во время войны предприниматели-марвари и выходцы из других групп расширили свои вложения в обрабатывающую промышленность, иногда путем выкупа акций британских компаний. Индийские предприниматели вкладывали в новые отрасли, такие как сахароварение, изготовление бумаги, судоходство и химическое производство, а также бросили вызов британцам в джутовой и угледобывающей промышленности (Timburg 1978; Tripathi 2004).

Стремительный рост переживали и китайские предприятия современного типа. Часть из них развивалась в альянсе с западными фирмами, такими как British American Tobacco, которая сбывала свои сигареты не только через свою собственную организацию, но и через независимую китайскую фирму (Cox 2000). В период с 1914 по 1922 год объем производственных мощностей в текстильной промышленности также утроился и Китай стал самым быстро развивающимся производителем в мире. С середины 1920-х годов введение внешнеторговых бойкотов, ставшее выражением усиливавшегося китайского национализма, дало местному предпринимательству толчок к дальнейшему росту. Развитие этих предприятий приводило к появлению смешанных организационных форм, сочетавших западные и китайские практики ведения бизнеса (Chan 2006, 2010; Koll 2003; Zelin 2005). В отрасли фармацевтики и китайской медицины предприниматели проявили творческий подход к рекламным и сбытовым стратегиям, что позволило им выстроить бизнес не только в своей стране, но и в других регионах Юго-Восточной Азии (Cochran 2006).

Деловые предприятия после Второй мировой войны

Когда после окончания конфликта началось восстановление глобальной экономики, многонациональные компании внесли в этот процесс значительный вклад. Предприятия сферы услуг (управленческий консалтинг и реклама) а также гостиничного бизнеса и кинопроката выступали на международной арене важным проводником американских управленческих практик, ценностей и образа жизни (Quek 2012; West 1987). Разворачивая с конца 1950-х годов деятельность в глобальном масштабе, американские консалтинговые агентства, такие как McKinsey, одновременно формировали мировой рынок услуг и заполняли его. Они отбирали наилучшие управленческие практики в США и распространяли их на остальной мир – на первоначальном этапе в основном в Западную Европу, где они открывали свои отделения (Kipping 1999; McKenna 2006). Извлекая выгоду из существующей асимметрии информации, торговые компании выстраивали глобальные сети. Японские универсальные торговые компании (яп. сого сёся[83]), несмотря на попытки союзников после Второй мировой войны расформировать их, выжили и превратились в главный двигатель иностранной торговли и ПИИ Японии (Yonekawa 1990).

Европейские торговые компании с долгой историей, многие из которых перенесли полное разорение в период войны, также были восстановлены или воссозданы заново. Например, Jardine Matheson и Swire потеряли существенную часть своих активов в Китае после революции 1949 года. Однако они сумели развить новый бизнес в британском Гонконге и других частях региона, создав там порты, верфи, судоходные и авиационные компании и наладив их деятельность. Развитие группой Swire авиакомпании Cathay Pacific привело к появлению к 1960-м годам сильной авиационной инфраструктуры, способствовавшей экономической интеграции региона и связавшей Азию с Европой и Австралией (Jones 2000). Принадлежавшая Unilever Объединенная Африканская компания в Западной Африке перешла от торговли сырьем к созданию бизнеса в обрабатывающей промышленности, транспортировке товаров и розничной торговле. ОАК разрослась до крупнейшего делового предприятия в послевоенной Западной Африке и стала первопроходцем в сфере обрабатывающей промышленности региона (Jones 2005b; Fieldhouse 1994).

Особенно важную роль в послевоенном экономическом подъеме играли судоходные компании. Морской транспорт отвечал за львиную долю международной торговли, в том числе топливом, сырьем и продовольствием, нужным западному миру и Японии. Новое поколение греческих судовладельцев под предводительством Аристотеля Онассиса и Ставроса Ниархоса основало ряд новых компаний в сфере крупнотоннажных морских перевозок, воспользовавшись выгодами, которые создавала разница регулятивных режимов между различными государствами, – в частности, выбирая, под каким флагом регистрировать свои судна. Используя такие финансовые инновации, как кредитование под залог морского чартера (charter)[84], эти компании осуществляли строительство танкеров большой грузоподъемности для перевозки нефти, являвшейся главным источником топлива для послевоенного экономического роста. Доля греческих грузовых компаний в мировых морских грузоперевозках выросла с 3 % в 1949 году до 15 % в 1973 году (Harlaftis 1993).

Также возросло значение международных банков (Jones 1993). Британским и американским кредитным организациям, осуществлявшим заграничные операции, таким как Банк Лондона и Южной Америки и Citibank соответственно, удалось воспользоваться либеральной политикой Банка Англии в отношении рынка иностранной валюты, проводившейся им в конце 1950-х годов. В результате образовался лондонской рынок евродолларов, давший богатый источник финансирования для глобального капитализма. После Великой депрессии, стремясь поддерживать стабильность, правительства постарались поставить под жесткий контроль свои финансовые рынки и установили между ними перегородки в виде контроля над движением валюты. Вскоре образовались новые нерегулируемые рынки евровалюты и еврооблигаций, куда с регулируемых национальных рынков постепенно перемещалась все большая доля посреднических финансовых операций. Эти новые финансовые рынки имели глобальный охват, хотя физически располагались в небольшом числе центров во главе с Лондоном. Размещались они и офшорных зонах, куда их притягивал не размер внутреннего рынка, а сочетание регулятивных и фискальных условий, а также политической стабильности (Jones 1992; Michie 1992; Roberts 1994; Schenk 2001, 2011).

Коммерческие и инвестиционные банки на новых еврорынках создавали все большее число инновационных финансовых продуктов, пользуясь сначала негласной, а затем и открытой поддержкой британского и американского правительства (Helleiner 1994). Банкиры, создавая эти рынки, подрывали стратегию правительств, желавших тщательно регулировать финансовые операции. В некоторых случаях (например, с британским торговым банком Warburg) они руководствовались нескрываемыми политическими и экономическими амбициями – разрушить национальный суверенитет государств и ускорить европейскую интеграцию (Ferguson 2009).

Сосредоточение международных финансовых рынков в небольшом числе географических точек отражало более общую тенденцию послевоенного десятилетия – деловая жизнь концентрировалась в определенном наборе городов и регионов. Причиной тому стали преимущества, вытекавшие из географической близости и создания агломераций. Хотя кластеризация всегда была характерна для мировой экономики, увеличение важности производства знания и работников, занятых в этом производстве, усилило эту тенденцию. Хороший пример – возникновение в 1950-х и 1960-х годах Силиконовой долины. Уникальное сочетание технологических навыков, образовательных институтов и венчурного капитала в этом кластере привело к созданию множества предпринимательских фирм, занявших господствующее положение во многих сегментах информационно-коммуникационной отрасли вплоть до конца столетия (Lecuyer 2005). Тенденция к образованию кластеров также наблюдалась в отрасли производства предметов роскоши, где важную роль играл доступ к необходимым навыкам и сопряженным отраслям, а также фактор страны-происхождения. В ходе 1970-х годов в Италии, имевшей давние конкурентные преимущества в производстве шелковых изделий, мировым центром моды стал Милан, сумевший скопить необходимые ресурсы и доказавший свою способность объединить творцов и управленцев (Merlo and Polese 2006).

В течение 1950-х годов большинство международных картелей, созданных в межвоенное время, было расформировано. В то же время возрос масштаб инвестиций американских промышленных компаний в страны Западной Европы. Изначально это был ответ на «долларовый голод», стимулировавший американские фирмы открывать европейские фабрики, продукция которых была бы доступна клиентам, не имевшим долларов для покупки импорта из США (Wilkins 1974). На первоначальном этапе рационализация производства почти не осуществлялась и уровень внутрифирменной торговли был невелик. Однако с наступлением 1960-х годов компании устремились к географической и функциональной интеграции своих международных подразделений. Процесс создания интегрированных производственных систем был сложным. Хотя еще в 1950-е годы Unilever, например, была в числе активных сторонников европейской экономической интеграции, региональное объединение собственного производства и сбыта удавалось ей с трудом (Jones and Miskell 2005).

Послевоенные десятилетия – в особенности в США – были классической эпохой деятельности описанных Чандлером крупных корпораций, управлявшихся профессиональными менеджерами и штамповавших инновации для целого ряда отраслей обрабатывающей промышленности. Американские фирмы имели превосходство в области новых технологий и стремились удержать в своем бизнесе созданные инновации и другие источники добавленной стоимости. В результате, например, в компьютерной отрасли, западноевропейским фирмам, не говоря уже о бизнесе развивающихся стран, оказалось не под силу выстроить устойчивые предприятия. Передовые знания были заперты в рамках крупных западных корпораций, а также в границах географических кластеров, подобных Силиконовой долине.

На протяжении послевоенных десятилетий глобальность капитализма оставалась достаточно условной. Коммунистические режимы Советского Союза, Восточной Европы и Китая не допускали капиталистические фирмы на свою территорию (см. гл. 2 настоящего тома). После революции 1949 года Китай за несколько лет экспроприировал собственность иностранных предприятий (Thompson 1979). Коммунистический мир походил на «альтернативную» систему глобальной экономики, но без капиталистических фирм – по крайней мере до того момента, как политические отношения между Китаем и Советским Союзом не испортились и усилия по экономической интеграции не прекратились. И все же, даже для этих стран глобальный капитализм имел значение. На пике культурной революции Мао Цзэдуна китайский режим извлек значительную выгоду из финансовых институтов и рынков Гонконга (Schenk 2011). В таких отраслях, как производство средств по уходу за волосами, по крайней мере начиная с 1970-х годов, западные фирмы продавали восточноевропейским государственным фирмам ингредиенты для изготовления продукции, а иногда также предоставляли лицензии на свои технологии (Jones 2010).

Даже если оставить в стороне коммунистические страны, многие государства мира воспрещали либо ограничивали деятельность иностранных компаний в некоторых или во всех отраслях. Благодаря жесткому валютному контролю правительства европейских и иных развитых стран могли подвергать тщательной проверке, а иногда запрещать инвестиции, поступавшие от других фирм. В основных европейских экономиках, таких как Франция, Великобритания и Италия, большие сегменты промышленности были национализированы и выведены из-под капиталистического контроля – как местного, так и иностранного. Соединенные Штаты в целом были более открыты к иностранным фирмам, хотя они не допускались в секторы, имевшие стратегическое значение, в том числе в оборону, авиапром, теле- и радиовещание.

В постколониальном мире глобальный капитализм был помещен в еще более тесные рамки. И в Африке, и в Азии иностранные фирмы подвергались ограничениям и экспроприации. Если перевалочные пункты и бывшие аванпосты колониализма (Сингапур, Гонконг и другие) достигали бурного экономического роста, сохраняя двери для транснациональных компаний открытыми, то их соседи – новые индустриальные страны (НИС) в лице Южной Кореи и Тайваня, – добивались не меньшего успеха, по примеру Японии накладывая ограничения на деятельность фирм с зарубежным капиталом. В 1970-е годы государства Ближнего Востока и некоторые другие экспроприировали иностранные активы, вследствие чего западные фирмы лишились значительной части собственности на природные ресурсы. В 1970 году во владении семи главных западных нефтяных компаний находилось 69 % мировых запасов сырой нефти. К 1979 году эта доля упала до 24 %. К 1980 году две трети мировых инвестиций многонациональных компаний уже размещалось в странах Западной Европы и Северной Америки. Одна только Великобритания потребляла больше прямых иностранных инвестиций, чем вся Африка и Азия, вместе взятые. Вне западного мира потоки ПИИ достигали громадного уровня концентрации. Что касается Азии, Китай не получал ПИИ, а Япония и Индия получали их в ничтожном объеме. Большая часть инвестиций доставалась горстке государств, расположенных в Юго-Восточной Азии, где такие фирмы, как Intel, стали размещать сборочные производства, требовавшие дешевого труда, сохраняя операции с более высокой добавленной стоимостью в развитых странах (Jones 2005a).

Политика активного вмешательства в экономику и им-портозамещения, преобладавшая в большей части незападного мира в 1950-1980-е годы, подверглась широкой (и справедливой) критике за тот негативный эффект, который она оказывала на экономический рост и производительность, а также за порождаемую ею коррупцию. Поэтому тем более удивительно, что именно в эти десятилетия на свет появились многие незападные многонациональные компании. Благодаря протекционизму – и при условии хорошего управления – местные фирмы в обрабатывающей промышленности и сфере услуг могли достичь нужного масштаба деятельности на своем внутреннем рынке. Компания Cemex, занимающая сегодня третье место в мире по выпуску цемента, была основана в Мексике в 1906 году и, развиваясь в условиях протекционизма, медленно превратилась сначала в игрока регионального уровня, а затем, в 1970-е годы, и международного. После того как IBM и другие американские компьютерные компании покинули Индию в 1970-е годы, на которые пришелся пик государственного вмешательства в экономику и протекционизма, в отрасли услуг программного обеспечения освободилось место для индийских фирм, таких как Tata Consulting Services. Они заложили основу для успешного развития в Индии аутсорсинга в сфере разработки программного обеспечения (Athreye 2005; Tripathi 2004).

Кроме того, сталкиваясь с угрозой полного исчезновения, глобальный бизнес часто предпочитал изменить свои формы, и эта эластичность стала его ключевой чертой. Несмотря на потерю огромной доли собственности на природные ресурсы западными компаниями, особенно в ходе 1970-х годов, они по-прежнему управляли торговлей сырьевыми товарами и сохраняли господствующее положение в других видах деятельности с высокой добавленной стоимостью. Мировая торговля сырьем все больше сосредоточивалась в руках гигантских торговых фирм, таких как Cargill, которая занималась торговлей зерном и была крупнейшей частной компанией в Соединенных Штатах (Broehl 1992, 1998). Потеряв контроль над нефтяными месторождениями во множестве стран, крупные интегрированные нефтяные компании сохраняли рычаги управления перерабатывающими заводами, танкерами и инфраструктурой доставки грузов. Ключевую роль в глобальной экономике стали играть новые виды независимых торговых компаний. Торговый дом Marc Rich, основанный в 1974 году, к 1980 году достиг выручки в 15 млрд долларов. Процветание ему принесла торговля нефтью, благодаря которой он стал крупнейшей в мире независимой компанией отрасли (Ammann 2009; Амманн 2018).

Некоторые фирмы, сталкиваясь с враждебностью к иностранцам и недоброжелательной политикой местных правительств, проявили большую изобретательность в выборе стратегии. Они стали работать с идентичностью местного населения. В 1947 году американская сеть универмагов Sears запустила успешный бизнес в Мексике, стране, которая лишь десятилетием ранее изгнала иностранные нефтяные компании и имела, по общему признанию, репутацию крайне националистического государства. Sears приложила немало усилий, чтобы выработать привлекательную для мексиканцев стратегию, включавшую такие виды политики, как участие работников в прибылях, пенсионное обеспечение и льготные обеды – в традициях Мексиканской революции (Moreno 2003). Unilever удалось сохранить крупный бизнес по производству потребительских товаров в Индии и на других формирующихся рынках, таких как Турция, благодаря найму на высшие управленческие посты представителей местных национальностей, продаже долей в акционерном капитале локальным инвесторам и вложениям в те отрасли, которые желало развивать местное правительство – например, в химическую промышленность Индии (Jones 2005b, 2007).

Многонациональные компании убедились, что активное вмешательство правительств в экономику можно обратить в свою пользу. В Латинской Америке в послевоенное время правительства в целях импортозамещения в обрабатывающей промышленности устанавливали высокие таможенные пошлины, не запрещая при этом иностранным фирмам владеть собственностью. Как видно из табл. 6.2, в 1980 году Бразилия входила в десятку крупнейших стран – получателей ПИИ. Правительства Бразилии и других латиноамериканских стран создавали для иностранных фирм стимулы к строительству обрабатывающих производств. С тех пор политика импортозамещения превратилась в объект всеобщих насмешек – отчасти потому, что стала прочно связываться с хроническими ошибками в макроэкономическом управлении, которые привели к гиперинфляции в Бразилии и других странах в 1970-е и 1980-е годы. Тем не менее она позволила создать большой объем новых промышленных мощностей.

Один из самых поразительных примеров – создание крупной автомобилестроительной отрасли в Бразилии начиная с 1950-х годов. Американские гиганты Ford и General Motors изначально не хотели идти навстречу бразильскому правительству, желавшему запустить местное производство. Зато немецкий концерн VW, пользуясь выгодами от субсидируемого валютного курса, открыл местные заводы, что позволило ему неожиданно вырваться в лидеры. Ему удалось быстро захватить крупную долю рынка у американских фирм, которые поставляли в Бразилию сборочные комплекты для крупноузловой сборки. К 1980 году VW, к которому присоединились, ведущие фирмы США и других стран, выпускал в Бразилии более миллиона машин в год, подняв эту страну до десятого места по размеру автомобильной промышленности. Несмотря на оборотную сторону такой политики – формирование избыточных мощностей и низкий уровень производительности, VW удалось заложить основу для крупнейшей автомобилестроительной отрасли на субконтиненте (Shapiro 1994).

Деловые предприятия на современном витке глобализации

Одно из самых кардинальных изменений, которое принес стремительный возврат к глобализации после 1980-х годов, – это всеобщее признание глобального капитализма среди политиков. Государственное планирование, валютный контроль и другие инструменты государственного вмешательства были отброшены. Вместо этого практически все правительства на планете стали стимулировать глобальные фирмы к инвестированию. В некоторых федеративных государствах, таких как США, отдельные штаты вступали друг с другом в конкуренцию за иностранных инвесторов. И лишь когда в 2008 году наступил мировой финансовый кризис, к голосам, предупреждавшим, что у неограниченного глобального капитализма есть не только положительные стороны, но и очевидные недостатки, стали прислушиваться.

Глобальный бизнес играет значимую роль в росте и динамичном развитии современной глобальной экономики. Как показывает табл. 6.3, в период с 1990 по 2010 год относительное влияние ПИИ в мире резко возросло.

Зарубежные многонациональные компании были важной составляющей ускорения экономического роста, который происходил по мере ослабления контроля и либерализации рынков. Китай распахнул свои двери перед ПИИ в 1980-е годы, от чего местный предприниматель на первоначальном этапе почти исключительно проигрывал. Изначально двигателем роста экспортоориентированных отраслей в Китае были западные компании (Huang 2003). Индия сделала диаметрально противоположный выбор: ее рост во многом осуществлялся могущественными бизнес-группами, такими как Tata (Khanna 2008), хотя и для Индии, и для России приток ПИИ приобрел большое экономическое значение.

Как и в первую эпоху стремительной глобализации конца XIX века, деловые предприятия были движущей силой экономической интеграции. Инвестиции многонациональных компаний увеличивались гораздо быстрее, чем мировой экспорт и мировой выпуск. Развивались международные производственные системы, которые связывали самые удаленные уголки планеты в единую цепочку создания стоимости той или иной глобальной фирмы.

ТАБЛИЦА 6.3

Накопленные прямые иностранные инвестиции в процентах от ВВП, 1990-2010

Источник: UNCTAD 2011.

В некоторых отраслях возникновение международных производственных систем предполагало вывод значительной части деятельности за пределы фирмы посредством аутсорсинга. На этом основании иногда делался вывод, что эпоха чендлеровской интегрированной корпорации ушла в прошлое (Lamoreaux, Raff, and Temin 2003). На самом же деле крупные корпорации, как правило, сохраняли контроль над ключевыми функциями, в том числе в управлении брендами и формировании технических требований к изделиям, а также в установлении стандартов качества. Во многих отраслях отмечались консолидация игроков и рост концентрации производства. Главной формой, в которой многонациональные компании осуществляли свои инвестиции, стали слияния и поглощения. В 1990-е годы, а затем еще раз с середины 2000-х годов и до финансового кризиса 2008 года мировую экономику поглотил водоворот слияний – особенно такие ее отрасли, как фармацевтика, производство продовольствия, напитков и табачных изделий и автомобильная промышленность.

Также возросло влияние на глобальной арене фирм, основанных за пределами Северной Америки, Западной Европы и Японии. В ходе 1960-х и 1970-х годов некоторые южнокорейские и тайваньские промышленные производители начали инвестировать за рубежом, главным образом на других формирующихся рынках. Как правило, эти инвестиции направлялись в производства с небольшим масштабом и трудоемкими технологиями. В 1980-е годы начался второй этап глобального развития фирм, основанных в Азии и Латинской Америке. К этому моменту они успели достичь достаточно большого масштаба деятельности и накопили необходимые корпоративные навыки на своем внутреннем, защищенном рынке. Видное место эти фирмы занимали в отраслях с существенной долей сборочных операций и большой ролью знаний – таких как электроника, автомобилестроение и телекоммуникации. Зачастую источником этих инвестиций были фирмы, входившие в бизнес-группы, столь характерные для формирующихся рынков: корейские чеболи и латиноамериканские «экономические группы» (grupos economicos) (Amsden 2003; Khanna and Palepu 2006; Kosacoff 2002).

Занять значительное место в глобальном капитализме фирмам с формирующихся рынков удалось благодаря нескольким обстоятельствам. Иногда они пользовались достижениями западных и японских компаний, обладавших пальмой первенства, заключив с ними субконтрактные и иные отношения (Mathews 2002). Развитие образования в сфере менеджмента, а также увеличение числа студентов из-за рубежа в ведущих американских бизнес-школах, обеспечило фирмы за пределами ядра развитых государств высоко обученными и глобально мыслящими управленческими кадрами. Наконец, появилось новое поколение компаний государственной или смешанной формы собственности, которые могли позволить себе инвестировать в строительство глобального бизнеса, не связанные обязательствами приносить высокую доходность частным акционерам.

Развитие государственных компаний ярче всего проявилось в Китае, где благодаря государственной поддержке конкурентоспособные местные фирмы смогли появиться даже в высокотехнологичных отраслях. Самый наглядный пример быстрого глобального роста дает компания Huawei, производящая интернет-роутеры и средства беспроводной связи (эту отрасль сформировали и привели к развитому состоянию американские высокотехнологичные фирмы, такие как Cisco). Компанию Huawei основал в 1987 году Жэнь Чжэньфэй, отставной офицер китайской армии. Поэтому широко распространено убеждение, что успех компании был обусловлен ее связями с военными, а также доступом к кредиту от государственного банка развития. Но помимо этого Чжэнь-фэй выстроил агрессивную корпоративную культуру, которая поощряла талантливых сотрудников, и вложил большие средства в инновации, в том числе в создание исследовательских центров во множестве точек земного шара, включая Силиконовую долину и Бангалор. К 2012 году Huawei достигла выручки в 32 млрд долларов, а ее продукция продавалась в более чем 140 странах. Также стремительный рост китайских государственных компаний, боровшихся с могущественными западными конкурентами, происходил в секторе производства возобновляемой энергии, такой как энергия солнца и ветра. Государственная компания Goldwind, второй по величине производитель ветровых турбин в Китае, была основана в 1998 году на северо-западе страны. Она получила доступ к технологиям, заключив альянсы с западными фирмами второго эшелона, а затем достигла быстрого роста на внутреннем рынке благодаря тому, что китайское правительство установило в отрасли жесткие требования к уровню локализации производства. Эти ограничения позволили ей обогнать европейские компании, которым нужно было время, чтобы построить мощности в Китае. К 2012 году компания вошла в десятку крупнейших производителей ветровых турбин в мире (Buckley et al. 2011; Lewis 2007; Yueh 2011).

Способность фирм из все более широкого круга стран выходить на глобальный рынок и динамично развиваться стало очевидным фактом. Однако оптимизм политиков по поводу положительного влияния многонациональных компаний на экономику их государств был не слишком обоснован. Подтверждающие его данные отсутствовали или были малочисленны. В особенности это касалось развивающихся стран (хотя некоторые свидетельства подтверждали положительное влияние многонациональных компаний на своих поставщиков). Зарубежные филиалы многонациональных компаний чаще всего предъявляли более жесткие требования к техническим качествам продукции и срокам поставки, в то же время проявляя готовность предоставлять помощь и консультации местным фирмам. Стимула передавать знания конкурентам у многонациональных компаний по-прежнему не было. Во многих развивающихся странах местные фирмы все также не имели ресурсов конкурировать с крупными многонациональными компаниями, и чем шире был разрыв в технологиях, тем труднее становилось этот разрыв преодолеть (Alfaro and Rodriquez-Claire 2004).

Привлекая иностранные фирмы и создавая с помощью зон свободной торговли и особых экспортных зон целые отрасли производства, правительствам так же трудно добиться положительных эффектов в производстве знаний для остальной экономики, как и в случае с экономическими анклавами предыдущих эпох. Например, Малайзия привлекла множество западных и японских фирм по производству электроники на территорию нескольких особых экспортных зон, таких как остров Пинанг. В результате страна превратилась в одного из крупнейших мировых экспортеров компонентов для электроники. Тем не менее четыре пятых промежуточной продукции, используемой в обрабатывающей промышленности, импортировались. Местные фирмы поставляли преимущественно изделия с низкой добавленной стоимостью, такие как картонные коробки. Проектировочных работ или НИОКР иностранные фирмы в Малайзии практически не вели. К 2000 году в производстве электронного оборудования было занято более одной четверти всей рабочей силы обрабатывающей промышленности, однако в подавляющем большинстве это были женщины и низкоквалифицированные рабочие (Rasiah 2001). Случай Малайзии не является чем-то исключительным: большинство особых экспортных зон, расположенных в Азии, Африке или Латинской Америке, смогли привлечь лишь звенья производственных цепочек с низкой добавленной стоимостью и низкоквалифицированным трудом (Cling, Razafindrakoto, and Roubaud 2005; Stemfield 2004).

Противоречивы также сведения о том, насколько многонациональные компании способствовали преобразованию ограничивавших экономический рост институтов и культурных норм в экономиках – получателях инвестиций. Во многих беднейших странах мира препятствием для развития капитализма остается высокий уровень коррупции. Как показывает исторический опыт, многонациональные компании, скорее, подкрепляли коррупцию – как минимум до тех пор, пока западные правительства не приняли против этого меры, такие как американский Закон о коррупции за рубежом 1976 года (Safarian 1993). В последнее время многонациональные компании обычно проявляют меньше склонности к подкупу чиновников и уходу от налогов, чем местные фирмы, в том числе из-за угрозы своей корпоративной репутации, однако сами они по большей части не способны изменять общественные нормы. На некоторых важных для себя рынках многонациональные компании оказывают поддержку институциональным нормам, как видно из примера с американскими фирмами Cisco и Google, которые готовы помогать китайскому правительству в цензурировании интернета и пресечении политического инакомыслия. Тот факт, что Cisco снабжала китайское правительство новейшим сетевым оборудованием для фильтрации Всемирной паутины, как раз доказывает, что многонациональные компании по-прежнему склонны приспосабливаться к политической обстановке в такой же мере, как формировать ее.

Перемещая ресурсы между странами в поисках источников прибыли, многонациональные компании продолжали усиливать существующие тенденции, а не противодействовали им. Они в большей степени придавали глобальной экономике «гористость», чем «плоскость» (Florida 2005; Friedman 2005). По мере усиления в 2000-е годы экономического подъема в Китае они способствовали перемещению туда ресурсов из Мексики, Юго-Восточной Азии и других некогда излюбленных регионов с низкими затратами на производство. Что касается наукоемких отраслей, таких как фармацевтика и IT, США в течение долгого времени играли роль губки, впитывавшей весь доступный интеллектуальный ресурс. Несмотря на доступность технологий, позволяющих рассредоточить экономическую деятельность, операции с высокой добавленной стоимостью концентрировались в «глобальных городах» и регионах, таких как Силиконовая долина и Бангалор, и главным двигателем этого процесса были многонациональные компании. Существенным новшеством по сравнению с предшествовавшими эпохами, возможно, было то, что американские фирмы начали выводить рабочие места за границу посредством аутсорсинга, однако однозначно говорить о снижении занятости в этой сфере в США и эффекте «вымывания» национальной промышленности нельзя. Лонгитюдные исследования в целом не дают надежной почвы для риторики тех, кто заявляет о серьезных угрозах для внутренней занятости (Harrison, McMillan, and Null 2007).

Наконец, еще одной характерной чертой современного периода глобализации стали изменения в риторике корпораций, отчасти перешедшие в реальные изменения их политики. По меньшей мере с 1970-х годов, когда критика в адрес многонациональных компаний достигла высшей точки, корпорации стали гораздо более четко артикулировать свою ответственность перед населением стран, где они ведут деятельность, а также перед окружающей средой. Среди первопроходцев была компания Unilever, которая во многих странах своей работы стала внедрять политику корпоративной ответственности. К 1970-м годам она уже активно занималась программами развития сельской местности в Индии, направляя менеджеров на работу с местными фермерами – чтобы обучить их, облегчить доступ к капиталу и современным медицинским препаратам (Jones 2005b). Unilever приводится в качестве положительного примера во влиятельном исследовании Прахалада: там рассказывается, как многонациональным компаниям удавалось одновременно найти возможность для извлечения прибыли и оказать помощь беднейшей части населения мира, развивая бизнес, отвечающий запросам потребителей на «дне пирамиды» (Prahalad 2004). Действительно, современный капитализм чаще всего ассоциируется с громкими корпоративными скандалами, поиском уязвимых мест регулирования и неэтичным поведением (ярким примером служит история с американской энергетической компанией Enron [Salter 2008]). Однако не менее поразительна настойчивость, с которой некоторые корпорации (а вслед за ними – и профессора бизнес-школ в своих курсах о лучших корпоративных практиках) подчеркивают ответственность по отношению к сообществам, где они ведут деятельность, и к глобальному капитализму в целом.

Заключение

Деловые предприятия были мощной движущей силой распространения капитализма по земному шару после 1848 года. За счет способности переносить массивы финансовых, организационных и культурных активов и навыков, а также идеологию через национальные границы многонациональные фирмы, возникшие в западных промышленно развитых странах, своими силами создавали рынки и экосистемы (или участвовали в их создании). Они играли роль мощного двигателя торговли, направляя ее в значительной степени по своим внутрифирменным каналам. Они определяли облик глобализации, а также приспосабливались к ее условиям. Многонациональные деловые предприятия, всегда отличавшиеся большим разнообразием форм, демонстрировали высокую эластичность и часто меняли свою организационную структуру в соответствии с крупными политическими и экономическими сдвигами и шоками, столь характерными для глобального мира последних двух столетий. В межвоенный период, когда глобальные потоки капитала и торговли обрушились, а интеграция рынков откатилась к уровню середины XIX века, многонациональные компании продолжали связывать различные государства, разрабатывая новые стратегии и принимая новые организационные формы в ответ на изменения в окружающей среде.

Многонациональные компании (по крайней мере теоретически) способны стать главной силой, которая позволит преодолеть препятствия, отделяющие сегодня страны догоняющего развития от выхода на путь современного экономического роста. Капитализм гораздо лучше, чем политические лидеры, справился с выстраиванием институтов, позволяющих координировать деятельность на территории различных национальных государств. Именно фирмы, часто сталкиваясь с беспрецедентными вызовами, создали телеграфные линии, построили порты, инфраструктуру морских и воздушных перевозок и тем самым заложили основу для глобализации. Они стали источником, посредником и рулевым торговых потоков. Они осуществляли перенос знаний между различными точками на карте мира. Иногда они привносили в новые страны целые отрасли, как, например, машиностроение в Россию конца XIX века и автомобильную промышленность в Бразилию после Второй мировой войны.

И все же история свидетельствует, что процесс переноса знаний и технологий часто давал неудовлетворительные, а иногда и отрицательные результаты. В частности, до межвоенного периода инвестиции многонациональных компаний в добычу ресурсов и сопряженные отрасли носили чрезвычайно анклавный характер и встраивались в институциональную структуру западного империализма и диктаторских режимов. Западные фирмы не разрушали, а, скорее, укрепляли институциональные и социальные нормы, мешавшие росту во многих странах. Следовательно, часто они являлись частью проблемы, а не частью решения.

И если верно, что деловые предприятия выступали важной движущей силой международного экономического роста, то также верно, что в значительной степени они выступали причиной дальнейшего увеличения разрыва между богатыми и бедными, характерного для последних двух столетий. Открывая новые месторождения минеральных ископаемых и закладывая плантации, западные фирмы помогли превратить глобальный Юг и Азию в поставщиков сырьевых товаров для развитого мира. Ощущение несправедливости безналоговых концессий и расистских практик найма рабочей силы, а также неспособность анклавных инвестиций принести процветание странам – получателям инвестиций, в свою очередь, породили недовольство и создали предпосылки для усиления социалистической и популистской идеологии во многих частях мира. Стратегия, которой придерживаются западные корпорации в последнее время, позволяет отойти от колониализма, однако положительные эффекты для местных экономик при этом остаются слишком слабыми. Стремление корпораций размещать производство добавочной стоимости на наиболее привлекательной территории и имеющиеся у них для этого возможности приводят к усилению кластеризации, не способствуя диффузии знаний. Становится очевидно, что инвестиции многонациональных компаний приносят очень разные результаты в зависимости от того, какие институты и общественные ценности действуют в стране-получателе – равно как и того, какой стратегии придерживается сама корпорация. Однако, что также очевидно, эпоха современной глобализации принесла с собой крупные сдвиги в мире глобального бизнеса. С одной стороны, как минимум в западных странах, но не только на Западе, она породила ожидания, что корпорации будут вести себя ответственно перед местными сообществами и окружающей средой. С другой стороны, эпоха, когда западные и японские корпорации безраздельно господствовали на глобальных рынках и в сфере инноваций, стремительно уходит в прошлое, уступая место эпохе, где с ними на равных конкурируют фирмы Китая, Индии, Бразилии и других стран.

Литература

Амманн, Д. (2018). Нефтяной король. Секретная жизнь Марка Рича. М.: Альпина Паблишер.

Фридман, Т. (2007). Плоский мир. Краткая история XXI века. М.: АСТ.

Ahvenainen, J. (2004). The European Cable Companies in South America before the First World War. Helsinki: Finnish Academy of Science and Letters.

Alfaro, L. and A. Rodriguez-Clare (2004). “Multinationals and Linkages: An Empirical Investigation,” Economia 4 (2): 113-69.

Ammann, D. (2009). The Secret Lives of Marc Rich. New York: St. Martin’s Press.

Amsden, A. H. (2003). The Rise of “the Rest”: Challenges to the West from Late-Industrializing Countries. Oxford University Press.

Athreye, S. S. (2005). “The Indian Software Industry and its Evolving Service Capability,” Industrial and Corporate Change 14 (3): 393–418.

Bamberg, J. H. (1994). The History of the British Petroleum Company. Vol. II. Cambridge University Press.

Beatty, E. (2003). “Approaches to Technology Transfer in History and the Case of Nineteenth Century Mexico,” Comparative Technology Transfer and Society 1 (2): 167–200.

–-. (2009). “Bottles for Beer: The Business of Technological Innovation in Mexico, 1890–1920,” Business History Review 83: 317–348.

Bonin, H., Y.Lung, and S.Tolliday (2003). Ford: The European History 1903–2003, 2 vols. Paris: P.l. a.ge.

Bordo, M. D., A. M. Taylor, and J. G. Williamson (2003). Globalization in Historical Perspective. University of Chicago Press.

Bostock, F. and G.Jones (1994). “Foreign Multinationals in British Manufacturing, 1850–1962,” Business History 36 (1): 89-126.

Broehl, W. G. (1992). Cargill: Trading the World’s Grain. Hanover, NH: University Press of New England.

–-. (1998). Cargill. Going Global. Hanover, NH: University Press of New England.

Brown, R. A. (1994). Capital and Entrepreneurship in South East Asia. London: Macmillan.

–-. (2000). Chinese Big Business and the Wealth of Asian Nations. London: Palgrave.

Bucheli, M. (2005) Bananas and Business: The United Fruit Company in Columbia, 1899–2000. New York University Press.

Buckley, P.J., H.Voss, A.R.Cross, and L.J.Clegg (2011). “The Emergence of Chinese Firms as Multinationals: The Influence of the Home Institutional Environment,” in R.Pearce (ed.), China and the Multinationals: International Business and the Entry of Chinainto the Global Economy. Northampton, MA: Edward Elgar, pp. 125–157.

Bud-Frierman, L., A. Godley, and J. Wale (2010). “Weetman Pearson in Mexico and the Emergence of a British Oil Major, 1901–1919,” Business History Review 84 (2): 275–301.

Burke, T (1996). Lifebuoy Men, Lux Women. Durham, NC: Duke University Press.

Carstensen, F. V. (1984). American Enterprise in Foreign Markets: Singer and International Harvester in Imperial Russia. Chapel Hill, NC: University of North Caro – lina Press.

Chan, K. Y. (2006). Business Expansion and Structural Change in Pre-War China. Hong Kong University Press.

Chan, W.K.K. (2010). “Chinese Entrepreneurship since Its Late Imperial Period,” in D. S. Landes, J. Mokyr, and W. J. Baumol (eds.), The Invention of Enterprise. Princeton University Press, pp. 469–500.

Chandler, A. D. (1962). Strategy and Structure. Cambridge, MA: The MIT Press.

–-. (1977). The Visible Hand. Cambridge, MA: Harvard University Press.

–-. (1990). Scale and Scope. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Cling, J., M. Razafindrakoto, and F. Roubaud (2005). “Export Processing Zones in Madagascar: A Success Story under Threat?” World Development 33 (5): 785–803.

Cochran, S. (2006). Chinese Medicine Men. Consumer Culture in China and Southeast Asia. Cambridge University Press.

Collins, E.J.T. (1994). “Brands and Breakfast Cereals in Britain,” in G.Jones and N. J. Morgan (eds.), Adding Value. Brands and Marketing in Food and Drink. New-York: Routledge, pp. 237–258.

Connolly, P. (1999). “Pearson and Public Works Construction in Mexico, 1890–1910,” Business History 41 (4): 48–71.

Cox, H. (2000). The Global Cigarette. Oxford University Press.

Dunning, J. H. and S. M. Lundan (2008). Multinational Enterprises and the Global Economy, 2nd edn. Northampton, MA: Edward Elgar.

Fear, J. (2008). “Cartels,” in G. Jones and J. Zeitlin (eds.), The Oxford Handbook of Business History. Oxford University Press, pp. 268–292.

Ferguson, N. (2009). “Siegmund Warburg, the City of London and the Financial Roots of European Integration,” Business History 51 (3): 364–382.

Ferrier, R. W. (1982). The History of the British Petroleum Company. Vol. I. Cambridge University Press.

Fieldhouse, D. K. (1994). Merchant Capital and Economic Decolonization. Oxford: Clarendon Press.

Florida, R. (2005). “The World is Spiky,” Atlantic Monthly 296 (3): 48–51.

Friedman, T. L. (2005). The World is Flat. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Geyikdagi, V.N. (2011). “French Direct Investments in the Ottoman Empire before World War I,” Enterprise & Society 12 (1): 525–561.

Ghemawat, P. (2001). “Distance Still Matters: The Hard Reality of Global Expansion,” Harvard Business Review 79 (8): 137–147.

Giebelhaus, A. W. (1994). “The Pause that Refreshed the World: The Evolution of Coca-Cola’s Global Marketing Strategy,” in G.Jones and N.J.Morgan (eds.), Adding Value: Brands and Marketing in Food and Drink. London: Routledge, pp. 191–214.

Gleijeses, P. (1991). Shattered Hope: The Guatemalan Revolution and the United States,1944~1954. Princeton University Press.

Godley, A. (2006). “Selling the Sewing Machine around the World: Singer’s International Marketing Strategies, 1850–1920,” Enterprise & Society 7 (2): 266–314.

Gordon, A. (2011). Fabricating Consumers: The Sewing Machine in Modern Japan. Berkeley, CA: University of California Press.

Grazia, V. De (2005). Irresistible Empire. America’s Advance through 20thcentury Europe. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Guez, S. (1998). “The Development of Swiss Trading Companies in the Twentieth Century,” in G.Jones (ed.), The Multinational Traders. London: Routledge, pp. 150–172.

Harlaftis, G. (1993). A History of Greek-owned Shipping. London: Routledge.

Harlaftis, G. and J. Theotokas (2004). “European Family Firms in International Business: British and Greek Tramp-Shipping Firms,” Business History 46 (2): 219–255.

Harrison, A. E., M. S. McMillan, and C. Null (2007). “U.S. Multinational Activity Abroad and U.S. Jobs: Substitutes or Complements?” Industrial Relations: A Journal of Economy and Society 46 (2): 347–365.

Hausman, W. J., P. Hertner, and M. Wilkins (2008). Global Electrification. Multinational Enterprise and International Finance in the History of Light and Power, 1878–2007. Cambridge University Press.

Headrick, D. R. (1988). The Tentacles of Progress: Technology Transfer in the Age of Imperialism, 1850–1940. Oxford University Press.

Helleiner, E. C. (1994). States and the Re-emergence of Global Finance. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Hills, J. C. (2002). The Struggle for Control of Global Communications: The Formative Century. Urbana, IL: University of Illinois Press.

Huang, Y. (2003). Selling China: Foreign Direct Investment During the Reform Era. Cambridge University Press.

Jones, G. (1981). The State and the Emergence of the British Oil Industry. London: Macmillan.

–-, ed. (1990). Banks as Multinationals. London: Routledge.

–-. (1992). “International Financial Centres in Asia, the Middle East and Australia: A Historical Perspective,” in Y. Cassis (ed.), Finance and Financiers in European History,188o-196o. Cambridge University Press, pp. 405–428.

–-. (1993). British Multinational Banking 1830–1990. Oxford: Clarendon Press.

–-, ed. (1998). The Multinational Traders. London: Routledge.

–-. (2000). Merchants to Multinationals. Oxford University Press.

–-. (2005a). Multinationals and Global Capitalism: From the Nineteenth to the Twenty-First Century. Oxford University Press.

–-. (2005b). Renewing Unilever: Transformation and Tradition. Oxford University Press.

–-. (2006). “The End of Nationality? Global Firms and ‘Borderless Worlds,’” Zeitschrif fur Unternehmensgeschichte 51 (2): 149–165.

–-. (2007). “Learning to Live with Governments: Unilever in India and Turkey, 1950–1980,” Entreprises et Histoire 49: 79-101.

–-. (2010). Beauty Imagined: A History of the Global Beauty Industry. Oxford University Press.

Jones, G. and F. Bostock (1996). “U. S. Multinationals in British Manufacturing before 1962,” Business History Review 70 (1): 207–256.

Jones, G. and C. Lubinski (2012). “Managing Political Risk in Global Business: Beiers-dorf 1914–1990,” Enterprise & Society 13 (1): 85-119.

Jones, G. and P. Miskell (2005). “European Integration and Corporate Restructuring: The Strategy of Unilever c1957-c1990,” Economic History Review LVII: 113–139.

Jonker, J. and K.Sluyterman (2000). At Home on the World Markets. The Hague: Sdu Uitgevers.

Jonker, J. and J. L. Van Zanden (2007). History of Royal Dutch Shell. Vol. I: From Challenger to Joint Industry Leader, 1890–1939. Oxford University Press.

Khanna, T. (2008). Billions of Entrepreneurs: How China and India Are Reshaping Their Futures – and Yours. Boston, MA: Harvard Business School Press.

Khanna, T. and K. G. Palepu (2006). “Emerging Giants: Building World-Class Companiesin Developing Countries,” Harvard Business Review 84 (10): 60–69.

Kirby, W.C. (2006). “China’s Internationalization in the Early People’s Republic: Dreamsof a Socialist World,” China Quarterly 188: 870–890.

Kipping, M. (1999). “American Management Consulting Companies in Western Europe, 1920–1990: Products, Reputation and Relationships,” Business History Review 73 (2): 190–220.

Koll, E. (2003). From Cotton Mill to Business Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Kosacoff, B. (2002). Going Global from Latin America: The ARCOR Case. Buenos Aires: McGraw-Hill Interamericana.

Kuisel, R. F. (1991). “Coca-Cola and the Cold War: The French Face Americanization, 1948–1953,” French Historical Studies 17 (1): 96-116.

Kuwahara, T. (1990). “Trends in Research on Overseas Expansion by Japanese Enterprises prior to World War II,” Japanese Yearbook on Business History 7: 61–81.

Lamoreaux, N., D. Raff, and P. Temin (2003). “Beyond Markets and Hierarchies: Toward a New Synthesis of American Business History,” American Historical Review 108: 404–433.

Lanz, R. and S. Miroudot (2011). “Intra-Firm Trade: Patterns, Determinants and Policy Implications,” OECD Trade Policy Working Papers, No. 114, OECD Publishing. http://dx.doi.org/10.1787/5kg9p39lrwnn-en.

Lecuyer, C. (2005). Making Silicon Valley: Innovation and the Growth of High Tech, 1930–1970. Cambridge, MA: The MIT Press.

Lewis, J.I. (2007). “A Comparison of Wind Power Industry Development Strategies in Spain, India and China.” http://q.investorideas.com/research/PDFs/ L_Wind_I_Dev_I_S_C_July2007.pdf.

Lipson, C. (1985). Standing Guard: Protecting Foreign Capital in the Nineteenth and Twentieth Centuries. Berkeley, CA: University of California Press.

Magee, G. B. and A. S. Thompson (2010). Empire and Globalization: Networks of People, Goods and Capital in the British World, c 1850–1914. Cambridge University Press.

Mason, M. (1992). American Multinationals and Japan. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Mathews, J. A. (2002). Dragon Multinational: A New Modelfor Global Growth. Oxford University Press.

Maurer, N. (2011). “The Empire Struck Back: Sanctions and Compensation in the Mexican Oil Expropriation of 1938,” Journal of Economic History 71 (3): 590–615.

McDowall, D. (1988). The Light: Brazilian Traction, Light and Power Company Limited, 1899–1945. University of Toronto Press.

McKenna, C. D. (2006). The World’s Newest Profession. Management Consulting in the Twentieth Century. Cambridge University Press.

Merlo, E. and F. Polese (2006). “Turning Fashion into Business: The Emergence of Milan as an International Fashion Hub,” Business History Review 80 (3): 415–447.

Michie, R. C. (1992). The City of London. London: Macmillan.

Miller, M. (2012). Europe and the Maritime World. Cambridge University Press.

Minoglou, I. P. and H. Louri (1997). “Diaspora Entrepreneurial Networks in the Black Sea and Greece, 1870–1917,” Journal of European Economic History 26 (1): 69-104.

Moreno, J. (2003). Yankee Don’t Go Home. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press.

Morgan, D. (1979). Merchants of Grain: The Power and Profits of the Five Giant Companies at the Center of the World’s Food Supply. New York: Viking Press.

Munro, J. F. (2003). Maritime Enterprise and Empire. Woodbridge: Boydell.

Nanda, B. R. (2003). In Gandhi’s Footsteps: The Life and Times of Jamnalal Bajaj. Oxford University Press.

Nicholas, S. (1983). “Agency Contracts, Institutional Modes, and the Transition to Foreign Direct Investment by British Manufacturing Multinationals before 1939,” Journal of Economic History 43: 675–686.

Olsson, U. (1993). “Securing the Markets: Swedish Multinationals in a Historical Perspective,” in G. Jones and H. G. Schroter (eds.), The Rise of Multinationals in Continental Europe. Aldershot: Edward Elgar, pp. 99-127.

Peiss, K. (1998). Hope in a Jar. New York: Henry Holt.

Piquet, C. (2004). “The Suez Company’s Concession in Egypt, 1854–1956: Modern Infrastructure and Local Economic Development,” Enterprise & Society 5 (1): 107–127.

Prahalad, C. K. (2004). The Fortune at the Bottom of the Pyramid: Eradicating Poverty Through Profits. Upper Saddle River, NJ: University of Wharton Press.

Quek, M. (2012). “Globalizing the Hotel Industry 1946–1968: A Multinational Case Study of the Intercontinental Hotel Corporation,” Business History 54 (2): 201–226.

Rasiah, R. (2001). “The Importance of Size in the Growth and Performance of the Electrical Industrial Machinery and Apparatus Industry in Malaysia,” in C. T. Nyland, W. Smith, R. L. Smyth, and M. Vicziany (eds.), Malaysian Business in the New Era. Cheltenham: Edward Elgar, pp. 89-107.

Reich, L. S. (1992). “General Electric and the World Cartelisation of Electric Lamps,” in A. Kudo and T. Hara (eds.), International Cartels in Business History. University of Tokyo Press.

Roberts, R., ed. (1994). International Financial Centres. Vol. I. Aldershot: Edward Elgar.

Safarian, A. E. (1993). Multinational Enterprise and Public Policy. Aldershot: Edward Elgar.

Salter, M. S. (2008). Innovation Corrupted: The Origins and Legacy of Enron’s Collapse. Boston, MA: Harvard Business School Press.

Schenk, K. (2001). Hong Kong as an International Financial Centre: Emergence and Development 1945-65. London: Routledge.

–-. (2011). “The Re-emergence of Hong Kong as an International Financial Centre, 1960–1978,” in L. Quennouelle-Corre and Y. Cassis (eds.), Financial Centres and International Capital Flows in the Nineteenth and Twentieth Centuries. Oxford University Press, pp. 199–253.

Schroter, H. G. (1988). “Risk and Control in Multinational Enterprise: German Businesses in Scandinavia, 1918–1939,” Business History Review 62 (3): 420-43.

–-. (1993a). “Swiss Multinational Enterprise in Historical Perspective,” in G.Jones and H. G. Schroter (eds.), The Rise of Multinationals in Continental Europe. Aldershot: Edward Elgar, pp. 49–64.

–-. (1993^). Aufstieg der Kleinen: multinationale Unternehmen ausfunf Kleinen Staaten vor 1914. Berlin: Duncker und Humbolt.

Shapiro, H. (1994). Engines of Growth. The State and Transnational Auto Companies in Brazil. Cambridge University Press.

Shiba, T. and M. Shimotani, eds. (1997). Beyond the Firm: Business Groups in International and Historical Perspective. Oxford University Press.

Steinfeld, E. (2004). “China’s Shallow Integration: Networked Production and New Challenges for Late Industrialization,” World Development 32 (11): 1971–1987.

Sugihara, K., ed. (2005). Japan, China, and the Growth of the Asian International Economy, 1850–1949. Oxford University Press.

Thompson, T. N. (1979). China’s Nationalization of Foreign Firms: The Politics of Hostage Capitalism, 1949-57. Baltimore, MD: School of Law, University of Maryland.

Timburg, T. A. (1978). The Marwaris, from Traders to Industrialists. New Delhi: Vikas.

Topik, S., C. Marichal, and Z. Frank, eds. (2006). From Silver to Cocaine. Latin American Commodity Chains and the Building of the World Economy, 1500–2000. Durham, NC: Duke University Press.

Tripathi, D. (2004). The Oxford History of 'Indian Business. Oxford University Press.

Turner, H. A. (2005) General Motors and the Nazis New Haven, CT: Yale University Press. UNCTAD, World Investment Report, various years.

West, D.C. (1987). “From T-square to T-plan: The London Office of the J.Walter Thompson Advertizing Agency, 1919–1970,” Business History 29: 467–501.

Wilkins, M. (1970). The Emergence of'Multinational Enterprise. Cambridge, MA: Harvard University Press.

–-. (1974). The Maturing of'Multinational Enterprise. Cambridge, MA: Harvard University Press.

–-. (1988). “The Free-Standing Company, 1870–1914: An Important Type of British Foreign Direct Investment,” Economic History Review XLI(2): 259–285.

–-. (1989). The History of Foreign Investment in the United States before 1914. Cambridge, MA: Harvard University Press.

–-. (1990). “The Contributions of Foreign Enterprises to Japanese Economic Development,” in T. Yuzawa and M. Ugudawa (eds.), Foreign Business in Japan before World War II. University of Tokyo Press.

–-. (1994). “Comparative Hosts,” Business History 36 (1): 18–50.

–-. (2001). “The History of Multinational Enterprise,” in A.M.Rugman and T. L. Brewer (eds.), The Oxford Handbook of International Business. Oxford University Press, pp. 3-35.

–-. (2002). “An Overview of Foreign Companies in the United States, 1945–2000,” in G. Jones and L. Galvez-Munoz (eds.), Foreign Multinationals in the United States. London: Routledge, pp. 18–49.

–-. (2004). The History of Foreign Investment in the United States 1914–1945. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Wilkins, M. and F. E. Hill (1964). American Business Abroad: Ford on Six Continents. Detroit, MI: Wayne State University Press.

Wilkins, M. and H. Schroter, eds. (1998). The Free-Standing Company in the World Economy, 1836–1996. Oxford University Press.

Wray, W. D. (1984) Mitsubishi and the N.Y.K., 1870–1914: Business Strategy in the Japanese Shipping Industry. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Yonekawa, S. (1990). General Trading Companies: A Comparative and Historical Study. Tokyo: United Nations University Press.

Yonekawa, S. and H. Shimizu (2010). “Entrepreneurship in Pre-World War II Japan: The Role and Logic of the Zaibatsu,” in D. S. Landes, J. Mokyr, and W. J. Bau-mol (eds.), The Invention of Enterprise. Princeton University Press, pp. 501–526.

Yueh, L. (2011). Enterprising China: Business, Economic and Legal Developments since 1979. Oxford: Oxford University Press.

Zelin, M. (2005). The Merchants of Zigong. New York: Columbia University Press.

7. Модели предприятий: независимые фирмы и семейные империи

Рэнделл Морк и Бернард Ён

Введение

ХОТЯ неоклассическая экономическая теория опирается на одну-единственную модель организации фирмы, на практике в разных странах мира деловые предприятия устроены очень по-разному. Если не принимать во внимание принцип ограниченной ответственности, обеспечивающий защиту предпринимателя, а также организационно-правовую форму ограниченного товарищества и другие подобные юридические тонкости, в современной Америке и Британии понятия «фирма» и «корпорация» примерно равнозначны. Существуют целые отрасли знания, такие как «корпоративные» финансы, «корпоративное» управление и «корпоративное» стратегическое планирование, моделирующие принятие решения на уровне корпорации. Однако эта синонимичность с исторической точки зрения возникла недавно, а с географической – составляет исключительную редкость. Следовательно, прилагая названные отрасли экономической науки к другим странам и другим историческим периодам, можно столкнуться с нестыковками.

Во многих странах большой бизнес организован в форме бизнес-групп (La Porta, López-de-Silanes, and Shleifer 1999). На первый взгляд это совокупности из независимых друг от друга корпораций, каждая из которых самостоятельно размещает свои ценные бумаги на бирже, имеет собственного председателя правления, совет директоров, кредиторов и акционеров. Однако все они при этом контролируются одним лицом, принимающим решения (обычно это богатая старинная династия бизнесменов, реже – могущественный магнат-единоличник). Для простоты мы можем определить «бизнес-группу» как совокупность из двух или более компаний, у которых есть торгуемые на бирже бумаги и которые находятся под контролем одного и того же круга лиц[85]. В некоторых странах крупнейшие бизнес-группы охватывают десятки или даже сотни зарегистрированных, а также незарегистрированных на бирже фирм, а их деятельность составляет существенную долю национальной экономики. Повсеместное присутствие бизнес-групп на бурно развивающихся рынках, а также их роль в странах догоняющей индустриализации на пике экономического роста, говорит о закономерности возникновения подобной организационной формы. Вполне возможно, в будущем им еще предстоит сыграть большую роль – положительную или отрицательную – в увеличении богатства наций.

Основные факты о бизнес-группах

Как в современных экономиках, так и в прошлые эпохи, бизнес-группы, как правило, имели пирамидальную организацию (La Porta, López-de-Silanes, and Shleifer 1999). Семейная фирма контролирует первый уровень пирамиды компаний, зарегистрированных на бирже, через доминирующий пакет акций в каждой из них. Во владении контрольным пакетом акций чаще всего нет необходимости, поскольку мелкие акционеры редко участвуют в голосовании на ежегодном общем собрании. Контроль может достигаться другими способами: за счет наделения каждой из акций, принадлежащих семейной фирме, несколькими голосами, за счет закрепления большинства мест в совете директоров за представителями семейства или за счет выделения некоторого числа акций финансовым институтам, находящимся под контролем семейства, – паевым инвестиционным фондам, пенсионным фондам и т. п. с целью довести число голосов семейства до отметки более 50 % голосов.

С помощью подобных механизмов каждая фирма первого уровня контролирует совокупность зарегистрированных на бирже фирм второго уровня пирамиды, а каждая из них, в свою очередь, контролирует еще большее число фирм третьего уровня. Эта схема может повторяться на стольких уровнях, сколько необходимо семейству, желающему с помощью своего состояния контролировать деловую империю с корпоративными активами на сумму на порядки больше. Стратегия по включению на каждом из уровней структуры фирм, не зарегистрированных на бирже, помогает скрыть действительные цепочки контроля. Таким образом, хотя на биржах той или иной страны могут торговаться акции сотен различных фирм, большинство из них может принадлежать пяти, а то и одной огромной бизнес-группе пирамидального вида. За этим фасадом плюрализма и конкуренции может, таким образом, скрываться монолитное единство корпоративного контроля.

Рычаги контроля, которые предоставляет пирамидальная структура организации, выстроенная на акционерных отношениях финансирования, поражают воображение (Morck, Wolfenzon, and Yeung 2005). К примеру, Хёгфельдт (Hogfeldt 2005) обнаружил, что в Швеции две крупнейшие пирамидальные группы вместе осуществляют контроль над половиной всей совокупной рыночной стоимости страны. Самую большую группу контролирует семья Валленбергов, при этом ее состояние не превышает миллиарда долларов. В Канаде в 1990-е годы пирамидальная бизнес-группа, находившаяся под контролем династии Бронфманов, включала шестнадцать уровней и более 500 корпораций, как зарегистрированных на бирже, так и не зарегистрированных. И снова состояние семьи было относительно скромным, но достаточным, чтобы контролировать верхушку структуры и замыкать на себя контроль над всей пирамидой. Еще одна группа, находившаяся под контролем семьи Набоа, включала в себя практически весь крупный частный бизнес в Эквадоре. Ли Кашин, богатейший человек в Азии, контролирует обширную бизнес-группу, которая не только господствует над всей экономикой Гонконга, но и охватывает громадную массу компаний, ведущих деятельность по всему миру. В Европе, Латинской Америке и Азии горстка подобных структур вбирает в себя значительную часть большого бизнеса каждой страны[86].

Уроки истории

Бизнес-группы занимают видное место в экономической истории, особенно в истории стран второго эшелона индустриализации. Развитие промышленности в Америке после Гражданской войны, особенно в период ее наиболее динамичного роста в начале XX века, осуществлялось прежде всего руками «баронов-разбойников» – магнатов вроде Джона Д. Рокфеллера и Джона Пирпонта Моргана, деловые империи которых состояли из большого числа отдельных компаний[87]. На пике индустриализации в Канаде, так называемого подъема Лорье[88] на рубеже XIX и XX веков, двенадцать пирамидальных групп владели около 40 % активов 100 крупнейших предприятий страны (Tian 2006). В период быстрого роста и успешной индустриализации Японии с 1880-х годов по 1920-е годы ее экономика была организована почти исключительно в форме пирамидальных бизнес-групп, называвшихся дзайбацу (Shiba and Shimotani 1997). Схожие структуры под названием чеболи господствовали в Южной Корее в период ее стремительного развития в 1970-е годы и особенно в 1980-е годы (Bae, Kang, and Kim 2002). Крупные пирамидальные бизнес-группы, изначально строившиеся на основе акционерного финансирования, также играли важную роль в эпоху индустриализации Германии (Fohlin 2007), Италии (Aganin and Volpin 2005), Швеции (Hogfeldt 2005) и других европейских стран, а также играли определенную роль в экономическом развитии США (Berle and Means 1932) и Британии (Jones 2000).

Подобная закономерность свидетельствует о том, что бизнес-группы располагают качествами, особенно полезными в период быстрой индустриализации и поэтому, возможно, являются наиболее оптимальной структурой в условиях неполноты рынков и несовершенства институтов. Однако, с другой стороны, подобные группы доминировали и в государствах Латинской Америки, Южной Азии и других регионов, которым за долгое время так и не удалось достичь статуса мировой державы первого ранга (Colpan, Hikino, and Lincoln 2011). В этой связи вспоминается бразильский афоризм «Наша страна – это страна будущего… Такою она и останется»[89]. Это означает, что на более поздних стадиях развития бизнес-группы могут превратиться в препятствие.

Роль бизнес-групп в индустриализации Японии

Япония, к 1920-м годам превратившаяся в промышленную державу, первой среди незападных стран осуществила успешную индустриализацию[90]. Дипломатия канонерок адмирала Перри середины XIX века разорвала ту изоляционистскую оболочку, которой окружила себя Япония, и обнажила ее относительную слабость и бедность. Придя к выводу, что дать отпор иностранцам можно лишь с помощью иностранных технологий, Страна восходящего солнца послала лучших представителей своей молодежи на обучение и разведку за рубеж. По мере того как реальное положение Японии становилось для нее все более ясным, от прежней самоуверенности не оставалось и следа. Приняв твердое решение запустить индустриализацию, в 1870-е годы японское правительство стало привлекать иностранных экспертов и вернувшихся на родину студентов для организации государственных предприятий во всех секторах экономики, которые рассматривались в качестве ключевых для модернизации страны. В скором времени эти компании растратили все выделенные им деньги, что спровоцировало бюджетный кризис и одновременный крах иены и кредита Японии в Лондоне. Новое либеральное правительство организовало в 1880-е годы первую в мировой истории массовую приватизацию, распродав практически все государственные предприятия. Помня столь горький урок, Япония сохраняла верность либеральному видению государственного управления вплоть до прихода к власти военных в 1930-е годы.

Итогом масштабной приватизации стал переход большей части бывших государственных предприятий в руки к состоятельным купеческим семьям, и это положило начало эпохе быстрого роста. За короткий срок они выстроили крупные пирамидальные бизнес-группы – благодаря тому, что численно увеличивавшийся средний класс начал вкладывать средства в акции. Эти бизнес-группы имели широкую диверсификацию – крупнейшие из них контролировали фирмы практически во всех отраслях экономики. Одни составляющие пирамиды производили промежуточную продукцию для других и, в свою очередь, приобретали их товары и производили взаимодополняющие изделия друг для друга. К 1920-м годам промышленная структура японской экономики стала такой же, как и в других развитых странах. Историки японской экономики продолжают спорить о том, насколько этичной была политика семей, возглавлявших дзайбацу, особенно в связи с милитаризмом 1940-х годов и войной. Тот факт, что небольшое число принадлежавших семьям пирамидальных групп господствовало над экономикой Японии в эпоху ее стремительной индустриализации, не подлежит сомнению[91].

Роль бизнес-групп в странах поздней индустриализации

Бизнес-группы, как бы они ни назывались – пирамидами, дзайбацу, чеболями, империями баронов-разбойников или еще менее лестными терминами, – занимали огромное место в экономической истории многих стран. Как правило, хотя и не всегда, условием появления подобных структур был достаточно высокий уровень развития финансовых рынков, благодаря которым можно было контролировать компании, используя в качестве рычага деньги внешних инвесторов.

На первый взгляд регионы, достигшие высокого уровня развития раньше остальных, – Великобритания, Фландрия, Нидерланды и, возможно, ряд других, – обошлись без крупных пирамидальных групп, хотя при более пристальном рассмотрении реестров акционеров выясняется, что дело могло обстоять несколько иначе. Как бы там ни было, эти страны прокладывали дорогу в неизведанное, и у них ушли столетия то, что Япония смогла совершить за несколько десятилетий. Как отмечалось выше, все остальные успешные примеры поздней индустриализации – Канада, Германия, Южная Корея Швеция, – пришли к созданию крупных пирамидальных групп, очень близких по своей структуре, масштабу и диверсификации к японским дзайбацу. Американские бароны-разбойники в конце XIX – начале XX века осуществляли контроль над своими обширными бизнес-группами с помощью трестов. Они перешли к пирамидальным структурам лишь после того, как были приняты антитрестовские законы, а также произошел ряд других изменений в правовом поле (Becht and De Long 2005; Bonbright and Means 1932), в результате чего деятельность трестов стала невозможной, а пирамидальные структуры, наоборот, стали жизнеспособной формой[92]. Несмотря на эти различия, некоторые факты свидетельствуют о том, что и в Америке бизнес-группы выступали в эту эпоху главным действующим лицом (De Long 1991). Во всех странах, которые сегодня рассматриваются как пример стран с финансовой системой, основанной на банках, таких как Германия (Fohlin 2005) и Япония (Morck and Nakamura 2005), в XIX – начале XX века крупные бизнес-группы наращивали стоимость своего капитала в основном посредством рынка акций. Эти страны перешли к системе, основанной на банках, лишь после того, как их индустриализация была завершена.

Вторая общая черта крупных бизнес-групп – это чрезвычайная степень их отраслевой диверсификации (Khanna and Yafeh 2007). Так, например, в Канаде XIX века пирамидальная бизнес-группа под управлением Макса Эйткена (1-й барон Бивербрук) охватывала полный список современных отраслей – от сталелитейной промышленности до страхования. Остальные группы догоняли ее по диверсифицированности (Morck et al. 2005). Они не ограничивали свою деятельность обрабатывающей промышленностью, а включали в себя фирмы, предоставлявшие всевозможные виды услуг, занимавшиеся торговлей и даже сельским хозяйством. Группа Бивербрука и другие, подобные ей, к началу Первой мировой войны превратили страну, еще в начале 1890-х годов остававшуюся по большей части аграрной, в страну преимущественно индустриальную. Вторая волна основания пирамидальных структур в 1920-е годы захватила менее тяжеловесные отрасли – автомобилестроение, электроэнергетику, энерго- и водоснабжение, грузоперевозки и т. п. Крупные бизнес-группы в быстро разбогатевших азиатских экономиках также в высшей степени диверсифицированы, как и подобные им структуры в регионах с формирующейся экономикой – Израиле, Турции, Южной Азии и Латинской Америке.

Ханна и Яфех (Khanna and Yafeh 2007) указывают на чрезвычайно широкую диверсификацию пирамидальных групп в современных развивающихся экономиках – крупнейшие из них включают фирмы практически в каждом секторе.

Третья общая черта крупных пирамидальных бизнес-групп – это их тесная связь с правительством. В довоенном парламенте Японии все крупные партии были связаны с той или иной крупнейшей пирамидальной бизнес-группой. Артур Мейен, главный акционер Canada General Investment, крупнейшей пирамидальной группы в Канаде в 1920-е годы, дважды занимал пост премьер-министра в это десятилетие. Крупнейшие пирамидальные бизнес-группы Швеции, в особенности самая большая из них, контролируемая семьей Валленбергов, наладила тесную связь с социал-демократической партией страны, проявив готовность к заключению трехсторонних соглашений. Простой личный контакт между премьер-министром, лидером национальной федерации профсоюзов и небольшой группой «отцов» деловых семейств, позволял достичь соглашения о субсидиях, поддержании мира между трудом и капиталом, вхождении в ту или иную отрасль новых компаний, налогах и таможенных пошлинах (Hogfeldt 2005)

Еще одна тема, которая постоянно поднимается при обсуждении бизнес-групп, – это вливания иностранного капитала. Обычно принадлежавшие барону Бивербруку фирмы первых уровней имели дополнительную регистрацию на бирже Лондона: к тому моменту столичные финансовые рынки превратились в привычный канал снабжения деньгами проектов по развитию канадской экономики, имевших форму пирамидальных бизнес-групп. В период своего быстрого роста с 1896 по 1913 год Канада получила из Великобритании больше капитала, чем какая-либо другая страна. В этом отношении иначе действовал другой вид пирамидальных бизнес-групп. Хотя их штаб-квартира обычно располагалась в Британии, а акции компаний, составляющих бизнес-группу, в основном торговались в Лондоне, компании эти вели операции в отдаленных уголках Британской империи XIX – начала XX века, занимаясь развитием экономики Австралии, британских концессий в Китае, Гонконга, Индии и Британской Вест-Индии (Jones 2000; см. также гл. 2 настоящего тома). Такого же рода группы управляли совокупностями предприятий, действовавших за пределами Империи, – в первую очередь в Аргентине.

Роль бизнес-групп в странах, сохраняющих статус развивающихся

Не раз в истории – сначала в конце XIX века, затем в 1920-е годы и, наконец, в 1960-е годы, – наблюдателям казалось, что в большой группе стран Латинской Америки вот-вот начнется бурный экономический рост. По всей видимости, в предвкушении скорого подъема эти государства остаются и по сей день. Взлета Индии ждали на всем протяжении 1950-х годов, однако затем началась стагнация длинной в несколько десятилетий. Египет, Индонезия, Филиппины, Турция и многие другие страны со средним уровнем дохода, которым инвесторы, специалисты по экономике развития и деловая пресса предрекали скорый взлет, возвратились, однако, к своему первоначальному статусу.

В бедных странах фирмы, связанные с бизнес-группа-ми, как правило, становятся лидерами отрасли (Khanna and Yafeh 2007). В успешно развивающихся экономиках обычно наблюдается противоположное (Morck, Wolfenzon, and Yeung 2005). Первый факт можно объяснить несколькими способами, каждый из которых дает различные интерпретации второго факта (эти способы подробно рассматриваются в следующем параграфе).

Почему в странах с низким уровнем дохода фирмы, входящие в бизнес-группы, становятся лидерами? Такие страны обычно отличают слабые институты. Работе их рынков труда, капитала и товаров мешают высокие транзакционные издержки. Коррупция подрывает власть закона и жизнеспособность контрактов между представителями бизнеса. Слабая защищенность инвесторов бьет по доверию к финансовым рынкам и институтам. В таких условиях оптимальным решением указанных проблем вполне могут быть бизнес-группы. В отсутствие хороших институтов фирмы, входящие в такую группу, могут сокращать транзакционные издержки, обмениваясь персоналом и инвестициями и заключая между собой сделки. Наличие общего конечного акционера не дает фирмам внутри группы обманывать друг друга, а хорошая репутация семьи помогает завоевать доверие у внешних инвесторов, клиентов и поставщиков. Этот кредит доверия позволяет фирмам, входящим в состав группы, добиться расположения государственных предприятий, органов власти и банков, которые в противном случае побоялись бы высоких рисков возможного невыполнения работ. Вполне возможно, что в такой экономической системе крупные бизнес-группы, находящиеся под семейным контролем, имеют реальное преимущество по сравнению с фирмами, действующими независимо и находящимися под управлением профессиональных менеджеров[93].

Обряд инициации

Исходя из этих соображений, можно сделать вывод, что крупные пирамидальные бизнес-группы способны повышать эффективность по крайней мере в некоторых условиях и на некоторых фазах экономического развития. Возможно, сегодняшние экономики с высоким доходом обязательно должны были пройти через эпоху олигархии, деятельности баронов-разбойников и т. п., как через своеобразный обряд инициации в статус развитой страны.

Инсайдеры и аутсайдеры

Историческое значение бизнес-групп приводит в замешательство исследователей в сфере корпоративного управления, по логике которых пирамидальные структуры должны были бы страдать от тяжелых агентских проблем (Berle and Means 1932; Bebchuk, Kraaakman, and Triantis 2000). Согласно микроэкономической теории эффективное распределение ресурсов является результатом максимизации фирмами своей стоимости, в частности ожидаемой приведенной стоимости будущих прибылей. Однако во главе фирм стоят топ-менеджеры, которые удовлетворяют собственные потребности. Агентские проблемы возникают в том случае, если эти топ-менеджеры, вместо того чтобы действовать как верные слуги владельцев фирмы (принципала), думают прежде всего о своих прибылях (Jensen and Meckling 1976). На эмпирическом материале показано, что такие проблемы оказывают эффект первого порядка на доходность от капитала. Считается, что желание минимизировать издержки, вызванные агентскими проблемами, лежит в основе решений о слияниях, изъятии инвестиций и в целом о принятии той или иной модели организации бизнеса (Shleifer and Vishny 1997)[94]. Ввиду этого повсеместность бизнес-групп и их историческая устойчивость требуют объяснения.

Ниже следует короткий обзор вопроса о том, почему пирамидальные бизнес-группы, на первый взгляд, должны усиливать агентские проблемы. Сделав этот обзор, мы обратимся к объяснению причин их распространенности и устойчивости.

Агентские проблемы (Jensen and Meckling 1976) вырастают из внутреннего противоречия, существующего в микроэкономике: с одной стороны, считается, что индивиды максимизируют свои доходы, с другой – что фирмы максимизируют свою прибыль. Однако генеральный директор фирмы – это такой же индивид, который, руководя фирмой, вполне вероятно, также преследует свои цели. Чем более серьезные агентские проблемы имеет фирма, тем дешевле ей придется продавать свои акции сторонним инвесторам при первичном размещении – этот дисконт называется агентскими издержками. Значительная часть недавних работ ошибочно утверждает, что агентские издержки приводят к изъятию богатств у внешних инвесторов инсайдерами. На самом деле, если рынок акций эффективен, то вследствие агентских проблем стоимость акций фирмы при первоначальном размещении снижается до уровня, отражающего последствия поведения инсайдеров. Внешние инвесторы приобретают акции по низким ценам и (в среднем) получают доходность, равную ожидаемой. Социальные издержки агентских проблем заключаются не в лишении акционеров части их богатства, а в занижении прибыли предпринимателей от открытия новых фирм и продажи их акций на IPO, то есть в фазах цикла венчурного капитала, который Гомперс и Лернер (Gompers and Lerner 2006) рассматривают как важнейший механизм финансирования непрерывных инноваций. Более высокие агентские издержки означают, что, при прочих равных условиях, открытие новых фирм и размещение их акций на бирже приносит предпринимателям меньшие доходы.

Обширная научная литература о корпоративном управлении (Shleifer and Vishny 1997) посвящена изучению влияния, которое законы, регулирование, устав корпорации и т. д. оказывают на агентские проблемы. Сосредоточение внимания на уровне корпорации оправданно в случае Великобритании и Соединенных Штатов, где бизнесом действительно руководят председатели правления и советы директоров, однако такой подход увел бы теории далеко от реальности в случае с другими странами, где важные решения принимаются на уровне бизнес-группы. Управление ею, хотя очевидным образом и связано с руководством корпорацией, поднимает новые и ранее не изученные темы (Morck 2011)[95].

Во-первых, разделение собственности и контроля, лежащее в основе агентских проблем, в пирамидальных бизнес-группах выражено чрезвычайно резко. Семья контролирует фирму, находящуюся на вершине пирамиды, и, как правило, также имеет в собственности значительную ее долю. Любое решение, приводящее к неэффективному размещению ресурсов семейной фирмы, напрямую сокращает состояние «династии» и поэтому, скорее всего, не будет допускаться. В то же время от судьбы отдельных фирм на более низких ступенях благосостояние семьи зависит лишь в очень малой мере. Возьмем в качестве примера фирму Imperial Windsor, входившую в 1990-е годы в одну из канадских бизнес-групп (Morck, Stangeland, and Yeung 2000). Корпорация Broncorp Inc., принадлежавшая семье Бронфманов, контролировала корпорацию HIL с помощью 19,6-процентного пакета акций. Под контролем HIL находилось 97 % Edper Resources, которому, в свою очередь, принадлежало 60 % Brascan Holdings, который контролировал 5,1 % Brascan, который контролировал 49,9 % Braspower Holdings, который контролировал 49,3 % Great Lakes Power Inc, который контролировал 100 % First Toronto Investments, который контролировал 25 % Trilon Holdings, который контролировал 64,5 % Trilon Financial, который контролировал 41,4 % Gentra, который контролировал 31,9 % Imperial Windsor Group. Если перемножить все доли в акционерном капитале, то можно прийти к такому выводу: падение стоимости Imperial Windsor на один миллион долларов означало бы для семейства, его контролировавшего, потери в 300 долларов. Если предположить, что все остальные акции в каждой из фирм цепочки принадлежат сторонним инвесторам, то Imperial Windsor на 99,97 % финансируется за счет публичных акционеров и лишь на 0,03 % – за счет средств самой семьи. Это означает, что собственность и контроль разделены в данном случае так же сильно, как в компании с распыленным владением, где у топ-менеджмента в собственности находится 0,03 % акций.

Если бы семья, имеющая контроль над бизнес-группой, или менеджеры фирмы потратили бы дополнительный миллион долларов из средств фирмы на покупку ненужных самолетов, оцениваемых ими свыше 300 долларов, выгода для инсайдеров возросла бы, а стоимость фирмы упала. Если бы речь шла о компании с рассеянным владением и ее менеджмент зашел бы в своих действиях слишком далеко, то снижение стоимости акций компании подтолкнуло бы инвесторов к недружественному поглощению. Они бы заменили прежний топ-менеджмент руководителями, несколько менее склонными наслаждаться жизнью. Фирма, входящая в семейную бизнес-группу, однако, не сталкивается с подобным риском. Деловая семья, контролирующая верхнюю фирму пирамиды, контролирует всю цепочку фирм посредством контроля над их материнскими структурами, затем материнскими структурами этих структур и т. д. До тех пор пока менеджмент и директора на всех уровнях управления служат интересам семьи, ее контролирующей, их положению ничто не угрожает – их интересы и интересы семьи тесно переплетены. Даже если глава семейства впадет в маразм или коррумпируется, его ставленников на высших постах компаний, входящих в группу, как и его самого, не смогут сместить ни внешние захватчики, ни восставшие акционеры, ни институциональный инвестор. В действительности во многих странах институциональные инвесторы сами включены в ту или иную пирамидальную бизнес-группу.

В Америке и Британии, экономика которых в настоящее время состоит из обособленных фирм и свободна от бизнес-групп, фирмы с рассеянной структурой владения страдают от агентских проблем, связанных с расходованием инсайдерами денег публичных акционеров, а фирмы с высоко концентрированным владением – от агентских проблем, связанных с деятельностью «окопавшихся» инсайдеров (entrenched insiders) (Morck, Shleifer, and Vishny 1988; Stulz 1988). Фирмы, входящие в пирамидальные группы, сталкиваются с обеими проблемами одновременно[96].

Кроме того, в пирамидальных структурах возникает третья разновидность агентских проблем, получившая название «туннелирования» (Johnson, López-de-Silanes, and Shleifer 2000): средства из фирм, находящихся на более низких уровнях пирамидальной группы, выводятся на более высокие, чтобы тем самым увеличить личное состояние семьи и усилить ее контроль над группой. Как правило, это делается с помощью трансфертного ценообразования, то есть осуществления транзакций между корпорациями одной группы по нерыночным ценам (та же схема применяется международными компаниями, чтобы перераспределять налогооблагаемые доходы от одной страны к другой[97].

Олигархи и батраки

Сравнительные межстрановые исследования указывают на корреляцию между степенью преобладания бизнес-групп под семейным контролем и несовершенством институтов самого разного рода. Неэффективность в затратах капитала, труда и на рынках продукции, плохая инфраструктура транспорта, коммуникаций, энерго- и водоснабжения, низкое качество государственного образования, злоупотребляющее интервенциями правительство, высокое неравенство и низкий уровень доходов – все эти явления коррелируют с высоким влиянием в экономике семейных бизнес-групп (Fogel 2006).

Однако такое положение дела не просто повторяет ситуацию на исторически ранних этапах стремительного процесса развития (когда сначала действуют бизнес-группы, а потом, по достижении индустриальной зрелости, бизнес приобретает более атомистический характер). Общий вывод состоит в том, что преобладание в экономике бизнес-групп под контролем старых династий бизнесменов коррелирует с более медленным, а не более быстрым ростом (Fogel 2006; Morck, Stangeland, and Yeung 2000)[98]. На первый взгляд это кажется парадоксальным: именно фирмы, входящие в семейные бизнес-группы, имеют в развивающихся странах наиболее сильные экономические показатели (Khanna and Yafeh 2007), так что следовало бы ожидать, что для экономики их влияние будет более благотворным. Это вполне возможно – однако не все, что хорошо для Tata Motors, обязательно хорошо для Индии. Чтобы понять причину данного явления, нужно обратиться к нескольким примерам.

Исследования, посвященные странам, которые, кажется, навсегда застряли в состоянии развивающейся экономики, обнаруживают, что господствующие позиции там занимают семейные бизнес-группы, отличающиеся большим долголетием и устойчивостью. Хотя на протяжении индийской истории неоднократно возникали и исчезали новые, меньшие по размерам бизнес-группы, группы семей Бирла и Тата сохраняли господство в экономике со времен британского господства и на протяжении всей истории Индии как независимой страны (Khanna and Palepu 2005). Лишь в последние несколько лет их дуумвирату бросила вызов третья группа. Примерно одна треть крупных бизнес-групп в Аргентине находится под контролем у сыновей их основателей, еще одна треть контролируется внуками их основателей, а оставшуюся треть контролируют правнуки основателей (Fracchia, Mesquita, and Quiroga 2011). Еще одна группа межстрановых сравнительных исследований показывает: стремительный экономический рост испытывают страны, где господствуют бизнес-группы во главе с магнатами, которые самостоятельно выбились в люди. Там, где господствуют бизнес-группы, принадлежащие старым династиям бизнесменов или контролируемые политическими лидерами (Morck, Stangeland, and Yeung 2000), экономика растет гораздо медленней. Само собой, в беднейших странах мира отсутствует рынок акций, а потому и бизнес-группы.

Исходя из этих свидетельств, можно заключить, что для стран существует угроза попасть в «ловушку среднего уровня дохода»: то есть устойчивую ситуацию, когда горстка крупных бизнес-групп будет в течение долгого времени господствовать в экономике со слаборазвитыми институтами и, защищая свое господство, препятствовать дальнейшему развитию институтов. Последнее становится возможным благодаря захвату контроля над регуляторами или даже целыми правительствами или над банками страны и, таким образом, перекрытию доступа к капиталу новым потенциальным участникам (Rajan and Zingales 2003, 2004). Если бизнес-группы получают доход прежде всего за счет административной ренты, то деловая статистика (например, показывающая, что эти фирмы превосходят независимые по уровню прибылей) не может служить доказательством эффективного менеджмента. Наоборот, в таком случае высокие прибыли бизнес-групп могут создавать большие отрицательные внешние эффекты для остальной экономики (Morck, Wolfenzon, and Yeung 2005)[99]. Таким образом, из того, что фирмы российских олигархов имеют наилучшие экономические показатели в стране, еще не вытекает (Guriev and Rachinsky 2005), что олигархам нужно позволить захватить контроль над еще большим числом компаний.

Баронов-разбойников, олигархов и других подобных им персонажей принято беспощадно ругать за экономические проблемы их стран. Тогда как литература по корпоративному управлению делает акцент на агентских проблемах, связанных с пирамидами, литература по истории отдельных стран подчеркивает проблемы более широкого плана. Преобладание небольшого числа крупных пирамидальных групп вызывает политэкономические проблемы более общего свойства. Там, где сектор большого бизнеса в значительной степени состоит из громадных бизнес-групп, распределение капитала между отраслями больше определяют предпочтения контролирующего акционера, а не силы рынка. Это обстоятельство может повышать эффективность, если контролирующий акционер располагает наилучшей информацией, мудростью оценок и надлежащими стимулами. Но, с другой стороны, это может приводить к ужасным ошибкам в распределении ресурсов.

Считается, что для устойчивого долгосрочного роста необходимо созидательное разрушение, в процессе которого постоянно возникают инновационные, высокопроизводительные стартапы, занимая место давно состоявшихся фирм с низкой производительностью. Кинг и Левайн (King and Levine 1993) показывают, что созидательное разрушение предполагает развитие финансового сектора, поскольку творческие предприниматели, с их потенциально подрывными идеями, скорее всего, не смогут получить финансирование у действующих крупных фирм или бизнес-групп, находящихся под угрозой разрушения. Те, у кого в руках богатство и власть, стремятся сохранить статус-кво. Действительно, для них лучше отвлекать ресурсы на проекты с низкой доходностью, но в пределах уже состоявшихся фирм, чем на гораздо более прибыльные, но рискованные проекты, контроль над которыми будут иметь посторонние люди (Almeida and Wolfenzon 2006). Руководствуясь схожими рассуждениями, группы не стремятся финансировать фирмы, которые могут составить конкуренцию входящим в них компаниям. Это порождает скрытую картелизацию, несмотря на видимость конкуренции многочисленных корпораций (Morck, Wolfenzon, and Yeung 2005). Таким образом, для стран, в которых господствуют крупные бизнес-группы, жизненно важным средством повышения производительности является осторожное внедрение иностранных инноваций старыми фирмами, а фактором, обеспечивающим ценовую конкуренцию, – открытость во внешней торговле. Превосходство компаний, входящих в бизнес-группу, в репутации, информации и координации, которое позволяет им в условиях слабых институтов вести бизнес с более низкими транзакционными издержками, имеет оборотную сторону. Благодаря этому превосходству акционеры, контролирующие группы, могут оказывать влияние на государственных чиновников. Именно поэтому экономические преимущества бизнес-групп достигаются отчасти за счет извлечения административной ренты, а не за счет более эффективного размещения ресурсов (Morck and Yeung 2004). Если сформулировать основную мысль в более общем виде: когда от слишком малого числа людей зависит слишком многое, одно ошибочное суждение отца семейства способно обернуться макроэкономическим кризисом.

Комиссары и спецы

Считается, что централизованное планирование является одной из функций правительства. Пауль Розенштейн-Родан (Rosenstein-Rodan 1943), один из самых влиятельных экономистов XX века, утверждал, что «проблема экономической недоразвитости» вырастает из сложностей в сфере финансирования и координации. В современной рыночной экономике простое, но одновременно критическое важное условие, без которого не может действовать ни одна фирма, – это наличие вокруг нее достаточно плотной среды из других компаний. Благодаря этой среде обеспечивается конкурентный уровень цен на продукцию и на дополнительные товары. Еще одно условие – это существование инфраструктуры общественных благ. Когда страна с неразвитой капиталистической экономикой начинает стремительно двигаться вперед, многие компоненты этой среды отсутствуют. Заполнение лакун несет потенциальные выгоды для остальной экономики, однако фирмам-первопроходцам не так легко воспользоваться этими выгодами. В самом деле, проблема вымогательства (hold-up problem) способна стать серьезным препятствием на пути у тех, кто делает первый ход, и задержать развитие экономики. Чтобы преодолеть затруднения такого рода, Розенштейн-Родан предлагал политику «большого толчка» – руководство промышленностью со стороны государства, финансируемое за счет иностранной помощи, при которой крупные государственные предприятия координируют развитие всех секторов экономики. Лишь «большой толчок» под руководством государства, по его мнению, позволяет справиться с многочисленными проблемами (вымогательство, внешние факторы, неразвитость инфраструктуры), которые препятствуют частным инвестициям и обрекают бедные страны на вечное состояние низкоуровневого равновесия.

Постановка проблемы Розенштейн-Роданом по-прежнему признается учеными и служит отправной точкой для всей экономики развития как научной дисциплины (Murphy, Shleifer, and Vishny 1989). От данного им решения сохранилось, однако, не слишком много. Качество работы правительства может так же сильно ухудшаться, если страна – получатель помощи попадает в ловушку иностранной помощи (Sachs and Warner 2001), как и в том случае, когда она попадает в более известный тип ловушки – ловушку природных ресурсов (Djankov, Montalvo, and Reynal-Querol 2008; Easterly 2006). Точно так же, как рента от обильных природных ресурсов позволяет политикам наполнять бюджет, не уделяя практически никакого внимания развитию реальной экономики, так же и вливания иностранной помощи позволяют политикам заботиться лишь о том, как угодить донорам. В обоих случаях подлинное развитие для политической элиты как минимум необязательно, а может даже и нежелательно из-за опасности, что слишком большую власть могут приобрести владельцы новых инновационных предприятий. Масштабная промышленная политика под руководством государства дискредитировала себя еще сильнее (Ades and di Tella 1997). Сегодня большинство экономистов признают, что в развивающихся странах первостепенное значение имеют такие проблемы, как извлечение административной ренты (Krueger 1974), пленение экономики регулирующими органами (Stigler 1971) и коррупция (Shleifer and Vishny 1993). В то же время мало какой вид политики чреват этими проблемами в такой же большой степени, как политика «большого толчка» под руководством государства, описанная Розенштейн-Роданом.

В 1950-е и 1960-е годы Розенштейн-Родан и его студенты из Лондонской школы экономики предприняли множество попыток провести индустриализацию «большого толчка» в различных странах Африки, арабского мира и Азии, недавно получивших независимость. Им даже удалось найти себе последователей в странах Латинской Америки, которые получили независимость уже давно, но переживали экономический застой. Спустя полвека большинство стран, опробовавших на себе указанный рецепт, продолжают прозябать в нищете, изнемогая от безудержной коррупции, погони за рентой и тирании элит. Горстка азиатских экономик, которым в конце XX века удалось успешно развиться до состояния стран с высоким уровнем дохода, – Гонконг, Малайзия, Тайвань и Южная Корея, – доверили свою экономику могущественным магнатам и династиям бизнесменов, чье состояние было привязано к развитию их стран, а не центральным плановым органам, о которых писал Розенштейн-Родан. Ошибка экономиста заключалась в том, что он не предвидел возникновения таких явлений, как рентоориентированное поведение, удушение экономики регулирующими органами и других ошибок государства. То же самое, впрочем, можно сказать о всех представителях основного течения экономической науки той эпохи.

Розенштейн-Родан (Rosenstein-Rodan 1943) считал, что государственный контроль необходим, поскольку в финансовых решениях отдельных корпораций нет согласованности:

Финансовые рынки и институты не годятся для решения задачи индустриализации целой страны. Они оперируют в слишком малых масштабах и не учитывают внешних эффектов. Они занимаются предоставлением капитала лишь отдельным фирмам <….> Они никогда не применяли схему плановой индустриализации, которая позволила бы единовременно спланировать развитие нескольких взаимодополняющих отраслей.

Розенштейн-Родан более или менее точно поставил диагноз, однако ошибался с лечением. Крупные пирамидальные бизнес-группы вполне способны «единовременно спланировать развитие нескольких взаимодополняющих отраслей». На самом деле их первоочередная функция как раз в том, чтобы интернализировать сетевые внешние эффекты, преодолеть проблему вымогательства и силами частного сектора обеспечить общественные блага. То есть они выполняют именно ту функцию, которую Розенштейн-Родан приписывает государству. В качестве примера успешного «большого толчка» под руководством государства чаще всего приводят развитие Японии (см., например: Ohkawa and Rosovsky 1973). Однако экономика Японии прочно встала на ноги лишь после того, как за дело взялись дзайбацу (Morck and Nakamura 2007). В 1970-е годы правительство Южной Кореи почти перестало напрямую вмешиваться в экономику (за исключением секторов, связанных с военными поставками), а в 1980-е годы взяло курс на откровенно неолиберальную политику (Lim and Morck 2013). С конца 1970-х годов и в течение 1980-х годов Южная Корея поднялась в своем статусе из третьего мира в первый. Даже в 1960-е годы, в период, когда вмешательство правительства в экономику чувствовалось, пожалуй, наиболее сильно, выделение субсидий было привязано к успехам на экспортных рынках (см. гл. 4 настоящего тома). По всей видимости, и на первых этапах истории, и сегодня в стремительно развивающихся экономиках, бизнес-группы выполняли функцию частного планового органа, заменяя собой централизованное государственное планирование.

Не до конца очевидно, насколько такой вывод верен по отношению к Китаю. Практически все крупные китайские фирмы, классифицируемые правительством как частные, в действительности входят в пирамидальные группы, над которыми возвышаются государственные предприятия, а не семейства бизнесменов. Подобные структуры занимали видное место в фашистской Италии (Aganin and Volpin 2005). Тем не менее под маской государственного контроля, возможно, скрывается контроль могущественных семейств «царьков» – прямых потомков коммунистических революционеров, основавших КНР. В исследовании Bloomberg отражены позиции, которые в рейтинге владельцев крупнейших государственных предприятий занимают 103 потомка «восьми бессмертных руководителей»[100] (все они к настоящему моменту мертвы и причислены к коммунистическому пантеону выдающихся революционных деятелей). На основе этих данных авторы заключают (Osteretal 2012):

Двадцать шесть потомков «бессмертных» возглавляют государственные компании, господствующие в экономике, либо занимают в них высшие посты <….> Тройка наиболее могущественных наследников – Ван Цзюнь, сын генерала Ван Чжэня, Хэ Пин, зять Дэна Сяопина, и Чэнь Юнь, сын властелина экономической политики при Мао, – либо возглавляли в прошлом, либо продолжают возглавлять государственные компании с совокупной стоимостью активов примерно в 1,6 трлн долларов (по состоянию на 2011 год). Эта сумма превышает одну пятую годового выпуска Китая.

Контролирующие акционеры подобных бизнес-групп – это аналоги советских центральных плановых органов в рамках свободного рынка. Координируя инвестиции в большом и разнообразном наборе секторов экономики, контролируя все важнейшие решения и перераспределяя средства от одних подконтрольных фирм к другим, они, по крайней мере теоретически, осуществляют интернализацию внешних эффектов, преодолевают проблемы вымогательства и даже производят общественные блага частными средствами (Morck 2009). Однако в отличие от центральных плановых органов советского образца, магнаты, стоявшие у руля успешного развития Канады, Японии, Южной Кореи и Швеции (возможно, также и Китая), в качестве инструмента использовали рынки и публичный акционерный капитал, между делом сколачивая личное состояние. Необходимые стимулы, таким образом, обеспечивались.

Морк и Накамура (Morck and Nakamura 2007) приводят свидетельства, что таким образом в эпоху быстрого роста Японии конца XIX – начала XX века действовали семейства, владевшие дзайбацу. У крупнейших бизнес-групп в Турции есть свои частные университеты – такого рода инвестиции делаются прибыльными, возможно, потому, что по окончании университета выпускники с очень высокой долей вероятности устроятся на работу в одну из компаний той же группы (выбор у них невелик).

В замечательном по своей полноте изложении того, как естественный ход событий может привести бизнес-группу к организации «большого толчка» в целом ряде секторов, Ку Ча Кьюн, директор корейской пирамидальной группы LG, объясняет, почему бизнес-группы способны найти решение многочисленным проблемам координации, перечисленным Розенштейн-Роданом (Kim 2011):

В конце 1940-х годов мой отец и я открыли фабрику по изготовлению косметического крема. В то время ни одна компания не могла предложить нам пластиковых крышек для баночек с кремом нужного качества, и нам пришлось открыть бизнес по производству пластика. Производства одних пластиковых крышек было мало для загрузки завода по литью пластика, поэтому мы расширили ассортимент за счет расчесок, зубных щеток и коробочек для мыла. Бизнес по пластику привел нас к производству лопастей для электровентиляторов и телефонных коробок, а это, в свою очередь, привело нас к изготовлению электронных приборов и телекоммуникационного оборудования. Также бизнес по производству пластика привел нас к нефтепереработке, для которой потребовалась компания, осуществляющая танкерные перевозки. Одной только нефтеперерабатывающей компании приходилось выплачивать страховые премии размером в более чем половину совокупной выручки крупнейшей страховой компании в Корее. В результате мы открыли страховую компанию. Этот естественный постепенный процесс эволюции от одного вида бизнеса к другим, связанным с ним, привел к образованию корпорации LG в том виде, в котором мы знаем ее сегодня.

Выпускное испытание

Как только индустриализация «большого толчка» окончена и сформированы институты, позволяющие любой фирме найти в ближайшем окружении другую компанию, с которой можно договориться без лишних расходов, смысл существования бизнес-групп исчезает и агентские проблемы и политэкономические затруднения встают в полный рост. Как и любой институт, в существовании которого заинтересована та или иная могущественная группа людей, пирамидальные бизнес-группы, контролируемые семействами, продолжают действовать. Это продолжается до тех пор, пока серьезный кризис не нарушит статус-кво, не лишит «окопавшиеся» элиты части их богатств, не подорвет веру населения в существующие институты и не появится возможность начать с «чистого институционального листа», пользуясь выражением Олсона (Olson 1984). Величайшие экономические шоки XX века – гиперинфляция в Европе 1920-х годов, Великая депрессия 1930-х годов, Вторая мировая война и повороты экономической политики, продиктованные идеологическим противостоянием эпохи холодной войны, – все это оказало на великие пирамидальные бизнес-группы очень разное воздействие в разных странах.

Бизнес-группы в тупике истории?

В некоторых высоко развитых экономиках крупным пирамидальным бизнес-группам удается поддерживать свои позиции. Однако теперь им приходится вести себя смирно. Семьи, их контролирующие, стремятся показать свою добропорядочность и чаще всего с большой готовностью идут на сотрудничество с популярными у населения правительствами.

Ярчайшим примером такой модели является Швеция (Hogfeldt 2005). Две крупные пирамидальные бизнес-группы имеют контроль над фирмами, на которые приходится примерно половина всей рыночной капитализации шведского бизнеса. Реакция шведских бизнес-групп на Великую депрессию и специфика их адаптации к последующему эксперименту социал-демократов проливают яркий свет на политэкономические проблемы, связанные с такого рода группами. Бизнес-группы, напоминающие японские дзайбацу, выступали главным действующим лицом догоняющей индустриализации конца XIX – начала XX века в Швеции. Рассматривая последние десятилетия этой эпохи, Дамен (Dahmen 1950) говорит о существовании блоков развития – групп развивающихся вместе взаимозависимых секторов.

После того как масса шведских промышленных фирм обанкротилась, на счету у крупнейших банков этой страны скопились огромные невозвратные долги. Два крупнейших кредитора – группа финансовых институтов, принадлежавших семейству Валленбергов, и Svenska Handelsbanken – согласились принять контрольные пакеты акций этих компаний в счет уплаты долга и объединили их в структуры с пирамидальным типом контроля. Пережив Великую депрессию, население Швеции в течение последующих нескольких десятилетий практически непрерывно голосовало за социал-демократов. Сначала отношения у премьер-министров и патриархов семейных бизнес-империй складывались неважно. Однако со временем социал-демократы оценили, насколько удобно заключать сделки с большим бизнесом, просто позвонив несколько раз по телефону. С другой стороны, патриархальные главы семейных бизнес-групп увидели, что могут извлечь для себя пользу из установления барьеров на вхождение в отрасль, возникающих вследствие высоких налогов, жесткого регулирования и субсидирования в рамках структурной промышленной политики. Строгое трудовое законодательство и требования о доскональном раскрытии информации были равносильны запрету на туннелирование. В результате образовался симбиоз, который многие шведы, в том числе рьяные социал-демократы, считали крайне удобным на практике и крайне благотворным[101].

В экономике Италии начала XX века действовало несколько очень крупных пирамидальных бизнес-групп (Aganinand Volpin 2005). В разгар банковского кризиса 1920-х годов Бенито Муссолини захватил власть и национализировал испытывавшие трудности банки. Затем государственные банки стали принимать в счет долгов пакеты акций промышленных компаний и сформировали крупные пирамидальные группы, во главе которых стояли не семейные фирмы, а государственные предприятия. Эти структуры помогли фашистской партии полностью подчинить себе фирмы, зарегистрированные на бирже и имевшие внешне не связанных председателей правления и советы директоров. Фирмы эти номинально продолжали оставаться частными. Однако пирамидальная структура контроля над акциями гарантировала, что в совете директоров каждой из фирм у фашистской партии будет твердое большинство. Правительствам послевоенного времени структуры такого рода оказали большую услугу и вплоть до 1990-х годов, когда в результате массовой приватизации вторую жизнь обрели семейные империи. Крупнейшая на сегодняшний день бизнес-группа страны, принадлежащая семье Агнелли, была самой крупной и до прихода фашистов к власти[102].

Пожалуй, лучший пример естественного отмирания пирамидальных структур дает история Канады (Morck et al 2005). Великая депрессия в этой стране не вызывала никакой радикальной политической трансформации, которая могла бы вывести из равновесия традиционные партии, и в послевоенный период политика оставалась по большей части центристской. Действовавшие в начале XX века группы просто-напросто не прерывали своего существования. Часть их в ходе банкротств 1930-х годов распалась, в то время как другие смогли расшириться за счет покупки дочерних компаний разорившихся семейств. Высокий налог на наследование, действовавший до 1970-х годов, заставлял наследников продавать компании и приводил к урезанию более старых бизнес-групп одновременно с образованием новых[103]. В 1970-е годы, когда страна обратилась к социал-демократической модели, произошел резкий взлет бизнес-групп, а затем, в ходе либерализации 1980-х годов, снова наметился их спад. Вполне обоснованно предположить, что определенную роль в этом процессе сыграла конкуренция со стороны более эффективных фирм из США и других стран.

Тем не менее попыток искоренить пирамидальные бизнес-группы в Канаде никогда не предпринималось. Вместо этого государство попыталось их приручить. Центральное место в хозяйственном праве Канады занимает положение о юридической защите акционеров от притеснения. Это положение позволяет держателям акций и иным заинтересованным сторонам, минуя все уровни контроля, подать иск против конечного контролирующего акционера как физического лица за действия, по их мнению, имеющие притеснительный характер. Хотя акционеры редко пользуются этим, считается, что оно гораздо важнее тех прав акционеров, которым большое значение придают в США. Как показывают в сравнительном межстрановом исследовании Дянков и соавторы (Djankov et al. 2008), законодательные нормы канадского типа служат в большинстве стран наиболее сильным орудием против агентских проблем. Что касается США, то, как говорилось выше, экономическая история этой страны уникальна и там бизнес-группы потеряли свое господствующее положение. По этой причине и выработанные в этой стране институты также уникальны.

Вопрос о том, какие принципы управления бизнес-группами можно считать наилучшими, до сих пор не имеет ответа. В различных странах сформировались очень разные законы. К примеру, бельгийское право требует, чтобы члены правления и совета директоров действовали в интересах бизнес-группы в целом, а не отдельно своей фирмы (Johnson, López-de-Silanes, and Shleifer 2000). Экономисты, посвящая все свое внимание отдельно стоящим корпорациям, едва ли сумели хоть сколько-то проникнуть вглубь проблемы (Morck 2011).

Конец истории для бизнес-групп?

«Большой толчок» в истории стран с высоким доходом – это итоговое испытание, которое может оказаться под силу не всем выпускникам, то есть акционерам, контролирующим бизнес-группы. Успешное развитие приводит к появлению эффективных рынков и высококачественных общественных благ, таких как образование и государственная система здравоохранения. Каждое из них лишь подчеркивает недостатки унаследованной от прежней эпохи модели корпоративного управления: действует регрессия к среднему в уровне талантов[104], у руководителей, не связанных с собственниками узами родства, притупляются стимулы, родственники в семейных фирмах получают непомерные гарантии занятости, между неуживчивыми наследниками и наследницами империй разгораются опустошительные распри. По мнению Чэндлера (Chandler 1977, 1990), экономическое развитие сопровождается угасанием бизнеса под семейным контролем и расцветом фирм, управляемых профессиональными менеджерами. В качестве подтверждения своей мысли он указывает на процесс трансформации в четырех крупных экономиках: Соединенных Штатах, Великобритании, Японии и Германии. Хотя семейные фирмы сохраняются во всех четырех странах и составляют большую часть пресловутых Mittelstand – мелких и средних предприятий, – вывод Чэндлера в основе своей верен. В каждом из случаев подобная трансформация являлась результатом крупных экономических шоков.

В Соединенных Штатах таким шоком стала Великая депрессия (Morck 2005). В конце 1920-х годов начала нарастать критика пирамидальных бизнес-групп за то, что они уходили от налогов, осуществляя туннелирование в рамках оппортунистического поведения, использовали скрытые картели, лишали устойчивости экономику и наделяли слишком большой властью слишком малое число людей. «Новый курс», начатый президентом Рузвельтом в середине 1930-х годов, был в том числе нацелен непосредственно против бизнес-групп: дивиденды, выплачиваемые корпорациями одной группы друг другу, были подвергнуты двойному налогообложению, создание крупных пирамидальных структур в сфере коммунальных услуг было запрещено, а налоговая система изменена таким образом, чтобы у семейств возник сильный стимул прекратить деятельность своих пирамид. К концу 1930-х годов пирамидальные группы, которые прежде действовали в большинстве секторов экономики США, практически полностью исчезли[105]. Сегодня большинство крупных американских фирм находится во владении широкого круга акционеров, среди которых ни один не занимает господствующего положения, – и это в большинстве своем независимые компании. В США торгуемые на бирже предприятия не держат у себя контрольного пакета акций других американских фирм, за исключением случаев, когда открыт процесс поглощения или изъятия инвестиций.

В Германии гиперинфляция и Великая депрессия привели к власти Национал-социалистическую партию Адольфа Гитлера (Fohlin 2005, 2007; Weitz 1997). Семейства, имевшие контроль над величайшими пирамидальными группами Германии, часто осуществляли его с помощью цепочек контрольных, но не мажоритарных пакетов акций. Чтобы расширить влияние партии на частный бизнес страны, нацисты изменили правила, по которым акционеры распоряжались своими голосами, наделив правом голосовать от имени публичных акционеров банки, где их бумаги находились на хранении. После того как несколько крупнейших банков страны прошли ариизацию, в руках лиц, лояльных к НСДАП, оказалось сосредоточено число голосов, достаточное для контроля над советами директоров большинства крупных фирм Германии. Ответственность директоров перед акционерами сменилась ответственностью перед всеми заинтересованными сторонами: акционерами, кредиторами, рабочими, общественностью и, что самое главное, – рейхом и его фюрером.

С учетом небольших видоизменений эта система существует и по сей день. В большинстве крупных немецких фирм руководят профессиональные менеджеры, в первую очередь лояльные к наиболее могущественным банкам страны, от голосов которых полностью зависит их карьера. Поскольку банки имеют рассеянную структуру владения, банкиры совместно контролируют состав собственных советов директоров.

Япония пережила в XX веке ряд опустошительных кризисов (Morck and Nakamura 2005). Землетрясение 1923 года разрушило значительную часть ее промышленной базы, а торговые барьеры времен Великой депрессии привели к простаиванию еще более значительной части ее индустриальных мощностей. В условиях, когда народная поддержка либеральной демократии угасала, военные методом точечных политических убийств медленно продвигались к власти. В результате ряда реформ военные заняли места в компаниях и их советах директоров, а штаб по военному планированию вскоре стал распоряжаться инвестициями, дивидендными выплатами и производством.

Капитуляция Японии и последующая ее оккупация обернулись еще большим кризисом. Когда в 1945 году американские военные взяли в свои руки японскую экономику, по степени жесткости контроля она напоминала централизованно планируемую экономику Советского Союза. Сторонники «нового курса» Рузвельта, перед которыми была поставлена задача перестроить Японию, не считали целесообразным возвращать фирмы семействам, пирамидальные группы которых до войны занимали в экономике господствующее положение. Контрольные пакеты акций, ранее принадлежавшие семьям и корпорациям, были изъяты и проданы либо перераспределены между рабочими. Когда в 1952 году американцы покинули Японию, корпоративный сектор ее экономики был во многом похож на корпоративный сектор экономики США сегодня: большинство крупных фирм были независимыми.

Последовали две волны недружественных поглощений – захватчики скупали контрольные пакеты у фирм с низкими экономическими показателями и угрожали их менеджерам увольнением. Конец этому положило изобретение банком «Митцуи» важного способа защиты от поглощений – кэйрэцу, новой формы бизнес-группы. Замысел этой оборонительной тактики состоял в следующем: в группу объединялись один или два десятка фирм, каждая из которых выпускала новые акции числом, превышающим число акций на рынке. Затем эти акции продавались участвовавшим в схеме компаниям и в итоге у каждой из них на счету оказывался один или два процента акций каждой фирмы – участницы группы. В результате возникало такое распределение акций, при котором ни у одной из фирм не было единственного контролирующего акционера. Однако их менеджеры оказывались застрахованными от недружественного поглощения, поскольку каждый из них был связан обещанием не продавать свою долю акций, в совокупности составлявших большинство капитала каждой из фирм группы (Lazonick 2004).

Хотя, в сущности, кэйрэцу всегда оставались лишь средством защиты от поглощения, во время подъема японской экономики 1980-х годов они стали предметом восхищения для иностранных экспертов. Сегодня кэйрэцу подвергаются критике со стороны инвесторов за слишком низкие показатели финансовой результативности и многие крупные кэйрэцу, по всей видимости, постепенно распадаются. В настоящее время фирмы, прежде входившие в кэйрэцу, активно принимают «ядовитые пилюли»[106].

В Великобритании период разорительной депрессии и войны сменился эпохой правления радикальных лейбористов (Cheffins 2009; Franks, Mayer, and Rossi 2005). Они организовали отраслевые пенсионные фонды, вскоре превратившиеся в основных акционеров крупных британских фирм. Пенсионные фонды были недовольны слабым ростом биржевых котировок фирм, входивших в пирамидальные группы, и стали добиваться от Лондонской фондовой биржи изменения норм, регулирующих поглощения. Их усилия увенчались успехом. Новые нормы регулирования поглощений, которые были приняты в 1968 году и продолжают действовать сегодня, требуют, чтобы всякий акционер, решивший приобрести 30 % акций фирмы, зарегистрированной на бирже, предложил выкупить весь 100-процентный пакет. В результате кипучей деятельности скупщиков акций и пенсионных фондов пирамидальные группы в Британии по большей части исчезли.

В других странах прогноз Чэндлера о том, что экономическое развитие неизбежно влечет за собой переход управления к профессиональным менеджерам, к настоящему моменту не нашел подтверждения (La Porta, López-de-Silanes, and Shleifer 1999). Вполне возможно, что это вопрос времени и Чэндлер в итоге окажется прав. Опробованные на практике методы расформирования пирамидальных бизнес-групп являются объектом пристального внимания политиков во многих странах, где бизнес-группы в скором времени могут перейти из-под управления магнатов, всего добившихся собственными силами, в руки к их наследникам или лицам с не столь грандиозными талантами. Южнокорейские чеболи также подвергаются все более резкой критике (Albrechtetal 2010; Kim 2000). Деятельность могущественных пирамидальных структур переосмысливается в настоящее время и в Израиле (Kosenko 2007). В этих и других странах конфликты между наследниками состояний и смена владельцев, возможно, ведут к ослаблению власти бизнес-групп (см., например, Bertrand et al. 2008).

Есть ли будущее у тех, кто сопротивляется истории?

Какой вывод следует из утверждения о том, что бизнес-группы полезны как механизм, координирующий развитие в фазе «большого толчка», однако превращаются в обузу для экономического роста после достижения страной статуса экономики первого мира? Если это утверждение верно, то устойчивость бизнес-групп превращается в проблему для государственной политики. Способствуя успешному «большому толчку», крупные бизнес-группы постепенно утрачивают свой raison d’être (фр. смысл существования). В результате могущественные семьи, чей экономический и социальный статус зависит от сохранения влияния их бизнес-групп, могут видеть в успешном развитии не цель, а угрозу для себя.

Раджан и Зингалес (Rajan and Zingales 2003, 2004) показывают, что́ в истории многих стран существовал период бурной финансовой либерализации. Однако, как только первоначальная группа предпринимателей накапливала капитал, достаточный для строительства бизнес-групп, политика этих государств разворачивалась в противоположном направлении. Эти авторы полагают, что первое поколение успешных деловых семейств может заставить правительство законсервировать финансовую систему ради поддержания выгодного для себя статус-кво. Его экономическое и социальное господство, таким образом, поддерживается ценой торможения или даже полной остановки экономического развития. В результате государство застревает где-то на полпути своего процесса развития. Все большее число публикаций описывает, каким образом государства застревают в «ловушке среднего уровня дохода» (Eichengreen, Park, and Shin 2011). После того как крупные бизнес-группы захватывают командные высоты в экономике, необходимые для координации «большого толчка», сместить их с этой позиции может оказаться очень трудно. Обширные ресурсы и масштаб деятельности делают из них почти неуязвимого политического лоббиста (Morck and Yeung 2004). Изымая денежные средства из своих фирм, богатых ресурсами, коммунальных предприятий с регулируемыми тарифами и гарантированной нормой доходности, а также подконтрольных финансовых институтов, имеющих государственные гарантии, бизнес-группы могут свободно направлять эти средства на поддержание остальных фирм и даже на развязывание ценовых войн с целью ограничения конкуренции. До тех пор пока для контролирующего акционера социальные и экономические выгоды от сохранения контроля превышают потенциальные выгоды от дальнейшего развития экономики, подобная ситуация будет сохраняться.

Торможение развития – это не только внутренняя проблема отдельных стран. У экономик первого мира сформировалась зависимость от растущего спроса в странах с формирующимся рынком, в первую очередь в Китае и Индии. Диспропорции в экономике этих стран, приобретающих все большее значение в мире, могут, таким образом, причинять ущерб глобальной экономике. Общий итог торможения в развитии развивающихся стран, – это подавленное состояние спроса на экспорт, поставляемый развитыми экономиками. И что, возможно, самое важное, торможение развития не дает миллионам людей реализовать свой потенциал и замедляет общий прогресс человечества. Перед нами стоит слишком много проблем, требующих неотложного решения, чтобы мы могли себе позволить впустую растрачивать таланты и мыслительные ресурсы.

Заключение

Бизнес-группы могут играть важную роль на ранних этапах развития страны. В развитой капиталистической экономике деятельность любой фирмы неявно зависит от того, вплетена ли она в большую сеть институтов и других фирм, способных эффективно устанавливать цены на сырье, продукцию и дополнительные товары. Без этого отрицательные сетевые эффекты, проблемы вымогательства и другие рыночные ошибки могут задерживать индустриализацию. В странах – первопроходцах промышленного развития индустриализация заняла столетия отчасти потому, что эти проблемы решались медленно, путем проб и ошибок. Отказ от рыночных сил и возложение задачи размещения ресурсов на плечи центральных плановых органов плох потому, что государство тоже не застраховано от ошибок, еще сильнее тормозящих экономическое развитие. Бизнес-группы можно рассматривать как механизм частного сектора, позволяющий интернализировать сетевые внешние эффекты, разрешить проблемы вымогательства и компенсировать другие недостатки институтов. Этот механизм облегчает процесс бурного экономического развития, которое обещают сторонники индустриализации «большого толчка». Таким образом, крупные бизнес-группы выступают главным действующим лицом в странах догоняющей индустриализации, а также тех, кто сейчас впервые проходит бурное промышленное развитие. Возможно, если бы пирамидальные структуры были изобретены раньше, они помогли в координации стремительной индустриализации и в таких первопроходческих экономиках, как Великобритания.

После того как «большой толчок» успешно завершен, недостатки корпоративного управления, характерные для бизнес-групп, и их способность нивелировать действие рыночных сил могут полностью перекрыть их положительные стороны, вследствие чего бизнес-группы могут стать помехой для экономического развития (Morck, Wolfenzon, and Yeung 2005). Конечно, события не обязательно должны идти по такому сценарию: во многих развитых странах бизнес-группы продолжают работать, подчиняясь жестким требованиям транспарентности, запретам на проведение сделок, в отношении которых имеется заинтересованность, и другим правовым и регулятивным ограничениям. В других странах, в первую очередь в США и Великобритании, нормы налоговой политики и регулирования были изменены специально для того, чтобы прекратить деятельность бизнес-групп и разбить их на независимые корпорации. Еще одной категории стран, представленной, в первую очередь, Японией и Германией, в наследство от истории, особенно богатой на экономические и политические перипетии, достались уникальные по своей структуре бизнес-группы и в несколько меньшей мере – традиционные пирамиды под семейным контролем. Как показывает Олсон (Olson 1984), крупные институциональные изменения, как правило, следуют за большими кризисами, приводящими к утрате группами интересов своих позиций. В соответствии с этой логикой, разница в способах, которыми различные страны реорганизовали систему контроля над корпорациями в ответ на большие кризисы, во многом объясняет, почему возникли столь различные «оттенки» капитализма (Morck and Yeung 2009)[107]. Аналогичный выбор в скором времени предстоит сделать и новым развитым странам. Экономическая история говорит не в пользу дальнейшего безграничного господства горстки крупных бизнес-групп и подсказывает несколько жизнеспособных альтернатив.

Экономики, которые все время развиваются, но никак не разовьются, рискуют попасть в «ловушку среднего уровня дохода» из-за временной несогласованности. Крупные семейные бизнес-группы ex ante (лат. заранее) заинтересованы в стремительном развитии. Однако ex post (лат. по факту) они тормозят развитие[108]. Крупные бизнес-группы под семейным контролем способны поднять развивающуюся экономику в ранг стран первого мира: это произошло с Японией, Южной Кореей и другими государствами. Однако когда эта задача успешно решена, экономическая необходимость в бизнес-группах отпадает. В том случае, если подобная перспектива создает угрозу для статус-кво, выгодного контролирующим семейные конгломераты акционерам, деловая элита развивающейся страны в ответ может затормозить или даже остановить развитие.

Литература

Зингалес, Л., Раджан, Р. Г. (2004). Спасение капитализма от капиталистов. Скрытые силы финансовых рынков – создание богатства и расширение возможностей. М.: Институт комплексных стратегических исследований.

Олсон, М. (2013). Возвышение и упадок народов. М.: Новое издательство.

Ades, A. and R. di Tella (1997). “National Champions and Corruption: Some Unpleasant Interventionist Arithmetic,” Economic Journal 107: 1023–1042.

Aganin, A. and P.Volpin (2005). “The History of Corporate Ownership in Italy,” in R. Morck (ed.), A History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. University of Chicago Press, pp. 325–361.

Albrecht, C., C. Turnbull, Y. Zhang, and C. Skousen (2010). “The Relationship between South Korean Chaebols and Fraud,” Management Research Review 33 (3): 257–268.

Aldrighi, D. M. and F. Postali (2011). “Business Groups in Brazil,” in Colpan et al.

Almeida, H. and D.Wolfenzon (2006). “Should Business Groups Be Dismantled? The Equilibrium Costs of Efficient Internal Capital Markets,” Journal of Financial Economics 79 (1): 99-144.

Attig, N., W. M. Fong, Y. Gadhoum, and L. H. P. Lang (2006). “Effects of Large Shareholding on Information Asymmetry and Stock Liquidity,” Journal of Banking & Finance 30: 2875–2892.

Bae, K. H., J. K. Kang, and J. M. Kim (2002). “Tunneling or Value Added? Evidence from Mergers by Korean Business Groups,” Journal of Finance 57: 2695–2740.

Bank, S. and B. Cheffins (2010). “The Corporate Pyramid Fable,” UCLA School of Law Working Paper.

Barca F. and M. Becht, eds. (2001). The Control of Corporate Europe. New York: Oxford University Press.

Baumol, W. (1990). “Entrepreneurship: Productive, Unproductive, and Destructive,” Journal of Political Economy 98 (5): 893–921.

Bebchuk, L. A., R. Kraakman, G. G. Triantis (2000). “Stock Pyramids, Cross-Ownership, and Dual Class Equity: The Mechanisms and Agency Costs of Separating Control from Cash-Flow Rights,” in Concentrated Corporate Ownership. Chicago and London: University of Chicago Press, NBER Conference Report series, 295–315.

Becht, M., J.B.De Long (2005). “Why Has There Been So Little Block Holding in America?” in R. K. Morck (ed.) A History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. Chicago and London: University of Chicago Press, 613–660.

Berle, A. and G.Means (1932). Modern Corporation and Private Property. New York: Commerce Clearing House.

Bertrand, M., S. Johnson, K. Samphantharak, A. Schoar (2008). “Mixing Family with Business: A Study of Thai Business Groups and the Families Behind Them,” Journal of Financial Economics 88: 466.

Bonbright, J. C. and G. C. Means (1932). The Holding Company: Its Public Significance and its Regulation. New York: McGraw-Hill Book Co.

Chan, L.K.C., J.Lakonishok, and T.Sougiannis (2001). “The Stock Market Valuation of Research and Development Expenditures,” Journal of Finance 56 (6): 2431-245^6.

Chan, S. H., J. Martin, and J. Kensinger (1990). “Corporate Research and Development Expenditures and Share Value,” Journal ofFinancial Economics 26 (2): 255–276.

Chandler, A. (1977). The Visible Hand: The Managerial Revolution in American Business. Cambridge, MA: Belknap Press.

–-. (1990). Scale and Scope: The Dynamics of Industrial Capitalism. Cambridge, MA: Belknap Press.

Charumilind, C., R. Kali, and Y. Wiwattankantang (2006). “Connected Lending: Thailand before the Financial Crisis,” Journal of Business 79: 181–218.

Cheffins, B. (2009). Corporate Ownership and Control: British Business Transformed. Oxford University Press.

Chung, C.-N. and I. P. Mahmood (2011). “Business Groups in Taiwan,” in Colpan et al.

Claessens, S., S. Djankov, J.P. H. Fan, and L.Lang (2002). “Disentangling the Incentive and Entrenchment Effects of Large Shareholdings,” Journal of Finance 57 (6): 2741–2771.

Colpan, A. M. (2011). “Business Groups in Turkey,” in Colpan et al.

T. Hikino, and J. R. Lincoln (2011). The Oxford Handbook of Business Groups. Oxford University Press.

Dahmen, E. (1950). Entrepreneurial Activity and the Development of Swedish Industry 1919–1939. Homewood IL: American Economic Translation Series, Irwin.

De Long, J. B. (1991). “Did J. P. Morgan’s Men Add Value? An Economist’s Perspective on Financial Capitalism,” in Peter Temin (ed.), Inside the Business Enterprise: Historical Perspectives on the Use of Information. University of Chicago Press for NBER, pp. 205–236.

Djankov, S., J. Montalvo, and M. Reynal-Querol (2008). “The Curse of Aid,” Journal of Economic Growth 13: 169–194.

Djankov, S., R.La Porta, F.López-de-Silanes, and A.Shleifer (2008). “The Law and Economics of Self-Dealing,” Journal ofFinancial Economics. 88 (3): 430–465.

Doukas, J. and L.Switzer (1992). “The Stock Market’s Valuation of R&D Spending and Market Concentration,” Journal of Economics and Business 44 (2): 95-114.

Easterly, W. (2006). The White Man’s Burden: Why the West’s Efforts to Aid the Rest have doneso much Ill and so little Good. New York: Penguin Press.

Edwards, J. S. S. and A. Weichenrieder (2004). “Ownership Concentration and Share Valuation,” German Economic Review 5: 143–171.

Eichengreen, B., D. Park, and K. Shin (2011). “When Fast Growing Economies Slow Down: International Evidence and Implications for China,” NBER Working Paper No. 16919.

Faccio, M. and L. H. P. Lang (2002). “The Ultimate Ownership of Western European Corporations,” Journal ofFinancial Economics 65 (3): 365–395.

Fan, J., T.J.Wong, and T.Zhang (in press). “Institutions and Organizational Structure: The Case of State-Owned Corporate Pyramids,” Journal of Law, Economics^ Organization.

Fogel, K. (2006). “Oligarchic Family Control, Social Economic Outcomes, and the Quality of Government,” Journal of International Business Studies 37: 603.

Fohlin, C. (2005). “The History of Corporate Ownership and Control in Germany,” in R. Morck (ed.), A History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. University of Chicago Press, pp. 223–277.

–-. (2007). Finance Capitalism and Germany’s Rise to Industrial Power. Cambridge University Press.

Fracchia, E., L.Mesquita, and J.Quiroga (2011). “Business Groups in Argentina,” in Colpan et al.

Franks, J., C.Mayer, and S.Rossi (2005). “Spending Less Time with the Family: The Decline of Family Ownership in the United Kingdom,” in R. Morck (ed.), A History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. University of Chicago Press, pp. 581–607.

Goldstein, A. (2011). “Business Groups in South Africa,” in Colpan et al.

Gompers, P. and J.Lerner (2004). Venture Capital Cycle. Cambridge, MA: The MIT Press.

–-. (2006). The Venture Capital Cycle. 2nd edn. Cambridge, MA: The MIT Press.

Guriev, S. (2011). “Business Groups in Russia,” in Colpan et al.

Guriev, S. and A.Rachinsky (2005). “The Role of Oligarchs in Russian Capitalism,” Journal of Economic Perspectives 19 (1): 131–150.

Hall, P. and D. Soskice, eds. (2001). Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage. Oxford University Press.

Haque, M. and H. M. Kabir (2001). “Diversification as a Corporate Strategy for a Family controlled Business Group in a Frontier Market” Journal of Social, Political, and Economic Studies 26 (4): 719–758.

Hogfeldt, P. (2005). “The History and Politics of Corporate Ownership in Sweden,” in R. Morck (ed.), A History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. University of Chicago Press, p. 62.

Hoshino, T. (2011). “Business Groups in Mexico,” in Colpan et al.

Jaffe, A. (1986). “Technological Opportunity and Spillovers of R&D: Evidence from Firms’Patents, Profits, and Market Value,” American Economic Review 76: 984-1001.

Jensen, M.C. and W.H.Meckling (1976). “Theory of the Firm: Managerial Behavior, Agency Costs and Ownership Structure,” Journal of Financial Economics 3 (4): 305–360.

Johnson, L. and B. Pazderka (1993). “Firm Value and Investment in R&D,” Managerial and Decision Economics 14: 15–24.

Johnson, S., F.López-de-Silanes, and A.Shleifer (2000). “Tunneling,” American Economic Review 90: 22–27.

Jones, G. (2000). Merchants to Multinationals: British Trading Companies in the Nineteenth and Twentieth Centuries. Oxford University Press.

Khanna, T and R.Fisman (2004). “Facilitating Development: The Role of Business Groups,” World Development 32 (4): 609–628.

Khanna, T and K. Palepu (2000a). “Is Group Affiliation Profitable in Emerging Markets? An Analysis of Diversified Indian Business Groups,” Journal of Finance 55 (2): 867–893.

–-. (2000b). “Emerging Market Business Groups, Foreign Investors, and Corporate Governance,” in R.Morck (ed.), Concentrated Corporate Ownership. National Bureauof Economic Research Conference Report. University of Chicago Press, pp. 265–294.

–-. (2005). “The Evolution of Concentrated Ownership in India: Broad Patterns and a History of the Indian Software Industry,” in R. Morck (ed.), The History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. University of Chicago Press, pp. 283–320.

Khanna, T and Y.Yafeh (2007). “Business Groups in Emerging Markets: Paragons or Parasites?” Journal of Economic Literature 45 (2): 331–372.

Kim, E. (2006). “The Impact of Family Ownership and Capital Structures on Productivity Performance of Korean Manufacturing Firms: Corporate Governance and the‘Chaebol Problem,’” Journal of the Japanese and International Economies 20 (2): 209–233.

Kim, H. (2011). “Business Groups in South Korea,” in Colpan et al.

King, R. and R. Levine (1993). “Finance and Growth: Schumpeter Might Be Right,” Quarterly Journal of Economics 108: 717–737.

Kosenko, K. (2007). “Evolution of Business Groups in Israel: Their Impact at the Level ofthe Firm and the Economy,” Israel Economic Review 5 (2): 55–93.

Kosenko, K. and Y. P. Yafeh (2011). “Business Groups in Israel,” in Colpan et al.

Krueger, A. O. (1974). “The Political Economy of the Rent-Seeking Society,” American Economic Review 64: 13.

Kydland, F. and E. Prescott (1977). “Rules Rather than Discretion: The Inconsistency of Optimal Plans,” Journal of Political Economy 85 (3): 473–492.

La Porta, R. and F. López-de-Silanes (1999). “The Benefits of Privatization: Evidence from Mexico,” Quarterly Journal of Economics 114 (4): 1193–1242.

La Porta, R., F. López-de-Silanes, and A.Shleifer (1999). “Corporate Ownership around the World,” Journal of Finance 54 (2): 471–517.

Lazonick, W. (2004). “The Innovative Firm,” in J. Fagerberg, D. C. Mowery, and R. R. Nelson(eds.), Oxford Handbook of Innovation. Oxford University Press, pp. 29–55.

Leff, N. (1978). “Industrial Organization and Entrepreneurship in the Developing Countries: The Economic Groups,” Economic Development and Cultural Change 26 (4): 661–675.

Lim, W. and R.Morck (2013). “The Long Shadow of the Big Push,” Alberta School of Business working paper. Edmonton: University of Alberta.

Mahoney, P. G. (2012). “The Public Utility Pyramids,” Journal of Legal Studies 41: 37–66.

Masulis R., P.Pham, and J. Zein (2011). “Family Business Groups around the World: Costs and Benefits of Pyramids,” Review ofFinancial Studies 24 (11): 3556–3600.

Morck, R. (2005). “How to Eliminate Pyramidal Business Groups: The Double Taxation of Inter-corporate Dividends and Other Incisive Uses of Tax Policy,” in J. Poterba (ed.), Tax Policy and the Economy. Vol. XIX. Cambridge, MA: The MIT Press, 135–179.

–-. (2009). “The Riddle of the Great Pyramids,” in A. Colpan and T Hikino (eds.), Oxford Handbook of Business Groups. Oxford University Press.

–-. (2011). “Finance and Governance in Developing Economics,” Annual Review of Financial Economics 3: 375–406.

Morck, R. and M. Nakamura (2005). “A Frog in a Well Knows Nothing of the Ocean: A History of Corporate Ownership in Japan,” in R. Morck (ed.), A History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. University of Chicago Press, pp. 367–459.

–-. (2007). “Business Groups and the Big Push: Meiji Japan’s Mass Privatization and Subsequent Growth,” Enterprise and Society 8 (3): 543–601.

Morck, R., M. Percy, G. Tian, and B. Yeung (2005). “The Rise and Fall of the Widely Held Firm: A History of Corporate Ownership in Canada,” in R. Morck (ed.), A History of Corporate Governance around the World: Family Business Groups to Professional Managers. University of Chicago Press, 65-140.

Morck, R., A.Shleifer, and R.Vishny (1988). “Management Ownership and Market Valuation: An Empirical Analysis,” Journal of Financial Economics 20 (1/2): 293–315.

Morck, R., D. Stangeland, and B. Yeung (2000). “Inherited Wealth, Corporate Control, and Economic Growth: The Canadian Disease?” in R. Morck (ed.), Concentrated Corporate Ownership. University of Chicago Press, 319–369.

Morck, R., D.Wolfenzon, and B.Yeung (2005). “Corporate Governance, Economic Entrenchment, and Growth,” Journal of Economic Literature 43: 655–720.

Morck, R. and B. Yeung (2004). Family Control and the Rent-seeking Society. Entrepreneurship: Theory and Practice 28, 18.

–-. (2009). “Never Waste a Good Crisis: An Historical Perspective on Comparative Corporate Governance,” Annual Review of 'Financial Economics 1: 145–179.

Murphy, K. M., A. Shleifer, and R. Vishny (1989). “Industrialization and the Big Push,” Journal of Political Economy 97 (5): 1003–1026.

Ohkawa, K. and H.Rosovsky (1973). Japanese Economic Growth Trend Acceleration in the Twentieth Century. Oxford University Press

Olson, M. (1984). The Rise and Decline of Nations. New Haven, CT: Yale University Press.

Oster, S., M. Forsythe, N. Khan, D. Lawrence, and H. Sanderson (2012). “Heirs of Mao’s Comrades Rise as New Capitalist Nobility,” Bloomberg News, December 26, 2012 at www.bloomberg.com/news/2012-12-26/immortals-beget-china-capitalism-from-citicto-godfather-of-golf.html.

Rajan, R. and L. Zingales (2003). “The Great Reversals: The Politics of Financial Development in the Twentieth Century,” Journal of Financial Economics 69 (1): 5-5^0.

–-. (2004). Saving Capitalism from the Capitalists: Unleashing the Power of Financial Markets to Create Wealth and Spread Opportunity. Princeton University Press.

Rosenstein-Rodan, P. N. (1943). “Problems of Industrialisation of Eastern and South-Eastern Europe,” Economic Journal 53: 202–211.

Sachs, J. and A. Warner (2001). “The Curse of Natural Resources,” European Economic Review 45: 827–838.

Sarkar, J. (2011). “Business Groups in India,” in Colpan et al.

Shiba, T. and M.Shimotani (1997). Beyond the Firm: Business Groups in International and Historical Perspective. Oxford and New York: Oxford University Press.

Shleifer, A. and R. Vishny (1993). “Corruption,” Quarterly Journal of Economics 108 (3): 599-617.

–-. (1997). “A Survey of Corporate Governance,” Journal of 'Finance 52 (2): 737–783.

Stigler, G. J. (1971). “The Theory of Economic Regulation,” Bell Journal of Economics 3: 3-18.

Stulz, R.M. (1988). “Managerial Control of Voting Rights: Financing Policies and the Market for Corporate Control,” Journal of Financial Economics 20 (1/2): 25–54.

Suehiro, A. and N. Wailerdsak (2011). “Business Groups in Thailand,” in Colpan et al.

Tian, G. (2006). Three Essays on Corporate Control in Canada. University of Alberta doctoral thesis in finance.

Trujillo, M. A., A. Guzman, M. G. Ferrero, and C. P. Vejarano (2012). Family Involvement and Dividend Policy in Listed and Non-Listed Firms. Galeras de Administracion Facultad de Administracion Universidad de Los Andes.

Tsui-Auch, L.S., T.Yoshikawa (2011). “Business Groups in Singapore,” in A.Colpan and T. Hikino (eds.), Oxford Handbook of Business Groups. Oxford University Press.

Weitz, J. (1997). Hitler’s Banker: Hjalmar Horace Greeley Schacht. Boston, MA: Little, Brown.

Williamson, O. (1975). Markets and Hierarchies. New York: The Free Press.

8. Финансовый капитализм

Роналд Мичи

Введение

В ПОСЛЕДНИЕ двести пятьдесят лет под воздействием внешних сил, а также собственной динамики развития финансовый капитализм претерпел коренные изменения. Благодаря революции в средствах связи физические расстояния перестали быть преградой, что привело к обострению конкуренции между финансовыми центрами и в то же время связало их воедино в глобальную сеть. Рост многонациональных и многофилиальных компаний, расширение масштабов их деятельности позволил им выполнять некоторые функции самостоятельно, не прибегая к услугам банков и финансовых рынков. Структура и состав финансовых систем формировались законодательством и мерами правительственного контроля, которые в одних отношениях способствовали, а в других – препятствовали глобализации. Финансовый капитализм при этом постоянно эволюционировал. Хотя его базовые принципы оставались неизменными, трансформировались финансовые продукты и процессы, равно как и структуры, через которые они реализовывались, а также формы контроля над ними. Благодаря этой внутренней энергии развития финансовый капитализм превратился в господствующую экономическую систему XIX века и смог успешно пережить две мировые войны, всемирный экономический кризис и противоборство государств XX столетия. Однако этот внутренний динамизм вместе с тем порождал периодические приступы безудержной спекуляции и банковских банкротств, а также напряженность между поставщиками и пользователями капитала (хотя сам же и предоставлял средства для решения возникающих проблем). Так как финансовый капитализм постоянно пересоздавал себя заново, нельзя говорить о каком-то единственном типе – на разных этапах развития и в разных странах он приобретал самые разные формы (см. гл. 1 настоящего тома).

Финансовые инновации

Инновации – это сердце финансового капитализма. Именно благодаря новым инструментам он справляется с внешними вызовами и использует открывающиеся возможности, что и придает ему внутренний динамизм. К инновациям относятся не только новые финансовые инструменты, рынки и типы организаций, но и новые виды регулирования. Стимул к финансовым инновациям создавался благодаря тому, что финансовые организации стремились привести в более полное соответствие противоположные интересы кредиторов и заемщиков, покупателей и продавцов и при этом заработать прибыль. Кредиторы желали более высокой ставки процента, в то время как заемщики – более низкой. Покупатели искали наименьшую цену, в то время как продавцы стремились предложить самую высокую. Хотя главную роль играла цена, у финансовых продуктов были и другие важные параметры, в том числе объем, тип, географические и временные характеристики. Процесс финансовых инноваций мог затрагивать все пять параметров или всего один из них. Каковы бы ни были причины и конкретное содержание инноваций, они всегда относились к одной из четырех основных категорий, а именно: инновации в сфере финансовых продуктов, рынков, организаций и способов регулирования. Инновации в сфере финансовых продуктов заключались в изобретении новых инструментов, которые отвечали бы определенной потребности. Инновации в сфере рынков означали создание системы торговли, через которую эти продукты могли бы продаваться и покупаться. Организационные инновации означали, что отдельные виды финансовой деятельности соединяются таким образом, чтобы их сумма была больше отдельных частей. Инновации в сфере регулирования решали задачу снижения рисков и тем самым должны были помочь извлечь максимальную пользу из существующих продуктов, рынков и способов организации. Эти инновации развивались не в вакууме, а как составляющие части единой эволюционирующей финансовой системы. Каждая из них по замыслу должна была удовлетворять некоей конкретной потребности и, следовательно, зависела от уже существующей финансовой системы, в свою очередь, оказывая на нее воздействие и определяя направления ее будущего развития и ее облик.

Хотя финансовые инновации имеют долгую историю, большой рывок вперед был сделан в XIX веке благодаря резкому росту благосостояния и торговли. Особенно значимый прогресс произошел с точки зрения выгод, извлекаемых из новых финансовых продуктов, совершенства рынков, влияния финансовых организаций и методов саморегулирования. Этот период пышного роста инноваций внезапно оборвался в 1914 году. В ходе обеих мировых войн государство в значительной степени подчинило себе финансовые рынки, добиваясь, чтобы все ресурсы национальной экономики были направлены на решение единственной задачи – победы в войне. В период между войнами многие банки, оказавшись вследствие зыбких экономических условий на грани (или за гранью), в конце концов попали под контроль государства, тогда как международные финансовые операции стали жестко ограничиваться из-за желания правительств ограничить зону финансового заражения и не допустить роста нестабильности в сфере денежного обращения. И даже после окончания войны процесс финансовых инноваций в течение четверти века протекал вяло, поскольку правительства вводили запреты и ограничения на те продукты, рынки и организации, которые, как считалось, ответственны за пережитый экономический хаос. Тем не менее и до Второй мировой войны, и после нее финансовые инновации продолжались, поскольку было необходимо преодолевать нестабильность и обходить государственные меры контроля. В середине 1970-х годов открылась эпоха ослабления или отмены регулятивных инструментов, и начался новый период расцвета инноваций. Глобальный кризис 2007–2008 годов, таким образом, впервые серьезно поставил под вопрос продолжение этой новой эпохи финансового капитализма (Rajan and Zingales 2003).

Производство инноваций в основном ограничено небольшим числом финансовых центров. Торговля заемными деньгами, ценными бумагами, деривативами и иностранной валютой сосредоточена в немногочисленных местах, которые имеют наибольшую плотность рынка и которые, по сути, постоянно диктуют цену всему остальному миру. Даже самое маленькое преимущество в доступе к рынку или свежим новостям очень высоко ценится в конкурентной гонке, где каждый стремится первым получить прибыль из быстро появляющихся и исчезающих возможностей купить или продать. Кроме того, лишь в небольшом числе точек мира существовало достаточно большое число талантливых специалистов, способных разрабатывать изощренные финансовые продукты, а также организовывать и администрировать сложные сделки и деловые предприятия. Чтобы осуществлять финансовую деятельность такого рода, требовался постоянный и тесный контакт на личном уровне между людьми, которые знали друг друга и пользовались взаимным доверием. Однако, кроме этих центростремительных сил, притягивавших финансовую деятельность к центрам вроде Лондона и Нью-Йорка, вследствие дороговизны ведения там дел, исчисляемой как зарплатами служащих, так и арендной платой за офисы, действовали центробежные силы, выталкивавшие финансовую деятельность на территории с более низкими издержками. Хотя сочетание этих центростремительных и центробежных сил приводило к постоянному тасованию центров финансовой деятельности, общий итог состоял в интеграции этой деятельности в рамках единой глобальной сети, если только этому процессу не чинили препятствия правительства (Carlos and Neal 2011; Cassis 2006). Одно из следствий этого процесса кластеризации и интеграции состояло в том, что олицетворением финансового капитализма стало небольшое число глобальных «сити» – финансовых районов таких городов, как Лондон (лондонский Сити) и Нью-Йорк (Уолл-стрит). В результате этой географической кластеризации финансовый капитализм превратился в явление, крайне далекое от жизни большинства людей (Von Peter 2007).

И такому восприятию способствовали сами финансовые инновации. Они приводили к появлению продуктов, выходящих за рамки понимания широкой общественности, торгуемых на рынках, оборот которых не укладывался в уме обычного человека. Когда в 2008 году случился глобальный кризис, многие были уверены, что всему виной несметное множество сложных деривативов. После краха начали широко обсуждаться издержки и выгоды от финансовых инноваций. В ходе дискуссии, разгоревшейся между двумя видными американскими экономистами, большинство заняло сторону Джозефа Стиглица, который утверждал, что финансовые инновации наносят вред, потому что порождают большие риски. Проиграл дискуссию Росс Левин, подчеркивавший положительные стороны инноваций (подробнее с дискуссией можно ознакомиться на страницах журнала The Economist – см. выпуски между 23 февраля 2011 года и 5 марта 2011 года).

В любой сфере жизни общества инновации внедряются путем постоянных проб и ошибок. В истории можно найти примеры как успехов, так и неудач. Со временем в медицине, науке и технике были выработаны способы проверить, каковы будут результаты инновации, до того, как она войдет в широкое применение (хотя далеко не все риски при этом удается устранить). Однако в случае с финансовыми инновациями таких способов проверки не существует. В том, что касается денег, остается выбор: либо не допускать те или иные инновации, либо разрешить их и ждать, пока они себя проявят. Но здесь встает следующая трудность: поскольку финансовый капитализм развивается очень динамично, ограничения, накладываемые на один вид финансовых инноваций, вызывают эффект их замещения другими. Если не допускать тот или иной вид финансовых инноваций, они поменяют свое направление и форму, так чтобы обойти любые препятствия, возникающие у них на пути. Это может приводить к появлению финансовой системы, которая и не столь эффективна, и не столь стабильна, как система, которая могла бы возникнуть в случае невмешательства государства. Хотя ни одна система не свободна от вмешательства, не только правительственного, но и со стороны контролирующих ее банков и рынков, практически невозможно точно определить, является ли конечный результат наилучшим из возможных. Всякий результат будет хуже оптимального, поскольку будет отражать воздействие со стороны лиц, стремящихся реализовать свои личные интересы и ограничить реализацию интересов других (Beck et al. 2012).

Финансовые продукты

Один из первых изобретенных человечеством финансовых продуктов – это переводной вексель. Он выступал одновременно средством предоставления краткосрочного кредита и средством платежа. В основе гигантского расширения международной торговли в XIX веке лежало использование переводных векселей со сроком погашения в девяносто дней со дня выпуска. Во время Первой мировой войны и после ее окончания у коммерческого векселя появился сильный конкурент – казначейский билет британского правительства, который выпускался им для финансирования военных расходов. В конце концов, когда в 1930-е годы мировая торговля рухнула и доступ к иностранной валюте был ограничен, коммерческий вексель практически умер и не вернулся в употребление даже после Второй мировой войны. Его место заняли билеты казначейства США, ставшие самым популярным краткосрочным финансовым инструментом. Такие билеты позволяли правительствам устранять разрывы между расходами, которые зачастую осуществлялись плавно в течение года, и доходами, которые от месяца к месяцу поступали в разном объеме в зависимости от даты уплаты налогов. Чтобы заместить коммерческий вексель, предприятия все чаще обращались за краткосрочным кредитом напрямую к банкам. В послевоенное время, по мере того как корпорации укрупнялись, расширялись и возможности краткосрочного финансирования операций за счет внутренних средств. Согласно оценкам, в начале XXI века около одной трети мировой торговли осуществлялось между подразделениями многонациональных корпораций.

Кроме того, в XIX веке были разработаны новые финансовые продукты, призванные извлечь выгоду из того факта, что с появлением телеграфа информация стала циркулировать быстрее, чем товары. В результате в центрах торговли пшеницей в Чикаго и Ливерпуле появились стандартизированные контракты, позволявшие покупателям и продавцам застраховаться от колебаний предложения и спроса и воздействия этих колебаний на цены. Благодаря подобным контрактам предприятия, занимавшиеся поставкой товаров на мировой рынок, сильно снижали неопределенность, и это стимулировало их к инвестициям и расширению выпуска. Крупные потребители этих товаров также выигрывали от возросшей определенности относительно поставок и цены и, следовательно, также могли наращивать свои операции. Было два типа таких контрактов. Первый представлял собой право купить фиксированное количество товара по фиксированной цене в фиксированный момент времени в будущем. Такой контракт терял силу, если этим правом не воспользовались. Другой контракт представлял собой фьючерс, который гарантировал сторонам такие же условия, но требовал от покупателя обязательного исполнения, хотя он мог быть закрыт путем покупки встречного контракта на необходимую дату.

Несмотря на то что эти опционные и фьючерсные контракты в основном считаются спекулятивными инструментами, они сыграли огромную роль в снижении рисков предприятий, в особенности тех из них, что занимались межрегиональной и международной торговлей. В период до 1914 года это обеспечило огромный рост объема торговли как внутри стран, так и на международном уровне. В тяжелый для экономики межвоенный период правительства вмешивались в рынок, стабилизируя цены или даже предоставляя производителям гарантии. Они продолжили это делать и после Второй мировой войны, опираясь на накопленный опыт управления производством и распределения продукции. Однако начиная с 1970-х годов государства больше не могли поддерживать устойчивые цены и фиксированный валютный курс. Это породило спрос на новые виды контрактов, которые позволили бы снизить риски, вызванные волатильностью. Многие из них были разработаны в Чикаго на основе опыта торговли товарами. Эти контракты имели настолько большой успех, что стало казаться, будто все риски поддаются расчету и устранимы с помощью соответствующего финансового инструмента. В результате с помощью все более сложных математических формул стали изобретать все новые финансовые инструменты, свойства которых покупатели и продавцы слабо осознавали. Именно такого рода продукты и всплыли наружу в ходе глобального кризиса 2007–2008 годов, когда выяснилось, что часть из них имеет серьезные изъяны.

Высокое доверие к новым инструментам в период до глобального финансового кризиса отчасти объясняется успехом акций и облигаций. Облигации представляют собой долгосрочный заем, по которому платится процентная ставка и который возвращается в указанную дату в будущем. Акция – это доля в капитале предприятия, на которую уплачивается дивиденд в случае, если предприятие приносит прибыль. Выпуская такие ценные бумаги, как акции и облигации, их эмитент получает средства для использования сегодня в обмен на платежи в будущем. Приобретая такие ценные бумаги сегодня, покупатель приобретает обещание выплат в будущем – в форме процентов и основного долга в случае с облигацией или дивидендов и прироста капитальной стоимости в случае с акциями. Преимущество ценных бумаг по сравнению с прямым займом или долей в уставном капитале предприятия – это их делимость и обращаемость. Делимость, открывая массам пассивных инвесторов доступ к деньгам, позволяла расширять объем средств, доступных для привлечения в каждый момент времени. Кроме того, делимость позволяла мобилизовать средства для высокорискованных вложений, распределяя риск среди многочисленных частных инвесторов. Обращаемость ценных бумаг меняла временной горизонт инвестиций, поскольку единовременная оплата долга заменялась регулярными процентными платежами или выплатой определенной доли годовых прибылей. Это способствовало росту долгосрочных инвестиций. Кроме того, обращаемость позволяла лучше подобрать инвесторам более удобные для них вложения. Теперь они могли вступать в инвестиционные отношения или выходить из них в зависимости от их личных предпочтений и меняющихся условий. Это снижало стоимость капитала. В случае с акциями обращаемость также подразумевала, что контроль над бизнесом теперь не был неразрывно связан со способом его финансирования. Это позволяло привлекать профессиональных управленцев и с большей легкостью учреждать новые деловые предприятия, как путем создания подразделений, так и путем слияния с другими фирмами. Кроме того, свойства делимости и обращаемости создавали условия для постоянного изменения котировок этих ценных бумаг, что служило важными сигналом для инвесторов и шире – для делового сообщества. Наконец, делимость и обращаемость придавали финансовым инструментам крайнюю гибкость в использовании, позволяя с легкостью менять структуру собственности во времени и пространстве, не затрагивая при этом управления предприятием и его операций.

Ценные бумаги стали центральным элементом финансового капитализма благодаря возраставшему значению акционерных обществ (см. гл. 6 настоящего тома). Ведущую роль в экономической деятельности акционерные общества начали играть в середине XIX века. Переломный момент наступил с началом строительства железных дорог, так как размах их строительства требовал огромных вложений капитала и действий гигантской пирамиды управленцев. Железные дороги нельзя было вводить по частям – чтобы заработал один участок, должна была заработать вся система, если только не рассматривать короткие отрезки пути между местами добычи полезных ископаемых и портами, в которые непрерывно поступали потоки морских грузов. Обслуживание железнодорожного транспорта представляло собой крайне сложную задачу и требовало усилий многочисленного и разнообразного персонала при активном участии управленческих кадров. Методы привлечения капитала и ведения бизнеса железнодорожные компании перенимали у правительств и ранних прототипов акционерных предприятий. У государства железнодорожные компании заимствовали идею выпуска облигаций, а у ранних акционерных обществ – идею выпуска акций. Принцип ограниченной ответственности гарантировал, что приобретатели акции железнодорожных компаний получат право контроля над менеджерами и участия в прибылях пропорционально сделанным вложениям и вместе с тем будут свободны от обязательства нести какие бы то ни было убытки сверх стоимости приобретенных акций. Форма акционерного общества продлевала годы успешной жизни деловых предприятий. Их рост при этом не был связан с судьбой одного человека или даже семьи, но зависел от совместного участия многочисленных инвесторов и управленцев, сменявших друг друга поколение за поколением. Это не значило, что всякое предприятие теперь бессмертно и навеки будет защищено от конкуренции. В то же время это позволяло акционерной компании меняться в ответ на новые вызовы и возможности, вместо того чтобы просто исчезнуть и уступить свое место другим.

Корпоративный капитализм и финансовый капитализм не всегда хорошо друг с другом сочетались, поскольку две эти части целого имели конкурирующие цели. В корпоративном капитализме на первом плане стояла компания и все остальное было подчинено задаче развития ее успехов. В финансовом капитализме на первом плане стояли инвестиции и все было подчинено задаче максимизации их доходности. Хотя две эти задачи имели много общего, они не полностью совпадали в условиях разделения функций собственности и управления. Держатели акций взвешивали такие разные соображения, как необходимость снижать риск, меняя состав портфеля, возможность найти альтернативные способы вложения инвестиций, а также необходимость располагать средствами, чтобы вовремя расплатиться по обязательствам. С другой стороны, тот, кто стоял во главе правления компании, руководствовался такими мотивами, как личная выгода, возможность победить конкурентов или необходимость отвечать на публичную критику. В XX веке, и особенно после 1945 года, конфликт между этими двумя группами людей обострился вследствие изменений в характере корпоративного капитализма и роста популярности у инвесторов акций по сравнению с облигациями. В те времена, когда акционерные общества в основном были представлены железнодорожными и жилищно-коммунальными компаниями, как это было перед 1914 годом, разница между владением акциями и держанием облигаций не была столь сильно выражена. В обоих случаях бизнес по природе своей деятельности создавал устойчивый поток доходов, а изменения в структуре контроля над предприятием происходили редко, поскольку они занимали практически монопольное положение.

После 1950 года ситуация резко поменялась – сначала в Соединенных Штатах, затем в Великобритании. Дело в том, что институциональные инвесторы все чаще предпочитали вкладывать в акции корпораций, стремясь обеспечить себе доходность на уровне не ниже инфляции. В более ранний период инвесторы на этот счет не беспокоились, поскольку в течение пятидесяти лет перед Первой мировой войной цены в основном падали. Что касается межвоенного периода, то такое поведение наблюдалось редко, так как огромное число акций все еще находилось в руках индивидуальных инвесторов. Однако после Второй мировой войны инфляция стала постепенно повышаться, съедая реальную стоимость вложений с фиксированной процентной ставкой, в частности корпоративных облигаций. С другой стороны, поскольку компании могли переложить повышение цен на потребителя, они могли повышать свои прибыли и, таким образом, делать более высокие выплаты акционерам. В результате возникла система с сильными положительными обратными связями, в которой возросшая тяга институциональных инвесторов к акциям подталкивала к тому, чтобы предприятия акционировались. Налоговая система также усиливала эту тенденцию. Высокие ставки по доходам физических лиц поощряли инвесторов к тому, чтобы направлять свои сбережения финансовым институтам, пользовавшимся налоговыми льготами и вычетами. В свою очередь, эти финансовые институты отдавали предпочтение акциям крупных компаний, которым легче было сглаживать колебания в дивидендных выплатах, чем маленьким компаниям. Приобретая акции крупных компаний, институциональные инвесторы обеспечивали себе устойчивый и при этом стабильно растущий доход и могли лучше справляться со страховыми и пенсионными выплатами в будущем. А поскольку возникала своеобразная премия к стоимости акций за размер предприятия, у компаний появлялся дополнительный стимул к слияниям и поглощениям. Это дало толчок к битвам за контроль над корпорациями, которые не утихали весь послевоенный период, и с новым пылом разгорелись в 1950-е и 1960-е годы в Соединенных Штатах и Великобритании, а затем, в конце XX – начале XXI века, и в остальном мире (Jones 2005).

Еще в 1930-е годы это разделение между функциями собственности и контроля стало объектом внимания Джона Мейнарда Кейнса в его «Общей теории занятости, процента и денег». По его мнению, оно создавало трудности для ведения бизнеса (Keynes 1936). В условиях, когда собственность над крупными компаниями все больше сосредоточивалась в руках малочисленных финансовых институтов, совместно управляющих сбережениями миллионов людей, становилось проще выкупать компании, так как продавец акций основывал свое решение о продаже на соображениях финансовой доходности. Поведение владельцев акций, таким образом, приближалось к поведению держателей облигаций, для которых финансовые мотивы всегда преобладали. В том числе это привело к тому, что менеджеры стали концентрировать львиную долю своих усилий на обеспечении постоянных выплат акционерам, а не на выстраивании бизнеса, успешного в долгосрочной перспективе. В случае с железнодорожными и коммунальными компаниями такой подход успешно работал, поскольку в этих отраслях в первую очередь требовались технический уход и постоянное обслуживание, а не чувство риска и острый взор предпринимателя. Также он работал и во многих других деловых сферах, где предприятия после 1945 года акционировались. Однако существовали и такие сферы бизнеса, где для успешного ведения дел менеджерам и собственникам было необходимо иметь общие цели, как в случае с долгосрочными проектами по разработке новых технологий и услуг. В этих областях разделение между собственниками и менеджментом могло принести вред – если они не разбирались в природе бизнеса одинаково хорошо и ориентировались на разные временные горизонты.

Именно по этой причине взаимоотношения между финансовым и корпоративным капитализмом различались в разные эпохи и в разных странах. Постоянный поиск привлекательных возможностей для инвестиций способствовал превращению предприятий в акционерные компании, однако не всем из них удалось достичь успехов из-за несовпадения в целях собственников акций и менеджмента. Финансовый капитализм, для которого наиболее характерной формой компании является акционерное общество, идеально подходил для определенных видов экономической деятельности. В особенности это были сферы, где большое значение имел масштаб предприятия, в частности финансы и розничная торговля, а кроме того, сферы в которых можно было рассчитывать на относительно предсказуемый поток доходов, как в случае многих регулируемых услуг. Также он подходил для многих сфер деятельности, сопряженных с высоким риском, таких как добыча полезных ископаемых, где риск можно было распределить среди большого числа инвесторов. Вместе с тем выяснилось, что акционерная компания – отнюдь не самая идеальная форма в условиях, когда для успеха предприятия требуется устойчивый и крепкий союз между собственниками и менеджерами и когда большой масштаб деятельности не дает особых преимуществ. Кроме того, сегодня экономисты признают, что основным источником долгосрочных ресурсов для предприятий была нераспределенная прибыль, а не выпуск акций и облигаций.

Финансовые рынки

Активная торговля многими финансовыми продуктами, в отличие от торговли акциями и облигациями, могла совершаться без организованного рынка. Так обстояло дело в том случае, если в торговле участвовало небольшое число агентов, заключавших сделки друг с другом либо напрямую, либо через надежных посредников. Одним из таких неорганизованных рынков был денежный рынок, где основным товаром в XIX веке были векселя. После того как вексель стал переводным, его стало возможно многократно покупать и продавать до наступления срока погашения. Характер векселя делал его удобным средством для вложения временно не задействованных средств, а кроме того – средством обеспечения при заимствовании и кредитовании. По этим причинам переводные векселя широко использовали банки при взаимном кредитовании. Продавая вексель, банк осуществлял заимствование; покупая вексель, он кредитовал. Кредитные учреждения постоянно оказывались в ситуации, когда у них образовывалась временная нехватка средств для выдачи займов клиентам либо временный избыток средств, для которого они не могли найти немедленного применения. Наличие межбанковского рынка позволяло банкам восполнить недостаток средств или извлечь выгоду из избытка средств без необходимости держать большой запас денег на случай их истребования клиентами или заявок на кредит. Вексель одновременно повышал предложение кредита и укреплял стабильность, поскольку в случае кризиса ликвидности позволял легко и быстро найти временный источник средств. В то же время наличие межбанковского рынка создавало для финансовых учреждений соблазн финансировать выдачу долгосрочных займов за счет краткосрочных займов у других банков, тем самым повышая свою прибыль. Если бы эти краткосрочные займы не возобновились или не удалось бы найти альтернативный источник, банк стал жертвой кризиса ликвидности – это вполне могло заставить его прекратить деятельность. Крах одного банка, в свою очередь, мог бы посеять страхи на всем межбанковском рынке и привести к его остановке, вызывая тем самым еще больший кризис ликвидности, тяжелые последствия которого пришлось бы испытывать на себе уже всей финансовой системе.

В XIX веке в качестве важнейшего мирового денежного рынка стремительно утверждался Лондон. В этот город стягивались банки со всего мира, открывая там подразделения или поручая местным учреждениям действовать от их имени (Furniss 1922). Этому рынку удалось пережить Первую мировую войну, так как на место коммерческого векселя, прекратившего хождение, заступил билет британского казначейства, выполнявший ту же самую функцию. Тем не менее новая война открыла возможности для расширения денежных рынков и в других точках мира, в частности в Нью-Йорке. Там денежный рынок появился давно, и главным видом деятельности на нем была выдача краткосрочных займов банками, представленными на нью-йоркской фондовой бирже и применявшими ценные бумаги в качестве обеспечения. Таким образом, Нью-Йорк сплетал в единую сеть банки со всего мира, стремившиеся воспользоваться его возможностями. Единственным новым источником опасности для этих международных денежных рынков были колебания валют, и эту проблему удалось решить, создав практически новый межбанковский рынок, а именно рынок валюты. На этом рынке торговались в основном две валюты – британский фунт и американский доллар, и это позволяло банкам застраховать свои средства от курсовой разницы. Таким образом, финансовые рынки позволили справиться с теми трудностями, которые вызвал крах системы фиксированных валютных курсов, господствовавшей до Первой мировой войны, – системы золотого стандарта (см. гл. 9 настоящего тома). В период Второй мировой войны и межбанковский денежный рынок, и валютный рынок практически утратили свое значение из-за вмешательства правительств, которые установили внутренний и внешний контроль над финансовыми потоками, руководствуясь задачами военного времени. Даже после Второй мировой эти рынки возродились отнюдь не сразу, поскольку правительства, обычно действовавшие посредством центральных банков, продолжали осуществлять жесткий контроль над денежным обращением и иностранной валютой, исходя при этом из национальных интересов.

Значение денежного и валютного рынков для международного банковского сообщества было настолько велико, что в 1950-е годы они, наконец, начали возрождаться, несмотря на ограничения, наложенные правительствами, в особенности американским, на уровень процента по депозитам. В этом процессе, опять же, ключевую роль сыграли финансовые инновации. Развитие рынка евродолларов в Лондоне создало для банков площадку, где они могли в обход Нью-Йорка выдавать друг другу кредиты, номинированные в долларах США, – валюте, завоевавшей признание в качестве международной. Еще одна инновация была связана с превращением в международный финансовый центр Гонконга, где появилась площадка для торговли британским фунтом в паре с американским долларом, свободная от валютных ограничений британских властей. После внезапного окончания эпохи фиксированных валютных курсов в 1970-х годах международные денежные и валютные рынки – и в первую очередь, рынки иностранной валюты и межбанковский денежный рынок – вернули себе прежнее значение.

В то время как в основе межбанковского денежного рынка лежало доверие между небольшим числом его участников, некоторые финансовые продукты изначально изготавливались на заказ для решения конкретных задач и поэтому не требовали какого-либо рынка. К ним относились многочисленные деривативы, а также ценные бумаги, хранимые до конца срока погашения. Однако всегда существовал стимул изобрести стандартизированный продукт, который можно было легко покупать и продавать, так как подобные продукты привлекали внимание инвесторов, оценивавших их лишь с точки зрения потенциальной прибыли. Но для того чтобы подобные стандартизированные финансовые продукты, будь то ценные бумаги или деривативы, имели ценность большую, чем активы и потоки доходов, лежавшие в их основе, надо было создать для них рынок. Для потенциального покупателя этих продуктов, в частности, была важна возможность продать их, как только возникнет необходимость, а для этого торговля на рынке должна была совершаться легко, быстро и с небольшими издержками. Поэтому возникновение ценных бумаг и наличие рынков, где бы они торговались, становились в значительной мере взаимосвязанными условиями: широкое обращение первых требовало развития вторых. К началу Первой мировой войны рынками такого рода стали биржи, имевшиеся в каждом крупном городе мира. По большей части на них обращались акции местных компаний, так как существенная их доля принадлежала локальным инвесторам. Было небольшое число бирж, которые привлекали внимание международных игроков – например, биржа Йоханнесбурга, где торговались акции золотодобывающих компаний. Наконец, некоторые биржи превращались в региональные транзитные узлы, как, например, Нью-Йорк для Северной Америки. В то же время Лондон и Париж играли глобальную роль, поскольку британские и французские инвесторы имели обширные вложения иностранных акций и облигаций (см. гл. 1 и гл. 9 настоящего тома).

Эти биржи явились важнейшей предпосылкой расширения сферы обращения ценных бумаг, происходившего в передовых экономиках в течение XIX века. Чтобы найти этому объяснение, нужно принять во внимание, что рынки ценных бумаг служили двум господам. С одной стороны, они предоставляли рынок для эмитентов – как для правительств, так и для бизнеса. С другой – они служили интересам тех, кто покупал и продавал уже выпущенные документы. После того как ценные бумаги были выпущены, они начинали жить своей собственной жизнью. Помогая взаимодействию между заемщиками и кредиторами, а также между кредитом и капиталом, ценные бумаги гарантировали, что потребности всех сторон можно удовлетворить так, чтобы максимизировать доходность по сбережениям и минимизировать связанные с ними риски. Рынок ценных бумаг придавал гибкость и подвижность деятельности банков, предприятий и индивидуальных инвесторов, так как позволял им помещать лежащие без дела средства в ценные бумаги и когда угодно приобретать активы и расставаться с ними. Так, оживленный рынок ценных бумаг становился все более незаменимым средством для банков, с помощью которого они балансировали свои обязательства и активы, извлекая максимально возможную выгоду из своего капитала и депозитов.

В то же время эта обращаемость открывала дорогу для рыночных манипуляций, а постоянные колебания котировок сужали временной горизонт менеджмента. Управленцы стремились обеспечить немедленную доходность и тем самым избежать враждебного поглощения – вместо того чтобы разрабатывать долгосрочную стратегию бизнеса. Кроме того, торговля акциями могла принимать болезненные формы, превращаясь в спекулятивную лихорадку, по мере того как отражаемые в ценах оценки перспектив будущего роста все больше отрывались от реальности. В итоге в этой рулетке выигрывало меньшинство счастливчиков, а большинство теряло свои сбережения. Это сопровождалось дестабилизацией финансовой системы и искажало направление денежных потоков, отнюдь не помогая долгосрочному экономическому росту. Именно эти отрицательные черты фондового рынка дали основания для критики финансового капитализма со стороны таких экономистов, как Роберт Шиллер (Schiller 2000). Тем не менее активная рыночная торговля ценными бумагами все же положительно влияла на стабильность финансовой системы, поскольку позволяла постоянно приспособлять позиции инвесторов к новым условиям. Спекулятивный пузырь возникал, когда инвесторы, пользуясь дешевым кредитом, начинали приобретать все больше неликвидных активов, поскольку рост их котировок сулил самую щедрую отдачу. Напротив, когда пузырь лопался, а цены падали, инвесторы продавали большую часть ликвидных активов, чтобы расплатиться с долгами, так как именно от них можно было легко избавиться. Хотя ценные бумаги с ликвидными рынками считались причиной финансовых кризисов – ведь рост и падение их цен были наиболее заметны, – на самом деле они сглаживали шоки финансовой системы. В то же время именно невозможность избавиться от физической собственности вследствие отсутствия для нее активного рынка и порождала проблемы, служившие началом финансового кризиса (Reinhart and Rogoff 2009).

Внезапно наступившая Первая мировая война положила конец безудержному развитию биржевой торговли, начавшемуся в середине XIX века. Практически все биржи были закрыты в течение нескольких дней после начала открытых боевых действий. Если бы их не закрыли, цены бы рухнули и многих участников торгов ждало бы банкротство, а это, в свою очередь, разорило бы банки, которые предоставили им деньги под залог ценных бумаг. Части из этих бирж не было суждено открыться вновь – например, российским, – тогда как другие возобновили свою работу после войны, но уже в совершенно новых условиях. В то время как в Германии биржам приходилось выживать в борьбе с послевоенной гиперинфляцией, американские финансисты, напротив, жили теперь в самой богатой в мире стране, в итоге в США после войны последовал бурный рост фондовых рынков. Однако для любой биржи 1920-е годы были трудным периодом, потому что война оставила после себя в наследство сильно возросшую финансовую и денежную нестабильность. Из этой нестабильности родился спекулятивный подъем в Соединенных Штатах, который достиг высшей точки в 1929 году и закончился крахом на Уолл-стрит. Впоследствии биржи были закрыты, либо над ними был установлен контроль. Этот процесс завершился в ходе Второй мировой войны и первых послевоенных лет. Даже там, где фондовые рынки продолжали работать, как в Западной Европе, настолько большое число компаний было национализировано и настолько большое число правительств объявило дефолт по долгам, что торговые площадки оставшихся бирж опустели. Даже в Соединенных Штатах, которых национализация и дефолты коснулись сравнительно мало, меры контроля, введенные в 1930-е годы, продолжили действовать, и, следовательно, ограничивать деятельность бирж.

И лишь в 1970-е годы биржи начали возвращать себе позиции, которые они некогда занимали. Сначала в Соединенных Штатах, затем – по всей Западной Европе и, наконец, в Японии меры контроля над фондовыми рынками были ослаблены, и это подготовило почву для пышного расцвета торговли ценными бумагами. На фоне растущего интереса инвесторов к акциям корпораций биржи вновь стали важной составляющей финансового капитализма. В то же время в странах, где потерпело крушение централизованное экономическое планирование, возникла потребность в биржах, на которых могли бы торговаться акции государственных предприятий, переживших акционирование. Наконец, в странах с формирующейся экономикой идея корпоративного капитализма также завоевала признание и ее воплощение потребовало создания фондовой биржи. В итоге к концу XX века биржи начали появляться со скоростью света и сопровождалось это огромным ростом торговой активности. Наконец, вернулся феномен спекулятивных пузырей: в частности, к надуванию пузыря привел бурный рост доткомов на рубеже столетий.

Но хотя стремительно образовывались новые биржи, исчезли многие из работавших давно. Поскольку в каждой из сфер бизнеса доминировали крупные компании, а в сфере инвестиций господствовали институциональные игроки, вся торговля страны сосредоточивалась в рамках одной национальной биржи и потребность в местных биржах исчезала. Тот же самый процесс начал проявляться и на уровне групп стран: так, в Европе образовалась биржа Euronext, объединившая площадки Франции, Бельгии, Португалии и Нидерландов. Euronext, в свою очередь, слилась с Нью-Йоркской фондовой биржей. Таким образом, за последние 250 лет мир прошел через несколько этапов: от первоначального состояния, в котором бирж практически не было, к состоянию накануне Первой мировой войны, когда количество бирж, как и их значение, достигло наивысшей точки, наконец, к современному состоянию, в котором число таких учреждений невелико. Также появились стандартизированные контракты для небольшого числа сырьевых товаров (кофе, хлопок-сырец, пшеница, медь, а впоследствии нефть), что привело к образованию сырьевых площадок – в частности, Лондонской биржи металлов. Хотя первоначально на этих биржах заключались сделки о физической поставке сырья, все больше они выполняли функцию рынков, на которых определялась базовая цена на широкий ассортимент взаимосвязанных товаров. Некоторые из них, такие как Чикагская товарная биржа, обрели вторую жизнь благодаря торговле сложными финансовыми деривативами, базовым активом для которых были, среди прочего, валютные курсы, процентные ставки и биржевые индексы. По этой причине в конце XX – начале XXI века происходило постепенное сближение между биржами, в результате которого один институт охватывал торговлю всеми финансовыми продуктами, находящимися в наиболее активном обращении.

Насколько велико значение тех рыночных возможностей, которые предоставляет биржа, стало ясно во время глобального финансового кризиса 2008 года. К кризису привел процесс объединения в пакеты ипотечных и других займов с последующей их перепродажей инвесторам, что позволяло увеличить объем средств, доступных для финансирования покупок жилья, автомобилей и других товаров. Такая возможность возникала потому, что покупатели подобных ценных бумаг рассматривали их как инвестиции в активы, которые впоследствии можно было продавать и покупать, а не как заем, который связал бы их средства на долгий срок. Но чего не было создано в ходе этого процесса – это публичного рынка для таких бумаг, где могла бы постоянно осуществляться их купля-продажа. Следовательно, возможность повторной покупки или продажи этих бумаг зависела от желания инвестиционного банка, впервые их выпустившего, гарантировать их скупку, в случае если держатель пожелает их продать. Эта система прекрасно работала, пока существовал высокий спрос, а ценность таких бумаг не вызывала сомнений – и все же той степени устойчивости, которая наблюдается на бирже, этой системе не хватало. Глобальный финансовый кризис привел к тому, что оказалось невозможно ни оценить эти бумаги, ни продать их, вследствие чего они вновь превратились в разновидность неликвидного долгосрочного займа. Все это лишь усилило размах кризиса. Дело в том, что с появлением такого рода продуктов закрепилось представление, будто они дают волшебный метод установить соответствие между предложением краткосрочного кредита и спросом на долгосрочное финансирование, избежав при этом рисков, обычно возникающих в такой ситуации. Исторически подобные риски снижались, в том числе путем создания биржи, где подобные продукты могли бы постоянно покупаться и продаваться по ценам, известным для всех.

Финансовые организации

В организационном отношении важнейшей финансовой инновацией был банк – разновидность финансового посредника в том случае, если заемщиком выступает капиталист. Суть банка состоит в том, что за счет сбережений он предоставляет кредитные средства заемщикам. Сбережения банк получает двумя путями. Во-первых, он может привлекать депозиты, обещая уплату по ним процента, а во-вторых, может в обмен на сбережения выдавать векселя, служащие удобным средством платежа. Поэтому, чтобы успешно вести банковское дело, всегда требуется находить баланс между противоположными потребностями вкладчиков и заемщиков. Первые желают получить продукт с низким риском, который можно моментально обратить в наличные средства, но который при этом приносит высокий процент. Вторые хотят долгосрочного кредита по низкой процентной ставке. Между обеими группами необходимо соблюсти равновесие, причем такое, которое приносило бы банку достаточный доход для покрытия издержек, в особенности на зарплату сотрудникам, а также для выплаты прибылей владельцам банка, будь то его пайщики или внешние инвесторы. Эта деятельность сопряжена с определенными рисками. Всегда может случиться так, что заемщик объявит дефолт по долгам, и банк потеряет платежеспособность, так как его обязательства превысят стоимость активов, которыми он владеет. С другой стороны, если вкладчики захотят изъять свои депозиты, у банка может не оказаться нужного количества средств, и тогда он потеряет ликвидность. Поэтому для банка всегда было жизненно важно поддерживать доверие вкладчиков – как тех, кто хранит в нем депозиты, так и тех, кто пользуется его кредитными билетами. В противном случае вкладчики устроили бы набег на банк и начали бы изымать средства, а держатели билетов начали бы конвертировать их в другое средство обращения. По этой причине банк должен был работать таким образом, чтобы всегда быть готовым к изъятию средств и конвертации бумаг. Это означало, что он должен был располагать собственным капиталом, достаточным для покрытия убытков, всегда сохраняя платежеспособность, а кроме того, должен был так балансировать активы и обязательства, чтобы всегда быть готовым к изъятию средств, не теряя ликвидность.

В ходе XIX века банковское дело перестало быть занятием индивидуальных банкиров и превратилось в бизнес для крупных компаний, имеющих многочисленный штат высококвалифицированных специалистов и связанных между собой обширной сетью банков-корреспондентов и собственных филиалов. Частные банкиры, ведущие деятельность в одиночку или в составе товарищества, все больше и больше вытеснялись в узкие отраслевые ниши, такие как инвестиционно-банковское дело, либо сосредоточивались в экономически отсталых регионах, например во внутренних районах Индии и Китая. Это не значило, что все банки становились одинаковыми. Вследствие сохранения более ранних форм ведения банковского дела, вмешательства государства в отрасль, а также взаимодействия банков с другими частями финансового сектора и спроса на услуги узких специалистов существовало большое разнообразие типов кредитных учреждений. Хотя во всех уголках Африки и Азии банки основывали выходцы из Европы, по своим методам ведения деятельности они разительно отличались от банков в Великобритании и Франции, поскольку их успех определялся успешностью адаптации к местным условиям. Банки, основанные выходцами из Европы, сосредоточивали свою работу на удовлетворении краткосрочных и долгосрочных потребностей колониальных правительств, предприятий, принадлежавших европейцам, и запросов международной торговли, тогда как местные банкиры обслуживали потребности местного населения в краткосрочном кредите. Это создало трудности после окончания колониального правления, так как принадлежавшие иностранцам банки должны были переключиться на удовлетворение потребностей всего населения и независимых правительств, как это произошло в Гане и Индии (Jones 1991).

С другой стороны, там, где европейцы занимали господствующие позиции в экономике – в Австралии, Аргентине, Бразилии, Канаде и Новой Зеландии и даже в Южной Африке, – традиционное банковское дело практически отсутствовало и поэтому кредитные учреждения развивались в том же направлении, что и в Европе в то же время. Единственным исключением были Соединенные Штаты, где в XIX веке сформировалась уникальная банковская система, характерные черты которой были в основном заложены национальным законодательством 1860-х годов. В этом законодательстве отразились непрекращающиеся трения между отдельными штатами и федеральными властями, истоки которых относились к моменту обретения независимости в 1783 году. Главное следствие, которое это законодательство имело для структуры банковского дела в США, состояло в том, что оно создавало препятствия к созданию общенациональных кредитных учреждений. Если в банковской сфере Канады господствовало небольшое число крупных акционерных банков с головными офисами в Монреале и Торонто, в Соединенных Штатах сохранялись тысячи мелких банков, которые принадлежали местным предпринимателям и вели бизнес на локальном уровне.

Если вынести за скобки исключительный опыт США, можно выделить две основные банковские модели в XIX веке. Первая заключалась в создании банков, которые распределяли риски посредством обширной сети филиалов. Сосредоточивая свою деятельность на открытии депозитов для большого числа вкладчиков и краткосрочном кредитовании большого числа заемщиков, эти предприятия избегали принятия чрезмерных рисков. В то же время, накапливая опыт работы, руководство банков выясняло, каким образом лучше всего отслеживать деятельность филиалов и балансировать активы и обязательства. В ответ на изменения в структуре спроса такие банки могли перераспределять средства внутри филиальной сети и тем самым сводить к минимуму риски кризиса ликвидности, хотя это делало их чувствительными к любым проблемам, возникающим в каком-либо из местных отделений. Банки такого типа обладали чрезвычайной стабильностью и поэтому могли экономить на объеме капитала и депозитов, которые необходимо иметь в распоряжении, чтобы справиться с внезапными изъятиями или дефолтами (Grossman 2010). Хотя наиболее характерными банки такого рода были для Великобритании, встретить их можно было по всему миру. Консервативная природа банковской модели, основанной на филиалах, все же оставляла возможность для развития других финансовых посредников, позволяя им занимать упущенные банками ниши на обоих полюсах банковской отрасли. Сберегательные и ипотечные банки предлагали более привлекательные процентные ставки по долгосрочным вкладам и предоставляли заемные средства правительствам и владельцам недвижимости. Инвестиционные банки специализировались на выпуске ценных бумаг в интересах правительств и компаний, сначала продавая их инвесторам, а затем – занимаясь их куплей-продажей на рынке.

Вторая модель, которая развивалась с середины XIX века, в особенности в континентальной Европе, – это модель универсальных банков. Такие учреждения предоставляли полный спектр финансовых услуг, начиная с открытия депозита и выдачи краткосрочных займов и заканчивая долгосрочными инвестициями и выпуском и куплей-продажей ценных бумаг. Наиболее сильный спрос на услуги таких банков существовал в странах, где происходила стремительная индустриализация, но где предпринимательское сообщество не накопило достаточно большой массы сбережений, чтобы финансировать крупные вложения в добывающую и обрабатывающую промышленность. По этой причине подобные банки приобрели большое значение во второй половине XIX века в Германии, Швейцарии, Австрии, Италии, а также в России. Долгосрочные инвестиции создавали для универсального банка потенциальные трудности с ликвидностью в случае, если бы началось внезапное изъятие вкладов. Они нашли выход в хранении крупных резервов капитала, ограничении долгосрочных инвестиций небольшим числом тщательно отслеживаемых проектов с высокой репутацией заемщиков и в хранении портфелей ценных бумаг, которые можно было продать в случае необходимости. Тем не менее даже эти универсальные банки не могли сосредоточить в своих руках всей финансовой деятельности, которая велась в их странах. Имея лишь небольшое число филиалов, такие банки не обладали собственной розничной сетью, поэтому полагались на многочисленные местные банки, у которых они могли черпать депозиты и которые производили экономическую активность.

Хотя в течение десятилетия перед 1914 годом выделились две действительно разные модели банковского дела, границы между ними были довольно подвижными. Финансовые кризисы подталкивали универсальные банки к тому, чтобы вести менее рискованную политику кредитования и открывать филиалы, чтобы тем самым налаживать более прямой контакт с клиентами. С другой стороны, банки, обладавшие обширной сетью филиалов, открывали для себя новые сферы деятельности, включаясь в более долгосрочное и более прибыльное кредитование. В результате перед 1914 годом наметилась ускоренная конвергенция между двумя моделями. Наиболее ярко она проявилась в Германии и Великобритании (Fohlin 2007). Кроме того, банковскому делу в период до 1914 года была присуща еще одна уникальная черта: развитие крайне специализированных инвестиционных банков в Соединенных Штатах. Большое значение этот процесс приобрел в XX веке. Ограничения, на которые в США наталкивалось банковское дело с использованием филиальной сети, не позволяло американским банкам разрастись – даже тем из них, которые располагались в Нью-Йорке. В результате таким банкам было трудно обеспечить крупные предприятия необходимым объемом финансовых средств. Хотя в период до 1914 года целый ряд нью-йоркских банков, по сути, перешел к универсальной модели, в частности National City Bank, сделать это было не так легко, как в Германии. Дело в том, что в США, в отличие от Германии, фондовые биржи не давали акционерным банкам доступа к своим торговым площадкам. Поэтому в США невозможно было создать акционерный банк, который мог бы объять все сферы ведения бизнеса от хранения депозитов до торговли ценными бумагами. Тем не менее Нью-Йоркская фондовая биржа допускала размещение банков, имеющих форму товарищества, таких как J. P. Morgan, которые оставались непубличными компаниями. Но, не имея возможности реорганизоваться в акционерные общества и, следовательно, соревноваться в размерах с универсальными банками вроде Deutsche Bank, они специализировались на эмиссии ценных бумаг, розничных и иных торговых операциях с ними, хотя при этом также принимали депозиты и предоставляли займы (Carosso 1970). Так как британские торговые банки, также имевшие форму товарищества, не имели права работать на бирже, они не могли и вести торговлю ценными бумагами. Вместо этого они сосредоточились на выпуске акций и облигаций, оставив розничные операции банкам, располагавшим разветвленной филиальной сетью. Несколько иная модель была выработана во Франции, где крупнейшие парижские частные банковские дома (фр. hautes banques) могли активно участвовать в крупной торговле ценными бумагами, происходившей за пределами юрисдикции парижской биржи, но были вынуждены терпеть конкуренцию со стороны французских универсальных банков.

Американские инвестиционные банки стали ярким символом финансового капитализма в результате Первой мировой войны и последовавших за ней событий. Вследствие двух мировых войн вес всех европейских банков существенно уменьшился. В период до 1914 года Западная Европа выступала на международном уровне главным поставщиком финансовых средств, однако к концу Второй мировой войны она существенно обеднела по сравнению с Соединенными Штатами. В результате международная позиция европейских банков была подорвана, в то время как положение нью-йоркских инвестиционных банков благодаря тем же событиям укрепилось. В 1920-е годы американские депозитные банки выстроили инвестиционно-банковский бизнес, отвечая на растущий спрос на акции и облигации со стороны американских инвесторов. Их страстное желание приобрести ценные бумаги подогревалось огромным выпуском в военное время долговых бумаг правительствами, в том числе и правительства США. В 1920-е годы американское правительство начало возвращать свои долги и происходившее на этом фоне снижение процентных ставок и рост экономического благосостояния вызвали рост рынка акций. Всему этому пришел конец в 1929 году, когда рухнул Уолл-стрит и в начале 1930-х годов в США случился банковский кризис. В ответ американское правительство наложило еще более жесткие ограничения на работу американских банков, в том числе приняв в 1933 году Закон Гласса – Стиголла, который запрещал одновременно вести депозитный и инвестиционно-банковский бизнес. Хотя под влиянием этого законодательства J. P. Morgan пришлось в 1934 году отдать предпочтение коммерческим операциям в ущерб инвестиционно-банковским, банки с Уолл-стрит, продолжившие инвестиционную деятельность, остались королями в своей сфере.

После Второй мировой войны условия для американских инвестиционных банков постепенно становились все более благоприятными, и в результате в мире у них не осталось достойных соперников. В условиях растущей инфляции инвесторы – как индивидуальные, так и институциональные, – стали искать активы, которые сохраняли бы реальную стоимость с течением времени, и акции американских корпораций отвечали этому требованию, так как их цена была привязана к способности предприятий приносить растущие прибыли. Поэтому на услуги инвестиционных банков предъявлялся все больший спрос – и со стороны инвесторов, желавших купить акции, и со стороны компаний, желавших их выпустить. Поскольку американским депозитным банкам не разрешалось входить в эту отрасль, она полностью отдавалась на откуп нью-йоркским инвестиционным банкам, которые воспользовались своим правом свободно открывать филиалы по всей стране и участвовать в биржевых операциях. Наконец, были устранены два препятствия, затруднявшие дальнейший рост инвестиционных банков. Во-первых, Нью-Йоркская фондовая биржа сняла запрет на участие акционерных банков, и это позволило инвестиционным банкам преобразоваться в акционерные компании. Во-вторых, в 1975 году она же упразднила норму, запрещавшую участникам торгов снижать комиссию ниже установленного минимума. Это открыло дорогу ожесточенной конкуренции за сделки среди инвестиционных банков с Уолл-стрит. Предложить более низкие, чем у конкурентов, тарифы, позволял большой масштаб операций и присутствие во всех регионах страны. В результате выделилась небольшая группа лидирующих нью-йоркских инвестиционных банков, а именно Merrill Lynch, Morgan Stanley, Lehman Brothers и Goldman Sachs.

Вырваться на мировую арену им позволило, с одной стороны, устранение международных барьеров, а с другой – дерегулирование финансовой деятельности внутри стран после 1970-х годов. По всему миру отменялись ограничения на движение валюты и другие меры контроля, что создавало предпосылки для возникновения глобальных рынков денег и капитала. Кроме того, правительства отменили протекционистские меры, которые защищали их национальные фондовые биржи и позволяли отстранять от участия американские инвестиционные банки. В 1979 году валютный контроль упразднила Великобритания, а в 1986 году ограничения на иностранное участие сняла Лондонская фондовая биржа, и в результате Лондон, второй по значимости международный финансовый центр в мире, почувствовал на себе всю силу конкуренции со стороны инвестиционных банков с Уолл-стрит. Вскоре к этому процессу подключились и другие страны. Одно из следствий состояло в том, что американские инвестиционные банки получили возможность распространить свою модель ведения бизнеса на другие страны и, таким образом, предложить компаниям по всему миру свою модель финансового капитализма. Начавшаяся в 1980-е годы приватизация государственных предприятий и их последующее акционирование создали огромный глобальный спрос на услуги американских инвестиционных банков, в том числе на консультации по вопросам об инвестициях, брокерские операции с акциями и облигациями, услуги по организации слияний и поглощений. Кроме того, правительство и бизнес обращались к ним за помощью, когда им нужно было придумать хитрый способ решения финансовых проблем. И в этих областях у них было мало конкурентов. Нью-йоркские инвестиционные банки имели заведомое преимущество, поскольку базировались в Соединенных Штатах, где также располагалось и огромное число крупнейших мировых компаний, было больше всего инвесторов, а торговля на фондовой бирже велась наиболее энергично. Еще одним фактором оказалось господствующее положение доллара. Благодаря данным факторам масштабы банковского бизнеса на внутреннем рынке США были очень велики, и это стимулировало финансовые инновации и обеспечило указанным банкам лидирующее место в своей отрасли бизнеса.

Однако столбовая дорога мирового банковского дела вела отнюдь не к созданию специализированных институтов вроде инвестиционных банков с Уолл-стрит. Напротив, происходила конвергенция между банками, имевшими обширную филиальную сеть, и универсальными банками. В этом плане повторялась тенденция начала ХХ века. После Второй мировой войны она была очевидной опять же в Западной Европе и Японии. События между двумя войнами посеяли сомнения относительно жизнеспособности универсально-банковской модели – настолько она оказалась уязвима к банкротствам. И в 1920-е, и особенно в 1930-е годы в тех странах, где в банковской системе преобладали универсальные банки, правительствам пришлось оказать им активную поддержку, как это произошло в Германии, Австрии и Италии. Американская модель специализированных банков также оказалась крайне уязвимой для потрясений, и, опять же, спасти ее удалось только вмешательством правительств, а также созданием системы страхования вкладов наряду с дальнейшим ограничением конкуренции. Система банков с обширной филиальной сетью, наоборот, имела большой запас прочности. И все же события 1914–1945 годов носили экстраординарный характер: на этот период пришлись две мировые войны, принесшие огромные разрушения, и беспрецедентный экономический обвал 1929–1932 годов. В более спокойных условиях, установившихся после Второй мировой войны, универсально-банковская модель смогла восстановить утраченные позиции, доказав, что способна приносить экономические выгоды и справляться с рисками. Напротив, банковское дело на основе создания филиалов, которое в основном было нацелено на выдачу бизнесу краткосрочных займов, считалось слишком консервативным по своему отношению к рискам. В результате универсальные банки укрупнялись, расширяя сеть отделений, а банки, осуществлявшие деятельность на филиальной основе, укрупнялись, внося разнообразие в номенклатуру своего бизнеса.

Даже в Соединенных Штатах чувствовалась тенденция к объединению различных видов финансовой деятельности под крышей одного банка. Под действием этой тенденции сначала были ослаблены, а затем и отменены нормы, запрещавшие банкам создавать филиалы, а кроме того, в 1990-е годы были упразднены нормы, запрещавшие сочетать депозитные и инвестиционно-банковские операции. Конвергенция такого рода наблюдалась во всех частях мира. По мере того как укрупнялись предприятия, а форма акционерного общества все сильнее доминировала в структуре бизнеса, банкам также приходилось укрупняться, чтобы предоставлять финансовые услуги, которые теперь требовались. В ту же сторону действовало и усиление роли институтов, занимавшихся управлением сбережениями вкладчиков и их паевым инвестированием – это также требовало от банков увеличенных размеров и большей диверсификации. Наконец, по мере выстраивания высокоинтегрированной глобальной экономики банки чувствовали все более острую потребность расширять свои международные операции, причем не только для того, чтобы открыть для себя новые возможности, но и чтобы защитить свой бизнес на внутреннем рынке от конкурентов, имевших доступ к более широкому спектру услуг.

Глобальный банковский кризис, развернувшийся в 2007–2009 годах, привел некоторых наблюдателей к мысли, что тенденция к выделению небольшого числа универсальных банков снижает устойчивость финансовой системы (Haldane and May 2011). В результате правительствам пришлось вмешаться в ситуацию, чтобы не допустить краха важнейших банков – краха, который мог бы иметь опасные последствия для всей национальной финансовой системы. С более долгосрочной точки зрения очевидно, что банковское дело давно находится в состоянии непрерывного изменения. В одни периоды обстоятельства более располагали к модели банковского бизнеса на основе филиальной сети, в другие представлялось, что наибольшие преимущества дает модель универсальных банков. Период перед Первой мировой войной отличался большим разнообразием видов кредитных учреждений и траекторий их эволюции. Однако каждый из них выработал для себя модель, обеспечившую достаточно высокую устойчивость в условиях финансового кризиса. Кроме того, в эту эпоху действовал и процесс конвергенции. Затем наступил период испытаний 1914–1945 годов. После Второй мировой войны банки были помещены под пристальный надзор национальных правительств и осуществляли свою деятельность в спокойной обстановке, без финансовых пертурбаций. После глобального финансового кризиса 1970-х годов банки получили возможность развиваться в условиях более свободного рынка. Именно банковская система, возникшая в процессе этой эволюции, была подвергнута суровому испытанию глобального финансового кризиса 2007–2008 годов, по итогам которого выяснилось, что у нее есть целый ряд изъянов. Однако недостатки банковских систем вовсе не означают, что пора вернуться в некую золотую эпоху – таковой попросту не существовало. Напротив, они означают, что банковское дело должно двигаться вперед и учесть уроки кризиса, через который ей пришлось пройти.

Финансовое регулирование

Почти сразу же после того, как начали развиваться инновации в сфере финансовых продуктов, рынков и организаций, стали предприниматься попытки минимизировать риски, возникающие для их потребителей. Такие риски часто возникали вне рамок возможного регулирования национальных законодательных систем. Что касается финансовых продуктов, то риски могли быть связаны с их конструктивными особенностями и непредсказуемостью сбыта. Гарантировать широкое признание покупателей финансовым продуктам и услугам могла надежная репутация их продавца, в том числе личное реноме того или иного банкира. Важное изменение внесло появление в XIX веке крупных, устойчивых и долговечных компаний в банковской, страховой и иных отраслях финансового сектора. Завоевав доверие у публики, компании такого рода опасались потерять репутацию и поэтому не могли отказаться от уплаты обязательств. Со временем они стали вести себя более консервативно, что не способствовало инновациям в сфере продуктов. Тем не менее, поскольку барьеры для входа в отрасль были низкими, открывалось поле для соперничества со стороны более молодых и инновационных компаний. В итоге в отрасли стало сочетаться консервативное и конкурентное поведение, вследствие чего параллельно действовали тенденции к стабильности и инновациям.

Один их способов, которым достигался баланс между этими тенденциями, состоял в усилении влияния надзорных и контролирующих институтов (gatekeepers) (Coffee 2006). Структуры такого рода, в частности аудит, развились в XIX веке и защищали интересы лиц, инвестировавших в компании с сильно распыленной структурой владения. Те из аудиторов, которые принадлежали к специальным профессиональным сообществам, например присяжные аудиторы, особенно сильно заботились о своей репутации – ведь их подписи стояли под бухгалтерской отчетностью компаний. В силу этого они были заинтересованы в том, чтобы предоставлять «правдивую и объективную» картину, даже несмотря на то, что работу и зарплату им давали управляющие компании от лица акционеров. Хотя присутствие аудиторов не могло полностью предотвратить мошенничества, оно все же накладывало ограничения на поведение управленцев. На более высоком уровне действовали кредитно-рейтинговые агентства – также продукт XIX века. Их задача заключалась в том, чтобы оценивать, насколько предприятие способно отвечать по взятым на себя обязательствам (в частности, оплачивать товары, приобретенные в кредит). Впоследствии их оценочная деятельность распространилась и на облигации и другие финансовые продукты. Хотя их суждения были небезупречны, рейтинговые агентства такого рода действительно давали инвесторам определенный ориентир в выборе между различными видами облигаций и, таким образом, облегчали инвестирование. Как и аудиторы, рейтинговые агентства рисковали своей репутацией, если их заключения окажутся неверными. Крах корпорации Enron привел к банкротству аудиторской компании Arthur Andersen, а глобальный финансовый кризис выявил, что связь между компаниями, выпускающими ценные бумаги, и рейтинговыми агентствами, их оценивающими, оказалась слишком близкой. Тем не менее благодаря инновациям в сфере регулирования появились методы, которые действительно позволяли бороться с асимметрией информации, вызванной произошедшим обезличиванием инвестиционных отношений. Кроме того, и в XIX, и в XX веке возник целый ряд профессиональных сообществ, имевших определенную степень контроля над участниками финансового сектора, в частности над банками. Они имели право делать замечания своим членам и исключать их из своих рядов, а также обучать их практическому применению регулятивных норм, и предоставлять в этой связи консультации.

В сравнении с саморегулированием, поднявшимся на высокий уровень развития, государственная власть в период перед Первой мировой войной играла очень ограниченную роль в защите инвесторов от последствий тех решений, которые они принимали, покупая акции и облигации или размещая деньги на банковских депозитах. Переменам суждено было наступить после Первой мировой войны, когда западные демократии стали более чутко реагировать на общественное мнение и требования граждан активно вмешиваться в ситуацию, если вскрывались махинации или убытки. После 1945 года правительства все чаще явно или неявно гарантировали потребителям все более разнообразных финансовых продуктов защиту от последствий их использования. Предполагалось, что государство должно вмешиваться, чтобы пресечь недобросовестное поведение продавцов и возместить потери их жертвам. Выполняя такого рода задачу, правительство получало право осуществлять надзор за самыми разнообразными видами финансовой деятельности и, таким образом, определять направление их развития. Среди прочего это вызвало один важный эффект: появился стимул к финансовым инновациям, которые позволили бы избежать ограничений, налагаемых правительством.

Этот процесс иллюстрирует банковское дело в США. После того как финансовый кризис начала 1930-х годов обрушил большое число банков, вкладчики бросились изымать свои сбережения, и это вызвало волну банкротств. В ответ федеральное правительство США в 1934 году ввело систему обязательного страхования вкладов, и это в скором времени остановило массовые набеги граждан. Наряду со страхованием вкладов был установлен потолок процентных ставок, которые банки могли уплачивать по депозитам. Ожидалось, что это устранит излишнюю конкуренцию между предприятиями, так как при каждом крахе банка из средств федеральной корпорации по страхованию вкладов будут выдаваться компенсации пострадавшим вкладчикам. Однако в условиях послевоенной инфляции подобное ограничение процентных ставок делало вклады непривлекательными для людей. Один выход был найден в создании финансовых продуктов, которые имитировали банковские вклады, но не были стеснены ограничениями на ставку процента. В результате с середины 1970-х годов в Соединенных Штатах стали набирать популярность паевые фонды денежного рынка. Их размещением занимались брокерские дома, такие как Merrill Lynch, которые имели право вести деятельность по всей стране, – на них не распространялись ограничения, запрещавшие банкам работать в нескольких штатах сразу. Успех инвестиционных фондов заставил правительство США ослабить контроль над банками. В конце концов потолок процентных ставок был отменен, как и нормы, ограничивавшие допустимые виды деятельности для банков, и благодаря этому возникла атмосфера энергичной конкуренции между банками и другими финансовыми институтами за право разместить у себя депозит или выдать займ. Итогом всех этих процессов стал кризис 2007–2008 годов, создавший угрозу для стоимости активов подобных фондов денежного рынка и заставивший правительство распространить на них меры защиты.

Инновации в сфере регулирования разворачивались также и на финансовых рынках, хотя опять же, большую регулятивную функцию выполняла репутация участников. Всякий рынок предполагал риск контрагента, поскольку и продавец, и покупатель мог объявить дефолт по сделке. Кроме того, на рынке всегда оставался простор для манипуляции с ценами посредством распространения ложной информации или скоординированной массовой скупки или продажи бумаг. Там, где число участников было ограниченным, контроль обеспечивался за счет исключения тех или иных участников из сделок. К числу таких рынков принадлежали межбанковские рынки. В иных случаях было необходимо создавать формальные рынки, поскольку число участников было слишком велико, а финансовые продукты, с которыми велась торговля, не были стандартизированы. К числу таких рынков принадлежали профессиональные биржи, где действовал набор правил и норм регулирования, определяющих стандарты поведения участников, а также условия их принятия и исключения. Как раз возможность исключения, без которой успешная торговля многими финансовыми продуктами была бы невозможной, биржи и обеспечивали. Важная роль правительств состояла в том, чтобы устанавливать общие правила работы и надзирать за их исполнением. Компании должны были следить, какие действия предпринимают управляющие от их лица. Биржам оставалось контролировать правильность торгового поведения и тем самым вносить определенность в процесс купли-продажи, гарантируя, что текущие цены точно отражают баланс спроса и предложения.

Однако в фундаменте любой саморегулирующейся биржи был заложен конфликт интересов, на протяжении XIX века проступавший все сильнее. Бирже приходилось нести финансовые издержки не только на организацию торговой площадки, но и на обеспечение режима надзора. Эти издержки ложились на плечи тех, кто платил за доступ к рынку, предоставляемый биржей. Он должен был соблюдать правила и нормы регулирования поведения участников либо покинуть биржу. Проблема заключалась в том, что, выбирая платить за доступ, участники получали привилегию в виде информации о текущих ценах. Подобное положение препятствовало конкуренции, поскольку те, кто оставался за рамками биржи, не пользовались таким преимуществом. Ограничение числа участников могло быть оправданно в случае, если эти участники нарушали правила и нормы регулирования, но не в случае, если это было средством ограничения конкуренции. Однако до тех пор, пока можно было создать альтернативную биржу, был достижим баланс между ограничением доступа, продиктованным необходимостью упорядочивания рынка, и расширением числа участников для обеспечения доступа к торговле всем желающим. И перед Первой мировой войной этот баланс соблюдался.

Обстоятельством, которое нарушило это равновесие, стало вмешательство правительств, чрезвычайно усилившееся во время Первой мировой войны и по ее окончании. После того как биржи заново открылись, правительства стали гораздо сильнее их контролировать, поскольку опасались, что спекуляция лишит власть возможности привлекать заемные средства. Еще сильнее в дела биржи правительства стали вмешиваться после того, как в 1929 году случился крах на Уолл-стрит, окончившийся коллапсом и на других финансовых рынках по всему миру. Вмешательство либо приняло форму прямого контроля со стороны правительства, как это было в течение уже долгого времени с Парижской биржей, либо привело к принятию законов о специальных регулирующих агентствах, как это произошло в США. Там в целях контроля за всеми американскими биржами в 1934 году была учреждена Государственная комиссия по ценным бумагам и фондовому рынку. После Второй мировой войны во всем мире стала постепенно распространяться именно американская модель специального органа биржевого надзора. В итоге саморегулирование рынков уступило место государственному регулированию и биржа превратилась в инструмент государственной политики. Взамен фондовые рынки получили монополию на осуществление торговли, поскольку только в таком случае они могли эффективно осуществлять надзор. Однако эта монополия была чревата массой злоупотреблений: участники биржи ограничивали вход новичков в свою отрасль, с участников стали взимать высокую комиссию, а все изменения, потенциально опасные для сферы их бизнеса, пресекались.

В результате все большая часть торговли протекала вне стен биржи, и ярким подтверждением этого процесса стало развитие внебиржевых рынков. В США крупная часть торговли облигациями и акциями небольших компаний ушла с площадки Нью-Йоркской фондовой биржи, а основные инновации (например, создание деривативов) стали возникать на сырьевых биржах, не подпадавших под регулирование Государственной комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку. В ответ на жалобы со стороны пользователей правительства начали вмешиваться в ситуацию, заставляя биржи остановить практики, мешавшие конкуренции. Начало этому процессу положили в 1975 году Соединенные Штаты, а затем в течение двадцати пяти лет за ними последовали и другие страны мира. В итоге биржи вернулись к саморегулированию, хотя теперь к нему прибавились определенная опека извне и надзор со стороны государственных органов. И все же власти продолжали усматривать в работе биржи нарушение конкуренции и, наконец, потребовали, чтобы информация о текущих котировках стала публичной. Это создало помеху для организации регулируемого рынка. Сместился баланс сил между правительством, бизнесом и биржей в пользу первых двух и в ущерб последней. Такому результату способствовало дальнейшее закрепление господства в торговле ценными бумагами все более узкой группы банков, обладавших достаточной репутацией и финансовой силой, чтобы гарантировать выполнение любой совершаемой ими сделки. Именно эта вера в возможности банков привела к тому, что многие финансовые продукты, возникшие перед глобальным кризисом 2007–2008 годов, стали свободно торговаться без размещения на бирже, то есть единственном виде рынка, где можно было обеспечить регулирование. В результате отсутствовали рыночные сигналы, по которым можно было бы судить о состоянии этих продуктов, а необходимые корректировки предпринять стало невозможно, и в итоге, когда наступил кризис, продать эти продукты было нельзя, пусть даже и ценой убытков.

Таким образом, в отношении финансовых продуктов, как и в отношении финансовых рынков, вмешательство правительства влекло за собой не только положительные, но и отрицательные последствия – особенно в долгосрочной перспективе. Власти не могли вмешаться в одну область, одновременно не затрагивая другие: невозможно было изолировать одну составляющую финансовой системы от остальных. И все же временами без той или иной степени государственного вмешательства обойтись было нельзя – например, в случае банковских крахов, которые способны привести к серьезным долгосрочным экономическим последствиям для всей финансовой системы в целом. В XIX веке был изобретен механизм, позволявший обеспечить бесперебойную работу банковской системы в целом даже в условиях, когда неплатежеспособным кредитным учреждениям позволяли обанкротиться, – предоставление дополнительной ликвидности. Решение, впервые найденное в середине XIX века в Лондоне, состояло в организации банка, способного выступать кредитором последней инстанции для банковской системы, и не только в период кризиса, но и в обычных условиях (когда проблема заключалась в нехватке ликвидности, а не в неплатежеспособности). Уверенность, что такой банк существует и будет действовать описанным образом, гарантировала, что банки продолжат кредитовать друг друга даже в самых отчаянных условиях, в том числе во время войны или крупного финансового кризиса. В этой роли совершенствовался Банк Англии, благодаря которому британская система стала наиболее устойчивой в мире, а притягательность лондонского денежного рынка возросла. Посредством своих связей с банками, располагавшими офисом в Лондоне, организации со всего мира могли прибегать к ресурсам этого кредитора последней инстанции. Кроме того, поскольку к 1914 году центральные банки появились и в других странах мира, в частности в Германии и Франции, их банковская система получила прямую поддержку подобного учреждения (Singleton 2011).

Поскольку помощь индивидуальным кредитным учреждениям со стороны центрального банка предоставлялась не безусловно, а лишь при определенных обстоятельствах, проблема морального риска либо отсутствовала, как в Великобритании, либо сводилась к минимуму, как во Франции и Германии. Моральный риск возникал в случае, если уверенность банка в получении помощи при кризисе любого рода достигала такого уровня, что он начинал принимать на себя излишние риски, угрожающие устойчивости всей банковской системы в целом. В этом отношении, как и вообще в банковском деле, США в период до 1914 года также составляли исключение среди экономически развитых стран. В США центральный банк появился лишь в 1913 году, после очередного крупного финансового кризиса 1907 года. До того момента предоставление экстренной ликвидности в американской банковской системе было связано с деятельностью клиринговых домов. Тот факт, что мировой денежный рынок, сложившийся после Второй мировой войны, не имел единого кредитора последней инстанции, также был отчасти обусловлен действиями американского правительства. В период до Первой мировой войны такую роль исполнял Банк Англии, и в большей или меньшей степени он продолжил ее исполнять вплоть до 1960-х годов. Однако начиная с 1970-х годов, он утратил свою роль. Дело в том, что Великобритания составляла относительно малую часть мировой экономики по сравнению с Соединенными Штатами, а по прошествии некоторого времени – и по сравнению с Японией и Германией. Валютой международных транзакций стал американский доллар, а не фунт стерлингов. Несмотря на это, из-за действий американского правительства международный денежный рынок продолжал оставаться в Лондоне, а не в Нью-Йорке, где он в противном случае смог бы претендовать на прямую поддержку от Федеральной резервной системы. Поэтому, когда произошел кризис 2007–2008 годов, функции кредитора последней инстанции для международного денежного рынка выполняли национальные центральные банки. Они могли действовать в одиночку или согласовывать меры друг с другом, но не было отдельного учреждения, которое поддерживало бы с рынком прямой и ежедневный контакт (Kindleberger and Aliber 2011).

После Второй мировой войны центральные банки, контролируемые государством, стали ключевой составляющей финансовых систем всех стран, хотя перед ними ставились многочисленные и часто взаимоисключающие задачи. Тем не менее одной из основных их задач оставалось обеспечение необходимой стабильности финансовой системы. В первую четверть века после Второй мировой войны казалось, что эта задача решается очень эффективно: в тот период банковские кризисы в мире практически не случались (за исключением небольшого числа стран, таких как Бразилия). Но этот период вовсе не был периодом испытаний для банков, поскольку тогда экономика стремительно росла при поддержке активных государственных мер. После 1970 года финансовые кризисы возобновились, став более частными и тяжелыми, и кульминационным пунктом этого процесса стал кризис 2008 года. Выяснилось, что центральные банки бессильны предотвратить такие катастрофы, несмотря на высокую степень взаимной кооперации и международные соглашения, устанавливающие минимальные нормативы капитала для банков. Комитет по банковскому надзору и регулированию, в задачи которого входила разработка правил и рекомендаций относительно ведения банковской деятельности, был учрежден в Базеле в 1974 году. К тому времени уже существовал целый ряд международных организаций, занимавшихся координацией действий банков разных стран мира, в особенности центральных банков. Среди таких организаций были Банк международных расчетов, начавший свою работу в 1930 году, а также Международный валютный фонд и Всемирный банк, основанные в 1944 году. Эти организации действительно помогали центральным банкам наладить сотрудничество в условиях кризиса, чтобы избежать повторения того хаоса в финансовой и денежной сфере, который поглотил мир в 1930-е годы.

Предотвращать кризисы центральным банкам не удавалось потому, что с 1970-х годов все большее значение приобрели рынки и глобализация (см. гл. 9 настоящего тома). Они обнажили фундаментальную трилемму, говорящую о неразрывной связи рынков и государственной политики (см. гл. 9 настоящего тома). Период с 1914 по 1945 год оставил в наследство чрезвычайно возросшую роль государственной власти. Это означало, что во всех странах политика правительств сильно влияла на национальную экономику, что лишь увеличивало экономическую дистанцию между странами. В период с 1945 по начало 1970-х годов такой подход хорошо работал, поскольку между экономиками стран существовали перегородки в виде ограничений на перемещение финансовых потоков. При таких условиях было возможно даже сохранять фиксированный валютный курс, несмотря на регулярные кризисы платежного баланса. Однако в середине 1970-х годов система фиксированных курсов в конце концов рухнула. Хотя затем наступила эпоха свободы от каких-либо ограничений на движение валюты и капитала, правительства по-прежнему стремились проводить независимую друг от друга экономическую политику и поддерживать фиксированные валютные курсы. Соблюдение всех трех условий было невозможно, поскольку меры экономической политики оказывали давление на фиксированный валютный курс. При условии сохранения свободы финансовых потоков, правительство должно было сделать выбор: либо отказаться от независимой экономической политики, либо – от фиксированного валютного курса. Лишь небольшое число правительств было готово согласиться с первым вариантом и многие их них не слишком хотели выбирать второй, что в итоге затруднило работу национальных банковских систем, пытавшихся противостоять дестабилизирующим финансовым потокам, фиксированным валютным курсам и излишним расходам государства, финансируемым за счет заимствований. Результатом всего этого стала серия кризисов по всему миру, среди которых самым серьезным, но, скорее всего, не последним стали события 2008 года. Создание евро, общей валюты для стран с очень разными траекториями развития, указывает на то, что правительства по-прежнему полагают, будто они могут одновременно проводить независимую экономическую политику, сохранять свободу финансовых потоков и удерживать фиксированный валютный курс.

Усиление государственного регулирования финансовых услуг после 1945 года выявило еще одну фундаментальную трилемму. Регулируя кредитно-денежную деятельность, правительства в первую очередь стремились достичь такой степени контроля, при которой они получали возможность внедрять собственную экономическую политику. Проблема заключалась в том, что государственному контролю подчинялись лишь отдельные составляющие финансовой системы. Одним из таких компонентов были банки, которые при всяком кризисе рассчитывали на помощь центрального банка, а потому должны были следовать его желаниям. Второй составляющей были биржи, так как они представляли собой формально организованные рынки с правилами и нормами регулирования, позволявшими влиять на поведение участников. Но чем больше ограничений налагалось на их работу, тем интенсивнее финансовая деятельность перетекала к теневым банкам и нерегулируемым рынкам, что лишало правительства желаемых средств контроля. Второй целью правительственного регулирования было поддержание финансовой стабильности. Действуя в качестве кредитора последней инстанции и гарантируя сохранность банковских вкладов, государства способствовали укреплению стабильности. Это, однако, порождало опасности морального характера. Осуществляя свою деятельность, банки приобретали уверенность, что могут брать на себя какие угодно риски, так как в случае необходимости правительство обязательно вмешается и спасет их от краха. Вкладчики могли выбирать самые лучшие условия вкладов, пребывая в полной уверенности, что любые потери будут компенсированы правительством. Таким образом, стремление к стабильности в краткосрочном периоде могло заложить основу для нестабильности в долгосрочном. Третьей целью правительств было стимулирование конкуренции в финансовом секторе. Благодаря соперничеству между банками вкладчики могли получить более высокую ставку доходности, заемщики – больший объем заемных средств по меньшим ставкам, а инвесторы – уплачивать меньшую комиссию за торговые операции. Но вместе с тем по мере усиления конкуренции банки и другие финансовые посредники были вынуждены брать на себя повышенные риски, чтобы защитить свою долю на рынке или увеличить ее, в том числе экономя на собственном капитале и объеме резервов. Это означало, что при кризисе им становилось труднее выдерживать дефолты заемщиков и изъятие средств вкладчиками, а значит, повышалась вероятность их краха.

Таким образом, трилемма, стоявшая перед правительствами, состояла в следующем: как одновременно обеспечить контроль, устойчивость и высокий уровень конкуренции в финансовой системе? В период до 1914 года в жертву приносился контроль и благодаря этому финансовая система действительно была более устойчивой и более конкурентной, хотя некоторым исключением из этого правила были США, где структура банковской системы имела свою специфику. После 1945 года приоритетной задачей стал контроль и он достигался ценой ограничения конкуренции в период до 1970-х годов и за счет устойчивости в последующий период. Переход от сильно регулируемой финансовой системы – как в сегменте банков, так и в сегменте бирж – к системе, где росла конкуренция, породил неустойчивость, поскольку исчезал фундамент прежней работы обоих сегментов. Стабильность, сохранявшаяся в период 1945–1970 годов, оказала на правительства во всем мире убаюкивающий эффект, создав иллюзию безопасности. Лишь в тех странах, где кризисы продолжались, были вынесены уроки, необходимые для минимизации последствий от таких событий в будущем. Схожее отношение сложилось к банкам в тех странах, где в далекое прошлое ушли банковские крахи. Стало считаться, что устойчивость таких учреждений – это нечто само собой разумеющееся и для ее поддержания не требуется каких-то особенных мер. Когда разразился глобальный финансовый кризис 2007–2008 годов, его эпицентрами стали Соединенные Штаты и Западная Европа, так как именно там между банками конкуренция достигла наивысшей точки. Насколько недееспособным оказалось регулирование внешнее, со стороны правительств, равно как и внутреннее, со стороны самих банков, стало еще очевиднее, когда на поверхность всплыли множественные факты злоупотреблений в розничном и оптовом банковском деле. Слабость мер контроля создавала условия, при которых наемные сотрудники этих банков могли продавать своим клиентам заведомо несостоятельные финансовые продукты и манипулировать с базовыми процентными ставками.

Отсюда напрашивается вывод, что задача регулирования не может быть целиком предоставлена эгоистическим интересам правительств или бизнеса, действующих изолированно, а требует решения на уровне всей отрасли в целом.

Финансовый сектор

Как заметил С.Э.Томас в своей книге «Банковское дело и биржа», увидевшей свет в 1930 году, «Чем выше уровень цивилизации сообщества людей и чем более оно развито, тем эффективней, как правило, его система кредитования и методы избавления его членов от задолженности». Поскольку он писал эти строки в разгар глобального экономического кризиса, он прекрасно представлял себе отрицательные последствия, вызываемые столь высокоразвитой финансовой системой, однако он не сомневался в долгосрочных выгодах, которые она несет (Thomas 1930: 52-53).

Есть неоспоримые данные, указывающие на сильную корреляцию между уровнем душевого дохода страны и уровнем развития ее финансового сектора, о котором можно судить по таким показателям, как объем депозитов или вложений в ценные бумаги (Goldsmith 1985). Предназначение финансового сектора в том, чтобы уравновешивать предложение накоплений и спрос на них, причем таким образом, чтобы и кредиторы, и заемщики получали выгоды или несли издержки в соответствии с наиболее эффективным размещением редких экономических ресурсов. Именно те страны, которые достигли высокого уровня душевого дохода и обрели сложную экономическую структуру, в то же время испытывают потребность в финансовом посредничестве как в форме концентрации и полезного применения сбережений, так и в виде непрерывной купли-продажи ценных бумаг на рынке. Эти сбережения, в свою очередь, создают предпосылку для их реинвестирования и последующего повышения производительности. Схожим образом создание банков и финансовых рынков отвечало интересам тех, кто обладал лежащими без дела средствами и хотел их преумножить, либо открыв банковский вклад, либо инвестируя в ценные бумаги. Удовлетворяя эту потребность, финансовый сектор поощрял новые сбережения и инвестиции (Bordo, Taylor, and Williamson 2003; Levine and Zervos 1988; Rajan and Zingales 1988).

Это не значило, однако, что финансовый сектор был одинаковым во всех странах или хотя бы в странах, находившихся на одном уровне экономического развития. При сопоставлении выясняются огромные различия в его природе и строении. Нельзя найти даже две страны с полностью одинаковой финансовой системой; причина тому – влияние исторических условий, различия в законодательстве и особенности модели экономического развития. Подобное разнообразие обязано своим происхождением тому факту, что финансовый сектор охватывает необычайно большое число различных видов деятельности, начиная от розничных услуг и инвестиционно-банковского дела и заканчивая оптовой торговлей денежными средствами, ценными бумагами, деривативами и иностранной валютой. Этот факт дал почву для споров о преимуществах финансовой системы, основанной на банках, по сравнению с «рыночной». Но обстоятельство, которое можно не заметить в этом споре, состоит в том, что в каждой из стран финансовый сектор в целом, независимо от своей модели, выработал определенные методы предоставления необходимых продуктов и организации и регулирования работы рынков. То же слабое место имеют и сравнения финансовых систем в разные периоды времени, ведь такие события, как войны и революции, всегда влияли на относительное позиции, занимаемые банками или биржами. Как до 1914 года, так и после 1970 года действовала усиливающаяся тенденция к конвергенции между национальными финансовыми системами, каждая из которых двигалась в сторону универсальных банков в сочетании с фондовыми биржами. На этом фоне выделилось несколько стран, у которых финансовый сектор занимал непропорционально большое место в экономике, обслуживая потребности всего мира. К таким странам относилась Великобритания, а впоследствии такие страны, как Швейцария и такие города-государства, как Гонконг и Сингапур. Несмотря на процесс глобализации, который стал набирать обороты в 1970-е годы, после устранения мер государственного контроля, этим странам удалось сосредоточить в своих руках определенные виды финансовой деятельности, чтобы затем привлечь в качестве покупателя своих услуг все международное сообщество. В итоге в них сложился такой финансовый сектор, которого нет у таких стран, как Соединенные Штаты, Германия, Япония и Китай, где он в основном выполняет задачу максимально полного удовлетворения потребностей национальной экономики.

Кроме того, финансовый сектор подвержен постоянным изменениям, о чем можно судить по его взаимоотношениям с корпорациями. Хотя между ростом финансового сектора и корпоративного капитализма существует неустранимая связь, эти явления нередко выступают соперниками. Чем больше средний размер предприятия, тем легче ему решать задачи финансирования за счет внутренних ресурсов. Многие крупные компании демонстрировали способность самостоятельно финансировать всю цепочку операций, связывающую производство и потребление, и тем самым избавлялись от необходимости прибегать к услугам банков. Схожим образом внутренняя система дебиторской и кредиторской задолженности позволяла снизить потребность во внешней системе платежей. Наряду с этим крупные компании могли черпать финансовые средства из фонда нераспределенной прибыли, заработанной в одном сегменте бизнеса, чтобы за счет них делать вложения капитала в других сферах. В результате необходимости создавать новые компании или искать капитал у внешних инвесторов не возникало. Используя эти средства, компании становились на путь органического роста и тем самым снижали свою зависимость от финансового сектора. По мере роста компаний с большим числом подразделений и действующих во многих странах, степень их потенциальной свободы от финансового сектора чрезвычайно увеличивалась. Особые методы бухгалтерского учета для внутрифирменных операций позволяли совершать транзакции между подразделениями одной компании, расположенными в разных странах и временных поясах, а также давали дополнительное преимущество в виде возможности применять наиболее эффективную структуру налогообложения. Для финансового сектора эти изменения в методах организации бизнеса имели далеко идущие последствия. Они устранили многие базовые виды услуг, которые ранее предоставлял финансовый сектор – обеспечение краткосрочного кредита, привлечение долгосрочного капитала и открытие доступа к глобальной сети платежей. С другой стороны, предприятия, организованные в форме многонациональных компаний, обращались за услугами к финансовому сектору, чтобы сократить риски, вызываемые волатильностью валют, за финансированием для обратного выкупа акций менеджментом и за помощью в проведении агрессивных операций по поглощению. В каждом из этих случаев от финансового сектора требовалось найти оригинальные способы решить проблемы компаний.

Схожие взаимоотношения существуют между финансовым сектором и государством. С одной стороны, он обслуживает правительство и извлекает для себя выгоды из этого бизнеса. Власти нуждаются в займах, обусловлено ли это естественным несовпадением каждодневных расходов и доходов или потребностями, вытекающими из необходимости финансировать затратные проекты и войны. Кроме того, правительству нужен доступ к системе, через которую оно могло бы собирать налоги и проводить платежи. Таким образом, есть множество причин, по которым государство с давних времен было заинтересовано в работе банков и биржи. С другой стороны, решая свои задачи, власти могли либо игнорировать финансовый сектор, либо вовсе без него обойтись. Правительство может самостоятельно обеспечить новые источники дохода и производить расходы посредством введения новых налогов и расширения штата чиновников. Поэтому если говорить исключительно о роли финансового сектора как средства объединения и перенаправления накопленных сбережений, то легко можно представить себе альтернативных агентов, способных делать то же самое – будь то крупные компании или государственные структуры. Однако, изучая финансовый сектор, следует иметь в виду, что он служит двум господам, а не одному. Как бы ни была велика польза финансового сектора для бизнеса и правительства, не менее важны услуги, которые он оказывает вкладчикам и инвесторам. На этот аспект часто не обращают внимания, поскольку упор делается на тот вклад, который финансовый сектор вносит в экономику посредством повышения занятости, доходов, собираемых налогов, а также помощи сельскому хозяйству, добывающей и обрабатывающей промышленности и сектору услуг. Однако предоставление денежных средств – это лишь половина того, что делает финансовый сектор. В равной мере он удовлетворяет потребности тех, кто ищет временного или постоянного пристанища для своих сбережений, позволяя обществу использовать их для своей выгоды либо в виде пенсионных выплат, либо выплат по социальному страхованию с возможностью их возврата вкладчику в нужный момент. Для достижения этих целей финансовый сектор действует на местном, национальном и международном уровне, принося пользу не только сегодняшним, но и завтрашним поколениям. Без сложного финансового сектора развитая глобальная экономика просто бы перестала функционировать.

Заключение

За три столетия финансовый капитализм в своем развитии шагнул дальше простого деления агентов на тех, кто дает деньги в долг бизнесу, и тех, кто их использует. Тем не менее разграничение между кредиторами и должниками, а также поставщиками и потребителями капитала было ключевым на всем протяжении развития финансового капитализма. Именно это разграничение и сделало его особой формой капитализма. Но по мере того, как повышались масштабы и сложность экономической деятельности, это разграничение усиливалось. Мелкие предприятия, производящие товары и предоставляющие услуги для непосредственного потребления, руководимые собственниками или управляющими, превращались в многонациональные корпорации, дирижирующие глобальными цепочками поставок. Такая трансформация повлияла как на тех, кто предоставлял заемные средства бизнесу такого типа, так и на тех, кто обеспечивал его необходимым для работы капиталом. Результатом этого стало постоянное взаимодействие: инновации в бизнесе вызывали отклик со стороны кредиторов и инвесторов – что, в свою очередь, подталкивало бизнес к изменениям, вызывавшим новую реакцию со стороны кредиторов и заемщиков. Благодаря подобному динамическому взаимодействию термин финансовый капитализм стал все в большей степени обозначать особый тип капитализма, а не просто указывать на тот факт, что бизнес пользуется капиталом своих собственников или средствами их близкого окружения, включающего семью, друзей и деловых партнеров.

Все это было бы невозможно без финансовых инноваций, постоянно создававших новые продукты, рынки, типы организаций и способы регулирования, посредством которых процесс кредитования и заимствования, а также привлечения и использования капитала претерпевал глубокие изменения. Финансовые инновации, начавшиеся в XII веке, а возможно и раньше, к XVIII веку подготовили все базовые элементы, которые требовались для современной финансовой системы. Однако именно развитие в последующие два столетия позволило связать эти элементы в единое целое и тем самым превратить финансовый капитализм в фактор громадной созидательной и разрушительной силы. Вырвавшись на свободу, эта сила создала условия для продолжительного и устойчивого роста, благодаря которому за последние 250 лет мировая экономика полностью преобразилась. Это произошло, несмотря на неудачи, обусловленные человеческой деятельностью (вроде двух мировых войн) и природные катастрофы. С другой стороны, финансовый капитализм также нес в себе семена собственного разрушения, приводя к повторяющимся кризисам, которые уничтожали многие достижения предшествующего роста. Некоторые из этих кризисов приобретали такой масштаб, что последствия их оказывались очень глубокими и долговременными. Финансовый капитализм несет в себе риски для экономики, равно как и возможности повышения ее устойчивости к шокам. Если исходить из краткосрочной перспективы и выносить приговор на основе недавнего кризиса, то самая важная сторона дела – это риски, и отсюда следует необходимость регулирования. Если же взглянуть с дальней перспективы и отталкиваться от взаимодействия между финансовым сектором и глобальной экономикой, то вывод будет иным: самое важное – это повышение устойчивости экономики к шокам, поэтому необходимо дерегулирование. Ни одну из этих точек зрения нельзя игнорировать, поскольку обе они влияют на эволюцию финансового капитализма и его способность находить равновесие между созидательными и разрушительными силами, присущими ему по природе.

Литература

Зингалес, Л., Раджан, Р. Г. (2004). Спасение капитализма от капиталистов. Скрытые силы финансовых рынков – создание богатства и расширение возможностей. М.: Институт комплексных стратегических исследований.

Кейнс, Д. М. (2007). Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. М.: Эксмо.

Киндлбергер, Ч. П., Алибер, Р. (2010). Мировые финансовые кризисы. Мании, паники и крахи. СП б.: Питер.

Рейнхарт, К. М., Рогофф, К. С. (2011). На этот раз все будет иначе. Восемь столетий финансового безрассудства. М.: Карьера Пресс.

Шиллер, Р. Дж. (2017). Иррациональный оптимизм. Как безрассудное поведение управляет рынками. М.: Альпина Паблишер.

Beck, T., T. Chen, C. Li, and F. M. Song (2012). “Financial Innovation: The Bright and Dark Sides,” SSRN: http://ssrn.com/abstracTh1991216

Bordo, M. D., A. M. Taylor, and J. G. Williamson, eds. (2003). Globalization in Historical Perspective. University of Chicago Press/NBER.

Carlos, A.M. and L.Neal (2011). “Amsterdam and London as Financial Centers in the Eighteenth Century,” Financial History Review 18: 1-26.

Carosso, V. P. (1970) Investment Banking in America: A History. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Cassis, Y. (2006). Capitals of Capital: A History of International Financial Centres, 1780–2005. Cambridge University Press.

Cassis Y. and E. Bussiere, eds. (2005). London and Paris as International Financial Centres in the Twentieth Century. Oxford University Press.

Cassis, Y., G. D. Feldman and U. Olsson (eds.) (1995). The Evolution of Financial Institutions and Markets in Twentieth Century Europe. Aldershot: Scolar Press.

Casson M., ed. (1992). International Business and Global Integration. London: Macmillan Press.

Coffee, J. C. (2006). Gatekeepers: The Professions and Corporate Governance. Oxford University Press.

Fohlin, C. (2007). Finance Capitalism and Germany’s Rise to Industrial Power. Cambridge University Press.

Forsyth, D. J. and D. Verdier, eds. (2003). The Origins of National Financial Systems. London: Routledge.

Furniss, E. S. (1922). Foreign Exchange: The Financing Mechanism of International Commerce. New York: Houghton Mifflin.

Goldsmith, R. W. (1985). Comparative National Balance Sheets: A Study of Twenty Countries, 1688–1978. University of Chicago Press.

Grossman R. S. (2010). Unsettled Account: The Evolution of Banking in the Industrialized World since 1800. Princeton University Press.

Haldane, A.G. and R.M.May (2011). “Systemic Risk in Banking Ecosystems,” Nature 469: 351–355.

Jones, G., ed. (1991). Banks and Money: International and Comparative Finance in History. London: Frank Cass.

–-. (2005), Multinationals and Global Capitalism: From the Nineteenth to the Twenty-first Century. Oxford: Oxford University Press.

Keynes, J. M. (1936). The General Theory of Employment, Interest and Money. London: Macmillan Press.

Kindleberger C. P. and R. Z. Aliber (2011). Manias, Panics, and Crashes: A History of Financial Crises. London: Palgrave Macmillan.

Lamoreaux, N. R. (1994). Insider Lending: Banks, Personal Connections and Economic Development in Industrial New England. New York: Cambridge University Press.

Levine, R. and S. Zervos (1998). “Stock Markets, Banks, and Economic Growth,” American Economic Review 88: 537–558.

Michie, R. C. (2006). The Global Securities Market: A History. Oxford University Press.

Nishimura, S. T. Suzuki, and R. Michie, eds. (2012). The Origins of International Banking in Asia: The Nineteenth and Twentieth Centuries. Oxford University Press.

Rajan, R. and L. Zingales (1998). “Financial Dependence and Growth,” American Economic Review 88: 559–586.

–-. (2003). “The Great Reversals: The Politics of Financial Development in the Twentieth Century,” Journal of 'FinancialEconomics 69: 5-49.

–-, eds. (2004). Saving Capitalism from the Capitalists: Unleashing the Power of Financial Markets to Create Wealth and Spread Opportunities. New York: Random House.

Reinhart, C. M. and K. S. Rogoff (2009). This Time is Different: Eight Centuries of Financial Folly. Princeton University Press.

Schiller, R. J. (2000). Irrational Exuberance. Princeton University Press.

Singleton, J. (2011). Central Banking in the Twentieth Century. Cambridge University Press.

Thomas, S. E. (1930). Banking and Exchange. London: Gregg Publishing.

Von Peter, G. (2007). “International Banking Centres: A Network Perspective,” BIS Quarterly Review, December: 33–45.

9. Международное движение капитала и глобальный порядок

Гарольд Джеймс

КАК СВЯЗАНЫ глобализация и свободное движение капитала? Укрепляет ли движение капитала связи между странами или, наоборот, вызывает столь сильную нестабильность, что возникает стремление разорвать глобальные нити? На этот счет у экономистов нет единого мнения. Если по вопросу о выгодах внешней торговли у широкого круга экономистов существует консенсус, то относительно либерализации капитала скепсис выражают даже такие влиятельные и категоричные сторонники свободной торговли, как Джагдиш Бхагвати и Джозеф Стиглиц (Bhagwati 2004). По мнению Стиглица, международные потоки капитала поднимают такие большие волны на океане глобализованной экономики, что суденышки малых стран оказываются бессильны перед стихией (Stiglitz 1998).

Чтобы ответить на поставленные вопросы, нужно разобраться, чем отличалось трансграничное движение капитала в две новейшие эпохи глобализации (с середины XIX века до Первой мировой войны и с 1970-х по 2007 год), а также понять, какую роль движение капитала и изменения в финансовой сфере сыграли в колоссальном крахе глобализации в период между этими двумя эпохами. Структура настоящей главы соответствует хронологической последовательности этапов в развитии международного движения капитала. На первом этапе наблюдалась значительная и усиливающаяся мобильность – в основном в форме облигаций – в условиях чрезвычайно взаимосвязанной глобальной экономики конца XIX века (это время обычно называют, по ее финансовому режиму, эпохой золотого стандарта). На втором этапе, несмотря на попытку возродить движение капитала, все больше господствовали волатильные потоки «горячих денег»[109] (межвоенный период). На третьем этапе международное движение капитала было относительно слабым (и подчинялось сильному контролю и руководству со стороны государства); опять же, этот этап обычно именуется вслед за денежным режимом эпохой Бреттон-Вудса. На четвертом (новейшем) этапе регулятивные ограничения ослабли и вернулась значительная подвижность международного капитала. При этом не было создано определенной денежной системы или международного механизма регулирования. Для обозначения этого этапа и был изобретен термин «глобализация» в привычном смысле слова (мы будем именовать этот этап современной глобализацией).

Априори кажется правдоподобным, что свободное движение капитала в любом объеме должно способствовать сбалансированному экономическому росту во всемирном масштабе: в отсутствие преград капитал приходит туда, где он может быть использован эффективней всего, то есть приносить наибольшую отдачу. При этом предполагается, что капитал будет перетекать из стран с наиболее передовыми технологиями к более бедным странам, использующим импортный капитал в процессе догоняющего развития. Такой процесс действительно наблюдается и может быть подтвержден эмпирически, особенно если говорить о тех двух эпохах, когда плотность глобальных взаимосвязей была наибольшей. Экспортировавшие капитал зрелые промышленные экономики, прежде всего Великобритания и Франция, в абсолютном выражении имели высокий уровень жизни. Однако в относительном выражении они теряли свои позиции – их догоняли и даже перегоняли такие быстрорастущие страны-импортеры капитала, как Аргентина, Австралия, Канада и Соединенные Штаты. Однако процесс этот гораздо менее общезначим, чем может показаться, и его узость заставила Лукаса сформулировать свой знаменитый парадокс: хотя процесс догоняющего развития выгоден всем, перемещения капитала от богатых стран к бедным в достаточном объеме не происходит.

Теоретически все механизмы, посредством которых общество может финансировать инвестиции при нехватке внутренних сбережений, тождественны, однако то, какие именно инструменты и механизмы используются, влечет за собой очень разные последствия для институционального развития на национальном уровне и стабильности финансовой системы на международном. В частности, большая опосредующая роль в движении капитала крупных финансовых институтов приводила к серьезной дестабилизации в позднейшей фазе обоих глобализационных толчков – и в начале XX века, и в новом тысячелетии.

Кроме того, движение капитала между странами, даже в том случае, если это был целиком частный капитал, становилось предметом серьезных политических разногласий. Именно поэтому в эпоху обеих глобализаций звучало требование установить над движением капитала более пристальный контроль и активней им управлять (особенно если большую роль начинали играть дипломатические, стратегические и военные мотивы). И чем важнее становилась роль финансовых институтов как посредника в движении капитала, тем ярче высвечивалась его политическая составляющая и тем вероятней становилась обратная реакция в виде регулирования движения капитала и установления контроля над ним.

Текущий счет

Самый простой – и, казалось бы, самый заманчивый – путь к уяснению механизмов движения капитала открывает методология национальных счетов и используемое в них определение национального дохода. Получить величину текущего счета можно, если из прироста запаса иностранных активов, принадлежащих резидентам данной страны (валового оттока капитала), вычесть прирост обязательств резидентов данной страны перед нерезидентами (валового притока капитала). Итог будет равен чистому оттоку капитала. Помимо этого текущий счет арифметически равен национальным сбережениям за вычетом инвестиций. Система национальных счетов, таким образом, позволяет выразить в единственной цифре результат несчетного множества индивидуальных решений о распределении ресурсов между сбережениями, потреблением и инвестициями. Поэтому величина текущего счета часто рассматривается как показатель плотности глобальных взаимосвязей, то есть как критерий глобализации. Впервые этот базовый подход применили Фельдстайн и Хориока (Feldstein and Horioka 1980). Ход их мысли изящен: если бы в мире не было движения капитала, то внутри каждой страны, а также любого экономического целого, сбережения должны были бы равняться инвестициям. Ненулевой текущий счет, следовательно, говорит о способности стран вывозить излишек капитала или ввозить его, чтобы покрыть дефицит. Наличие такой возможности, в свою очередь, зависит от того, существуют ли финансовые инструменты, воплощающие притязание на капитал, а также рыночные механизмы, позволяющие торговать подобными инструментами.

РИС. 9.1

Счет текущих операций, 1870–2010 (пятилетняя средняя)

Источник: Bank of England 2011.

С точки зрения текущего счета для XX века была характерна U-образность в развитии – большие объемы капитала перемещались в начале и в конце столетия, гораздо меньшие – в середине. На заре XX века, кроме того, движение капитала было очень устойчиво и редко нарушалось внезапными остановками и разворотами по сравнению не только с серединой века, но и с его окончанием (рис. 9.1).

Хотя с существованием подобной U-образности согласен широкий круг специалистов, интерпретировать и объяснять ее можно по-разному. Усиливалось ли движение капитала (а значит, дисбалансы текущего счета) потому, что преграды на пути капитала были устранены? Или это происходило вследствие финансовых инноваций, и, в таком случае, какую выгоду приносили подобные новшества? Или же к этому привело повышение доходов и уровня богатства, а значит, в конечном счете – институциональные и интеллектуальные изменения, вызвавшие это повышение? Наконец, четвертой причиной могла быть макроэкономическая политика, менявшая пропорцию между сбережениями и инвестициями и, таким образом, влиявшая на фундаментальные факторы образования текущего счета.

Согласно первому объяснению решающую роль играла государственная политика (а точнее, ее отсутствие). Согласно этой точке зрения, сначала развитие рынков капитала ускоряется под действием экономического и политического либерализма, понимаемого как отказ государства от вмешательства в экономику. Затем наступает реакция против усиления глобальной взаимозависимости, которая заставляет государство вмешиваться в движение капитала. Обстфельд и Тейлор придерживаются мнения, что «впервые глобальная торговля капиталом, а также товарами и трудом, сформировалась в эпоху, когда над миром неоспоримо господствовал либерализм, а принцип laissezfaire действовал практически безраздельно» (Obstfeld and Taylor 2004: 23). Не встречая на своем пути преград со стороны государства, потоки капитала свободно и эффективно перетекают туда, где их использование наиболее эффективно. Опосредует этот процесс ценовой механизм, направляющий потоки в те сферы, где доходность выше всего.

Согласно второму объяснению, подвижность капитала повышают определенные виды финансовых инноваций. Это могут быть новые инструменты или новые институты, гарантирующие инструментам повышенное доверие со стороны инвесторов (таким институтом, например, был золотой стандарт, которому отводится важное место в некоторых интерпретациях [Bordo and Rockoff 1996; Ford 1960, 1962]). Привлекательность этой денежной системы обусловливалась распространением финансовых инноваций определенного типа. В XIX веке центральное место занимали облигации и переводные векселя. Облигации, как правило, были суверенными, номинированными в иностранной валюте (чаще всего – в британских фунтах). Этот инструмент представлял собой обязательство оплатить кредит посредством регулярного отчисления денег. Векселя, как правило, были представлены коммерческим векселем, с помощью которого в основном финансировалась торговля. Такой вексель был привязан к определенной торговой сделке, в рамках которой покупатель или импортер брали на себя обязательство выплатить деньги продавцу или экспортеру, обычно через три месяца или девяносто дней. Успешное хождение облигаций и векселей стимулировало дальнейшие финансовые инновации имитационного типа. Региональные власти и полугосударственные институты, а также заемщики в частном секторе стали брать пример с государства и выпускать облигации. В то же время финансисты пришли к выводу, что вексель – это удобное средство краткосрочного заимствования, даже если в его основе нет никакой торговой сделки. В терминологии того времени «торговый вексель» как нечто достойное противопоставлялся «дутому», или «финансовому векселю», который получил клеймо спекулятивного инструмента и не переставал быть объектом обличений, описывающих расточительство и бесчестное поведение дельцов. Трансграничное движение крупных банковских депозитов приобрело важное значение лишь на исходе первой эпохи глобализации, хотя во вторую эпоху оно стало ключевой разновидностью международного движения капитала.

Если верить третьей интерпретации, ни политика laissez-fair, ни финансовые инновации не играют решающей роли в трансграничном перемещении капитала. Следовательно, нельзя быстро исправить ситуацию, изменив какую-то одну составляющую политики. Согласно этой точке зрения, рост потоков капитала – это результат действия фундаментальных макроэкономических сил и многих видов политики, обусловливающих устойчивое экономическое развитие (Flandreau and Zumer 2004). Устойчивость потоков капитала зависит от множества глубинных условий, благоприятствующих им.

Наконец, в четвертой интерпретации упор делается на различные стратегии подстройки экономики к изменениям. Согласно этой версии нестабильность движения капитала – это симптом проблем подстройки международной экономической системы. При этом считается, что чаще всего эти проблемы вызваны неспособностью стран с положительным сальдо текущего счета нарастить внутренний спрос и, таким образом, сократить сбережения и сбалансировать текущий счет (см., например, Wolf 2008).

Вопрос о том, насколько глобальность капитала в долгосрочном плане укрепляет связи в мировой экономике, усложняет следующее обстоятельство. Более старые работы о движении капитала в значительной степени основывались на изучении чистых потоков капитала, показателем которых являются величины текущего счета. Во многом эти работы сохраняли отпечаток еще меркантилистских сочинений XVII–XVIII веков, доказывавших, что торговый дефицит – явление нежелательное и провоцирующее неустойчивость. Однако усиленная «финансиализация» конца XX века гораздо больше способствовала увеличению валовых потоков капитала. Это обстоятельство заставило некоторых исследователей задать вопрос, не утратил ли текущий счет свое значение как показатель движения капитала (Borio and Disyatat 2010; Obstfeld 2012). Перемещение очень больших валовых потоков было опосредовано финансовой системой, а сложность этого промежуточного механизма порождала системную уязвимость.

Многие исследователи предпринимали попытку отделить потоки долгосрочного капитала, которые отражают восприятие агентами относительного производственного потенциала разных стран и чаще всего рассматриваются как благотворные по своим результатам, от краткосрочных и крайне переменчивых потоков, имеющих спекулятивный и дестабилизирующий характер. Эти два типа потоков капитала задействуют различные типы институтов: долгосрочные, как правило, принимали форму вложений в финансовые инструменты и ценные бумаги – облигации, а также акции. Но даже долгосрочные потоки подчинены определенным тенденциям и моде. Иногда они перерастают в бурные всплески и вызывают спекулятивную лихорадку, повышая риск диспропорций в размещении ресурсов и кризиса (Reinhart and Reinhart 2008). Краткосрочное движение капитала опосредовалось в основном банковской системой. В разных странах существовала разная структура сроков погашения активов и пассивов (иногда содержавшая дисбаланс). Некоторые страны, в особенности финансовые центры, были похожи на банки тем, что преобразовывали кредит с маленьким сроком погашения в долгосрочный кредит, принимая краткосрочные депозиты (подверженные внезапному оттоку) и финансируя из них долгосрочные инвестиции.

Потоки краткосрочного капитала реагируют на изменения в ставках процента очень быстро. Поэтому на них центральные банки своими действиями влияли гораздо сильней, чем на более долгосрочные потоки. В конце XIX века оформилась новая доктрина государственной политики – она подчеркивала роль центрального банка и процентных ставок в управлении потоками капитала. Золотой стандарт не требовал от властей обязательных действий (и некоторые страны, придерживавшиеся золотого стандарта, действительно не имели центрального банка), поскольку «настройка» такой системы происходит за счет автоматического механизма, не зависящего от выбора экономической политики. В простейшей модели настройки, сформулированной Юмом, перемещение драгоценных металлов изменяет уровни цен таким образом, что дисбаланс во внешней торговле исчезает. Теоретически возможно построить аналогичную модель, в которой покупки ценных бумаг будут приводить к тому же эффекту, что и торговля товарами. Но когда в экономике появляются значительные потоки краткосрочного капитала, картина меняется. Если страна привлекает деньги из-за рубежа путем продажи краткосрочных ценных бумаг по повышенным процентным ставкам, это расширяет денежное обращение, повышает цены и оказывает стимулирующее воздействие на экономику. Одновременно агенты ожидают, что давление высоких процентных ставок приведет к сокращению спроса и снижению цен. Действия центральных банков часто приводили к увеличению краткосрочных обязательств в экономике и, следовательно, создавали угрозу внезапной остановки движения капитала и его быстрого разворота. Дополнение институциональной системы золотого стандарта центральными банками повышало уровень сложности и вместе с тем создавало угрозу более высокой волатильности, особенно в условиях, когда банковская система хранила у себя большие объемы краткосрочных вложений.

Чаще всего центральные банки учреждались после финансовых кризисов – после 1873 года в Германской империи и 1907 года в США, – и рассматривались как средство стабилизации рынков. Для выполнения этой функции центробанку мог потребоваться инструмент процентных ставок, изменение которых позволяло привлечь или оттолкнуть краткосрочный капитал. В результате стимулирование краткосрочных движений капитала стало ключевой составляющей международной денежной системы. Однако этот путь таил в себе опасности. Ожидая, что разницы в ставках процента будут долгосрочными и устойчивыми, многочисленные инвесторы охотно присоединялись к торговле «кэрри-трейд». Участвовавшие в ней компании и индивидуальные инвесторы брали в долг за рубежом под более низкую процентную ставку и покупали на эти деньги ценные бумаги и другие активы, сулившие повышенную доходность. Потоки «кэрри-трейд» быстро разворачивают свой курс, когда условия экономической политики меняются, а в режимах управляемых курсов такого рода изменения принимают довольно резкую форму. В результате вопрос о значимости показателя текущего счета преимущественно сводится к оценке того способа, которым органы власти (политические и финансовые) отвечают на дисбалансы текущего счета.

До Первой мировой войны власти обычно считали, что уровень участия населения в политической жизни слишком низкий (слишком мало людей имели право голоса), чтобы возникло серьезное сопротивление экономической политике, центральных банков. После окончания глобального конфликта, в силу большого масштаба и глубины финансовых шоков, требовалась гораздо более серьезная экономическая «настройка». Одновременно право голоса получили миллионы новых избирателей. Согласно влиятельной версии Карла Поланьи (Polanyi 1944), золотой стандарт больше не мог функционировать в изменившихся политических условиях. Таким образом, история движения капитала до некоторой степени парадоксальна: как показано ниже, определенная степень демократической подотчетности жизненно необходима, чтобы обеспечить политическую безопасность инвесторам и доверие со стороны рынков, без которых капитал между странами не мог бы перемещаться. Вместе с тем демократия была несовместима с правилами, на которых строилась прежняя международная система.

Золотой стандарт

С середины XIX века и до Первой мировой войны расширялись как валовые, так и чистые потоки капитала. По мере того как связь между рынками капитала становилась все более тесной, различия в доходности стирались. Но этот процесс не был плавным и порой обращался вспять. В 1870-е и 1880-е годы интеграция усилилась, однако затем ее прервал тяжелый финансовый кризис 1890 года в Аргентине, которая была одним из крупнейших импортеров капитала. В первое десятилетие XX века тенденция к интеграции возобновилась.

Валюты стран, составлявших ядро системы золотого стандарта, имели фиксированный курс, устойчивость которого не вызывала ни малейших сомнений. В 1860-1870-е годы, по мере превращения золотого стандарта в общемировую систему, обсуждалось даже создание единой мировой валюты. Помимо прочего, система золотого стандарта считалась крайне прочной. Даже если в результате крупного военного конфликта между великими державами конвертируемость валют будет остановлена, это не продлится долго и с восстановлением мира обмен валют на золото непременно возобновится – так считали финансисты. Хотя по уровню краткосрочных и долгосрочных процентных ставок страны золотого стандарта полностью и не сравнялись, дистанция между ними значительно сократилась. В то же время значительно сократилась разница в ставках процента между ядром и периферией глобальной экономической системы, что стимулировало периферийные государства подстраиваться в своей политике под центральные. Многие творцы экономической политики в странах периферии полагали, что постепенный переход к единой мировой валюте даст гарантию доступа к финансовым рынкам и снизит стоимость заимствований. В то же время капитал продолжал приносить в разных странах разную доходность, поэтому сохранялись стимулы к его передвижению.

В эпоху первой глобализации излишки капитала скапливались в двух странах – Великобритании и Франции. И в обоих случаях вывоз капитала зачастую объявляли симптомом национального упадка. В 1914 году половина национальных сбережений Британии утекала за рубеж. Дискуссии об упадке Британии подогревало то обстоятельство, что ускорение вывоза капитала в 1860-х годах по времени совпало с замедлением экономического роста («викторианский критический момент»). Франция уступала Великобритании по уровню экономического развития, однако имела чрезвычайно высокий уровень внутренних сбережений. Многие современники считали, что желание французов копить деньги объясняется демографическими причинами, – снижение рождаемости требовало крупных сбережений, из которых предстояло финансировать пожилое население. Франция и Великобритания были главными финансовыми центрами belle epoque, а крупные биржи, расположенные в Париже и Лондоне, были посредниками в перемещении потоков капитала (см. гл. 8 настоящего тома).

И в случае Британии, и в случае Франции большую полемику вызвал вопрос о том, насколько это перемещение капитала было рациональным, то есть приносил ли он более высокую доходность ex post (Edelstein 1982). Так как в начале XX века дефолты по платежам случались все реже, доходность ex ante начала приближаться к доходности ex post. В ходе британских и французских дискуссий возник вопрос: перемещался ли капитал от богатых стран к развивающимся странам и вкладывался ли он более производительным образом? Когда сбережения, не находя адекватного приложения внутри экономики, рвались наружу – было ли это неизбежно?

На самом деле совершенно ясно, что основная часть иностранных инвестиций шла не в страны с большим и бедным населением. Британский капитал особенно охотно избирал страны с изобилием ресурсов, куда также стягивались большие потоки мигрантов из Великобритании и других частей Европы: в довоенное время около двух третей британских прямых инвестиций направлялось в западное полушарие и регион Австралазии. Лучше всего география притяжения британского капитала объясняется такими факторами, как распространенность школьного образования, богатство природных ресурсов и приток мигрантов (Clemens and Williamson 2004). На направления французских заимствований особенно сильно влияли политические факторы.

Значительная часть потоков капитала направлялась в государственный сектор, на финансирование национальных, региональных и муниципальных властей, а также железнодорожных и других транспортных компаний. Покупатели облигаций были уверены, что их деньги превращаются в инвестиции, которые впоследствии будут обеспечивать гарантированный и постоянный поток доходов, необходимый для обслуживания облигаций. Иногда государственные институты пускали заимствования на покрытие текущих расходов, рассчитывая, что для выплаты процентов по долгу найдутся дополнительные бюджетные поступления. Полностью отделить случаи, когда заимствования осуществлялись с расчетом на рост бюджетных поступлений, от случаев, когда они осуществлялись с целью развития, на практике труднее, чем в теории (одну такую попытку см. в: Fishlow 1985). Наиболее важным при современном изучении этого вопроса является проблема асимметрии информации, из-за которой инвесторам было сложно на большом географическом расстоянии разобраться, какой доход от своих инвестиций они, скорее всего, действительно получат. Соответственно, под действием институтов, снижающих и исправляющих асимметрию информации, росли и приобретали большую устойчивость потоки капитала (Bordo, Eichengreen, and Irwin 1999).

Перед кредиторами встала задача – как систематически оценить способность заемщика вернуть долг? И как понять, насколько заслуживает доверие обещание будущей оплаты (что и составляет суть облигации)? Следовало ли кредиторам производить оценку индивидуально, принимая решение о приобретении того или иного инструмента поодиночке. Откуда в таком случае было взять надежную информацию для этого? По мере того как рынок наводняли индивидуальные инвесторы, а также банки, формировался спрос на финансовые консультации. В результате расположение рынков капитала в разные периоды завоевывали то одни, то другие страны – к этому приводило своеобразное стадное поведение инвесторов, питавшихся «горячей» информацией. В 1830-е годы британские капиталы потекли рекой в западное полушарие, после чего последовала череда банкротств. В результате на свет появился «Компендиум Фенна», ставший своего рода методическим руководством, в котором были собраны характеристики стран-заемщиков. В 1869 году журнал The Economist начал публикацию «Ежемесячного пособия для инвесторов» (Investors’ Monthly Manual) (Flandreau and Zumer 2004). Оттоку капитала из континентальной Европы помогали главным образом финансовые институты. Примечательно, что первым, кто разработал систематический подход к проставлению кредитных рейтингов иностранных инвестиций, был французский банк Credit Lyonnais (до этого кредитные рейтинги применялись на внутреннем рынке США: Olegaria 2006). Особый рынок рейтинговых агентств оформился в начале XX века в США (Gaillard 2012).

Чтобы оценить надежность долговых обязательств, прежде всего необходимо тем или иным образом определить, насколько устойчиво развитие. Потоки капитала, как и миграционные, реагировали на перспективы экономического роста. В середине XIX века возможность беспрепятственно перемещать капитал первоначально рассматривалась как одно из естественных следствий широкого ценностного консенсуса относительно открытого, или либерального, экономического порядка. Действительно, изначально гораздо сложнее было вывозить людей (Великобритания, к примеру, до 1827 года воспрещала выезд квалифицированных рабочих), и товары (их в начале XIX века облагали высокими пошлинами), а не капиталы.

Значительный приток денег, а также мигрантов из Европы (в первую очередь из Италии) на фоне большого экономического подъема испытывала Аргентина в конце 1880-х годов. Ее пример прекрасно показывает, как связаны потоки людей и капитала. С 1880 по 1890 год население Аргентины возросло с 2,5 до 3,4 млн человек. По современным подсчетам в период с 1879 по 1889 год Аргентина ввезла капитал на сумму в 18,7 % ВВП (среди других крупных импортеров в этот период была Австралия с 9,7 % и Канада с 7,2 %) (Flandreau and Zumer 2004). К 1880-м годам на долю Аргентины приходилась почти половина всех внешних заимствований, выданных Великобританией (Ford 1962; Mitchener and Weidenmier 2008). К концу 1880-х годов давление на государственные финансы Аргентины стало возрастать, и издержки на финансирование дефицита федерального бюджета к 1889 году поднялись до 68 % от всех государственных расходов. Подконтрольные государству структуры продолжали набирать долги даже после того, как федеральное правительство обещало не прибегать к новым заимствованиям без согласия банкиров. Краткосрочные заимствования для Аргентины значительно подорожали, а дальнейший выпуск долгосрочных облигаций стал невозможным. Еще одним слабым местом аргентинской финансовой системы была кредитная эмиссия банков. Ее регулировал Закон о национальных гарантируемых банках 1887 года, по которому эти учреждения могли выпускать банкноты, обеспеченные государственным долгом, деноминированным в золоте. Крах случился в тот момент, когда крупнейший и престижнейший из лондонских торговых банков, Barings, занимавшийся сопровождением эмиссий аргентинского долга с 1824 года, не сумел продать облигации «Водоснабжающей и дренажной корпорации Буэнос-Айреса» и понес настолько большие убытки по андеррайтингу[110], что его платежеспособность оказалась под угрозой. Аргентинское правительство больше не могло платить золотом и вместо этого стало рассчитываться обесценившимися бумагами. Лишившись источника финансирования, экономика рухнула, и после беспорядков президент республики Хуарес Сельман в 1890 году был вынужден уйти в отставку. Лишь в 1893 году Аргентина провела реструктуризацию своего долга по «плану Ромеро», по условиям которой большинство платежей отодвигалось на десять лет, а в течение пяти лет платились пониженные проценты. И лишь с наступлением нового века приток капитала в Аргентину возобновился.

Аргентинский кризис 1890 года (или кризис «Баринга») прокатился эхом на международной арене. В результате обвала Аргентины другие латиноамериканские страны немедленно почувствовали снижение спроса на свои бумаги и повышение кредитных ставок. Взлет процента по заимствованиям вызвал дефолт и в других государствах. В их числе оказались такие европейские страны, как Греция и Португалия, а также Бразилия, которой в 1898 году потребовалась реструктуризация, проведенная с помощью фондирующего кредита от крупнейших банковских домов Лондона. Последствия «сжатия» проявились даже в Австралии, где источником проблем были не государственные займы, а частный банковский сектор. Прежде Австралия была в числе стран, куда капитал притекал, раздувая рынок ипотечных заимствований. К 1892 году там уже наблюдались ясные признаки финансового напряжения, которое привело к краху Торгового банка Австралии. В 1893 году наступил общий банковский кризис.

Самый непосредственный и очевидный урок аргентинского кризиса состоял в том, что кредитоспособность государственных заемщиков зависит не только от роста экономического потенциала и мощного экспортного сектора, но и от здоровой бюджетной политики правительства, то есть от того, насколько оно способно собирать поток налогов, необходимых для регулярного обслуживания долга. Теперь внимание кредиторов, а также тех, кто стремился обеспечить их необходимой информацией, переключилось с общего потенциала развития экономики (этот критерий подсказывал, что капитал должен течь от богатых стран к бедным) на бюджетную эффективность. В этом отношении богатые и развитые страны имели больше шансов стать заемщиками, чем страны бедные и политически нестабильные. Отсюда вытекал так называемый парадокс Лукаса. На этом же был основан первый бюджетный пакт в Англии XVIII века, по условиям которого правительство обещало кредиторам уплачивать свои обязательства, а кредиторы избирали парламент, в конечном счете контролировавший правительство. Но когда кредиторами оказывались иностранцы, такой же степени уверенности в выполнении государством своих обещаний быть не могло. Фландро и Цумер на исторических документах показывают, как важнейшей переменной для инвесторов становилась доля доходов правительства, необходимая для обслуживания государственного долга и как оформился консенсус, согласно которому уровень в 33–40 % от годового бюджета считался опасным (Flandreau and Zumer 2004, 41). При пересечении порога в 40 % вероятность дефолта резко повышалась.

Эффективность бюджетных расходов на национальном уровне зачастую оценивалась по тому, насколько совершенной была политическая система и, в частности, насколько развитыми были институты представительства и парламент. За этим стояло следующее рассуждение: если класс кредиторов будет причастен к управлению государством, а расходование бюджетных средств будет требовать его согласия, то он не допустит ни одной меры, которая бы угрожала кредитоспособности правительства. За счет этого повышалось доверие к обещанию уплаты, а риск дефолта снижался. Эта логика нашла свое выражение в ценах на долговые обязательства: в результате стоимость заимствования для стран с сильными демократическими институтами упала. Это позволяло им привлекать больше заемных средств, которые, в соответствии с нормами того времени, в основном тратились на военные цели. Следовательно, этот процесс конкурентной эволюции давал государствам с представительной формой правления больше шансов достичь могущества и подчинить себе соперников с авторитарными режимами. В итоге такая модель правления стала ассоциироваться – особенно в сознании британских комментаторов современного и более позднего периода – с морским господством Британии и ростом ее экономической мощи (чему предшествовало снижение стоимости кредита) (Brewer 1989; Ferguson 2001). Победа Британии над Наполеоном, наконец, подтвердила успешность этой модели, и в первой половине XIX века банкиры, например Ротшильды, стали энергично убеждать страны-заемщики учредить у себя законодательные собрания и принять конституцию, чтобы тем самым снизить стоимость финансирования (Ferguson 1998).

Очевидная проблема большого внешнего долга была связана с тем, что иностранные кредиторы были лишены представительства в парламенте, а политические представители классов-должников (или тех, кто должен был платить налоги для обслуживания долга), вполне возможно, имели сильные стимулы объявить дефолт. Ту роль, которую на внутреннем долговом рынке играло доверие к государству, на международном рынке заимствований играли крепкие дипломатические связи между государствами. Они возникали, если финансовые и экономические отношения опирались на военный союз. Самые сильные связи формировались в случае, если территории были частью одной империи: принадлежавшие к империи земли не могли голосовать по вопросу о внешнем долге; в то же время метрополия могла их жестоко наказать за неповиновение. Схожим образом действовали и некоторые другие формы политического принуждения, которые можно описать как «неформальную империю».

Находившимся в подобном положении государствам приходилось взвешивать все дипломатические и политические последствия гораздо тщательней, чем, например, Аргентине. Важное место в европейской системе держав занимала Османская империя. Объявленный ею в 1875 году дефолт привел к большим потрясениям. В 1878 году, после окончания русско-турецкой войны, долг был реструктуризирован, а управление его выплатой перешло непосредственно к кредиторам (Комиссия по долгам Османской империи), взявшим под прямой контроль таможню и доходы от выращивания табака. В этом случае справиться с суверенным банкротством оказалось относительно легко, так как международная политическая система не только допускала иностранное вмешательство в суверенитет страны-должника, но даже поощряла его. Неспособность государства обслуживать долг более могущественные страны расценивали как признак фундаментальной несостоятельности османской державы.

Судьба Турции стала уроком для остальных соперничавших государств: чтобы сохранить положение великой державы, нужно было укреплять не только военную, но и экономическую мощь. Привлечь иностранные деньги стремились также и российские цари. Деньги им нужны были не только на армию и государственный аппарат – власти Российской империи проявляли повышенный интерес к экономическому развитию. В 1890-е годы пост министра финансов занимал граф Сергей Витте, тяготевший к нововведениям. Он рассматривал иностранный капитал как средство преодоления отсталости и убеждал консервативное окружение царя в том, что сохранить статус великой державы Россия сможет, только если пойдет по пути экономического развития (von Laue 1963). В 1914 году около половины всего долга российского правительства величиной в 1,733 млн рублей находилось в руках иностранцев, причем четыре пятых из этой суммы держали французы, а 14 % – британцы. Дипломатический, военный и финансовый расчет был неразрывно связан, и Россия искусно пользовалась этим, чтобы политически и экономически привязать к себе кредиторов.

Дипломатическое сближение России и Франции, начавшееся после 1891 года, сопровождалось выпуском французских облигаций, который сторонники новой дипломатической линии приветствовали как «финансовый плебисцит» по вопросу о новом франко-российском союзе. Подъем эпохи Витте стал итогом длительного сближения России с международным финансовым порядком и был бы немыслим, если бы перед этим при Вышнеградском, предшественнике Витте, Россия не перенесла бы всех тягот приготовлений к золотому стандарту. Самое малое, что показал опыт России, – присоединение к золотому стандарту служило для инвесторов своеобразным «знаком качества». Стране становится труднее последовать примеру Аргентины 1880-х годов, правительство которой стало расплачиваться одновременно бумажными деньгами и золотом. Несмотря на резкий экономический спад в 1900–1901 годах, а также политический кризис, вызванный войной и революцией 1905 года, Россия избежала дефолта.

В случае России заимствования государственного сектора, несомненно, расширили потенциал частного сектора как заемщика. Когда займы напрямую государству было нельзя выдать из-за политических условий и ограничений, как и в случае Аргентины, альтернативой служил субсуверенный долг (например, городской долг Москвы). Однако надежды, возлагаемые иностранными инвесторами, были еще смелее. Они полагали, что российский центральный банк, созданный в ходе присоединения страны к золотому стандарту, станет «скорой помощью для биржи» и вмешается всякий раз, когда снижение котировок акций и облигаций будет угрожать привлечению инвесторов (Crisp 1976). Япония дает столь же убедительный пример того, как реформы и крепкие структуры государства снижали субъективное восприятие риска среди инвесторов и стимулировали приток капитала (Sussman and Yafeh 2000).

В начале рассматриваемого периода гигантский рынок государственного долга затмевал собой инвестиции в частный сектор. В 1867 году британские инвестиции в акционерные банки по всему миру оценивались на 85 млн фунтов стерлингов, в прочие акционерные общества – на 100 млн фунтов стерлингов, тогда как инвестиции в долг иностранных государств составляли 2,566 млн фунтов стерлингов (Fenn 1869). К концу столетия перевес получил частный сектор, и в этом отношении показателен российский пример. Крупные потоки прямых иностранных инвестиций в российские предприятия шли за официальными потоками капитала. Прямые иностранные инвестиции (ПИИ), открывавшие доступ к техническим и управленческим навыкам, оказались хорошим инструментом развития национальной экономики. Некоторые компании стали принимать вид многонациональных корпораций. Среди них были Vickers или Shell (Jones and Trebilcock 1982). Самый поразительный пример показала американская компания по производству швейных машин Singer (явившаяся также и первопроходцем в области международного маркетинга), которая в 1906 году открыла завод в России (Godley 2006) наряду с небольшим производством в Германии. В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, немецкие компании начали активно инвестировать во Францию, а французские компании – в Германию. Накануне Первой мировой войны ПИИ достигли 9 % от мирового выпуска, и более высокий показатель был достигнут лишь в 1990-е годы (см. гл. 16 настоящего тома).

Некоторые финансовые институты преобразовались в международные, прежде всего крупные акционерные банки Центральной Европы. Эти явления экономист австромарксистской школы Рудольф Гильфердинг в 1910 году описал как «финансовый капитал», а в последующих работах – как организованный капитализм, в котором финансовая власть, достигшая чрезвычайной концентрации, подчиняла себе промышленность и стабилизировала цены (Hilferding 1981). Гильфердинг полагал, что между национальными полюсами концентрации финансовой власти неизбежно возникает конкуренция, которая в итоге приведет к росту международного напряжения. По его мнению, вероятность проблем национального масштаба в такой системе падала, зато наступление международных кризисов становилось более вероятным.

Какую роль при этом играли центральные банки? Если в начале XIX века Банк Англии был господствующим – и, в сущности, единственным – акционерным банком в Британии, к концу столетия по размеру баланса его оттеснили большие клиринговые банки, которые возникли в результате череды слияний, упрощенных законодательным разрешением акционирования. Иногда утечка золота за границу в системе золотого стандарта требовала довольно резких изменений в краткосрочной ставке. Когда золото утекало, центральные банки просто могли развернуть торговлю «кэрри-трейд» в противоположную сторону, но сделать это было возможно только в условиях «плотного» рынка (в противном случае повышение процентных ставок не принесло бы нужного результата). В 1889 году внезапное торможение аргентинского рынка было вызвано непосредственно политикой Банка Англии, который поднял ставку с 2,5 до 6 %, тогда как в период аргентинского подъема середины 1880-х годов она не превышала 3 %. При таких ставках выдача иностранных займов больше не представляла интереса. Тот же сценарий повторился, когда после турбулентности 1906 и 1907 годов на бирже в Нью-Йорке разразился новый крупный международный кризис. Так как Банк Англии терял золото, в октябре 1906 года ему пришлось повысить процентную ставку с 4 до 6 %. Затем он ослабил политику, но в ответ на новую панику в ноябре 1907 года снова поднял процент. Это не прошло бесследно ни для центральных банков, ни для периферии. Ставка Рейхсбанка поднялась с 5,5 % в апреле до 6,5 % в конце октября, а затем еще раз до 7,5 % в начале ноября. Наибольший экономический урон паника 1907 года нанесла в том числе странам, находившимся очень далеко от Нью-Йорка и не имевшим с ним прямых финансовых связей, таким как Италия и Египет. Кризис 1907 года поставил вопрос об управлении денежным обращением в условиях нестабильности потоков капитала, предвосхитив проблемы экономической политики конца 1920-х годов.

Опыт межвоенного периода

Первая мировая война показала, насколько сильно возросла политическая важность капитала. Само финансирование войны в значительной мере зависело от способности мобилизовать не только внутренние, но и внешние ресурсы. Военные действия Великобритании в значительной степени были оплачены за счет распродажи накоплений, сделанных этой страной в предвоенный период, когда она занимала позицию кредитора. Британское правительство сначала поощряло, а затем, после 1917 года, заставляло своих граждан продавать ему американские и канадские активы (Taylor 1963: 42).

Во-вторых, одни правительства, выступавшие союзниками в войне, занимали друг у друга напрямую. Россия занимала у Франции и Великобритании. Сами союзники брали деньги у Соединенных Штатов. Перед Первой мировой войной крупномасштабные государственные заимствования обусловили конвергенцию в сфере внешней политики, в некотором смысле связав единой судьбой страны, предсказать союзничество которых в ряде случаев было бы сложно. Постоянная финансовая поддержка военными союзниками друг друга привела даже к тому, что в 1915 году было предложено и некоторое время обсуждалось такое кардинальное решение, как установление полного бюджетного и политического союза между Францией, Великобританией и Россией (Economist 1915): Великобритания, в частности, хотела превратить в общий ресурс значительные запасы золота России, чтобы использовать его для стабилизации курсов валют стран-союзниц по отношению к доллару (Neilson 1984: 65–66). Что касается противоположного лагеря, то к 1917 году Германия приобрела практически полный контроль над союзной Австро-Венгрией и использовала этот контроль над экономическими ресурсами, чтобы не допустить со стороны Австрии никаких сепаратных шагов к примирению. Подобные отношения между столь неравными союзниками сделали вопрос о дефолте в высшей степени политическим. В частности, русская революция 1917 года, на пике которой большевики объявили о решении не платить по царским долгам, положила начало новой эре глобальных финансов. Больше нельзя было рассчитывать, что политические преобразования обязательно будут сопровождаться заботой о кредитной истории. Напротив, радикальные популистские правительства часто проявляли сильную тягу к экспроприации иностранных кредиторов. В частности, большевики изображали интервенцию Антанты во время Гражданской войны как попытку повесить на шею населения России финансовое ярмо.

Страны, потерпевшие поражение в войне, вдобавок лишились доверия кредиторов. Однако многие инвесторы считали довоенный порядок успешным и привлекательным и поэтому были убеждены, что «нормальные» условия мирного времени вскоре восстановятся. В итоге в 1919–1920 годах, сразу после прекращения боевых действий и заключения мирного договора, в Германию устремились крупные потоки спекулятивного капитала. Их причиной послужило то, что иностранные кредиторы ожидали, что марка остановит свое падение, и скупали немецкие активы в расчете получить большую курсовую прибыль. Значительный приток капитала, таким образом, был одной из предпосылок для восстановления немецкой экономики и политической стабилизации Веймарской республики в первый период ее существования (Holtfrerich 1986). Это движение капитала резко остановилось в 1921 году, когда был убит министр финансов (и один из тех, кто подписал Версальский мирный договор). Стало ясно, что быстрого возвращения Германии к нормальной жизни ждать не следует. После того как приток капитала прекратился и в 1921–1922 годах стали ощущаться трудности адаптации экономики к новым условиям, обострился политический кризис, а правительство стало испытывать проблемы с бюджетом. В результате инфляция перешла в гиперинфляцию.

Значительную роль в формировании послевоенного порядка играли международные долги, скопившиеся у правительств в военное время. Дефолт России после революции нанес тяжелый удар по Великобритании и Франции. Возвратить свои долги Франция могла бы только в том случае, если бы ей удалось взыскать репарации с побежденных стран и, прежде всего, Германии.

По сути вопрос о репарациях был урегулирован Версальским договором 1919 года, однако конкретная сумма, которую должна была выплатить Германия, была согласована лишь в 1921 году. В 1923 году в ответ на неисполнение Германией своих репарационных обязательств Франция и Бельгия сделали тщетную попытку изъять репарации в натуральной форме и ввели войска в индустриальное сердце германской экономики, Рурскую область. В результате последовавшего политического кризиса был принят новый график репарационных выплат. Он был согласован на Лондонской конференции 1924 года и получил название плана Дауэса. Новшество плана Дауэса состояло в том, что политическое возмещение потерь было увязано с выдачей крупного займа Германии, размещенного на биржах Америки и Великобритании. План давал надежду, что Германии удастся вернуться на международный рынок, а немецкие правительства федерального и местного уровней, а также корпорации, получат доступ к иностранному кредиту. Когда в 1929 году в рамках плана Юнга график репарационных выплат был скорректирован, это сопровождалось выдачей нового иностранного займа. В итоге образовался поток платежей, поступавших от продажи большими инвестиционными домами немецких облигаций гражданам западных стран. Напрямую или опосредованно (через немецких корпоративных заемщиков и в форме уплачиваемых ими налогов) эти доходы от продажи собственности попали к немецкому правительству, которое затем использовало их для выплаты репараций правительствам Франции и Бельгии, а французское правительство могло за счет этого оплачивать собственные долги времен Первой мировой войны и рассчитываться с правительством США. Конечным получателем средств, собранных на американском внутреннем рынке, выступали, таким образом, американские налогоплательщики. В случае возможной остановки этого кредита в США возникла бы конкуренция или даже борьба между налогоплательщиками (кредиторами межсоюзнических долговых соглашений) и частными инвесторами (кредиторами займов 1920-х годов). Именно на этом и строился расчет некоторых немецких политиков, полагавших, что давление состоятельных американских кредиторов заставит правительство США отказаться от военных долгов, а вместе с тем – и репарационных выплат.

Условия плана Юнга внесли в этот расчет коррективы. Авторы соглашения, опасаясь, что выплата репараций поставит Германию в невыносимое положение, ввели новый механизм защиты платежей, по сути, отдавая приоритет межгосударственным выплатам по сравнению с частными. Увидев, что в очереди за германскими суверенными платежами их подвинули, частные кредиторы занервничали (Ritschl 2002).

В соглашениях о репарациях 1924 и 1929 годов правительствами Антанты двигал политический расчет. Оба раза дипломаты и политики заботились о непрерывном поступлении кредита в Германию и другие центральноевропейские страны, так как полагали, что это важнейшее условие дальнейшего укрепления демократии и мира и что без этого высока угроза радикальной революции и большевизации.

Споры 1920-х годов вокруг вопроса о репарациях также породили теоретическую дискуссию о том, каковы механизмы приспособления платежного баланса к потокам капитала. Один полюс в этой полемике представлял кембриджский экономист Джон Мейнард Кейнс, который с самого начала выступил резко против соглашения о репарациях. Он доказывал, что корректировка может быть достигнута только путем изменения относительных цен и ухудшения условий внешней торговли для страны-плательщика. Цены на немецкую продукцию упадут до уровня, необходимого для перемещения средств (Keynes 1929). В ответ шведский экономист Бертиль Олин показал, что источником репарационных платежей являются налоги. Следовательно, налоги в Германии должны будут увеличиться, спрос и импорт – упасть. В странах – получателях репараций появится возможность снизить налоги, а спрос на немецкие товары в них возрастет. С точки зрения теории доводы Олина более убедительны, однако на практике существовал реальный предел, дальше которого зажимать налоговые тиски в странах-должниках было невозможно (Ohlin 1929). Ярче всего эту общую проблему иллюстрирует Германия. Богатые слои населения, политически организованные в форме влиятельных лоббистских групп, требовали субсидий и сопротивлялись повышению налогов, в то время как центристские и левые партии, пользовавшиеся поддержкой широких слоев населения, сопротивлялись попыткам повысить косвенные налоги и налоги на потребление. Когда наступила депрессия, добиться принятия парламентским большинством жестких бюджетных мер для правительств оказалось невозможно.

Выплата политических компенсаций и долгов происходила на фоне возобновления «нормального» движения капитала довоенного типа. Страны, производившие сырье и материалы, особенно латиноамериканские и центральноевропейские, брали в долг по тем же самым причинам, что и в эпоху классического золотого стандарта. То же самое делали и новые государства, особенно центральноевропейские, желавшие получить инвестиции в свою инфраструктуру. Всем им приходилось платить процентную надбавку, отражавшую высокое субъективное восприятие риска. Так, Германия, общепризнанный лидер по заимствованиям, в начале 1926 года платила по десятилетним государственным облигациям почти на 4 процентных пункта больше, чем США. Эта разница к февралю 1927 года снизилась до 1,8 процентных пункта, но затем, как только мир начал сползать в Великую депрессию, снова начала расти. В общем, сначала медленное снижение цен на сырьевые товары с середины 1920-х годов, а затем гораздо более резкий обвал после 1929 года привели к тому, что уровень долга стал неустойчивым, а его обслуживание – невозможным (Kindleberger 1973). Все это создало идеальные предпосылки для распространения кризисной эпидемии – капиталы потекли в обратном направлении. Одной из таких предпосылок были общность шоков, испытанных производителями сырья, а также тот факт, что понесенные кредиторами убытки порождали новые шоки, заставлявшие их ликвидировать дополнительные активы. Это сопровождалось общим уходом от рискованных вложений. Также выросли требования надежности и безопасности активов.

Поскольку были установлены различные правила обслуживания огромной массы частного кредита и долга государственного сектора, кризис доверия лишь усиливался. В 1931 году грянул долговой кризис, который почти автоматически вытекал из природы соглашений о репарациях и изменений, внесенных в очередность выплат в 1929 году. Чтобы из США и Великобритании продолжали поступать деньги, доходность в странах-должниках должна была сохраняться на таком высоком уровне, при котором обслуживание долга оказывалось непомерно дорогим и в конечном счете просто невозможным.

Дальнейшему разрастанию долгового кризиса способствовал характер финансовой системы. Во-первых, опасность сбоев несла в себе международная валютная система. Предполагалось, что самое главное для возврата к «нормальному состоянию» – это вернуть доверие к системе фиксированных валютных курсов. Вернувшись в 1920-е годы к золотому стандарту большинство стран в целях экономии на монетарном золоте ввело систему частичного резервирования. Типичным стал норматив резервирования, который установил в 1924 году немецкий Рейхсбанк в соответствии с новым законом, имевшим своей целью стабилизацию валюты. В качестве резервов центральный банк должен был хранить золото и иностранную валюту на сумму не менее 40 % от размера своей бумажной эмиссии. Когда уровень резервов опускался до порогового значения в 40 %, центральный банк должен был урезать свой выпуск банкнот в большей пропорции (100 к 40), чем сократились его резервы.

Во-вторых, угрозы таила в себе структура банковского дела многих стран континентальной Европы. Если в США банки сосредоточивали свои операции на местном рынке, то над экономикой континентальной Европы господствовала финансовая система, в которой центральное место занимало небольшое число очень крупных банков, имевших к тому же большие международные позиции. В Австрии, где кризис начался в мае 1931 года, банк Creditanstalt через доли в уставном капитале контролировал около 60 % всех фирм страны (Notel 1984). Поэтому, когда крупнейшие финансовые институты терпели крушение или хотя бы возникала такая угроза, это становилось большой проблемой для экономической политики. Между проблемами финансовой сферы и вопросами политики центральных банков существовала взаимосвязь, и нигде она не проявилась ярче, чем в Австрии, ставшей эпицентром денежного и банковского кризиса. Значительную часть своих резервов Национальный банк Австрии хранил в Лондоне в форме английских казначейских векселей и краткосрочных депозитов, которые затем превращались в депозиты на счету крупного частного банка, Creditanstalt. Эта система перекрестных депозитов усиливала взаимную зависимость между банками и режимом политики центрального банка.

Непосредственный толчок к банкротству дали ценовые шоки, вызванные международной депрессией. Однако к тому моменту банки уже были обессилены последствиями губительной политики – инфляцией, гиперинфляцией и дефицитом баланса. Внутренняя слабость финансового сектора делала еще более опасными политические шоки. Стоило разгореться дискуссиям о создании в Центральной Европе таможенного союза, а также о послевоенных репарациях, как вся конструкция рассыпалась как карточный домик. Банки региона делались еще уязвимей из-за жестких ограничений, которые накладывал на денежную политику золотой стандарт, сохранявшийся в 1931 году; кроме того, они страдали от денежно-кредитной дефляции (Ferguson and Temin 2003). Однако неизбежным крах делало и множество специфических причин, возникших задолго до кризиса начала 1930-х годов (James 1986). Они вытекали из особенностей устройства финансовой системы, которые нельзя было легко сгладить методами макроэкономической политики (денежной или фискальной). В США банки должны были ограничивать операции тесными рамками штата и поэтому были подвержены специфическим шокам данной территории (таким как сельскохозяйственная депрессия). В то же время канадские банки, осуществлявшие операции по всей стране, отличались гораздо большей устойчивостью. Во многих странах-должниках Южной Америки и Центральной Европы накопились курсовые дисбалансы между активами (выраженными в местной валюте) и обязательствами (выраженными в долларах или других ключевых валютах), что делало их еще более беззащитными перед бурей на международном рынке. Универсальные банки терпели большие убытки по своим вложениям в акции и, по мере того как падала их капитализация, сокращали выдачу займов. Некоторые британские банки (торговые) имели крупные иностранные вложения – именно поэтому экономические кризисы за рубежом угрожали их стабильности (Accominotti 2009; James 2001).

В итоге в 1931 году капитал совершил резкий разворот и устремился в «тихие гавани», прежде всего в Нидерланды и Швейцарию, сохранявшие в Первую мировую войну нейтралитет, а также в США. Современники назвали эти потоки «горячими деньгами», крайне чувствительными к изменениям в разницах процентных ставок, но кроме этого – к изменениям в военно-политической сфере. Масштаб и скорость перемещения капитала в страны, сохранявшие золотой стандарт, создавали угрозу для устойчивости их банковской системы.

Когда в движении капитала наступил перелом, золотой стандарт рухнул (рис. 9.2). Государства с большим внешним долгом объявили о прекращении конвертируемости валюты, рассчитывая, что девальвация окажет благотворное воздействие на финансовое положение банков-заемщиков, корпораций и государственного сектора. В результате страны Центральной Европы и Латинской Америки установили валютный контроль. Странам, у которых не было существенных иностранных обязательств, перейти к плавающему валютному курсу было легче. С сентября 1931 года по тому же пути пошли Великобритания и Скандинавские страны.

РИС. 9.2

Перелом в движении капитала: 1929–1939 (совокупные мировые потоки капитала)

Источник: James 2001.

Страны, возвратившиеся после войны к золотому стандарту, на первых порах испытали очень сильный приток капитала (так называемых горячих денег). Но это закладывало почву для спекулятивных атак в будущем, которые могли начаться при малейшем намеке на отток капитала. В числе пострадавших от бегства капитала были даже США. Американские банки растеряли свои международные депозиты между сентябрем 1931 года, когда Британия покинула золотой стандарт, и апрелем 1933 года, когда была остановлена конвертируемость доллара. А с апреля 1933 года терять депозиты начали и французские банки (большинство их средств уплыло в Швейцарию). Моментами самого большого оттока капитала стали выступления фашистов в 1934 году и образование правительства Народного фронта в 1936 году. Если проанализировать хронологию притока капитала в США, а также оттока из Швейцарии в Америку, можно убедиться, что своего пика они достигали, прежде всего, в периоды политических и экономических кризисов во Франции (сентябрь 1936 года, ноябрь 1936 года, февраль 1937 года). Чуть меньшие всплески совпадали по времени с политическими кризисами в Германии (еврейские погромы ноября 1938 года в Германии, вторжение в Чехословакию в марте 1939 года) (Wilkins 1999) – Приливы и отливы спекулятивного капитала создавали опасность двоякого рода: во-первых, для банков, которые хранили депозиты, во-вторых – для Национального банка Швейцарии, которому приходилось обменивать франки на иностранную валюту.

Сначала центральные банки избрали наиболее очевидную тактику – напрочь отрицать возможность изменения паритета. Свою уязвимость ощутили даже самые сильные страны (Straumann 2010) – Когда в сентябре 1931 года разразился кризис стерлинговой зоны, швейцарский франк казался относительно надежным вложением, а наибольший урон от спекулятивных атак против оставшихся участников золотого стандарта понесли Соединенные Штаты и Франция. Со временем становилось все ясней, что краткосрочные депозиты, наполнившие швейцарскую финансовую систему в годы кризиса, не обязательно имели своим конечным пунктом Швейцарию и что их отток способен ослабить банковскую систему и валюту или, иными словами, спровоцировать точно такой же двойной банковсковалютный кризис, который в 1931 году поразил Центральную Европу. Толчком к бегству капитала могло послужить беспокойство относительно политической ситуации в Европе, но в равной мере его могло вызвать и беспокойство относительно того, насколько политика Швейцарии стабильна и заслуживает доверия. Лица, проводившие экономическую политику, осознавали, насколько они ограничены в выборе действий: положение становилось все более шатким и любой их шаг содержал опасность дестабилизации вместо укрепления стабильности.

Эра Бреттон-Вудса

Закладывая в 1944–1945 годах основы нового послевоенного порядка, союзные державы хотели учесть уроки бедствий межвоенного периода. Стоявшую перед ними проблему коллективного выбора можно сформулировать как «трилемму», которая позднее была сформулирована в явном виде. Она гласит, что невозможно одновременно иметь свободное движение капитала, независимую денежную политику и фиксированный валютный курс. У требования контроля над национальной денежной политикой была мощная политическая поддержка. Предсказуемость валютного курса считалась фактором, благоприятствующим торговле, тогда как девальвационная гонка 1930-х годов считалась одной из причин усугубления торговых войн. С другой стороны, движение капитала в понимании архитекторов нового глобального порядка не имело в себе ничего привлекательного.

После войны оформился новый консенсус относительно истоков Великой депрессии. Раньше, в литературе 1930-х годов, главной ее причиной считалась либо неравномерность в распределении золотых запасов и «стерилизующая» политика Банка Англии и Федеральной резервной системы, либо, в другой версии, будто бы чрезмерная инфляция 1920-х годов, либо недостатки экономической структуры в главных индустриальных центрах. После войны в фокусе внимания оказался механизм распространения депрессии. Экономисты решили, что к катастрофе привели большие потоки краткосрочного капитала. Считалось, что эти потоки лишили государства возможности проводить стабильную денежную политику, угрожали устойчивости валютных курсов и делали бюджетную стабилизацию контрпродуктивной.

Представление о том, что источником всех бед межвоенной экономики было движение капитала, высказали в 1930-е годы экономисты Лиги наций. Наиболее влиятельное научное обоснование оно нашло в работе Рагнара Нурксе «Международный валютный опыт» (1944). Его подход пришелся по душе Кейнсу, который не переставал выражать скепсис относительно выгод от экспорта и импорта капитала. Мнение о том, что важнейшей проблемой международного периода было бегство капитала, Кейнс разделял полностью:

Ни одна страна в будущем не сможет чувствовать себя в безопасности, пока будет допускать бегство капитала вне зависимости от того, вызвано оно политическими причинами, желанием уклониться от налогов или предчувствием скорой эмиграции его владельца. В равной мере ни одна страна не сможет без риска для себя принимать беглые фонды. По существу, они представляют собой нежелательный импорт капитала, который, однако, не может стать безопасным источником основного капитала (Horsefield 1986: iii, 31; Moggridge 1992).

Правда, добавлял Кейнс, новые меры контроля, способные превратиться в «непреходящий признак послевоенной системы», не должны положить конец «эре международных инвестиций». Но в то же время на государственном уровне и в международных соглашениях надлежит определить (в соответствии с национальными приоритетами), какие инвестиции относятся к желательным, а какие – представляют собой нежелательное перемещение капитала. Такую точку зрения разделяли и многие американцы.

В основе Бреттон-Вудского плана лежало согласие всех стран о том, что контроль над движением капитала необходим и должен стать «непреходящим признаком» послевоенной системы (Horsefield 1986: iii, 13). Общая дефляция времен Великой депрессии имела настолько тяжелые последствия, что разработка механизмов, которые позволили бы не допустить ее повторения, была центральной задачей послевоенной институциональной модели. Для решения прежде всего этой проблемы и был создан Международный валютный фонд (МВФ). Средства МВФ предназначались для сглаживания процессов корректировки в странах с дефицитом. Однако в уставе организации содержался также пункт о «дефицитных валютах», согласно которому любая страна с хроническим профицитом должна была принимать меры для его ликвидации. Подобный расчет, однако, был характерен не только для глобальных соглашений. Римский договор 1957 года, заложивший основу для Европейского экономического сообщества, также содержал статью 104, в которой говорилось:

Каждое государство-участник должно проводить экономическую политику, необходимую для обеспечения равновесия его суммарного платежного баланса, а также для поддержания доверия к своей валюте, в то же время обеспечивая высокий уровень занятости и стабильность уровня цен.

Тем не менее реализовать на практике задуманные институциональные механизмы, которые обеспечили бы изменение политики государств и корректировку ими внешних профицитов, оказалось сложно. Пункт о «дефицитной валюте» ни разу не был применен. Его реализация сразу после окончания войны потребовала бы действий, невыгодных США, которые были крупнейшим пайщиком МВФ и, несомненно, наиболее могущественной страной в мире. В 1980-е годы МВФ адресовал Швеции и Корее постановление о том, что их валюта недооценена. Однако он ни разу этого не делал по отношению к главным экономикам, находившимся в 1970-е и 1980-е годы в центре дискуссий о корректировке внешних балансов, – Германии и Японии.

Когда с наступлением второй волны глобализации возобновилось глобальное движение капитала, то хронологический порядок, в котором оживлялись составные части этих потоков, был обратным по сравнению с эпохой первой глобализации XIX века.

Первым оживился государственный кредит в рамках плана Маршалла и других государственных программ восстановления экономики. Первой частной формой движения капитала, которая приобрела значение после Второй мировой войны, стали ПИИ. Они сопровождались перемещением крупных потоков умений, технологий и управленческих ресурсов. Зачастую направление этих потоков определялось торговым протекционизмом и барьерами, отделявшими рынки друг от друга – посредством ПИИ производство переносилось на рынки, которые в противном случае были бы недоступны. Изначально главной движущей силой второй глобализационной волны были многонациональные компании. Они сыграли большую роль в преобразовании структуры европейского производства, а кроме того – в развитии Латинской Америки.

В 1960-е годы, несмотря на жесткий контроль над движением капитала, стали намечаться и другие виды его потоков. Допускалось перемещение значительных краткосрочных средств – например, через каналы торгового кредита при оплате товаров авансом или с отсрочкой. Развился заграничный рынок долларовых облигаций (еврооблигаций), а благодаря ряду американских банков Лондон вновь сумел стать международным центром, где получали финансирование иностранные компании. Однако по своей ориентации банки в основном оставались национальными и, кроме того, старомодными, не склонными к риску, «ретро-банками», по выражению Амара Бхайда (Bhide 2010).

Глобализации современности

В современном значении термин «глобализация» впервые был применен в 1970 году, хотя тогда он все еще сохранял остатки старого дипломатического содержания и обозначал сцепку, связь или взаимодействие между различными проблемами. В 1970-е годы по-настоящему международный характер стала приобретать банковская сфера, и международное банковское дело сплелось с политическим расчетом так тесно, как никогда после межвоенного периода. Капитал при посредстве банкиров стал активно перемещаться, реагируя на значительные дисбалансы текущего счета, которые образовались вследствие общего роста сырьевых цен и, в частности, манипулирования нефтяным рынком, имевшего значительную политическую составляющую. Вызвали финансовую революцию 1970-х годов следующие причины:

1) Изменения в финансовом секторе на национальном уровне, прежде всего в США. Благодаря развитию рынка капитала у крупных корпораций появилась возможность финансировать свою деятельность за счет выпуска облигаций. В результате объем кредита, выдаваемого американскими банками промышленности, уменьшился и банки почувствовали необходимость расширять круг заемщиков и увеличивать их число. Рост выдачи займов за рубежом, таким образом, в значительной степени был вынужденным.

2) Проблема международных дисбалансов, вызванная двумя нефтяными шоками. Она заключалась в том, что страны – производители нефти не были способны потратить огромные доходы, образовавшиеся у них в результате повышения нефтяных цен. Внезапно у экспортеров нефти сформировалось очень большое положительное сальдо текущего счета. В то же время промышленно развитые и развивающиеся страны-импортеры оказались в обратной ситуации и незамедлительно испытали на себе процесс корректировки, имевший катастрофические дефляционные последствия.

3) Политика западных правительств (в особенности Соединенных Штатов), которые поощряли реинвестирование нефтяных излишков через посредство банковской системы (а не межгосударственных механизмов, таких как «нефтяной фонд» МВФ, созданный специально для облегчения структурной корректировки в развивающихся странах – импортерах нефти за счет средств государств – поставщиков нефти). Однажды советник президента США по национальной безопасности Генри Киссинджер прямо сказал, что включение ближневосточных нефтяных государств в состав экономического и политического «Запада» посредством международной банковской системы дает гораздо лучшую возможность привязать их интересы к интересам крупных индустриальных стран, чем открытая конфронтация.

4) Некоторые банкиры были уверены, что поощрение процесса реинвестирования нефтяных доходов правительствами означало неявную гарантию с их стороны. Когда, например, американским банкирам задали вопрос, насколько надежны их синдицированные займы латиноамериканским странам, они сослались на позицию государственного департамента США, считавшего желательной политическую и экономическую стабильность в западном полушарии. Немецкие банки, выдававшие значительные займы странам Варшавского договора (блока советских сателлитов), в частности Венгрии и Польше, тоже любили отмечать заинтересованность своего правительства в новой форме Ostpolitik. Иногда в своих высказываниях банкиры доходили до абсурда: так, например, глава Citibank Уолтер Райстон озвучивал мнение, что банкротство стран в принципе невозможно.

5) Отсутствие хоть сколько-нибудь подробных сведений о том, насколько велики в целом для банковской системы риски, связанные с долгом развивающихся стран, равно как и общая несостоятельность регулирования в этом вопросе. Попытки собрать статистическую информацию предпринимали и Федеральный резерв, и Банк международных расчетов (главный институт, объединяющий центральные банки), однако они не оказалась успешной из-за сопротивления банков. Нельзя даже с уверенностью сказать, что полную информацию о задолженности государственного сектора имели сами страны-должники, поскольку в процесс заимствований было включено целое множество государственных и полугосударственных институтов.

6) Преобладание низких процентных ставок вплоть до октября 1979 года, когда Федеральный резерв резко изменил свою политику. В условиях чаще всего отрицательных процентных ставок обслуживание долга, казалось, не должно вызывать затруднений.

7) Соглашения о синдицированных займах практически неизменно содержали пункт о перекрестном объявлении дефолта, в результате чего дефолт одной отдельно взятой стороны становился невозможным, а коллективный дефолт, который могло спровоцировать применение этого пункта, создавал настолько большую угрозу, что также был немыслим.

8) На национальном уровне – конкуренция банковских секторов разных стран за участие в прибылях от реинвестирования или выдачи в форме кредита доходов от нефти и из других источников. Поскольку институты, пришедшие на рынок недавно, желали быстро расшириться, они были готовы брать на себя больший риск.

9) На международном уровне – конкуренция между банковскими секторами разных стран, обусловленная, в частности, все более острым желанием банков Японии и континентальной Европы нагнать своих британских и американских соперников.

10) Определенную роль могли сыграть и агентские проблемы, существовавшие внутри банков. Индивиды, отвечавшие за выдачу займов, рассматривали свою (крайне доходную) работу как лестницу для быстрого карьерного продвижения, и полагали, что даже если в будущем у заемщиков возникнут трудности с выплатой долга, к тому времени они уже будут занимать совсем другую должность.

Разразившийся в августе 1982 года долговой кризис, создававший возможность и даже прямую опасность дефолта Мексики, угрожал повторением общего долгового и банковского кризиса по примеру 1930-х годов. Один только мексиканский дефолт привел бы к практически полному уничтожению капитала почти всех нью-йоркских ссудных банков, имевших более или менее значительный вес в отрасли.

В результате матч превратился в игру на затягивание времени, которое продлилось семь лет. Сначала из ситуации попытались выйти, потребовав от стран-заемщиков усовершенствовать экономическую политику в обмен на помощь международных институтов, а также дополнительные займы от банков. Но последний пункт очевидно требовал от банков нарушить самые элементарные принципы разумной политики. После долгового кризиса в Латинской Америке впервые были предприняты систематические усилия наладить международную координацию в сфере регулирования. Их итогом стало Базельское соглашение 1988 года, которым была утверждена печально известная методика взвешивания рисков, приравнявшая риск по долговым бумагам стран ОЭСР к нулю.

Спустя три года после вспышки латиноамериканского кризиса секретарь казначейства США Джеймс Бейкер выступил с планом систематизации этих первых шагов. Этот план не был слишком хитроумным. Банки и институты развития, созданные в рамках многосторонних соглашений, должны были увеличить займы, а должники – продолжить работу по совершенствованию политики. План Бейкера вызывал всеобщее разочарование. Экономический рост снова забуксовал, и МВФ даже сократил выдачу займов.

Прошло больше трех лет, прежде чем Николас Брейди, новый секретарь казначейства, представил более удовлетворительную программу. Она оставляла банкам большую свободу выбора, в том числе предлагала снижать процентные ставки по облигациям и продавать их обратно должникам с крупным дисконтом. Если банки не соглашались на ту или иную форму реструктуризации, они должны были вложить дополнительные деньги. Кроме того, для обратного выкупа облигаций с дисконтом позволялось прибегать к займам международных институтов. План Брейди имел огромный успех. Доверие восстановилось, утечку капитала из Латинской Америки удалось обратить вспять, а рынки капитала стали снова проявлять тягу к выдаче займов.

Почему этих изменений пришлось ждать так долго? Самый очевидный ответ гласит, что в более ранних эпизодах латиноамериканской саги банки попросту не могли себе позволить списать за счет капитала столь большие убытки. Им потребовалось семь лет, чтобы, сохраняя видимость хорошей финансовой отчетности, сформировать адекватные резервы для покрытия убытков. К тому же важно заметить, что в истории с планом Брейди инициатива принадлежала отнюдь не государственному сектору. Именно желание ряда крупных финансовых институтов участвовать в торговле облигациями с дисконтом позволило создать рынок, благодаря которому удалось расчистить завалы, оставшиеся от прежней ошибочной политики. Инициативу проявили, в частности, два института: Citicorp в Соединенных Штатах и Deutsche Bank в Европе. Их тогдашние исполнительные директора старались создать впечатление, что они действуют дальновидно и руководствуются благими намерениями и заботой о благосостоянии мира в целом. Может, эти слова и были сказаны искренне, но нельзя забывать, что эти два банка участвовали в конкурентной гонке и хотели показать как можно более широкой аудитории, что состояние их бухгалтерского баланса лучше, чем у соперников. В Германии относительно более слабый Dresdner Bank и находившийся в государственной собственности Landesbanken не могли подвергать себя такому удару.

Последствия латиноамериканского краха чувствовались еще довольно долго: из него банки сделали самый простой вывод, что выдачи денег в долг развивающимся странам следует избегать. Кроме того, схема Брейди с облигациями внедряла в финансовые отношения на формирующихся рынках принцип секьюритизации. В результате во время очередного всплеска инвестиций 1990-х годов риск распределялся гораздо шире. Ни в одном соглашении о реструктуризации пенсионные фонды и фонды взаимных инвестиций не принимали заметного участия, поэтому схему обязательной конвертации облигаций в акции в случае дефолта (bail-in), использовавшуюся в 1980-е годы, больше нельзя было применить. Таким образом, интернационализация облигационного долга и разрушение защищенных от внешнего влияния и изолированных национальных рынков (сохранению которых способствовала политика финансовых репрессий) – относительно недавний феномен, стремительный рост которого начался лишь на волне бурной финансовой глобализации 1990-2000-х годов.

В 1990-е годы, с обрушением плановой экономики советского образца, либерализация счета движения капитала стала выглядеть в глазах государств более привлекательной. Активно обсуждались поправки к Уставу (Статьям соглашения) МВФ, которые потребовали от государств конвертируемости как по счету капитала, так и по счету текущих операций. Но прежде, чем было достигнуто согласие о введении Третьей поправки, грянул новый кризис, после которого защищать либерализацию счета движения капитала стало сложнее.

Многие страны с формирующимся рынком, и в особенности азиатские, подогревали свой инвестиционный бум за счет привлечения больших потоков капитала. Среди инвесторов царило общее убеждение, что разворачивается новое экономическое чудо. Влиятельное исследование о «восточноазиатском экономическом чуде» выпустил в 1993 году Всемирный банк. Эти потоки капитала имели две различные формы. Начиная с 1993 года Таиланд содействовал привлечению зарубежных депозитов недавно созданной системы лицензирования Международных банковских учреждений Бангкока. В Корею капитал прибывал главным образом через крупные холдинговые компании – чеболи. Заимствования шли на покрытие крупных дефицитов текущего счета, которые в случае Таиланда в 1995-199^ годах составляли почти 8 % (у Кореи цифры были намного меньше). Поскольку дефицит образовывался не из-за текущих расходов правительства, а из-за инвестиций частного сектора, то считалось, что в долгосрочном периоде он устойчив (схожим образом финансировали свои инвестиции и некоторые заемщики XIX века). Различие между частным (хорошим) и государственным (плохим) дефицитом текущего счета провел в 1980-е годы канцлер британского казначейства Найджел Лоусон, и эту точку зрения иногда стали называть доктриной Лоусона. Научная формулировка той же теории применительно к Австралии (также имевшей большой дефицит) получила название «тезис Питчфорда» (Pitchford 1990). На самом деле, опыт Великобритании начала 1990-х годов, когда в 1992 году разразился острый валютный кризис, показывал, что доктрина Лоусона перестает работать, как только частные потоки резко разворачиваются. Тот же урок пришлось выучить и Азии: зависимость от притока краткосрочного капитала может стать проблемой не только для государственных заемщиков.

Приток капитала в Азию подогревал повышение цен и зарплат, а реальный валютный курс государств-заемщиков ухудшался. Но к тому времени они уже попали в дилемму, из которой не было выхода. Чтобы устранить эффект удорожания реального валютного курса, требовалась такая корректировка, которая неизбежно разрушила бы финансовое состояние корпораций и банков, чьи активы в основном были выражены в национальной валюте, а обязательства – в иностранной. Последовавшая реструктуризация банковской системы в этих странах потребовала больших государственных затрат, и в итоге частный долг лег на плечи государств. Когда в 1997–1998 годах ударил азиатский кризис, а капитал устремился прочь из региона, азиатским правительствам пришлось понести огромные бюджетные расходы.

Хотя по своим непосредственным результатам азиатский кризис 1997_1998 годов напоминал латиноамериканский долговой кризис 1982 года, его долгосрочные последствия во многом отличались. Азиатским экономикам удалось вернуться к экономическому росту довольно быстро. Отчасти этому помогла крайне ортодоксальная политика структурной корректировки (как, например, в Корее), отчасти – неортодоксальная политика, нацеленная на контроль за движением капитала (особенно резкая ее форма наблюдалась в Малайзии, премьер-министр которой Махатхир Мохамад приобрел репутацию врага международных финансов). Китай, сохранявший контроль над движением капитала, практически не был затронут региональным кризисом. Но один урок вынесли все азиатские страны без исключения: дефицит текущего счета опасен, потому что потоки капитала с легкостью могут поменять направление. В результате стандартной политикой стало накопление резервов и обеспечение профицита текущего счета. После азиатского кризиса глобальные потоки капитала стали расти с еще более головокружительной скоростью, однако направление нетто-потоков изменилось. Если в 1998 году валовые потоки капитала составляли 10 % от мирового ВВП, то в 2007 году – более 30 %. Тогда как в развивающихся странах норма сбережения выросла, в промышленно развитых странах она упала, и многие из них превратились в нетто-заемщиков. Явно ненормальной выглядела ситуация, когда излишки утекали из бедных, но испытывающих стремительный рост формирующихся рынков и притекали в богатые и зрелые индустриальные экономики, прежде всего – Соединенные Штаты и Великобританию, а также некоторые быстрорастущие страны европейской периферии (рис. 9.3).

Защитники либерализации рынка капитала решили, что проблема возникла из-за неверной последовательности действий. Страны с развивающимся рынком сначала должны были развить внутренние финансовые институты и лишь затем допустить крупные вливания капитала – тогда дестабилизации удалось бы избежать.

Огромное внимание уделялось высокой норме сбережения в азиатских экономиках. Но эта черта была характерна для более широкого множества стран. В 1990-е годы объем сбережений в мире резко вырос, и некоторые влиятельные представители экономических властей заговорили о глобальном избытке сбережений, который обусловливал угнетенный уровень стоимости заимствований. В новых индустриальных странах (НИС) Азии – Тайване, Сингапуре, Корее – в 2000-е годы норма сбережения сократилась, однако это компенсировалось снижением уровня инвестиций и в результате капитал продолжил утекать. Если в 1990–2000 годах норма сбережений в НИС составляла 33,5 % ВВП, то к 2006 году она снизилась до 31,3 %. Однако в странах с более низким уровнем дохода («развивающихся странах Азии») сбережения сильно выросли: с 32,9 % до 42,2 %.

РИС. 9.3

Сальдо текущего счета, 1990-2010

Источник: IMF World Economic Outlook

В странах, которые имели высокие темпы роста, но низкий уровень политической стабильности и безопасности, норма сбережения резко повышалась, так как граждане не были уверены в своем будущем и не могли полагаться на механизмы государственной защиты. Ярчайшим примером можно назвать Китай. Хотя в абсолютном выражении потребление в стране росло, норма потребления с ростом дохода понижалась. К 2005 году потребление китайских домохозяйств опустилось до 40 % от ВВП, а их норма сбережения достигла очень высокого уровня – примерно 30 %. Высокая норма государственных и корпоративных сбережений приводит к возникновению большого объема капитала, ищущего безопасный способ вложения. Однако бурный рост сбережений, сопровождаемый профицитом текущего счета – это не уникальная особенность Китая. То же можно наблюдать и в случае большинства азиатских, южноазиатских и ближневосточных экономик. На Ближнем Востоке норма сбережений увеличилась с 24,2 % в 1990-е годы до 40,4 % в 2006 году. В последнем случае рост сбережений был следствием подъема нефтяных цен, однако в Азии он был вызван усилением экономического роста в сочетании с увеличением сбережений по мотиву предосторожности (Horioka and Terada-Hagiwara 2011; Kraay 2000).

Почему капитал прибывал в Соединенные Штаты и другие страны со зрелой экономикой? Лучше всего этот факт объясняет не более высокая доходность, а более высокая безопасность вложений в США. Вопреки убеждению большинства специалистов, оказалось, что ситуация внешнего дефицита может быть устойчивой. Это объясняется одним, на первый взгляд, странным обстоятельством: доходность, которую получают иностранцы по американским активам (то есть стоимость обслуживания Соединенными Штатами своих обязательств) значительно ниже, чем доходность по иностранным активам американцев. По этой причине сальдо инвестиционных доходов остается на удивление устойчивым и большим. Гуринша и Рей (Gourinchas and Rey 2005) подсчитали, что приведенная к годовому выражению доходность по обязательствам США за весь период 1960–2001 годов была на два процентных пункта ниже, чем приведенная к годовому выражению доходность по активам США (5,72 %) и что в период после 1973 года эта разница была существенно выше, чем в предшествующий период (6,82 % и 3,50 % соответственно) (Congdon 2002; Haussmann and Sturzenegger 2006). Эта разница в доходности говорит не об ошибках в расчетах иностранных инвесторов или их неразумности, а о сознательной покупке ценных бумаг с большей надежностью и более низкой доходностью. Главное достоинство США как места для вложения капитала в глазах инвесторов – это непревзойденная глубина американского рынка (благодаря которой повышается финансовая защищенность), а также политическое и военное положение государства. Лишь небольшое число стран может похвастать такой же, как у США, репутацией стабильной и безопасной «тихой гавани», где право собственности надежно защищено. По этой причине после каждого глобального шока, создающего угрозу для вложений капитала (как, например, после террористических атак 11 сентября 2001 года) приток капитала в США увеличивается.

Великобритания во многом похожа на США тем, что высокая отдача по ее иностранным вложениям значительно превосходит доходность по ее обязательствам, находящимся в руках у иностранцев. У Австралии показатели доходности по активам и обязательствам примерно равны, тогда как у Испании (еще одной страны, которой нужно финансировать большой дефицит текущего счета притоком средств из-за рубежа) активы приносят меньшую доходность, чем обязательства. Исходя из этого, можно заключить, что положение Британии и Америки с фундаментальной точки зрения было более устойчиво, чем положение Испании, экономика которой оказалась одной из наиболее уязвимых в эпоху после кризиса 2008 года.

В Европе проблема дисбалансов проявилась по-своему. До 2009–2010 годов Европа иногда изображалась как регион, где движение капитала более устойчиво и менее искажено, чем на международном уровне. Капитал перемещался в «правильном» направлении, а не снизу-вверх, из бедных стран к богатым. Положительное сальдо Северной Европы соответствовало дефициту Южной Европы. Как и азиатские страны в 1990-е годы, заемщики на юге Европы страдали от повышения реальной стоимости валюты, однако на этот раз укрепление происходило в рамках валютного союза, и его нельзя было устранить просто путем девальвации. Европейские правительства, а также частный сектор, занимали все большие объемы средств за рубежом, в данном случае внутри еврозоны. С образованием денежного союза состав держателей европейского долга стал международным. В этом европейская ситуация отличалась от ситуации любой другой страны, также накопившей большую долговую нагрузку. Япония, несмотря на ужасающе высокий уровень долга относительно ВВП, обычно считается стабильной страной, потому что ее кредиторы (держатели долга) – собственное население, которое стареет и должно делать вложения для финансирования пенсий. Поэтому в случае Японии долг в значительной степени сосредоточен внутри страны. До конца 1990-х годов и наступления эры денежного союза долг европейских правительств в основном также находился в руках населения. В 1998 году доля внешнего долга в совокупном долге составляла лишь одну пятую. После введения евро эта доля быстро поползла вверх. В 2008 году, накануне финансового кризиса, три четверти португальского долга и половина испанского и греческого долга, а также более двух пятых итальянского, находилась в руках иностранцев. При этом значительная его часть, особенно в случае Греции, Португалии и Италии, принадлежала банкам.

Можно ли сказать, что ухудшение бюджетных параметров государства – специфическая особенность Европы и является результатом ослабления дисциплинарного воздействия рынка как закономерного следствия денежного союза? И следует ли возложить ответственность за это на макроэкономическую (то есть бюджетную) политику или же виновата структура и институциональные особенности финансовой системы? США проделали тот же самый путь – от ответственной бюджетной политики в 1990-е годы (при президенте Клинтоне) к постоянно высоким дефицитам в 2000-е годы при Буше. Таким образом, либо нужно признать, что пример США – также отрицательный, либо (что больше похоже на правду) заключить, что рынки, по всей видимости, были готовы предоставлять безграничный объем займов правительствам, поскольку полагали, что долг развитых индустриальных стран – это абсолютно безрисковый актив. А затем регуляторы банковской сферы под давлением правительств, отчаянно желавших получить дешевое финансирование, закрепили это устоявшееся мнение в сводах регулятивных норм.

Укрупнение финансовых транзакций и возникновение новых инструментов, а также наличие у банков широких возможностей черпать ресурсы на одном рынке и переправлять их потребителям капитала на других способствовали появлению глобальной финансовой системы, которую в 2000-е годы стали рассматривать как «свободную от трений». Этим крупнейшим финансовым институтам досталась ключевая опосредующая роль в международном движении капитала. Дело в том, что, по сути, только они и могли создать «рынок» для своих клиентов – пенсионных и трастовых фондов, – которые нуждались в партнерах для сделок со сложными финансовыми продуктами, не имевшими понятного и традиционного рынка. На практике «делал» рынок относительно небольшой набор институтов, которые после 2008 года стали обозначаться термином «системно значимые финансовые посредники». Впоследствии выяснилось, что некоторые из важнейших сигналов, на которые ориентировался рынок, прежде всего, широко используемая процентная ставка LIBOR (Лондонская межбанковская ставка предложения), были результатом не нормального рыночного процесса, а сговора группы ключевых игроков.

Об интернализации международной банковской деятельности можно судить по тому, как росли операции филиалов банков на иностранных рынках. В период с 2000 по 2008 год совокупные активы банковской системы во всех странах увеличивались примерно на 20 % в год. В Исландии и Австралии они росли быстрее, чем на 100 % в год, а в Великобритании не многим медленнее – на 80 % в год. Следом в этом рейтинге шли Франция, Германия и Соединенные Штаты, где темпы роста составляли около 40, 20 и 20 % в год соответственно. В период с 2000 по 2007 год объем непогашенных требований у банков вырос с 10 трлн долларов до 34 трлн долларов. Если учесть объем рисков, взятых банками прямо и опосредованно (то есть включая банковские гарантии), то выясняется, что в распоряжении у филиалов банков находится огромная доля всех требований резидентов к другим странам (включая трансграничные требования и требования на внутреннем рынке к нерезидентам). Так, в марте 2008 года в США, не считая гарантий, требования филиалов банков составляли 110 % от суммарных требований к резидентам других стран. Иностранные требования банков создают значительные курсовые разницы и несоответствия в сроках погашения активов и пассивов. Несоответствия в сроках погашения оценивались на сумму от 1,1 трлн до 6,5 трлн долларов (McGuire and Peter 2009).

После 2008 года, как и после Великой депрессии 1930-х годов, оформился новый консенсус, который гласил, что потоки капитала до кризиса были чрезмерно большими. Из этой ситуации могут быть два выхода. Во-первых, можно ограничить глобальные риски, скопившиеся в финансовом секторе. Но сделать это не так-то просто. Если добиваться повышения безопасности банковской системы путем увеличения норм резервирования капитала, то в краткосрочном периоде можно спровоцировать сокращение кредитования и вызвать процесс мучительной макроэкономической корректировки, сопровождаемый дефляцией. Кроме того, под давлением регуляторов крупным финансовым институтам часто приходится не только сокращать риски и повышать собственный капитал, но и переориентироваться на внутренний рынок. В результате после Великой рецессии 2008 года снова усиливается внутригосударственный характер банковских операций.

Альтернативный вариант политики предполагает устранение международных дисбалансов посредством макроэкономической корректировки (бюджетного и монетарного стимулирования спроса в странах с профицитом и, соответственно, его сдерживания в странах с дефицитом). На необходимости такой корректировки настаивает МВФ, стремящийся реформировать свою деятельность в рамках миссии по надзору за международной денежной системой. Главный объект критики МВФ – те методы, которыми страны с профицитом достигают положительного сальдо в торговле. Большой профицит текущего счета в Китае, если рассматривать глобальный уровень, и в Германии, если брать еврозону, оценивается как продукт меркантилистской политики, в рамках которой валютный курс сознательно занижается для повышения конкурентоспособности экспорта.

При оценке внешнего профицита Китая в качестве мерила для сравнения рассматриваются две страны, которые построили свою стратегию экономического роста на развитии могущественного экспортного сектора и, по общему мнению, представляют модель для экономического развития других стран, в особенности азиатских. Профициты этих двух стран сегодня выглядят небольшими на фоне китайских (немецкий достиг пика в 4,8 % в 1989 году, японский – пика в 4,3 % в 1986 году). Однако они вызывали серьезное беспокойство у остального индустриального мира, полагавшего, что обе крупнейшие экспортные экономики сознательно занижают курс валюты, чтобы добиться экспортных преимуществ. В конце 1970-х и конце 1980-х годов на страны с профицитом было оказано ощутимое давление с целью заставить их принять на себя часть ответственности за корректировку глобальной экономики и взять на себя роль ее «локомотива». Наиболее резко это вмешательство проявилось во встречах министров финансов стран «Большой пятерки» и «Большой семерки» середины 1980-х годов в период между заключением соглашений 1985 года в Плазе и 1987 года в Лувре. Во время этих встреч международное сообщество оказывало на Японию и Германию сильное давление, принуждая их к устранению внешнего профицита. Поскольку расчеты указывали на значительную заниженность курса марки и иены, их коррекция стала одним из пунктов итоговых соглашений, наряду с другими бюджетными и денежными мерами. Снова, как и в конце 1960-х годов, под нажимом международного сообщества Германии пришлось искать европейское решение для проблемы своих дисбалансов. После 1989 года профицит Германии быстро исчез, но не столько благодаря международной координации, сколько из-за того, что с 1990 года она должна была нести масштабные издержки на внезапно начавшееся объединение с восточным соседом.

Наиболее тяжелые последствия координирующие усилия середины 1990-х годов имели для Японии, где после 1986 года началось большое налоговое стимулирование экономики в сочетании с кредитно-денежной либерализацией. После соглашения в Плазе ее валюта резко укрепилась, а темпы роста ВВП рухнули. В ответ на ослабление японской экономики и под неослабевающим давлением со стороны международного сообщества, правительство решило сохранить дефицит. Первым результатом интенсивного «международного сотрудничества» для Японии было надувание пузыря в конце 1980-х годов. А затем пузырь взорвался, и в Японии наступило «потерянное десятилетие» 1990-х годов.

Конечно, пузырь в Японии и его дальнейший крах объясняются более глубокими причинами, чем тот вид, который приняла в 1985–1987 годах денежная и бюджетная политика. Но тот факт, что к этому привела попытка международного сообщества самым решительным образом покончить с устойчивыми профицитами текущего счета, заставляет совершенно по-новому взглянуть на текущие дискуссии о наилучшем способе устранить китайские профициты.

В своих «Перспективах развития мировой экономики» (IMF, World Economic Outlook, April 2010) МВФ рассматривает большое число случаев корректировки внешних дисбалансов, делая на этой основе вывод, что «устранение профицитов методами экономической политики, как правило, не приводило к более медленному росту» (см. также: Blanchard and Milesi-Ferretti 2011). Но в числе примеров есть такие (в частности, Япония 1973 года, Германия 1970 года, Япония 1988 года или Швейцария 1978 года), которые в самих этих странах по итогам дискуссии и изучения в научной литературе оцениваются как эпизоды национального бедствия или, во всяком случае, не считаются опытом, который стоит напрямую копировать без тщательнейшего анализа. В этом смысле внешне успешные примеры корректировки дисбалансов счета текущих операций методами макроэкономической политики, которые предлагает история, могут оказаться обманчивыми.

Несомненно, до некоторой степени корректировка внешних дисбалансов после финансового кризиса 2008 года состоялась: движение капитала в частном секторе внезапно замерло, резиденты стран-заемщиков, как и их иностранные кредиторы, поспешили вывести свой капитал (Milesi-Ferretti and Tille 2011). Но эти кардинальные перемены не нашли полного отражения в статистике нет-то-потоков капитала, так как место убегавшего частного капитала занял кредит государства и центральных банков. Последний был необходим, чтобы устранить курсовые несоответствия между активами и пассивами крупных банковских групп. В частности, Федеральный резерв в 2008 году расширил свои операции со свопами, чтобы обеспечить долларовым финансированием крупные иностранные (и в особенности европейские) банки. По мере того как частные игроки распродавали государственный долг южноевропейских стран, его выкупали национальные финансовые институты этих стран, которые, в свою очередь, пользовались рефинансированием от Европейского центрального банка. Та роль стабилизатора, которую сыграли центральные банки, международные институты и правительства, неизбежно, как и в 1920-е годы, ставит вопрос о приоритетности обслуживания и амортизации частного долга по сравнению с государственным.

Дискуссия между должниками и кредиторами совершает опасные колебания, превращаясь то в силовое, то в моральное противостояние. Часто должников раздражает то, что кредиторы стараются показать себя образцом благородства: пока греков обвиняют в чересчур высоких пенсиях, слишком раннем выходе на пенсию и выдаче излишних дополнительных зарплат, американские потребители тонут в товарах, купленных в рассрочку, получая для этих целей все более изощренные виды займов. А кредиторы напоминают о старинных конфуцианских или протестантских наставлениях, учащих бережливости.

Заключение

Часто для анализа проблем международной денежной системы эпохи, рассматриваемой в настоящей главе, применяется так называемая трилемма, или «невозможная троица», утверждающая несовместность свободного перемещения капитала, фиксированного валютного курса и независимой денежной политики. В XIX веке капитал свободно перемещался, а валютные курсы были фиксированными, но национальные государства не имели при этом возможности проводить независимую денежную политику. Попытка восстановить этот денежный порядок в 1920-е годы потерпела неудачу, поскольку миру, пережившему тяжелые экономические шоки, для осуществления экономической корректировки требовались крайние меры денежной политики. Принятый курс экономической политики спровоцировал чрезвычайно сильную волатильность потоков капитала. В 1930-е годы точка зрения, что движение капитала необходимо ограничить, превратилась в консенсус, и на этой интеллектуальной основе после войны сформировался новый денежный порядок. Но вскоре стало ясно, что без потоков капитала не обойтись – их движение позволяет ликвидировать разрывы в поступлении финансирования. Эпоха Бреттон-Вудса завершилась в начале 1970-х годов, когда мир перешел к гораздо более гибким валютным курсам. Но с практической точки зрения сохранение элементов, напоминающих Бреттон-Вудскую систему, означает, что решать трилемму по-прежнему необходимо. Во-первых, многие азиатские государства привязали свои валюты к доллару и тем самым создали систему, которую иногда называют «вторым Бреттон-Вудсом» (Dooley, Fol-kerts-Landau, and Garber 2003). Во-вторых, в Европе образовался денежный союз. Как только главной заботой становятся внешние дисбалансы, по-видимому, обрекающие страны с дефицитом на невыносимые тяготы экономической корректировки, то, как и в межвоенный период, возрастает желание ограничить движение капитала и снова национализировать финансовый сектор. Требование сделать и то и другое зазвучало громче после кризиса субстандартных ипотечных бумаг 2007–2008 годов и долгового кризиса еврозоны, начавшегося в 2010 году.

Помимо трилеммы денежной политики, Родрик (Rodrik 2007) выделяет еще и политическую трилемму, которая делает несовместимыми демократию, национальный суверенитет и глобальную экономическую интеграцию. На ранних исторических этапах переход к демократическому режиму (предполагающему институты представительства) вел к укреплению дисциплины государства как заемщика, так как финансовые отношения в основном складывались на внутреннем рынке. Однако в условиях, когда финансы в значительной степени стали международными, а долг в значительной степени внешним, этот переход порождал требование дефолта. Для укрепления доверия к государству как заемщику в конце XIX века использовался империализм, а также система политических альянсов и усиленное сотрудничество между странами. Порой кажется, что такая политическая кооперация требует преодоления национального суверенитета. Выход, который предлагают некоторые теоретики политики, – повысить демократическую подотчетность механизмов международной координации, – с некоторой долей успеха был опробован в случае единой Европы. В условиях кризиса и противоборства кредиторов и должников, разделенных национальными границами, такая координация выглядит все более хрупкой.

Теперь можно вернуться к изначальному вопросу о том, почему потоки капитала не всегда благотворны (вопреки теории). Действует мощный институциональный стимул выстраивать структуры и формулировать политику, совместимую с импортом больших объемов капитала, поскольку они создают защитный институциональный купол или щит. То же явление можно представить как концентрацию экономического риска политическими средствами. Но насколько крепки и надежны защитные механизмы? На самом деле они довольно хрупки, а политика подвержена резким разворотам из-за волатильности, вызываемой большими «скоплениями» риска, которые иногда возникают в рамках крупных финансовых институтов, а иногда – в рамках крупных государств.

Литература

Бхагвати, Д. (2005). В защиту глобализации. М.: Ладомир.

Гильфердинг, Р. (2011). Финансовый капитал. Новейшая фаза в развитии капитализма. М.: Либроком.

Поланьи, К. (2014). Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. С Пб.: Алетейя.

Accominotti, O. (2009). “London Merchant Banks, the Central European Panic and the Sterling Crisis of 1931,” The Journal of Economic History 72 (1), 1-43.

Bernanke, B. S. (2005). “The Global Saving Glut and the U. S. Current Account Deficit,” Richmond speech, www.federalreserve.gov/boarddocs/speeches/2005/ 200503102/default.htm

Bhagwati, J. (2004). In Defense of Globalization. New York: Oxford University Press.

Bhide, A. (2010). A Call for Judgment: Sensible Finance for a Dynamic Economy. New York: Oxford University Press.

Blanchard, O. and G.Maria Milesi-Ferretti (2011). “(Why) Should Current Account Balances be Reduced?” IMF Staff Discussion Note SDN 2011/03.

Bordo, M.D., B.Eichengreen, and D.A.Irwin (1999). “Is Globalization Today Really Different than Globalization a Hundred Years Ago?” NBER Working Paper No. 7^195.

Bordo, M. D. and H. Rockoff (1996). “The Gold Standard as a ‘Good Housekeeping’ Seal of Approval,” Journal of Economic History 56: 389–428.

Borio, C. and P. Disyatat, (2010). “Global Imbalances and the Financial Crisis: Reassessing the Role of International Finance,” Asian Economic Policy Review 5 (2): 198–216.

Brewer, J. (1989). The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783. Lon-donand Boston, MA: Unwin Hyman.

Bush, O., K.Farrant, and M.Wright (2011). “Reform of the International Monetary and Financial System,” Bank of England Financial Stability Paper No. 13.

Clemens, M. and J. Williamson (2004). “Wealth Bias in the First Global Capital Market Boom,” The Economic Journal 114: 304–337.

Congdon, T. (2002). “The Analyses of Unsustainability, and Total Unsustainability, Based on the Familiar Theory of Debt Dynamics Have Been Dumbfounded,” Lombard Street Research Ltd. Monthly Economic Review, November-December: 5. Crisp, O. (1976). Studies in the Russian Economy before 1914. New York: Barnes & Noble Books.

Dooley, M.P., D.Folkerts-Landau, and P.Garber (2003). “An Essay on the Revived Bretton Woods System,” NBER Working Paper No. 9971, September.

Economist (1915). “Financial Arrangements and the War Debts of Europe,” February 13: 262–263.

Edelstein, M. (1982). Overseas Investment in the Age of High Imperialism. New York: Columbia University Press.

Feinstein, C. and K.Watson (1995). “Private International Capital Flows in Europe in the Inter-War Period,” in C. Feinstein (ed.), Banking, Currency and Finance in Europe Between the Wars. Oxford University Press, pp. 94-130

Feldstein, M. and C.Horioka (1980). “Domestic Saving and International Capital Flows,” Economic Journal 90: 314–329.

Fenn, C. (1869). Fenn’s Compendium of the English and Foreign Funds. London: E. Wilson. Ferguson, N. (1998). The House of Rothschild: Money’s Prophets 1798–1848. New York: Viking.

–-. (2001). The Cash Nexus: Money and Power in the Modern World 1700–2000. New York: Basic Books.

Ferguson, N. and M.Schularick (2006). “The Empire Effect: The Determinants of Country Risk in the First Age of Globalization, 1880–1913,” Journal of Economic History 66/2: 283–312.

Ferguson, T. and P. Temin (2003). “Made in Germany: The German Currency Crisis of 1931,” Research in Economic History 21: 1-53.

Fishlow, A. (1985). “Lessons from the Past: Capital Markets during the 19th Century and the Interwar Period,” International Organization 39 (3): 383–439.

Flandreau, M. and F.Zumer (2004). The Making of Global Capital 1880–1913. Paris: OECD Development Centre Studies.

Ford, A. G. (1960). “Notes on the Working of the Gold Standard before 1914,” Oxford Economic Papers New Series 12 (1): 52–76.

–-. (1962). The Gold Standard 1880–1914: Britain and Argentina. Oxford University Press.

Gaillard, N. (2012). A Century of Sovereign Ratings. New York: Springer.

Godley, A. (2006). “Selling the Sewing Machine Around the World: Singer’s International Marketing Strategies, 1850–1920,” Enterprise and Society 7 (2): 266–314.

Gourinchas, P.-O. and H. Rey (2005). “From World Banker to World Venture Capitalist: US External Adjustment and the Exorbitant Privilege,” NBER Working Paper No.11563, August.

Haussmann, R. and F. Sturzenegger (2006). “Global Imbalances or Bad Accounting? The Missing Dark Matter in the Wealth of Nations,” Harvard Center for International Development WP 124, January 2006.

Hilferding, R. (1981) (transl. M.Watnick and S.Gordon). Finance Capital: A Study of the Latest Phase of Capitalist Development. London and Boston, MA: Routledge & Kegan Paul.

Holtfrerich, C.-L. (1986) (transl. T. Balderston). The German Inflation, 1914–1923: Causes and Effects in International Perspective. Berlin and New York: De Gruyter.

Horioka, C. Y. and A. Terada-Hagiwara (2011). “The Determinants and Long-term Projections of Saving Rates in Developing Asia,” NBER Working Paper No. 17581.

Horsefield, K. (1986). The International Monetary Fund, 1945–1965: Twenty Years of International Monetary Cooperation. Washington, DC: International Monetary Fund.

International Monetary Fund (IMF) (2009). World Economic Outlook (April).

–-. (2010). World Economic Outlook (April).

James, H. (1986). The German Slump: Politics and Economics 1924–1936. Oxford University Press.

–-. (2001). The End of Globalization: Lessonsfrom the Great Depression. Cambridge MA: Harvard University Press.

Jones, G. and C.Trebilcock (1982). “Russian Industry and British Business: Oil and Armaments,” Journal of European Economic History 11 (1): 61-103.

Keynes, J.M. (1929). “The German Transfer Problem”; “The Reparation Problem: A Discussion. II. A Rejoinder”; “Views on the Transfer Problem. III. A Reply,” Economic Journal 39, March: 1–7; June: 172–178; September: 404–408.

Kindleberger, C. P. (1973). The World in Depression, 1929–1939 Berkeley, CA: University of California Press.

Kraay, A. (2000). “Household Saving in China,” World Bank Economic Review 14 (3): 545–570.

Macdonald, J. (2006). A Free Nation Deep in Debt: The Financial Roots of Democracy. Princeton University Press.

McGuire, P. and G. von Peter (2009). “The US Dollar Shortage in Global Banking and the International Policy Response,” BIS Working Paper, no. 291.

Milesi-Ferretti, G.M. and C.Tille (2011). “The Great Retrenchment: International Capital Flows during the Global Financial Crisis,” Economic Policy 26 (4): 285–342.

Mitchener, K.J. and M.Weidenmier (2008). “Trade and Empire.” Economic Journal 118: 1805–1834.

Moggridge, D. (1992). Maynard Keynes: An Economist’s Biography. London and New York: Routledge.

Neilson, K. (1984). Strategy and Supply: The Anglo-Russian Alliance 1914-17. London: George Allen & Unwin.

Notel, R. (1984). “Money, Banking and Industry in Interwar Austria and Hungary,” Journal of European Economic History 13 (2).

Nurkse, R. (1944). International Currency Experience: Lessons of the Interwar Period. Geneva: League of Nations.

Obstfeld, M. (2012). “Does the Current Account Still Matter?” American Economic Review 102 (3): 1-23.

Obstfeld, M. and A. M. Taylor (2004). Global Capital Markets: Integration, Crisis and Growth. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Ohlin, B. (1929). “The Reparation Problem: A Discussion,” Economic Journal 39: 170–178.

Olegaria, R. (2006). A Culture of Credit: Embedding Trust and Transparency in American Business. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Pitchford J. (1990). Australia’s Foreign Debt: Myths and Realities. Sydney: Allen & Unwin.

Polanyi, K. (1944). The Great Transformation. New York: Farrar & Rinehart.

Reinhart, C. and V. Reinhart (2008). “Capital Flow Bonanzas: An Encompassing View of the Past and Present,” in J. Frankel and C. Pissarides (eds.), NBER International Seminar on Macroeconomics 2008. University of Chicago Press, pp. 9-62.

Ritschl, A. (2002). Deutschlands Krise und Konjunktur 1924–1934: Binnenkonjunktur, Aus-landsverschuldung und Reparationsproblem zwischen Dawes-Plan und Transfersper-re. Berlin: Akademie Verlag.

Rodrik, D. (2007). “The Inescapable Trilemma of the World Economy,” at http://rodrik.typepad.com/dani_rodriks_weblog/2007/06/the-inescapable.html.

Siegel, J. (in press). For Peace and Money: International Finance and the Making and Unmaking of the Triple Entente.

Stiglitz, J. (1998). “Boats, Planes and Capital Flows,” Financial Times, March 25.

Straumann, T. (2010). Fixed Ideas of Money: Small States and Exchange Rate Regimes in Twentiethcentury Europe. New York: Cambridge University Press.

Sussman, N. and Y.Yafeh (2000). “Institutions, Reforms and Country Risk: Lessons from Japanese Government Debt in the Meiji Era,” Journal of Economic History 60 (2): 442–467.

Taylor, A. J. P. (1963). English History 1914–1945. Oxford: Clarendon Press.

Von Laue, T (1963). Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York: Columbia University Press.

Wilkins, Mira (1999). “Swiss Investments in the United States 1914–1945,” in S. Guex (ed.), La Suisse et les Grandes Puissances, 1914–1945: Relations economiques avec les Etats-Unis, la Grande Bretagne, l’Allemagne et la France. Geneva: Droz, pp. 1-139.

Wolf, M. (2008). Fixing Global Finance. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

World Bank (1993). The East Asian Miracle. Washington, DC: World Bank.

10. Капитализм и колонии

Гарет Остин

История империй дольше истории капитализма. Также шире их география: в середине XX века, когда над морями еще властвовали капиталистические державы, на суше крупнейшей империей стал коммунистический Советский Союз. И все же распространена точка зрения, что владычество морских колониальных держав, длившееся почти 500 лет, и капитализм находились в тесной причинно-следственной связи, действовавшей в обоих направлениях и влиявшей как на метрополии, так и на их колонии. Мысль о том, что существует систематическая связь между эволюцией капитализма на национальном уровне и размером и формой империй, озвучивалась многими поколениями ученых. Критики капитализма и империй, считали, что первый помогал метрополиям накапливать богатства и обеспечивать внутреннюю политическую стабильность. На том же самом делали акцент и сторонники империализма. Как бы там ни было, почти все соглашались с тем, что колониальное господство капиталистических стран было главным каналом распространения капиталистических институтов по миру.

В данном очерке рассматривается особая эпоха в истории взаимодействия капитализма и колониализма – время, когда определяющее значение имело промышленное развитие. Во-первых, в эту эпоху происходила промышленная революция, которая к 1850 году успела завершиться в Британии и уже распространялась стремительно, хотя и неравномерно, в западных странах. Во-вторых, в эту эпоху промышленная революция с еще большей неравномерностью распространялась в другие страны, среди которых первой стала Япония периода Мэйдзи. Кроме того, на всем протяжении эпохи происходили постоянные изменения в структуре и технологиях промышленных экономик. История колониализма приблизительно после 1850 года отличалась от предыдущих периодов пятью основными признаками.

Во-первых, на этом сравнительно позднем этапе в истории заморских империй происходил широкий, во многом кумулятивный процесс дивергенции по уровню богатства и военных технологий между Западом и остальным миром. И как бы ни был в 1780 году велик этот разрыв в уровне душевого дохода между Западной Европой и Северной Америкой с одной стороны и экономическим ядром Азии и остальным миром – с другой (Gupta and Ma 2010; Part-hasarathi 2011; Pomeranz 2000), индустриализация на Западе превратила его в настоящую пропасть. Благодаря росту флота, обусловленному экономическим подъемом, а также применению в судоходстве и военном деле промышленных технологий, Запад внезапно получил столь громадное военное преимущество над остальным миром, какого он не имел с начала XV века, когда португальцы открыли эпоху заморских империй. С этого момента император Китая больше не мог отделаться от британцев, желавших установить открытые дипломатические отношения, так же легко, как это сделал его предшественник на престоле, прославившийся язвительной сентенцией: «Я не придаю цены странным или хитро сделанным предметам и не нуждаюсь в изделиях вашей страны». Новое поколение правителей теперь можно было запугать и принудить к открытию рынков путем подписания «неравноправных договоров», название которых хорошо отражало их суть. Таким образом, способность западных стран навязать свои интересы с помощью военного принуждения возросла вместе со снижением экономических издержек этого принуждения.

Во-вторых, в торговых отношениях Европы и Азии благодаря первой промышленной революции произошел переворот большого исторического значения. Раньше европейские страны в торговле с Индией, Юго-Восточной Азией и Китаем всегда были в убытке. Им приходилось оплачивать азиатские товары, в том числе ремесленные изделия, такие как индийский хлопок и китайский фарфор, золотыми слитками (так как Азия не нуждалась в европейских товарах). В XIX веке, с наступлением эры механических ткацких станков, европейские товары хлынули на азиатские потребительские рынки. Кроме того, вместо изделий индийских ткачей британские судна теперь могли привозить в Африку хлопчатобумажную ткань, изготовленную на британских фабриках. Далее, приведя к громадному увеличению выпуска промышленных изделий, индустриальная революция в Британии на долгое время лишила продавцов сырья их господствующего положения в глобальной торговле. Следствием усилившейся конкуренции со стороны западного промышленного импорта и появления положительных стимулов к специализации на производстве сырья стала частичная «деиндустриализация» в остальном мире. Таким образом, постоянному увеличению разрыва между Западом и остальным миром в уровне душевого дохода сопутствовало появление новой системы международного разделения труда, в которой первый производил товары промышленного экспорта, а второй – сырье (Williamson 2011). Выступить против модели, в которой господствовали западные страны, впервые удалось Японии, совершившей индустриализацию после реставрации Мэйдзи в 1868 году. К 1914 году значительный рост промышленности, хотя и не достигавший масштаба полноценной индустриализации, успел произойти в странах Латинской Америки. Ключевая задача настоящего очерка – понять, насколько европейское владычество способствовало закреплению за колониями того места в разделении труда, которое они заняли, а также то, помогало оно или мешало формированию в них зачатков современной промышленности.

В-третьих, изменились торговые империи, отличные от империй переселенческих. К началу XIX века морские державы приобрели обширные территории с огромным числом подданных. Ярким примером этого процесса служат ост-индские владения Нидерландов, индийские владения Британии, а впоследствии – ее колонии в Африке, Индокитае и Малайе. Первоочередной обязанностью новых компаний, создававшихся после 1850 года на основании королевского указа, было установление и поддержание контроля над территорией. Взламывая новые рынки пушечными ядрами, «империализм свободной торговли» середины-конца XIX века преследовал цели не меркантилизма, а многосторонней или же всеобщей свободной торговли.

В-четвертых, к 1850 году завершился процесс основания колоний «переселенческих монополий», или «новых Европ», где в основном проживали потомки переселенцев с Запада (в случае Соединенных Штатов – еще и африканские рабы, ввезенные белыми), управляющие территорией. Вместе с тем продолжался процесс изъятия собственности у туземного населения и процесс расширения европейских поселений. Поселенцы и их потомки в конечном счете добились полной независимости от метрополии. К тому времени США, Аргентина и Уругвай уже успели поднять мятеж и превратиться в независимые республики. На полпути к автономии и в конце концов независимости находилась Канада, к которой вскоре присоединились намного более молодые представительницы «новой Европы» – Австралия и Новая Зеландия[111]. Борьба поселенцев за независимость возобновилась и в XX веке, хотя и в иной форме и с иными результатами: в ЮАР и Южной Родезии поселенцы европейского происхождения составляли «элиту» и очень малочисленное меньшинство населения.

В-пятых, страны «новой Европы» и Япония сравнялись со старыми европейскими империями. Соединенные Штаты осуществляли «неформальный» империализм свободной торговли в Восточной Азии и в 1898 году, тем или иным путем захватили большинство остатков Испанской империи. Нанеся поражение Китаю в 1894 и 1895 годах, России – в 1905 году, а также аннексировав Корею и Тайвань, статус крупной колониальной державы обрела Япония. Австралия, Новая Зеландия и Южная Африка (государство «переселенческой элиты», в 1910 году получившее независимость в качестве «доминиона» Британской империи) после Первой мировой войны стали управлять бывшими колониями Германии.

У самого знаменитого критика капитализма имелись две теории, объяснявшие происхождение колониализма: эндогенная, которую он применял к Европе, и экзогенная, которую он применял к остальному миру. В своей работе о Британской Индии 1853 года Маркс утверждал, что присущие капитализму внутренние динамические силы заставляли его распространяться за пределы своего родного континента, и этот процесс приобрел форму колониализма (Marx 1853, 1867; приведено в: Warren 1980). Некоторые интеллектуалы националистического толка, а позднее в особенности сторонники теории зависимости[112], заключили, что Маркс переоценил степень созревания капиталистических институтов под действием империализма. По их мнению, система, насаждавшаяся в колониях чужеземными правителями и компаниями, была лишь второсортным вариантом системы, которая, как считал Маркс, завоюет природу (Frank 1978). В частности, «периферийный капитализм», пользуясь термином Амина, втянул огромные массы населения в состояние зависимости. Однако в колониях, в отличие от метрополии, не возникло положительной обратной связи между накоплением капитала и реинвестированием – а именно такая связь во многом и обеспечивает технический прогресс (Amin 1976)[113]. В иной формулировке эту точку зрения повторили и сторонники институционализма рационального выбора, противопоставив блестящий экономический рост в странах, недавно заселенных европейцами (в Северной Америке и Австралазии), относительному экономическому упадку стран, где народы Запада имели колонии, но не основывали многочисленных поселений (Acemoglu, Johnson, and Robinson 2001, 2002)[114].

Вокруг этих дискуссий о роли колониализма в эру индустриализации и строится настоящая глава. В первом параграфе дается беглый обзор темы с точки зрения метрополии[115]. Отвечая на вопрос о причинах появления империй, мы рассмотрим связь между функционированием капиталистической экономики и стимулами к поиску и удержанию колоний. В рамках рассматриваемого периода самая крупная вспышка территориальных захватов пришлась на конец XIX века и самым ярким симптомом этого процесса был европейский раздел Африки. Мы дадим краткий обзор дискуссии, посвященной взаимосвязи между неравномерной индустриализацией в Европе и мотивами, стоявшими за «новым империализмом».

Что касается влияния колоний на империи, то в соответствующем параграфе мы обсудим важный вопрос о роли колоний в зарождении индустриализации, а также подведем бухгалтерский баланс колоний – что они приносили и во что обходились для метрополий. Также мы рассмотрим тезис, согласно которому изменение характера промышленных капиталистических экономик лишило их интереса к заморским территориям и тем самым способствовало столь внезапной деколонизации в первые двадцать лет после Второй мировой войны.

В последующих параграфах рассматривается, какое влияние империализм капиталистических стран оказал на капитализм в самих колониях, а именно на скорость распространения институтов, на рост численности бизнесменов и на приобретение процессом экономического развития капиталистических форм. Параграф о политической экономии капитализма колоний дает классификацию типов колониального правления в рассматриваемый период и приводит конкретные примеры каждого из типов, исходя из того, какими производственными факторами были наделены те или иные территории и какие формы капитализма существовали там до колонизации. Далее мы поставим вопрос, насколько колониальное правление ускоряло или, наоборот, задерживало развитие капитализма в колониях, происходил ли там экономический прогресс и насколько он был велик, в том числе с точки зрения развития промышленности, а также какую роль играли про- и антикапиталистические силы в противодействии колониальной политике и колониальному правлению как таковому.

В настоящей главе под империей понимается крупная политическая единица, «проводящая экспансионистскую политику либо живущая воспоминанием о властвовании над пространствами, которая по мере включения в себя новых народов сохраняет внутренние линии разделения и иерархию» (Burbank and Cooper 2010: 8). Под колонией понимается территория, где контроль над материальными активами и политическое управление осуществляют подданные или граждане другого государства, вне зависимости от того, сохраняет ли она на бумаге суверенитет, или, пользуясь термином Галлахера и Робинсона, подчинена «неформальной империи» (Gallagher and Robinson 1953)[116].

Слово «капитализм» имеет много значений, среди которых в контексте настоящей главы можно выделить два. В более широком смысле капитализм равняется рынку, точнее, рынкам, на которых цены определяются взаимодействием спроса и предложения. В более узком смысле капитализм связан с правом частной собственности. На поверку оказывается, что рынки, где цены устанавливаются свободно, а также «рациональное» экономическое поведение агентов, которое с ними связывается, были широко представлены в экономиках, обычно рассматриваемых как «докапиталистические» (Braudel 1982: 227–228; Hoffman, Postel-Vinay, and Rosenthal 1999; Law 1992). Таким образом, в истории они имели гораздо большее распространение, чем режимы, обеспечивающие защиту права частной собственности. Хотя последнее способствует расширению и интеграции рынков, понятие «капиталистического» чаще всего ассоциируется с первым, а не вторым признаком. Соответственно, в данной главе капитализм означает экономическую (а также социальную и политическую) систему, в основе которой находится частная собственность, защищенная правом.

Маркс полагал, что необходимым следствием частного права собственности является все большее отчуждение рабочих от средств производства. Человек, являющийся продуктом этого процесса, – это пролетарий (согласно стереотипу, мужчина), имеющий свободу продавать свой труд и «освобожденный» от владения другими активами. Эту точку зрения полностью повторяют Фокс-Дженовезе и Дженовезе, когда говорят, что «капитализм <…> не значит ничего другого, кроме применения свободного труда» (Fox-Genovese and Genovese 1983: vii). С точки зрения глобального развития эта концепция отоваривания труда допускает ошибку – тут род смешивается с видом (Van der Linden 2008). Экономики, основанные на частной собственности, сочетались с самыми различными видами труда: товаром могла быть личность работника (система рабства), рабочая сила (система наемного труда), а кроме того, хозяйственной единицей, которая производила товары и тем самым добывала себе средства к существованию, могла выступать семья.

Империализм в метрополиях

Причины: «капиталистические» элементы имперской экспансии

Причины каждого отдельного эпизода «дипломатии канонерок» или территориальных захватов чаще всего сложны и остаются предметом дискуссии, из-за чего обобщения затруднительны. Здесь можно выдвинуть два утверждения. Возможно, менее спорное из них состоит в том, что часто как минимум часть причин не относилась к числу экономических. Среди соображений неэкономического (или по крайней мере лишь косвенно экономического) характера важное место занимали мотивы национального престижа и идентичности, а также военного планирования на суше и на море. Это обобщение приводится здесь лишь для того, чтобы оттенить другое, возможно, более спорное обобщение, имеющее к истории капитализма более непосредственное отношение. Это второе утверждение гласит, что с началом индустриализации сформировалась связь между склонностью великих держав использовать против иностранных государств вооруженную силу, как для взлома их рынков, так и для захвата их территорий с одной стороны и неравномерностью индустриализации во времени и пространстве – с другой. Этот тезис раскладывается на пять составляющих.

Во-первых, выше уже упоминалось, что издержки военного принуждения сократились вследствие прогресса в развитии науки и транспорта, который был связан с развитием промышленности и благодаря ему усиливался. Это обстоятельство повлияло на те решения, которые принимались во внешней политике метрополиями. Оружие европейцев стало более эффективным, а потери от боевых действий снизились благодаря многочисленным изобретениям, начиная с паровых военных судов и многозарядных винтовок и заканчивая применением хинина (крайне важная инновация). Это помогает понять, почему Британия, Соединенные Штаты и другие западные державы стали с такой готовностью применять вооруженную силу против восточноазиатских империй (или угрожать ее применением) в середине XIX века, тогда как в предыдущие столетия они проявляли в этом плане гораздо большую сдержанность. Когда мы ломаем голову над вопросом, что заставляло захватывать территории вроде Сахары, в то время считавшиеся лишенными природных ресурсов, важно учитывать, что дополнительные издержки территориальной экспансии для европейских правительств в ту эпоху были относительно невелики.

Во-вторых, страны, находившиеся в тот момент на наиболее высоком уровне промышленного развития, то есть обладавшие наибольшей конкурентоспособностью на мировой арене, имели наименьший экономический стимул к захвату территорий. Чего им действительно не хватало, это доступа к рынкам, на которых они могли бы продавать свою продукцию и закупать сырье. Этой прагматической логикой руководствовалась Британия при переходе от меркантилизма к империализму свободной торговли. Правда, наряду с этим следует учитывать и тот ценностный смысл, который в Британии к 1846 году приобрело словосочетание «свобода торговли»: ее защитники руководствовались не только прямой материальной целесообразностью. Целью империалистов, приверженцев принципа свободной торговли, было найти местные элиты, которые либо были готовы к сотрудничеству, либо могли быть к нему принуждены, и заключить с ними торговые соглашения. Издержек и рисков управления территорией и населением они стремились избежать (Gallagher and Robinson 1953; Robinson 1972; Robinson and Gallagher 1961). Две ведущие промышленные державы – Бельгия и Германия – сравнительно мало участвовали в жизни тропических стран (и в качестве поставщиков товаров, и в качестве потребителей) пока они сами не обзавелись колониями. Британия имела самый большой товарооборот с тропической Африкой, однако, пока не началась «схватка за Африку», у нее не было нужды контролировать хоть сколько-то заметные территориальные владения. Действительно, колониальный раздел Африки начали не Британия, Бельгия или Германия, принадлежавшие к числу самых промышленно развитых стран Европы. Инициативу проявила Франция: начав свое продвижение на восток с захвата Сенегала в 1879 году, заставила Британию и другие государства либо вступить в игру, либо утратить контроль над территориями. Страстно рвалась к разделу африканских колоний Португалия, где промышленность была развита менее всего. Впрочем, ей пришлось дождаться, пока ее не благословят на полноценное участие более могущественные государства. В Португалии спорили не столько о том, могла ли колониальная экспансия принести пользу экономике, сколько о том, каким способом лучше выкачать прибыли: применив ли неомеркантилистские средства для поддержки промышленности метрополии или отдав территории в лизинг иностранным компаниям (Clarence-Smith 1979). Бисмарк, наоборот, изначально полагал, что Германия не должна вмешиваться в схватку: он надеялся, что она превратится в чисто англо-французский конфликт. Он поменял мнение в 1884 году, созвав Берлинский конгресс, который был призван предотвратить войну за Африку между европейцами. На конгрессе Германия закрепила за собой право на четыре африканские колонии. Однако, чтобы свести к минимуму расходы, Бисмарк делегировал управление частным компаниям. По тем же самым причинам Британия позднее применяла в Африке «непрямое управление» посредством вождей племен, надеясь, что оно обойдется дешевле и будет эффективней, чем прямое управление руками европейских чиновников. США в своих колониях также применяли формы непрямого управления. В то же время бельгийский парламент долго воздерживался от вмешательства в дела Конго. Однако в 1908 году, когда стало известно о невероятных жестокостях клептократии, посаженной королем Леопольдом, разразился международный скандал. Правительство, оказавшееся в затруднительном положении, было вынуждено «национализировать» территорию, раньше принадлежавшую лично королю. Аннексия Японией Кореи и Тайваня также подтверждает гипотезу о том, что менее промышленно развитая держава более склонна к военным захватам. В Японии, как и в Португалии, индустриализация началась довольно поздно, хотя и набрала гораздо более быстрый темп. В немалой степени этому способствовали военные, стремившиеся как можно скорее начать захват соседних территорий.

В-третьих, все это не означает, что территориальная экспансия не была для наиболее индустриализованных государств выгодной – просто сами промышленники были в этом случае плохими претендентами на роль ведущей силы. В случае с Западной Африкой такой силой были купцы и их торговые палаты, располагавшиеся в Марселе, Бордо, Лондоне, Ливерпуле, Манчестере и Гамбурге; именно они призывали свои национальные правительства к тому, чтобы они снизили для них риски и издержки, в частности отняв у независимых государств Африки возможность облагать налогами европейский импорт (Hopkins 1973: 135–166). Об этом также говорят Кейн и Хопкинс (Cain and Hopkins 2001), когда доказывают, что мотором британского империализма были не промышленники, а «капиталисты-джентльмены» – землевладельцы и финансисты (последние – все чаще к концу XIX века). Остается неясным, до какой степени этот тезис применим к другим имперским державам.

В-четвертых, как и аристократия (пока она еще играла роль в политике), так и капиталисты в индустриализующихся странах Запада были заинтересованы в том, чтобы успокоить недовольство растущего пролетариата. Как писал в 1871 году французский философ Эрнест Ренан, «Нация, которая не захватывает колоний, неизбежно столкнется с социализмом, то есть войной богатых и бедных» (цит. по: Brocheux 2012: 75). Особенно внимательно к таким доводам относились в исследованиях, посвященных Германии: в частности, Велер довольно убедительно показал, что вильгельмовская «мировая политика» (Weltpo-litik) по своему замыслу должна была принести рабочим (а также средним классам) моральное и материальное удовлетворение и тем самым предотвратить рост популярности марксистской Социал-демократической партии (Wehler 1975).

В-пятых, рассматривая послевоенный промышленный рост Японии и, кроме того, регионов Южного Китая, Сугихара объединяет в одну объяснительную схему тезис о роли лондонского Сити как «важнейшего помощника в процессе переноса технологий от Запада к Восточной Азии» и, с другой стороны, тезис Кейна и Хопкинса о том, что движущей силой британского империализма был финансовый сектор, а не обрабатывающая промышленность (Sugihara 2002). Доводы Сугихары, полнее разработанные у Акиты (Akita 2011), наталкивают на несколько противоречащий интуиции вывод о том, что британский империализм и экономическое развитие Японии взаимно дополняли друг друга, а Британия вовсе не упорствовала в сохранении международного разделения труда, сложившегося после промышленной революции.

Наконец, следует заметить, что в нашем рассмотрении различных вариантов взаимосвязи между неравномерностью индустриализации и стимулами империалистической экспансии, мы не берем во внимание, пожалуй, самую известную гипотезу такого рода. Речь идет об идее Дж. А. Гобсона, взятой на вооружение Лениным, – что главной целью захвата колоний было найти пространство для избыточного капитала, накопленного в конце XIX – начале XX века в ведущих промышленных странах. Эта гипотеза была опровергнута (см., например: Warren 1980: 57_70). Ее опровергает хотя бы то, что крупные потоки капитала из ведущих имперских государств (Британии и Франции) направлялись не в их новоприобретенные колонии, а в страны, которые либо пользовались наибольшей автономией (Австралия), либо уже освободились от колониального статуса (Соединенные Штаты), либо были превращены в колонию другой европейской страной (Аргентина), либо вообще никогда не имели колониального статуса (Россия). Решающее значение имеет то обстоятельство, что в рассматриваемый период несколько имперских держав, проводивших экспансию, сами выступали нетто-импортерами капитала: Соединенные Штаты, Япония, Португалия и Италия.

Влияние колоний на экономику метрополий

Даже при самом беглом рассмотрении влияния, оказанного в эпоху индустриализации колониями на экономику метрополий, следует сказать о фундаментальной дискуссии по вопросу о том, в какой степени сама индустриализация являлась результатом образования глобальной «периферии». Как показала история Германии в середине XIX века, индустриализация в стране, не имевшей колоний и не занятой обширной морской торговлей, была возможна. Однако вопрос о значении колоний при зарождении промышленной революции представляет интерес не только при исследовании собственно британской истории. Как показал Аллен, благодаря промышленной революции в Британии стоимость парового ткацкого станка и остальных видов капиталоемких технологий, вероятно, снизилась до такого уровня, при котором их становилось прибыльно применять в странах Западной Европы, где зарплаты были низкими (Allen 2009). Итак, были ли колонии важным или даже необходимым условием возникновения тех факторов спроса и предложения, которые привели к промышленной революции? Тезис Уильямса о том, что прибыли от работорговли и труда рабов были жизненно важным источником средств для финансирования промышленной революции в Британии (Williams 1944), в целом был опровергнут последующими исследованиями. Они показали, что для первой промышленной революции не требовалось такой высокой капиталоемкости ВВП, как для последующих, и что прибыли от использования рабов были слишком малы, чтобы быть непременным условием индустриализации (Enger-man 1972; Eltis and Engerman 2000; более общее рассмотрение вопроса – O’Brien 1982)[117].

В последнее время против этой ревизионистской интерпретации было направлено несколько различных, хотя не противоречащих друг другу, аргументов. Иникори доказывает, что перейти к промышленному развитию на столь раннем этапе Британия смогла потому, что постоянно усиливала свою руководящую роль в нарождающейся экономике Атлантики (как Южной, так и Северной), которая опиралась на применение рабского труда и работорговлю (Inikori 2002). Хотя общий тезис о том, что процесс, построенный на технологических инновациях, в конечном счете определяется факторами на стороне предложения, а не на стороне спроса (O’Rourke, Prados de la Escosura, and Daudin 2010: 118–119) звучит рационально, Иникори снимает противопоставление предложения и спроса. Он отмечает, что внедрять технологические инновации в производстве определенных товаров британские производители стали после того, как появились рынки для этих товаров – например, определенных видов тканей в Западной Африке (Inikori 2002). Кроме того, Берг подчеркивает влияние, которое оказал на технические инновации в Англии внешний вид определенных китайских и индийских изделий, в частности фарфора и тканей, в основном ввозившихся через Ост-Индскую компанию (Berg 2009, 2012). К этому можно добавить, что наличие крупных рынков повышает прибыльность инноваций, а следовательно, и стимулы к их внедрению (O’Rourke, Prados de la Escosura, and Daudin 2010: 120). Наконец, важно не забывать о значении, которое имело для британской промышленной революции хлопчатобумажное производство, в полном объеме ввозившее сырье из-за рубежа. Если бы не сочетание дешевого труда африканских рабов и бесплатной земли для выращивания хлопка в Америке, промышленная революция столкнулась бы с серьезными ограничениями на стороне предложения, так как вслед за повышением спроса, повышалась бы и цена хлопка-сырца (O’Rourke, Prados de la Escosura, and Daudin 2010: 119–120; см.: Pomeranz 2000: 264–269, 274–285).

Таким образом, существуют веские основания полагать, что колониальная торговля была важным, возможно даже необходимым, условием начала британской индустриализации, переросшей в глобальную. Это, конечно, не объясняет, почему промышленная революция началась с тех или иных инноваций – или почему именно Британия, а не другая большая европейская держава, участвовавшая в атлантической и азиатской торговле, сумела использовать прибыли от этой торговли для создания промышленности. Но что можно сказать о соотношении выгод и издержек империализма для западных держав уже после того, как процесс индустриализации был запущен и начал распространяться по европейскому континенту и США?

Анализ на уровне отдельных регионов и колоний дает противоречивые результаты. Применив вооруженную силу для открытия рынков в Китае и Японии или угрожая ее применением, Британия, Соединенные Штаты и их французские и немецкие союзники несомненно извлекли для себя определенную выгоду из торговли на новых рынках. Кроме того, Индия была для Британии важным источником бюджетных поступлений. Что касается государственных финансов, колониальные администрации должны были по замыслу их начальства в метрополиях по меньшей мере обеспечивать долгосрочную сбалансированность бюджетов. Большую требовательность проявили в середине XIX века голландцы. Предполагалось, что голландская Ост-Индская компания будет приносить ежегодный чистый доход метрополии. Действовавшая на Яве в 1830–1860 годах «система культивации» принуждала местное население выращивать большие объемы определенного ассортимента экспортных культур. С точки зрения доходов казны самым успешным десятилетием были 1850-е годы, когда система приносила голландскому бюджету более трети его поступлений, или 3,8 % голландского ВВП (Van Zanden and Marks 2012: 50–51). Вероятно, эта система представляла собой крупнейший пример изъятия ресурсов из колоний в период после 1850 года и она не была устойчивой. Она приводила к большим лишениям для местного населения, заставляя их работать сверхурочно и, очевидно, создавая угрозы для продовольственной безопасности. Критика со стороны нидерландской общественности и, кроме того, появление у колониальной администрации определенной степени автономии и стремления к развитию территории привели к постепенному упразднению «системы культивации» в том же столетии (Van Zanden and Maarks 2012: 76)[118]. Как это ни парадоксально, но после того, как в 1949 году Нидерланды наконец потеряли контроль над Индонезией, голландская экономика стала расти намного быстрее. Франция, по-видимому, получала небольшую чистую выгоду от своих колоний в Алжире и Индокитае и чистый убыток от колоний в тропической Африке – по крайней мере до того момента, пока в 1945 году не был отменен принудительный труд и это не подхлестнуло экономический рост (в особенности в Кот-д’Ивуаре). Португальской экономике империя, должно быть, приносила чистую выгоду благодаря тому, что в 1926 году португальским диктатором стал бывший профессор экономики, придавший эксплуатации колоний системный характер. Однако в 1960-е и начале 1970-х годов расходы на ведение войн, конечно, затмили любые суммарные выгоды от колоний.

Высказывалось утверждение, что из-за легкого доступа к колониальным рынкам, фирмы и правительства метрополий теряли стимул поддерживать конкурентоспособность по отношению к новым промышленным лидерам, в особенности Соединенным Штатам и Германии, для которых колониальные империи имели лишь очень малое экономическое значение. Этот тезис до некоторой степени применим к Франции, которая придерживалась политики протекционизма. Но он лишь в самой минимальной степени применим к крупнейшей империи, Британии, которая в период с 1846 по 1931 год сохраняла приверженность свободной торговле. Лондонское правительство решительно отвергло все предложения Джозефа Чемберлена, бывшего бирмингемского промышленника и бывшего министра по делам колоний в 1895–1903 годах, который хотел вместо свободной торговли установить систему «имперских преференций» и запустил целую кампанию в поддержку своей политики. Это означало, что правительство жертвовало усилением внешнеторговых связей с колониями. На первый взгляд этот тезис верен применительно к периоду после 1931 года. В самом деле, с 1930-х по 1970-е годы, и особенно в период послевоенного «золотого века» европейского экономического роста, темпы роста производительности в Британии увеличивались медленнее, чем в других промышленных странах. Тем не менее в основном это было обусловлено защищенностью британских фирм от конкуренции на внутреннем рынке и в торговле с другими промышленными странами. В итоге низкие темпы роста производительности сохранялись до момента, пока в 1973 году Британия не присоединилась к общему европейскому рынку, то есть еще на протяжении длительного срока после обретения независимости Индией и, в сущности, большинства остальных британских колоний (Crafts 2012).

Самая тщательная попытка численно оценить финансовую отчетность одной из главных империй была предпринята Дэвисом и Хаттенбеком (Davis and Hutten-back 1986). Изучив пример Британии в 1860–1912 годах, они пришли к выводу, что империя делала экономику метрополии беднее. Однако колонии приносили выгоду некоторым частным инвесторам, в особенности тем из них, что были сосредоточены в Лондоне и на юго-востоке страны. Таким образом, даже если на протяжении 50 лет британская империя и не была выгодным предприятием для нации в целом, она приносила выгоду по крайней мере немалой части правящего класса. Последующие исследования, посвященные другим европейским империям, усилили сомнения относительно выгод от владения колониями (O’Brien and Prados de la Escosura 1999). Опять же, следует разграничивать национальные и узкогрупповые, в данном случае капиталистические, интересы. Всего за несколько лет до колонизации доходность на капитал бельгийских фирм, осуществлявших операции в Конго, сильно превышала доходность их коллег, действовавших внутри метрополии (Buelens and Marysse 2009). Даже более того, представляется очевидным, что главные выгоды империя приносила не метрополии, а четырем «нео-Британиям»[119]. Вместе с тем успешная экономическая деятельность не гарантирует метрополии выживания. Вывод Дэвиса и Хаттенбека о том, что империя шла британской экономике в убыток, опирается в том числе на подсчет издержек, которых стоила британской казне оборона Канады. Но если в этих раскладах учесть помощь колоний во время мировых войн в 1914–1918 и 1939–1945 годы, то финансовый итог может оказаться совсем другим (Offer 1993).

Конец империй

Интересен приводимый в некоторых работах аргумент о том, что отказ Британии и Франции от колоний отчасти продиктован стратегическим расчетом. Согласно этой точке зрения, их решение было связано с изменением бухгалтерского баланса – в частности, с повышением издержек и снижением выгод от владения колониями, что в обоих случаях упиралось в определенные тенденции в развитии капитализма на международном уровне. Однако, прежде чем перейти к этим идеям, необходимо поместить дискуссию в более широкий контекст. Силой, которая вырвала крупнейшие колонии из рук европейских империй – как переживших Вторую мировую войну в целости, так и воссозданных по ее окончании, – был натиск националистического движения, как вооруженного, так и ненасильственного. Британцы признали, что больше не могут удерживать Индию и покинули ее в 1947 году (а также Бирму в 1948 году), голландцы воевали за сохранение контроля над Индонезией (1945–1949), однако безуспешно, французы вели затяжные войны в Индокитае (1946–1954) и Алжире (1954–1962). После 1961 года Португалии пришлось вести боевые действия во всех своих колониях, отчего социальное и экономическое напряжение в метрополии возрастало. Часть португальского офицерства прониклась радикальной левой идеологией, до некоторой степени воспринятой от его африканских противников, и в итоге в 1974 году в Португалии произошла революция, положившая конец диктатуре. Уже на следующий год после революции была признана независимость оставшихся португальских колоний[120]. Что касалось Африки, то ее европейские страны покидали наперегонки: в конце 1950-х – начале 1960-х годов континент оставили Бельгия, Великобритания и Франция. Только в 1960 году независимость получили Бельгийское Конго, Нигерия и 13 французских колоний.

Та внезапная легкость, с которой западноевропейские государства отдавали бразды правления в колониях, становится более понятной, если учесть произошедшую к тому моменту переориентацию бизнеса метрополий, в первую очередь Франции, с заморских рынков на рынки промышленных стран. Собственно «колониальные» компании могли оставаться в стороне от этого процесса переориентации, по крайней мере до тех пор, пока их не сгоняли с насиженного места. Например, старинные французские предприятия, действовавшие в Индокитае, в 1945 году приняли неизбежность сокращения персонала, а после начала 1950-х годов – ухода из Северного Вьетнама. Крупные французские фирмы в Алжире желали «оставаться в игре» и после независимости, пока не подверглись в 1960-х годах национализации. В остальной Африке французским компаниям, уже участвовавшим после 1945 года в программах промышленного развития имперского правительства, с гораздо большим успехом удалось приспособиться к новым условиям – если вспомнить о сохранении сильного политического и военного присутствия Франции во многих бывших колониях (Hodeir 2003).

По иронии судьбы еще никогда упомянутые колонии не приносили экономике метрополий такой большой пользы, как в годы послевоенного восстановления Европы, когда экспорт тропической продукции стал для имперских держав, оправлявшихся от войны, источником долларовой выручки, в которой они столь остро нуждались. Торговля с Африкой в процентном отношении к общему товарообороту Британии и Франции достигла невиданных значений (Austen 1987: 277–228). Доля французского экспорта, приходившаяся на зону франка, достигла в 1952 году максимальных 42 % (Marseille 2005: 51). Однако долгосрочная тенденция, скорее, указывает на снижение доходов (Lipietz 1983; Marseille 2005). Пожалуй, это позволяет несколько лучше понять то, на первый взгляд загадочное, обстоятельство, что британские власти проявляли столь малую заинтересованность в судьбе своих торговых фирм в процессе деколонизации в Бирме, Малайе, на Золотом Берегу, в Нигерии и Кении (Brown 2011; Stockwell 2000; Tignor 1998; White 1998)[121].

Есть еще одна причина легкости, с которой Лондон и Париж ушли из тропической Африки. В 1950-е годы, подсчитав все экономические выгоды и издержки от колоний для экономики метрополии, правительства пришли к выводу, что финансовый итог в лучшем случае нулевой, а значит, едва ли стоило нести политические издержки, с которыми был сопряжен империализм в условиях холодной войны (Cooper 1996: 392–406, 596–602; ср.: Ferro 1994). Европейские чиновники ожидали роста расходов на управление Африкой. Как показал Купер, в конце 1920-х годов наметился крупный идеологический сдвиг: все большее признание получал тот факт, что африканские наемные работники не были лишь временно осевшими в городе крестьянами, а, в сущности, были такими же рабочими, как и их собратья на Западе. Признание этого факта могло дорого обойтись, ведь Международная организация труда и лидеры профсоюзов настаивали, что в колониях рабочие должны получить те же права и гарантии, что и в Европе (Cooper 1996).

Заключение

Со времен раннего меркантилизма и до окончания империй экономическое воздействие колоний на метрополии, по-видимому, поменяло свой знак с плюса на минус. Если с конца XVIII века по середину 1950-х годов колониальная торговля содействовала процессу глобальной индустриализации, то впоследствии колонии судя по всему превратились в бремя для капиталистической экономики метрополий, находившихся теперь на гораздо более высоком уровне развития.

Политическая экономия капитализма в колониях

Виды колоний после 1850 года

По своему политико-экономическому устройству колонии делились на несколько резко отличающихся групп (иногда различия наблюдались и внутри колоний). Чтобы составить приблизительную картину, можно выделить пять типов (хотя даже этого недостаточно). Для каждой из них было характерно особое сочетание демографических, политических и экономических характеристик.

1) «Колонии переселенческих монополий», где переселенцы из имперских метрополий обладали практически полным контролем над территорией, ресурсами и властью (Северная Америка, Аргентина и Уругвай, Австралия и Новая Зеландия).

2) «Колонии переселенческой элиты», в которых переселенцы становились либо правителями, как в Южной Африке и в конце концов Родезии, либо чрезвычайно могущественной группой влияния, как в Алжире и Кении. Японские колонии можно считать разновидностью этого типа, но с гораздо большей численностью переселенцев.

3) «Плантационные» или «концессионные» колонии (существовавшие, в частности, внутри колоний другого типа), где европейцы получали землю для поместий и плантаций. К такому типу относились северная Малайя, Центральный Цейлон, штат Ассам в Индии и большинство территорий экваториальной Африки, находившихся под управлением Германии, Бельгии и Франции.

4) «Крестьянские» колонии, в которых земля в основном принадлежала туземному населению и обрабатывалась мелкими фермерами.

5) Порты, в основном с городским населением, не занятым сельским хозяйством (в первую очередь Сингапур, Гонконг и Макао).

Колонии четвертого типа, «крестьянские», были заселены особенно густо и неоднородно. В рамках этой категории существовали территории, где администрация стремилась установить сильный контроль над составом и объемом производства (в некоторых случаях, как оказалось, лишь временный). Крайней формой такого контроля была «система культивации» на Яве в середине XIX века. И вновь следует разделять колонии, где крестьяне по большей части были свободны (особенно это касается Индии) от случаев, где помещики обладали земельными привилегиями, владея землей или располагая правом на определенную часть всякого налога, собираемого земли, как в Бенгалии. Обоснованно и еще одно противопоставление. С одной стороны – сельскохозяйственные колонии (как Танганьика), где господствовало крестьянское хозяйство и семьи африканцев трудились на своей земле. С другой стороны – территории, где большая часть продукции доставалась туземным капиталистам, обычно мелким, но применявшим наемный труд (например, плантации какао на юго-западе Нигерии и территории современной Ганы).

Подобное разнообразие форм объяснялось, прежде всего, изначальными различиями колоний по двум показателям: богатство ресурсов и развитость туземного капитализма.

Наделенность ресурсами и колониальные стратегии

Значимым фактором при выборе колониальной стратегии была наделенность территории ресурсами (относительное количество факторов производства и качество земли). В первую очередь этот фактор определял, какими средствами европейцам предстояло доставлять в колонии рабочую силу в нужном объеме или же принуждать и поощрять к работе на производстве товаров само население колоний. Гипотеза Нибура – Домара утверждает, что использование принудительного труда как экономической системы прибыльно в случае, если земля находится в изобилии по сравнению с трудом и капиталом и не существует технологий, обеспечивающих значительную экономию на масштабах производства (Domar 1970; Nieboer 1900/1910). На протяжении значительной части колониальной истории на большинстве территорий обеих Америк, Австралазии, Африки южнее Сахары, ЮгоВосточной Азии и даже в глубинных районах индийского субконтинента с нетипично слабой заселенностью эти условия соблюдались. Ввиду этого названная гипотеза отражает базовую экономическую логику, крывшуюся за тем «аномальным», по словам Фокс-Дженовезе и Дженовезе (Fox-Genovese and Genovese 1983: vii), обстоятельством, что «капитализм <…> подчинял своим целям, встраивал в себя и укреплял системы применения рабского труда по всему миру». Эта гипотеза, однако, строится на предположении, что потенциальные пользователи рабского труда располагали необходимыми средствами принуждения и были готовы их применять. Ведь существовала альтернатива – хозяйство, основанное на семейном труде, где наемный труд сводился к минимуму или отсутствовал. Сверх того, эта гипотеза не отвечает на вопрос, почему применялась именно та или иная форма принуждения. Таким образом, она не дает исчерпывающего объяснения феномена рабства во всех точках, где оно возникало, а служит общей схемой, позволяющей соединить экономическую логику с политическими и культурными факторами для понимания разнообразия форм принудительного труда, применявшегося в большей части колониального мира. В условиях, когда рынки играли важную роль в организации хозяйства даже далеких от капитализма стран, вполне естественно, что в XVIII, а зачастую и середине XIX века, широкое распространение получил такой метод принуждения, как рабство. Ведь рабство – это наиболее рыночная форма принудительного труда, так как, согласно общепринятому определению, рабов можно покупать и продавать. Рынок рабов являлся рынком труда, пусть продаются на нем не сами услуги, а люди, которых можно принудить трудиться. Особенно эффективны рабство и работорговля как форма принудительного труда были тогда, когда потребность в рабочих руках испытывали отдельные индивиды или фирмы, а не государство, которому было гораздо проще при необходимости временно привлекать к работе лично свободных подданных.

В наиболее сжатом виде схему Нибура – Домара можно представить как трилемму: из списка «свободная земля, свободные крестьяне и свободные от труда собственники земли» одновременно существовать могут только два пункта из трех. Там, где свободная земля была относительно редкой в силу демографических или рыночных причин, а власть над территорией принадлежала колониальному государству, как это было на большей (хотя и не всей) территории Индии в конце XIX века, непосредственным производством занимались, как правило, не рабы, а свободные крестьяне. Сельскохозяйственные излишки были достаточно велики, чтобы государство могло собирать с них налоги, даже если при этом приходилось делить их с помещиками (как правило, не занимавшимися трудом). В условиях густой заселенности изымать землю было намного труднее. Поэтому не простой случайностью является тот факт, что коренные народы лишились земли практически полностью там, где плотность заселения была низкой, как в Северной Америке и Австралии. Кроме того, высокая плотность заселения, – которая, впрочем, не достигала уровней Гирца и Мальтуса, на протяжении значительной части XX века встречавшихся крайне редко, – расширяла потенциальный рынок. Правда, зачастую на этих рынках первыми оказывались туземные торговцы или региональные купеческие диаспоры, а европейским купцам нужно было потрудиться, чтобы получить к ним доступ.

Противоположная ситуация складывалась там, где после установления колониального господства государство обнаруживало избыток пригодной для обработки земли по сравнению с имеющимся предложением труда, а свободные земледельцы не имели сильных стимулов производить большой сельскохозяйственный излишек. В таких условиях властям, желавшим в целях налогообложения создать производство, было тем труднее решить свою задачу, что местное население чаще всего не проявляло большой охоты работать на других. Следовательно, у правительства оставалось три варианта поведения: допустить въезд свободных крестьян, создать искусственную нехватку земли (образовав слой помещиков или облегчив его образование) либо использовать одну из форм принудительного труда. В промышленную эпоху в колониальных империях можно обнаружить все три варианта. Отмена рабства в Вест-Индии привела к появлению свободного землевладельческого населения, что не было по душе европейским плантаторам и правительственным чиновникам, предпочитавшим, чтобы работники продолжали трудиться на плантациях[122]. В противовес этому Эдвард Гиббон Уэйкфилд, самый яркий сторонник колонизации Новой Зеландии, ставшей последней из заселенных «колоний переселенческих монополий», в своих сочинениях и памфлетах начиная с 1829 года, по сути, призывал к созданию искусственного рынка земли[123]. Он считал, что нужно установить достаточно высокую цену на землю, чтобы бедная часть мигрантов не смогла самостоятельно ее обрабатывать и была вынуждена продавать свой труд. В колониях «переселенческой элиты» стратегия государства заключалась в том, чтобы ограничить африканцев в земельных правах (не только в праве владения землей, но даже в праве ее аренды у европейцев) и тем самым устранить большую часть населения с рынка сельскохозяйственной продукции, вытолкнув ее на рынок труда (Arrighi 1970; Palmer and Parsons 1977). Эффективность такой политики была гораздо выше в Южной Африке, чем в Южной Родезии. В последней, как и в Кении, белые составляли гораздо меньшую долю населения, чем в Южной Африке, а сельскохозяйственная деятельность африканцев там оказалась гораздо более успешной (Mosley 1983). Алжир, североафриканская колония переселенческой элиты, пошел иным путем, чем регионы на юге континента. Плотность населения в Алжире была гораздо выше, и поэтому у колониального государства было меньше необходимости использовать прямое и косвенное принуждение с целью заставить туземное население работать на европейцев. Отчасти по этой причине земельные владения европейцев расширялись относительно медленно, а землю отнимали более плавно, чем в Южной Африке (Lutzel-schwab 2013).

Крупномасштабное изъятие территорий, призванное обеспечить европейских работодателей земельными ресурсами и наемной рабочей силой, осуществлялось к югу от Сахары. Оно происходило как в плантационных колониях, так в колониях переселенческой элиты, хотя в первом случае чаще сопровождалось применением прямого принуждения (Northrup 1988). Сравнительно слабозаселенная, но при этом плодородная земля имелась даже в Индии, хотя и была сосредоточена в ее периферии на северо-востоке. В штате Ассам земли присвоила английская Ост-Индская компания, заложившая на них чайные плантации. Рабочая сила туда привлекалась в основном методами прямого или косвенного насилия. Образцом наиболее систематического принуждения к труду местного населения была голландская «система культивации» на Яве середины XIX века: крестьянам предписывалось, какие культуры и в каком объеме возделывать. Такой же подход применялся и в германских, французских и португальских колониях Африки, особенно если это касалось выращивания хлопка-сырца (см., например, Isaacman and Roberts 1995; Likaka 1997), хотя там давление удавалось сохранять менее продолжительное время, чем на Яве.

В случае большинства будущих «крестьянских» колоний и «колоний туземного капитализма» в Африке, европейцы, получив в свои руки территорию, обнаружили, что местные уже нашли решение для проблемы Домара. В качестве подневольной рабочей силы они применяли рабов, либо купленных на региональных рынках, либо оказавшихся в долговой кабале. К тому времени все европейские колониальные державы на официальном уровне уже обязались прекратить рабство. И действительно, отмена рабства в 1834 году Британией распространялась на все африканские территории, находившиеся к тому моменту под британским владычеством. В первую очередь оно исчезло в Капской колонии, где рабство первоначально было преобразовано в систему «ученичества», при которой «получившие свободу» рабы по-прежнему должны были работать на своих владельцев (Dooling 2007). Новые колониальные режимы, образованные в 1879–1905 годы, когда площадь африканской территории под властью Европы увеличилась почти в десять раз, действовали несколько иначе. Часто (но не всегда) они первое время мирились с рабством, хотя и боролись с работорговлей. Таким образом началось печально известное «медленное отмирание» этого института (Lovejoy and Hogendorn 1993). Поскольку условия Домара в общем по-прежнему преобладали, многие колониальные администрации (особенно французская после 1945 года) попытались до некоторой степени принудить к труду «свободных» подданных в интересах правительства или частных работодателей, являвшихся выходцами из метрополий (Fall 1995). Исключение составляли районы, где возникла выгодная экспортная торговля (в особенности какао-бобами, для выращивания которых существовали условия в отдельных лесистых частях Западной Африки). Там африканские фермеры могли предложить достаточно высокую оплату труда, чтобы привлечь сезонных мигрантов из районов с менее благоприятными природными факторами, заместив ими рабов, которые превратились в свободных крестьян или наемных работников (Austin 2009). Благодаря тому что в колониях «туземного капитализма» Британской Западной Африки экспортно ориентированное сельское хозяйство принадлежало африканцам, а трудившиеся в нем работники сохраняли права на землю у себя на родине, там установился относительно высокий уровень реальных зарплат за неквалифицированный труд. Этот уровень был выше, чем в колониях переселенческой элиты южнее (Bowden, Chiripanhura, and Mosley 2008). Также он был выше и по сравнению с британской Индией и (по меньшей мере до 1940-х годов) с Восточной Азией, двух регионах с более скудными земельными ресурсами (Frankema and van Wai-jenburg 2011).

Запасы сырья и месторасположение также влияли на выбор колониальной стратегии. Последнее обстоятельство имело ключевое значение для городов-портов. Хафф подчеркивает это на примере Сингапура: он занимал идеальное с точки зрения торговых маршрутов место и превратился в точку, куда из внутренних районов стекались изобильные потоки всех важнейших продуктов экспорта (Huff 1994). В колониях переселенческой элиты европейцам зачастую отдавалось больше земель, чем они желали обрабатывать, так как главная цель политики состояла в том, чтобы заставить туземцев продавать свой труд европейским работодателям, не оставив им иного выбора (см., например, Feinstein 2005: 32–46). Однако ключевым обстоятельством для экономического развития всех сельскохозяйственных колоний, вне зависимости от их политико-экономического устройства, было плодородие почвы и доступ к рынкам. Не стоит при этом забывать, что важной составляющей колониального правления на протяжении столетий была добыча полезных ископаемых. Получение традиционных драгоценных металлов было столь же важно, а может, даже важнее, чем в прежние эпохи. Открытие в Южной Африке месторождений алмазов в 1860-е годы, и особенно золота и 1880-е годы, в итоге привело к многократному росту стоимости выпуска и экспорта из региона. Поэтому у британцев было за что воевать: при всем многообразии причин, достаточно сравнить, с какой легкостью после первого же военного поражения Британия признала независимость бурских республик в 1881 году, до обнаружения золота, и с каким упорством она боролась за победу в англо-бурской войне 1899–1902 годов. Вместе с тем в последнее столетие или полтора столетия истории заморских империй в результате постоянных инноваций в промышленных технологиях происходило радикальное, хотя и не постоянное, расширение списка природных ресурсов, обладавших рыночной ценностью. И важнейшим среди них, как в экономическом, так и в военном отношении, стала нефть. Изобретение двигателя внутреннего сгорания создало спрос на нее – как на сырье для топлива и резиновых шин. Развитие этих рынков заложило основу для процветания Британской Малайи, а также голландской Ост-Индии и сделало оба региона важной целью японской агрессии в 1941 году. Также нефть стала важным фактором притяжения западных инвесторов на Ближний Восток. Именно из-за нее Британия установила на большей части распавшейся после 1918 года Османской империи форму правления, в которой сочетались признаки формальной и неформальной империи.

Туземный капитализм и ограничения для колониальных стратегий

Оценивая воздействие колонизаторов, следует учитывать, что, несмотря на все внешние препятствия, подвластные народы не были полностью лишены способности влиять на ход своей истории (Austin 2008b). Ввиду этого допущение об абсолютной экзогенности капитализма не является безусловным. Капитализм, появившийся на территории будущих европейских колоний, имел в том числе и местное происхождение. Если понимать его как систему частных прав собственности, то он существовал в колониях к моменту появления европейцев лишь в очень фрагментарном виде. Однако к тому моменту всюду имелись ключевые предпосылки капитализма – производители в основном ориентировались на рыночные цены, частный капитал вкладывался в надежде на прибыль, существовали сообщества профессиональных купцов. От того, направляло ли местное население свою деятельность на удовлетворение запросов рынка, и в особенности внешнего рынка, в доколониальный период, зависели и те проблемы, которые приходилось решать колониальным властям, и те возможности, которые перед ними открывались, и те формы, которые принимало колониальное владычество после покорения местного населения.

Вслед за Марксом представление о том, что капитализм был изобретен в Европе, а затем распространился по миру (за исключением переселенческих колоний, где он был насильно установлен) в разных вариантах повторяли и авторы, не разделявшие марксистского подхода. Если использовать термин «капитализм» в том же смысле, что и Маркс, то его тезис остается верным. Историки по-прежнему считают Англию первой страной, где появился класс населения, чье существование полностью зависело от продажи своего труда на рынке. Однако работы по экономической истории Азии и Африки, написанные в последнюю половину столетия, обнаружили, что некоторые базовые характеристики капитализма (считать ли их предпосылками или признаками, это зависит от определения) существовали далеко не в одной Европе. По всей видимости, версия Поланьи (Polanyi 1944, 1966)[124]далека от истины и на заре Нового времени такие микроэкономические явления, как рациональное экономическое поведение (максимизация выпуска при минимизации затрат), рынки с конкурентным ценообразованием и хождение валют как универсального средства платежа, были скорее правилом, чем исключением. Поэтому важную истину сообщают слова Померанца (Pomeranz 2000) о том, что этот мир был полон «неожиданных сходств» (подробнее об этом см. в: Wong 1997 и гл. 6 первого тома). Конечно, прежде чем продавать ради прибыли, производителям самим нужно было есть, и это ограничивало эластичность предложения. В условиях естественного орошения и в отсутствие механического транспорта вопрос продовольственной безопасности всегда стоял остро, и во многих регионах такая ситуация сохранялась и после окончания колониальной эпохи (Lipton 1968; Tosh 1980). Однако такого рода ограничения для производства на рынок действовали и в Европе. Купеческие сообщества, а также сопряженное с коммерческим риском предпринимательство можно было обнаружить не только в Европе, но и во многих других регионах Старого Света (см. первый том). Следовательно, при колонизации большинства, а возможно и всех, народов, имперская администрация сталкивалась с рыночным поведением и тем или иным видом рыночных институтов. Таким образом, при рассмотрении капитализма в колониях возникает ряд фундаментальных вопросов. Неясно, как местное население, осуществляя капиталистическую деятельность, ограничивало колонизаторов, принуждая чужеземных правителей и предпринимателей к сотрудничеству и расширяя (или, наоборот, ограничивая) доступ последних к местным рынкам.

Во-первых, на всем протяжении колониального периода местным купцам, связанным друг с другом нитями туземной и региональной торговли, удавалось успешно оборонять свои рынки, пользуясь конкурентными преимуществами в доступе к информации. Британским коммерсантам так и не удалось занять заметного места в крупнейшей сфере торговли Индии – внутренней торговле зерном и связанных с ней кредитных транзакциях (Morris 1979). Региональная торговля на юге, юго-западе и юго-востоке Азии позволяла купеческим сообществам Индостана не только сохранять свои позиции, но и обеспечивать себе процветание (Brown 1994; Markovits 2008)[125]. В последние десятилетия британского колониального правления индийские предприниматели все чаще брали верх над своими британскими конкурентами (Misra 2000; Tomlinson 1981). Французским купцам в Нигере также не удалось пошатнуть господства своих африканских соперников в торговле скотом (Baier 1980: 164–166). То же касалось и хлопка-сырца, за которым французские производители рвались в Западную Африку со времен «колониального раздела» континента и для получения которого применяли государственное принуждение разной силы в сфере производства и сбыта. В схватке за урожай французские купцы в Мали терпели одно поражение за другим от местных торговцев, приобретавших сырье для туземных ремесленников (Roberts 1996).

Во-вторых, тот факт, что приобретенные британцами колонии в Западной Африке – Золотой Берег и Нигерия – стали не плантационными колониями, а колониями «туземного капитализма», был обусловлен достаточно высокой степенью рыночной ориентации их хозяйства в доколониальный период. Благодаря этому африканские производители и торговцы смогли сохранить конкурентоспособность и в период британского владычества (Hopkins 1973). Сначала колониальная администрация Золотого Берега разными способами попыталась насадить плантационную систему. Она разрешила европейцам приобретать землю в лизинг на 99 лет, и в результате появилось несколько европейских плантаций по выращиванию какао-бобов и каучука. Однако к 1910-м годам стало ясно, что они проигрывают конкуренцию с африканскими фермерами, которые применяли методы производства, более оправданные, исходя из существующих запасов факторов производства и природных условий (Austin 1996). С этого момента администрация стала ослаблять стимулы европейцев к занятиям сельским хозяйством. В Нигерии многочисленные попытки компании W.H. Lever получить от колониальной администрации большую концессию на изготовление пальмового масла так и не увенчались успехом (Phillips 1989). Обосновывая это решение, правительство указало на то, что африканские фермеры достигают лучших результатов в выращивании западноафриканских культур, чем европейские плантаторы. Горячую поддержку это решение также встретило и у европейских купцов, занимавшихся импортно-экспортными операциями. Они были заинтересованы торговать с африканскими перекупщиками, а через их посредство – с местными производителями, получавшими за счет экспорта зерновых средства для покупки импортных потребительских товаров (Hopkins 1973: 213–214).

В-третьих, еще больший размах отношения сотрудничества и соперничества между британскими фирмами и туземными предпринимателями приобрели в Индии. В некоторых случаях местные предприниматели по масштабам операций намного превосходили своих коллег в Западной Африке. Наглядней всего об этом свидетельствовала та роль первопроходцев, которую после 1850 года они сыграли в развитии современной промышленности. В то время как шотландские фирмы развивали торговлю джутом, индийцы первыми преуспели в производстве хлопчатобумажных тканей с применением машин, сначала основав крупное производство, а потом и мелкое, а кроме того, сумели закрепить свое лидерство (Roy 2006: 232–235, 2013). В сталелитейной отрасли первенство принадлежало индийской компании Tata, основанной в 1907 году. Индийская промышленность, обеспечивавшая занятость и дававшая поступления в бюджет, приносила выгоду британскому правительству, пусть и ценой снижения рыночной доли британского импорта. Раз за разом, когда вставал вопрос о поддержке индийских фирм, колониальная администрация убеждалась в выгодности такого шага: в 1899 году она допустила изменения в правилах выдачи концессий на разработку месторождений, затем установила высокие пошлины для защиты сталелитейной промышленности, полностью принадлежавшей Tata, от британского и «иностранного» импорта, хотя таможенные ставки на первый при этом были ниже, чем на второй (Markovits 2008, в особенности см. р. 158–161). Явная историческая связь прослеживается между индийским промышленным бизнесом колониального периода и установлением к началу XXI века индийской собственности над тем, что осталось от сталелитейной промышленности бывшей империи.

Наконец, оба города-порта, снискавших экономическую славу во второй половине XX века, Сингапур и Гонконг, во многом должны благодарить своих бывших владельцев (хотя наряду с ними, конечно, китайских предпринимателей и рабочих). Существенный рост Сингапура пришелся на конец XIX – начало XX века, когда он стал перевалочным пунктом для оловодобывающей промышленности Малайи. В то же время своим развитием в конце XIX века эта промышленность была обязана китайским предпринимателям, разрабатывавшим мелкие карьеры, и китайским купцам, оседавшим в Сингапуре и пополнявшим оборотный капитал этой промышленности кредитом (Huff 1994: 57–60). Ключевая роль китайского бизнеса в развитии Гонконга широко признана, а экономические успехи этого капиталистического анклава были настолько велики, что пекинское правительство, несмотря на свою враждебность к капитализму, терпело колониальное правительство до 1997 года, когда срок британской концессии истек.

Колониализм как источник капитализма?

Способствовал ли колониализм более безопасному и быстрому развитию капитализма в двух указанных смыслах, то есть развитию рынков и частной собственности, или же наоборот – угрожал этому развитию и задерживал его? Конечно, в своем стремлении установить свободу рынков и наладить между ними прочную связь, а с другой стороны – заложить твердый фундамент частной собственности Британия середины XIX века достигла больших успехов, чем все остальные империи. Посредством «дипломатии канонерок» Британия навязала договоры о свободе торговли среди прочих Османской империи (включая Египет) в 1838 году, Персии в 1841 году и Китаю в 1842 году. Как это ни удивительно, но и сама Британия подчинилась принципу свободы торговли благодаря усилиям ее пропагандистов, ланкаширских либералов Ричарда Кобдена и Джона Брайта – когда в 1846 году были отменены «хлебные законы». Таким образом, в отличие от главного поборника свободной торговли конца XXI века, Соединенных Штатов, Британия XIX века заходила в своей преданности свободной торговле настолько далеко, что была готова упразднить защиту собственного сельского хозяйства. Но если Кобден и Брайт полагали, что свободная торговля делает империю ненужной, Пальмерстон, который на протяжении значительной части 1836–1865 годов занимал пост министра иностранных дел или премьер-министра, применял силу для открытия рынков с большой охотой. Нанкинский договор 1842 года, заключенный после первой опиумной войны, обеспечивал доступ к китайским рынкам только для Британии. Договоры 1858 и 1860 годов, навязанные Китаю британским и французским оружием (и подписанные также Россией и Соединенными Штатами), открывали китайские порты для международной торговли.

Помимо свободной торговли, еще одним фундаментально капиталистическим институтом, который стремились экспортировать империалисты средневикторианской эпохи, было право частной собственности на землю. В частности, когда Британия покорила Лагос (в 1851 году объявив над ним протекторат, а в 1861 году аннексировав), она отвечала на требование британских (и отчасти африканских) купцов установить такое правительство, которое ввело бы систему прав собственности, позволяющую без опасений выдавать займы под залог земли и строений (Hopkins 1980, 1995). До некоторой степени эта мера возрождала дух реформы земельного налогообложения 1793 года в Бенгалии. Замысел генерал-губернатора Ост-Индской компании графа Корнуоллиса состоял в том, чтобы превратить заминдаров[126] из получателей одной из частей земельного налога в помещиков английского типа, обладающих стимулом к повышению производственного потенциала. И все же в последние десятилетия своего правления в Азии и Африке британцы отделяли проект распространения рынка от проекта распространения частной собственности и проявляли большую сдержанность в их практическом воплощении. С еще меньшим основанием эту политику можно было охарактеризовать как устойчивую черту империализма позднего Нового времени в целом.

Империализм конца XIX века выделялся на фоне остальных эпох тенденцией к заключению многосторонних соглашений о свободной торговле. В этой связи важно отметить создание зоны свободной торговли в Конго и многосторонние соглашения, навязанные Китаю и Японии. Однако колониальные державы, соперники Британии, как правило, оставались на протекционистских позициях (во Франции фритредерство воцарилось после заключения договора Кобдена – Шевалье и продлилось с 1860 по 1892 год). С началом в 1931 году Великой депрессии Британия отказалась от свободной торговли. В ответ ее конкуренты повысили таможенные пошлины. Вторая мировая война принесла с собой новые инструменты государственного вмешательства в экономику колоний. В частности, на многих территориях Британия в законодательном порядке создала торговые управления, наделив их монополией на экспорт сельскохозяйственной продукции. Хотя изначально они задумывались для предотвращения обвала сельскохозяйственных цен, вскоре выяснилось, что это эффективное средство наполнить бюджет, опуская цену закупки у производителей гораздо ниже цены, получаемой торговым управлением на мировом рынке. По этой причине их сохранили и после войны, а во многих африканских колониях в первые годы после обретения независимости они превратились в главный источник дохода. Опять же, военная необходимость заставила Британию ввести целый ряд мер для контроля за импортом, а в равной мере и за экспортом. В Индии, крупнейшей из колоний, они даже переросли в своего рода планирование. Некоторые из индийских чиновников, занимавшихся после обретения независимости разработкой пятилетних планов, первоначальный опыт получили в ходе планирования для британского правительства. Таким образом, хотя в исторической памяти почему-то сохранилась прочная ассоциация между империей и политикой laissez-faire, британцам была не чужда государственная политика развития (Bauer 1954).

Определенные усилия по интеграции рынков внутри своей империи предпринимали все капиталистические державы. Этот эффект достигался благодаря инвестициям в механизированные средства транспорта, введению единой валюты и устранению внутренних таможенных преград. Тем не менее колониальная администрация часто проявляла терпимость к концентрации собственности и заключению между фирмами соглашений о ценах и даже об ограничении объемов производства. Конечно, власти редко посвящали в их подробности, да и в самой Европе в тот же период власти часто мирились со сговором между поставщиками. В зависимости от колонии меры европейских фирм по ограничению конкуренции имели разный масштаб и эффективность. Так, к примеру, с 1920-х по 1940-е годы в британской Вест-Индии конкуренция в банковском деле была гораздо сильнее, чем в Западной Африке благодаря вмешательству канадских банков (Austin and Uche 2007; Montieth 2000).

Но если в установлении свободной торговли имперские державы обнаруживали в викторианскую эпоху большое рвение, то проектом по экспорту права частной собственности они очень быстро поступились. На пути его реализации встали административные и политические преграды, ярчайшим примером которых явилось восстание 1857 года в Индии, воспринятое некоторыми чиновниками как предостережение против дальнейшего вмешательства Британии в отношения собственности, налогообложения и купли-продажи в сельском хозяйстве. В дальнейшем колониальная администрация, вмешиваясь в экономику Индии, действовала гораздо менее напористо, чем при реализации своей политики по распространению и интеграции рынков. Закон об облегчении положения сельского хозяйства в Декане 1879 года, призванный не допустить изъятий земли в пользу ростовщиков из несельскохозяйственных каст, можно рассматривать как попытку смягчить воздействие монополизации местных кредитных рынков на благосостояние населения. Но такой шаг едва ли приближал появление свободного рынка земли и капитала[127].

Различия в политике существовали как между империями, так и между колониями внутри одной державы. В межвоенный период британское правительство подмандатной Палестины провело реформу земельных отношений среди арабских крестьян, ликвидировав систему мушаа, в которой общинная земля периодически перераспределялась между членами общины, и заменив ее системой фермерских хозяйств с единоличным собственником (Nadan 2006: 212–260). Отдельные должностные лица, такие как Р. Х. Роу, служивший в 1920–1927 году главным геодезистом Золотого Берега, а затем, вплоть до своей смерти в 1933 году, – главой земельной комиссии Нигерии, продолжали убеждать колониальную администрацию в необходимости ввести обязательную регистрацию титулов собственности на фермерские хозяйства, закрепив их за индивидуальными владельцами. Роу доказывал, что передача земли в частные руки – это естественный итог общественной эволюции, и полагал, что на британских властях лежит обязанность ускорить этот телеологический процесс развития (Phillips 1989: 118–135). Как уже отмечалось, установление такой системы титулов собственности в конечном счете и было целью захвата Лагоса. Однако к началу колониального раздела Африки в политике случились изменения. Даже в 1920-е и 1930-е годы (а по большому счету – вплоть до деколонизации) доводы Роу и его единомышленников не находили большого отклика. Для этого имелось несколько причин. Существовало опасение, что запуск земельной регистрации вызовет лавину судебных тяжб, даже если при этом в долгосрочном плане правовые и иные транзакционные издержки снизятся. В Британской Западной Африке стремительный рост сельскохозяйственного экспорта при существующей системе землепользования лишил реформу экономического смысла. К примеру, в так называемой общинной системе землепользования на Золотом Берегу различалась собственность на землю и на урожай, а также находящиеся на этой земле постройки. Фактически существовали средства пожизненной защиты индивидуальной собственности тех, кто создал эти активы. По всей видимости, такие нормы, пользовавшиеся поддержкой колониального правительства, давали высокую степень защиты инвесторам и, соответственно, обеспечивали быстрое накопление капитала (в форме посадки деревьев какао). В итоге экспорт какао-бобов с Золотого Берега, в 1890 году равнявшийся нулю, в 1910–1911 годах обогнал экспорт из Бразилии, а к 1923 году увеличился в пять раз, достигнув 200 тыс. тонн. Наконец, чиновники опасались, что при более свободной продаже земли система частного землевладения приведет к углублению разрыва между богатыми и бедными и лишит общество стабильности, поскольку нищающим крестьянам придется продать свою землю и пополнить ряды городских безработных (Austin 2005: 339–347, 531–533).

На протяжении более чем столетнего периода, о котором здесь идет речь, в большинстве колоний, если не во всех, численность наемных рабочих росла в абсолютном и относительном выражении. В частности, это касалось Южной и Юго-Восточной Азии, а также – в XX веке – Африки южнее Сахары. В то же время принудительный труд в различных формах (традиционного типа, как в Индии, и рабства, в том числе долгового, как в Африке) сокращался, как и, до некоторой степени, труд в рамках семейного хозяйства. Насколько этот процесс приводил к обезземеливанию, зависело от местных условий. Такой процесс действительно наблюдался в Южной Азии. В то же время в Африке мужчины-мигранты, работавшие на золотых рудниках Витватерсранда (ЮАР) или на плантациях какао-бобов Ганы, сохраняли право на землю на своей малой родине, где их жены и старшие дети занимались выращиванием продовольственных культур (Austin 2005; Roy 2005; Sender and Smith 1986).

Колониальный режим влиял на эти фундаментальные преобразования в трудовых отношениях многими путями, в частности поощряя производство экспортных сельскохозяйственных культур. В Индокитае налоги заставили беднейшее крестьянство отказаться от своего хозяйства, хотя это не входило в планы французского правительства (Brocheux and Hemery 1995: 151, 270). Вероятно, не будет ошибкой сказать, что в XX веке, вразрез с предсказаниями Маркса, ни одно колониальное правительство целенаправленно не проводило «пролетаризацию» населения, то есть не пыталось лишить работников прав на землю. Напротив, как мы видели на примере Африки, чиновники колониальной администрации, как правило, подходили к прекращению рабства с подчеркнутой размеренностью. Там, где применение наемного труда поощрялось, как на рудниках на юге Африки, в основном привлекались рабочие-мигранты, сохранявшие права на землю у себя на родине. В 1920-е годы бельгийская горнорудная компания, базировавшаяся в провинции Катанга (Конго), стала придавать наемному труду черты устойчивой системы – чтобы рабочий получал зарплату, покрывающую потребности семьи, а не только одного неженатого мужчины. На подконтрольной Британии части медного пояса Африки (современная Замбия) в полной мере эта система установилась лишь в 1950-е годы, для чего ей пришлось преодолеть сопротивление белых лидеров профсоюзов и британской администрации (Austen 1987: 165–168; Berger 1974). К тому моменту французы с англичанами уже признали наемный труд и проживание в городах в качестве постоянного и допустимого феномена африканской жизни. В частности, забастовки и волнения, прокатившиеся по Британской Вест-Индии в 1935 и 1938 годах, привлекли внимание британского рабочего движения и заставили задуматься чиновников в Министерстве по делам колоний. В результате вторые стали требовать от колониальных властей Африки и других регионов создания управлений по трудовым отношениям для улучшения условия труда, а также поощряли «ответственное» профсоюзное движение (Cooper 1996: 58–65). И все же это не означало, что целью политики было лишить сельское население иного способа выживания, кроме продажи своего труда.

Кроме того, ровно противоположную цель – предотвратить пролетаризацию – колониальные администрации преследовали, когда старались ослабить у туземного населения стимулы к продаже земли. В русле этой логики находились и решения отказаться от обязательной регистрации земельных прав, которая способствовала бы купле-продаже земли, а также сохранить в том или ином виде обычаи, запрещавшие всякое отчуждение земли. За такой политикой, вероятно, в общем случае стояло желание предотвратить возникновение класса безземельных людей, который колониальной администрации было бы трудно контролировать в социальном и политическом отношении. В случае Британской Западной Африки решающую роль, вероятно, сыграло то, что экономика и без того давала прекрасные результаты. С другой стороны, в колониях переселенческой элиты (за исключением в основном территорий, занятых под резервации) преобладало индивидуальное землепользование (см., например, Legas-sick 1977: 180–182). На большинстве территорий, которые после колонизации оставались занятыми туземным населением, всеобщей системы индивидуального землепользования до окончания европейского правления так и не возникло. Важным исключением явилась Кения в самом конце колониальной эпохи. Здесь, в ответ на восстание мау-мау, британцы в 1953 году приняли «план Свиннертона», который укреплял положение наиболее зажиточной части крестьянства народа кикуйю, получившей права на укрупненные участки земли (в ряде случаев изъятых у повстанцев) (Branch 2009: 120–125). За всю историю колониальной Африки эта политически консервативная стратегия явилась самым смелым шагом по созданию сельскохозяйственного капитализма с участием африканского населения.

Развитие в колониях

Некоторые обобщающие работы, рассматривающие вопрос о влиянии колониального правления на экономическое развитие, рисуют черно-белую картину исторической реальности: либо «извлечение ресурсов», либо экономический рост, пользуясь языком экономистов-институционалистов Аджемоглу, Джонсона и Робинсона, опирающихся на теорию рационального выбора. Аналогичную позицию занимает теория зависимости. Выше вскользь упоминалось, что Аджемоглу и его коллеги проявили новаторство и большую изобретательность, попытавшись количественно сопоставить относительный уровень благосостояния бывших европейских колоний в начале XVI века и в 1995 году. Они доказывают, что территории, в начале XVI века бывшие довольно богатыми, в 1995 году стали относительно бедными, и наоборот (Acemoglu, Johnson, and Robinson 2001, 2002). Их работа заставила экономистов обратить внимание на наиболее долгосрочные закономерности в развитии и тем самым способствовала крайне плодотворной дискуссии и дальнейшим исследованиям в этой области. Тем не менее в своем анализе они принимают за аксиому, что мотивы к извлечению экономической ренты и к экономическому росту противоположны. Однако всегда можно вложить ренту в производство, а перспектива ее извлечения может создавать стимулы к входу на рынок и созданию технических инноваций. Экономическая история – это история не только противоположно направленных тенденций, но и внезапного их слияния. Кроме того, их рассуждения не оставляют, кажется, никакого места в объяснении экономической истории колонизируемым народам и в том числе туземным капиталистам. Наконец, они пытаются втиснуть историю в рамки слишком узкой схемы, предполагая, что в обеих выборках на протяжении всего периода, длиной в полтысячи лет, действуют одни и те же причинноследственные связи, что выглядит крайне маловероятным (Austin 2008b). Как показывают два более поздних исследования, дающие новую количественную оценку, эмпирические свидетельства «поворота колеса фортуны» сводятся к истории четырех «нео-Британий», то есть стран Северной Америки и Австралазии (Fails and Krieckhaus 2010; Olsson 2004). Если существуют веские основания полагать, что черно-белая картина воздействия, оказанного колониализмом на экономическое развитие начиная с XVI века, чрезмерно упрощена, то какие эмпирические обобщения относительно колониализма в эпоху индустриализации могут быть сделаны?

Стоит начать с важного предварительного замечания: в большинстве колоний уровень инвестиций – как государственных, так и частных – в расчете на душу населения был крайне низок. В период приблизительно с 1870 по 1914 год, когда прямые иностранные инвестиции из Западной Европы находились на пике, французский капитал направлялся в первую очередь не в колонии, а в Россию. Что же касается Британии, крупнейшей империи, одновременно выступавшей крупнейшим экспортером капитала, то ее инвестиции главным образом шли в действующие или бывшие колонии переселенческого монополизма (в прошлом принадлежавшие Британии или Испании, такие как Аргентина). Эти вложения позволили территориям с умеренным климатом, большим запасом земли и вообще природных ресурсов преобразиться из преимущественно сельскохозяйственных стран в страны с более разнообразной и постепенно все более богатой экономикой (Аргентина в 1920-е годы прочно занимала место в десятке богатейших стран мира). С другой стороны, если говорить о колониях в тропическом поясе, то от государства они получали мало иностранных инвестиций, а от частного сектора – еще меньше, и направлялись деньги в традиционные сферы экономической деятельности местного населения. Крупные потоки капитала в основном устремлялись в добывающие отрасли – горное дело и нефтедобычу. Так, по оценкам Франкела, в период примерно с 1870 по 1937 год суммарные (иностранные) инвестиции в Южную Африку (где добывалось золото и алмазы) составляли 55,8 фунтов стерлингов на душу населения, тогда как в африканские колонии Франции – 3,3 фунтов стерлингов, а в колонии Британской Западной Африки, которые мы здесь поместили в категорию колоний «туземного капитализма», – всего 4,8 фунтов стерлингов (Frankel 1938: 158–160, 169–170). Причин, по которым на территории, где проживало огромное большинство колонизированного населения, капитал поступал столь тоненькой струйкой, было несколько. Во-первых, конкуренция с местными производителями не давала извлечь большую прибыль, а во-вторых, при тех природных условиях, которые эти территории имели, для получения больших доходов нужно было вкладывать капитал в технически сложные орудия и методы производства (Austin 1996, 2008a).

Основную часть средств колониальные власти направляли на развитие внешней торговли – точнее, на транспортную инфраструктуру и на исследования в области сельского хозяйства. Обычно они отталкивались от уже существовавших в таких странах природных конкурентных преимуществ в производстве сырья и старались их развить, а не пытались сформировать у данных стран конкурентные преимущества в производстве товаров с более высокой добавленной стоимостью. Колонизаторы строили порты, железные дороги, а после 1918 года – особенно активно прокладывали автомагистрали большей или меньшей долговечности. Часто строительство железных дорог финансировалось посредством правительственных облигаций, продававшихся на европейских рынках. В литературе можно встретить такой тезис: если бы азиатские и африканские страны были независимыми, такое строительство оказалось бы для них невозможным (или как минимум обошлось бы дороже). Процентные ставки, которые уплачивались колониальными властями, были ниже, чем для независимых стран (Ferguson and Schularick 2006).

Однако в рамках Британской империи наибольшую выгоду это приносило самоуправляемым колониям (колониям переселенческих монополий), так как они имели полную свободу займов и, в отличие от зависимых колоний, не были ограничены требованием балансировать свой бюджет (Accominotti, Flandreau, Rezzik, and Zumer 2010)[128]. Пользуясь к тому же преимуществами, которые давали легитимность демократического правления и относительно сильное государство, они могли концентрировать в своих руках в виде налогов более высокую долю национального дохода, чем остальные колонии (Frankema 2010), и даже располагали определенной свободой облагать пошлинами товары метрополии.

Инвестиционная политика в сельскохозяйственных колониях подверглась суровой критике за ее дороговизну, направленность и способ реализации. То, каким образом распространялись железные дороги, часто говорило о приоритете военных задач и целей имперской политики над экономической логикой. Так, французская железная дорога пролегала вдоль границы западноафриканской саванны, из-за чего расстояние до порта для экспортеров сельскохозяйственной продукции, находившихся во внутренней части региона, оказывалось намного длиннее, чем если бы пути напрямую вели к портам, расположенным в прибрежных британских колониях. По крайней мере в этом отношении железнодорожное строительство нельзя было обвинить в том, за что обычно критикуют транспортную инфраструктуру колониального периода, – в облегчении импортно-экспортной торговли в ущерб равномерному развитию внутренней экономики. Зачастую сельскохозяйственные исследования, осуществлявшиеся в колониях, особенно на первоначальном этапе, имели ошибочную направленность, поскольку недостаточно учитывали стоявшие перед фермерами ограничения, а также их способность обмениваться знаниями (Richards 1985).

Но даже железные дороги, построенные в военных целях, приносили пользу экономике. Так, например, дорога из Лагоса в Кано на севере Нигерии открыла перед производителями более прибыльные рынки – в данном случае уже через год после строительства железной дороги север Нигерии совершил триумфальное восхождение на мировой рынок бобовых. Создание «сетей» железных дорог, которые изначально включали лишь несколько не связанных между собой линий, соединявших внутренние районы с портом, как это было в Индии, способствовало складыванию единого внутреннего рынка зерна, о чем свидетельствует ценовая конвергенция в различных регионах (Hurd 1975). Более значительное влияние сельскохозяйственные исследования стали оказывать в 1940-е годы, благодаря открытиям, которые сами производители не могли бы сделать – так, например, было открыто вирусное происхождение болезни деформации побегов какао. Но даже с учетом этого наиболее успешные мероприятия в области сельского хозяйства (если отвлечься от первого десятилетия работы «системы культивации» на Яве) проходили по инициативе туземного населения – например, расширение рисовых плантаций на материковой части Юго-Восточной Азии в XIX веке (Adas 1974; Brown 1997: 114–125, 141). Можно вспомнить и производство в Западной Африке такой экзотической культуры, как какао, в которое местные фермеры были готовы вкладывать большие инвестиции и ждать несколько лет, прежде чем дерево начнет плодоносить (Hill 1997 [1963]). Все же некоторую работу по исследованию продовольственных культур сельскохозяйственные станции вели, а чиновники колониальной администрации в районах выращивания растений на экспорт не переставали говорить о чрезмерных рисках, которые создают для своей продовольственной безопасности фермеры. Однако «Зеленая революция» произошла уже в постколониальный период.

В целом же колониальные инвестиции и институциональные реформы не дали большого повышения урожайности продовольственных культур в Азии и Африке. Не стоит также забывать, что колониальные экономики, основанные как на сельскохозяйственном экспорте, так и на вывозе полезных ископаемых, испытывали на себе колебания глобальных цен на сырье, а также последствия распада международной торговли вследствие двух мировых войн. Хронический порок экономического развития в колониальных странах заключался в том, что, как правило, не делалось никаких попыток развивать районы сельскохозяйственных экономик, которые в силу состава почвы или местоположения были непригодны к прибыльному производству на экспорт. Эта тенденция отражала, с одной стороны, отсутствие бюджетных ресурсов, а с другой – сосредоточенность на использовании существующей структуры конкурентных преимуществ. Вовлечение таких районов в рынок – иногда по решению колониальных властей или под их нажимом, иногда добровольное – происходило главным образом за счет экспорта трудовых ресурсов. Во второй половине XIX века он часто имел форму сервитута, затем обычно принимал характер сезонной миграции, преимущественно мужчин (см., к примеру: Fall 1995; Harries 1994; Northrup 1995; дополнительно см.: Balachandran 2012).

Самой темной страницей в истории колониального сельского хозяйства был голод в Индии в конце XIX века. В результате двух эпизодов голода 1876–1878 годов, отчасти наслоившихся друг на друга, погибло в общей сложности 5,55 млн человек, а голод 1896–1897 года лишил жизни 5,15 млн человек (Visaria and Visaria 1983: 530–531). Если допустить, что средний уровень смертности вследствие голода действительно вырос по сравнению с более ранним периодом (данные для него отсутствуют), то вполне возможно, что современники были правы и голод наступил из-за рисков, связанных с усилением рыночной ориентации в экономике. Индийские крестьяне полагались на дождевое орошение, а население страны отличалось вопиющим неравенством доходов. В результате подробного изучения причин голода колониальная администрация пришла к выводам, которые, в сущности, совпадают с современной точкой зрения. Британцы заключили, что бедствие было вызвано не спадом производства, а пороками «системы наделения титулами собственности» (Sen 1981). Как сказал в 1861 году один британец, наблюдавший за событиями, этот «голод был скорее нехваткой рабочих рук, чем продовольствия» (цит. по: Dreze 1988: 8). После бедствий 1876–1878 годов британская администрация отказалась от политики laissezfaire и стала выдавать продовольственную помощь занятым на государственных работах. Снижение уровня смертности от голода после 1900 года (не считая события 1942 года в Бенгалии, пришедшиеся на военное время) указывает на то, что часть институциональных ограничений удалось ослабить. Среди положительных сторон втягивания в рынок можно, к примеру, отметить возникновение стимулов к повышению сельскохозяйственного выпуска в районах, имевших такой потенциал.

Согласно данным переписей, население колоний росло. По всей видимости, это было обусловлено снижением смертности, которое в разных колониях началось в разное время и до определенной степени (какой, трудно установить) было вызвано государственной политикой. Важным примером является Ява, где благодаря росту населения, начавшемуся ранее, в XIX веке, недостаток рабочей силы сменился ее избытком. Среди причин снижения смертности Бомгард (Boomgaard 1989) отмечает колониальные программы вакцинации. Труднее сделать выводы из переписей в Африке южнее Сахары: считается, что они каждый раз охватывали все большую часть населения и в итоге переоценили демографический рост (Manning 2010). По некоторым оценкам, население индийского субконтинента выросло с 250 млн человек в 1881 году до 389 млн в 1941 году, причем ускорение (как и в большей части Африки южнее Сахары) началось в 1920-е годы.

Об общих тенденциях благосостояния населения в последнее столетие европейского правления в большинстве колоний еще многое предстоит выяснить. Возможно, самый многообещающий подход заключается в исследовании демографического роста, который (при достаточно осторожном обращении) служит прекрасным критерием здоровья и благополучия. Первым метод антропометрии к изучению колониальной Африки применил Моради, который использовал большие выборки данных по военным рекрутам, набранным по разным схемам. Материалы по Кении и территории нынешней Ганы, показывают, что за колониальный период африканцы стали выше ростом (Moradi 2009; Moradi, Austin, and Baten 2013).

Этот результат поразителен по двум причинам. Трудно поверить, что такой вывод справедлив по отношению ко всем жителям Кении: эта колония переселенческой элиты была печально известна тем, что европейцы присвоили большую часть ее плодородных земель и крайне жестоко обращались с африканскими скваттерами[129], составлявшими основную долю рабочей силы британских ферм. Вывод об общем повышении уровня жизни африканцев в Гане несколько более предсказуем, поскольку известно, что в крестьянских колониях, и в особенности в колониях туземного капитализма, реальные доходы африканцев начали повышаться раньше и интенсивнее, чем в колониях переселенческой элиты (Bowden, Chiripanhura, and Mosley 2008; Frankema and van Waijenburg 2011). Еще более примечателен другой факт: несмотря на корреляцию между датой рождения наиболее высокорослых когорт населения и периодами наиболее высоких доходов от экспорта какао, улучшение физиологических характеристик не ограничивалось регионами выращивания какао на экспорт (Moradi, Austin, and Baten 2013). Иными словами, уровень жизни во внутренней части континента, откуда на плантации какао-бобов прибывали трудовые мигранты, также повышался, и происходило это благодаря отмене рабства в 1908 году и появлению свободного рынка труда, на котором трудовые мигранты могли получить все лучшие условия работы (Austin 2005). Рассмотрим теперь положение обрабатывающей промышленности при колониальном режиме. Некоторым читателям может показаться, что подобная постановка вопроса сама по себе содержит противоречие. Многие специалисты согласились бы с позицией Александра Гершенкрона и, в последнее время, Элис Эмсден, что «позднее развитие», то есть индустриализация на основе заимствованных технологий, согласно определению Эмсден (Amsden 1992; Gerschenkron 1962), требует руководящей роли государства[130], и только независимая страна имеет стимул проводить такую индустриализацию. В самом деле, трудно представить, чтобы колониальная администрация располагала достаточным налоговым и политическим ресурсом для запуска подобного проекта, который потребовал бы больших жертв от налогоплательщиков и потребителей в условиях, когда колония не имеет конкурентных преимуществ в обрабатывающей промышленности. Так или иначе, индустриализация в колонии создала бы угрозу для прибылей и рабочих мест в метрополии, учитывая структуру разделения труда внутри империй и в мире в целом после промышленной революции.

И все же в 1890-е годы в Азии благодаря французским инвестициям в Северный Вьетнам начало появляться текстильное производство с использованием машин: в 1894 году в Ханое была отрыта первая прядильная фабрика, за которой последовали и другие прядильные и ткацкие фабрики. Существование этих производств, пользовавшихся таможенной защитой от британской и индийской конкуренции, прекрасно сочеталось с ввозом более тонкой и дорогой ткани из Франции (Brown 1997: 210–211). К началу Второй мировой войны во многих колониях, в том числе наиболее населенных, существовала значительная обрабатывающая промышленность, с которой они и вступили в период деколонизации. На Филиппинах, колонии США, на долю обрабатывающей промышленности в 1938 году приходилось более 21 % валовой добавленной стоимости. Во Вьетнаме, находившемся под французским управлением, в обрабатывающей промышленности было занято более 11 % рабочей силы. В Тайване в 1938 году на долю обрабатывающей и добывающей промышленности в сумме приходилось около 24 % чистого внутреннего продукта. В том же году эта доля составляла около 24 % в Корее и, согласно Бут, примерно такую же величину в голландской Ост-Индии, где вследствие более высокой трудоемкости производства соответствующая доля занятости должна была быть еще выше (Booth 2007b: 526–528). Учитывая пессимизм теории Эмсден относительно перспектив обрабатывающей промышленности при колониализме, эти цифры выглядят неожиданно. Но и теорию, и данные следует рассматривать в более широком контексте и сопроводить оговорками. Отчасти рост промышленности, достигнутый к 1938 году, был результатом изменений в 1930-е годы, когда политическая экономия колоний изменилась, что позволило расширить масштабы обрабатывающего производства (Booth 2007a; Brown 1997: 312–314). Что касается Юго-Восточной Азии, колониальные администрации опасались обнищания подданных в результате международной экономической депрессии. Это означало бы, что некоторым из правительств не удастся достичь желаемого уровня благосостояния населения, а также создало бы опасность политической нестабильности. По утверждению одного из специалистов того времени, у правительств, желавших оградить колонии от шоков мирового рынка, «ни одно другое средство не вызывало столько воодушевления, как индустриализация» (Booth 2007b: 5). Такое решение не встретило особенно бурного протеста со стороны промышленников метрополии, возможно, потому, что японские товары, особенно ткани, уже захватывали рынки, раньше полностью принадлежавшие экспортерам из метрополий. Голландское правительство, способствовавшее развитию обрабатывающей промышленности в Ост-Индии, продолжало свою «этническую политику», которая пришла на смену упраздненной «системе культивации» и была нацелена на повышение доходов и занятости населения (Brown 1997). Государство поощряло иностранные инвестиции, и в результате возникли фабрики не только «голландских, но также американских, британских и европейских фирм» (Booth 2007a: 261). Показательно, какую роль те же самые факторы играли в ином контексте. В 1940-е годы лондонское Министерство по делам колоний также загорелось идеей индустриализации, полагая, что она позволит избавиться от опасностей, связанных с продажей сырьевых товаров на непредсказуемых мировых рынках. Но ему не удалось перебороть более могущественное казначейство, которое больше заботила скудость ресурсов в руках послевоенного британского государства и возможная утрата рынков экспортерами из метрополии. И опять же, в 1930-е годы в Корее промышленный рост в основном происходил благодаря инвестициям в тяжелую промышленность со стороны японских дзайбацу (Booth 2007b: 4–6). В то же время на Тайване обрабатывающая промышленность развивалась в тот период медленнее, но зато ее подпитывали более разнообразные источники. В Индии с 1850-х годов происходил непрерывный, пусть и медленный, рост крупной обрабатывающей промышленности. Он дополнился и восстановлением мелких производств. За пределами туземных княжеств фабричная занятость возросла с 317 тыс. человек в 1891 году до 1 млн 266 тыс. в 1938 году, а в пределах княжеств – с 130 тыс. в 1921 году до 299 тыс. в 1938 году (Roy 2013: 112). Рой утверждает, что при этом производительность труда повысилась в секторах как с крупным, так и с мелким масштабом производства, а «деиндустриализация» XIX века вытеснила наименее эффективных ремесленников, и в начале XX века рост дохода в обоих секторах превышал рост занятости (Roy 2005, 2013). На долю всей промышленности в 1931 году приходилось лишь 8,9 % занятости, тогда как в 1901 году – 10,5 %. Однако доля промышленности в доходе выросла за тот же период с 11,8 до 14,3 % (Roy 2005: 122). Важные изменения в состав промышленного сектора внесло появление сталелитейной промышленности (о которой говорилось выше), вхождение в промышленный сектор капиталистов-индусов (что отчасти было обусловлено застоем сельскохозяйственных цен и, следовательно, понижением прибыльности их традиционного бизнеса по выдаче ссуд крестьянам [Baker 1978]), а также повышение производительности в ручном ткачестве, связанное с увеличением доли наемного труда (Roy 2013). Что касается роли государства в тот же период, лучше понять значение этого фактора позволяет сопоставление стран Африки. В Африке южнее Сахары в 1960 году достаточно крупный сектор обрабатывающей промышленности, охватывавший более 10 % ВВП, существовал в трех странах: Южной Африке, Южной Родезии (современной Зимбабве) и Бельгийском Конго (Kilby 1975: 472). Образование в этих странах сравнительно крупного (по региональным меркам того времени) обрабатывающего сектора было косвенно обусловлено обильными доходами от расположенных там рудников, которые и обеспечивали экономический рост этих стран. Но в двух колониях переселенческой элиты для этого была иная причина – обретение переселенцами самоуправления. Южная Африка стала самоуправляемой в 1910 году, Южная Родезия – в 1923 году, когда власть перешла от созданной по королевскому указу компании, которая в свое время и основала колонию, к законодательному собранию, избранному белым населением. Полученная автономия позволяла их правительствам приступить к импортозамещающей индустриализации, даже не покидая стерлинговой зоны[131]. В Южной Африке она началась после 1924 года, а в 1930-е годы к ней приступила Южная Родезия, для которой она отчасти была средством защититься от экспорта из ЮАР (Feinstein 2005: 113–127; Phimister 2000).

И наконец, перейдем от рассмотрения обрабатываю – щей промышленности колониального периода к вопросу о том, насколько наследие власти колонизаторов способствовало индустриализации после обретения независимости. Наиболее успешными с этой точки зрения оказались Южная Корея и Тайвань. Собственно промышленный потенциал в наследство им достался небольшой, по крайней мере Южной Корее, поскольку она пострадала от войны, а большая часть японских фабрик располагалась на севере Корейского полуострова. Некоторые авторы утверждали, что это не простое стечение обстоятельств, поскольку при всей своей жестокости японское правление создавало условия, благоприятствовавшие индустриализации, в частности повышало эффективность и дисциплинированность бюрократии и расширяло доступ к образованию (Cumings 1984; Kohli 2004). Бут количественно оценила прогресс, достигнутый обеими колониями к 1938 году, сравнив его с прогрессом других колоний Восточной Азии. Она пришла к довольно неоднозначным выводам. Что касается доступа к образованию, в 1938 году японские колонии отставали от американских Филиппин. По уровню ВВП на душу населения они на тот момент отставали не только от Филиппин, но и от Британской Малайи, хотя Малайя в 1929 году утратила место богатейшей колонии и разместилась по этому показателю между двумя японскими колониями. По уровню занятости в промышленности (в том числе горнорудной промышленности) в процентах к общей занятости Тайвань и Корею опережали Малайя, Бирма, голландская Ост-Индия и Филиппины (в соответствующем порядке). Поэтому Бут относится со скепсисом к утверждению о преимуществах японского колониализма (Booth 2007b), хотя напрямую и не использует показатели, которые могли бы подтвердить или опровергнуть тезис Коли (Kohli 2004) о том, что японцы оставили после себя бюрократию, способную прекрасно справиться с задачей индустриализации под руководством государства.

В действительности многое зависело от природы государств, оставшихся после ухода колонизаторов. Мюрдаль (Myrdal 1968) защищал точку зрения, согласно которой для государства в независимых странах Южной и ЮгоВосточной Азии была характерна «мягкость» и поэтому оно не было способно возглавить процесс экономического развития. Сверх того, часто называется еще одна, по меньшей мере равноправная, причина, по которой большинство стран Африки южнее Сахары после обретения независимости (то есть примерно с 1960 года до как минимум 1995 года) росли в среднем очень скромными темпами. Это слабая государственная структура и размытое чувство национальной идентичности (об этом см.: Herbst 2000). При этом было проведено сравнение с Латинской Америкой, которая в сопоставимый период после обретения независимости также была раздираема борьбой, зачастую кровавой, за установление эффективной государственной легитимности и контроля[132]. С этой точки зрения колониальное наследство, возможно, неблагоприятно, но его последствия можно преодолеть за пару поколений, достигнув гораздо более быстрых темпов развития (Bates, Coats-worth, and Williamson 2007). Вполне возможно, этот аргумент верен, хотя, как замечает Прадос, в первые полвека после обретения независимости латиноамериканские страны росли быстрее, чем азиатские и африканские страны в соответствующий период (Prados de la Escosura 2009). Если взять бывшую колонию с самым многочисленным населением, Индию, то в первые тридцать лет после обретения независимости ее экономический рост был намного слабее, чем в последующие тридцать (или около того) лет. Тем не менее то, насколько в последнем случае разница объясняется укреплением государства, – вопрос открытый. Если поворот к более либеральной и экспортно ориентированной политике опирался на достижения эпохи импортозамещающей индустриализации, то чрезмерный протекционизм и регулирование в предшествующие десятилетия независимости до некоторой степени были незапланированным идеологическим результатом колониального правления. И в еще большей мере таким результатом было представление Неру о том, что политика laissez-faire колониального периода сковывала развитие Индии – эту идею тогда поддержали как экономисты, так и историки (Roy 2005: 15–16, 27).

Капиталистическая и антикапиталистическая оппозиция колониализму

Многие формы антиколониальной борьбы – кампании против засилья иностранных фирм, выступления против конкретных колониальных правительств, борьба за независимость – включали в себя противостояние капитализму. Здесь мы сосредоточимся на особом проявлении антиколониального движения, оставляя за скобками, например, сопротивление налогообложению колоний или призыву в армию, а также иностранному правлению как таковому. Рассматривая тему капитализма, важно различать движения, выступавшие против распространения рыночных отношений, и силы, боровшиеся за доступ к рынку для туземных капиталистов и крестьян против иностранных картелей и импорта.

Согласно Скотту, в Юго-Восточной Азии борьба против колониального правления переплелась с борьбой против рынков. В центре его внимания – крестьянские восстания против французов в Центральном Вьетнаме и британцев в Бирме времен депрессии 1930-х годов. По мнению ученого, крестьяне бунтовали не просто потому, что не желали платить налоги, которыми их облагали колониальные власти, и даже не потому, что прямое налогообложение в сочетании с рыночными отношениями угрожало их продовольственной безопасности. Скорее, как утверждал Скотт, колониальная политика встречала у крестьян сильный отпор потому, что нарушала крестьянскую «этику выживания», согласно которой моральное право на выживание было у каждого (Scott 1976). Попкин оспорил эти выводы, настаивая, что вьетнамские крестьяне добивались не ограничения рынка, а более выгодных условий для себя (Popkin 1979). Не исключено, что выводы обоих авторов верны, но распространяются на разные регионы в соответствии с тем соотношением продовольственной безопасности и возможностей для извлечения прибыли крестьянами, которое существовало при различных экологических условиях и режимах владения землей (Baker 1981: 348).

Объяснения Скотта (в отличие от объяснений Попкина) не позволяют понять той борьбы, которую вели крестьяне, имевшие возможность поставлять на рынок излишки, и торговцы в такой «крестьянской» колонии (или, возможно колонии «туземного капитализма»), как будущая Гана. На протяжении колониального периода африканские фермеры, занимавшиеся выращиванием какао, и торговые посредники регулярно «придерживали» свою продукцию, – то есть коллективно отказывались продавать ее европейским фирмам, – что в итоге превратилось в осознанную традицию и дополнялось частичным бойкотом западного импорта. Целью придерживания было не только заставить фирмы повысить закупочную цену на какао-бобы, но и принудить их к роспуску всякого картеля, созданного с целью занижения цен (Miles 1978). Еще один пример антиколониальной направленности туземного капитализма можно обнаружить в том сознательно-националистическом вызове, который движение за создание независимых африканских банков в Нигерии бросило европейской банковской монополии после 1930-х годов (Hopkins 1966). И хотя ни практика придерживания в Гане, ни движение за независимую банковскую сферу Нигерии напрямую не призывали к свержению колониальных властей – на тот момент подобный призыв показался бы нереалистичным, – они сильно противодействовали европейской картелизации экономики подвластных территорий. Они ни в коей мере не означали отрицания рынка; напротив, они являлись борьбой за беспрепятственный доступ. С другой стороны, в Кении, которая являлась колонией переселенческой элиты, британцам удалось воспользоваться тем, что фермеры, занимавшиеся выращиванием товарных культур, и вожди выступили против повстанцев мау-мау, чьи ряды, по всей видимости, во многом пополнялись за счет бывших безземельных скваттеров, занимавших земли европейцев (Bates 1989: 11–40).

Туземный капитализм также играл определенную роль и в движениях, открыто добивавшихся независимости, хотя в меньшей степени в Африке, чем в Индии. Купцы и промышленники принимали активное участие в деятельности Индийского национального конгресса, в том числе оказывали ему финансовую поддержку (Marko-vits 2008). Уступки в форме концессий, которых добился конгресс от британских властей, позволили бомбейским заводчикам влиять на таможенную политику в межвоенный период гораздо сильнее, чем влияли их соперники в Ланкашире (Dewey 1978). В 1924 году, за семь лет до того, как Британия объявила об общем отказе от свободной торговли, для защиты ряда молодых отраслей было создано специальное управление. В 1930-е годы ланкаширская хлопчатобумажная ткань в кусках оказалась практически вытесненной с индийского рынка – отчасти вследствие 25-процентной таможенной пошлины (хотя японским конкурентам, продукция которых облагалась пошлиной в 50 %, удавалось продавать больше тканей, чем англичанам). В 1938–1939 годах на долю индийских заводов приходилось 86 % местного рынка (Dewey 1978: 36). Особенно примечательной была встреча, состоявшаяся в 1944 году между несколькими крупнейшими индийскими промышленниками и представителями конгресса. На ней обсуждался план государственной политики на период после обретения независимости, касающийся экономики в целом и частного сектора в особенности. Как бы ни оценивались последствия Бомбейского плана, он стал вехой на пути политике государственного протекционизма по отношению к крупным фирмам, проводившейся в 1950-1980-е годы. Целью этой политики было ограничить конкуренцию на внутреннем, а также на международном рынке. Правители новых независимых государств, такие как Неру в Индии и Нкрума в Гане, полагали, что на первом месте стоит политика, а экономика к ней приспособится.

Заключение

В данной главе мы рассмотрели связь между колониализмом и капитализмом в контексте непрерывного распространения индустриализации. По-прежнему много оснований полагать, что предшествовавший опыт создания заморских империй был одним из факторов зарождения индустриализации. Благодаря своей морской мощи Британия играла ведущую роль в расширении атлантической торговли в XVII–XVIII веках. Фундаментом этой экспансии стало применение рабского труда африканцев в производстве товаров для европейских колоний Нового Света. Сформировавшиеся в результате этого капитал, рынки и стимулы к внедрению определенных типов технических инноваций облегчили промышленную революцию. После того как она совершилась, в метрополиях стали развиваться голоса критиков, полагавших, что теперь империя стала анахронизмом. Однако в конце XIX – начале XX века разразился еще один приступ территориальной экспансии. Новая гонка за колониями стала результатом стимулов и благоприятствующих условий, созданных неравномерным распространением промышленности на Западе и в Восточной Азии. Однако к середине 1950-х годов, в результате структурных изменений в промышленной капиталистической экономике ведущих империй, цена ухода из колоний или их отсоединения снизились до минимума (в каждом из сценариев этот уровень был разным). Может быть, в этом можно усмотреть некую диалектику: колонии помогли начать индустриализацию, однако, когда промышленные страны поднялись на более высокую ступень эволюции, нуждаться в подвластных территориях они стали меньше.

В настоящей главе подчеркивалось значение туземного капитализма. Как полноценная система, капитализм на захваченных европейцами территориях прежде не существовал, однако повсеместно существовали его элементы – умение воспользоваться возможностями торговли (постольку, поскольку это позволяла продовольственная безопасность), рынки со свободным ценообразованием, купеческие сообщества. И предшествующая ориентация на потребности рынка, безусловно, оказала важное влияние на те формы, которые принял колониализм в различных частях мира: где-то местные институты затрудняли европейским фирмам доступ на внутренний рынок; где-то они порождали у колониальных властей стимулы к сотрудничеству с туземными предпринимателями. Туземные фермеры, торговцы и промышленники, действуя кулуарно или вступая в открытую борьбу (особенно если они сталкивались с европейскими картелями и не получали защиты от государства), стремились улучшить свой доступ к рынкам. Хотя в постколониальный период местные капиталисты, как правило, не имели господствующего влияния на государства, они играли ключевую роль в финансировании Индийского национального конгресса, крупнейшего из всех движений за независимость.

Мы рассмотрели вопрос, насколько колониальные администрации выполнили ту историческую миссию, которую определил для них Маркс, а именно – вырвать с корнем докапиталистические институты и поставить на их место капиталистические. В эпоху индустриализации их роль оказалась гораздо более неоднозначной[133]. Хотя в большей части колониального мира, в том числе в «крестьянских» колониях, наблюдался существенный рост применения наемного труда, как в абсолютном, так и в относительном выражении, правительство способствовало этому процессу зачастую лишь косвенно и неосознанно. Хотя из этого правила был ряд важных исключений, администрация колоний чаще всего стремилась ограничить куплю-продажу земли и тем самым избежать пролетаризации или задержать ее.

Колониализм внес существенный вклад в углубление такого разделения труда между странами, в рамках которого Запад (а позднее и Япония) экспортировали изделия обрабатывающей промышленности, а третий мир поставлял сырьевые товары. В середине XIX века для этого часто применялась сила оружия: империализм свободной торговли изменил условия внешней торговли для Китая и других независимых государств таким образом, что для них становилось выгоднее экспортировать сырьевые товары. Администрации колоний, в частности в Юго-Восточной Азии и Западной Африке, направляли инвестиции в расчете на укрепление конкурентных преимуществ этих территорий в экспортном сельском хозяйстве (Austin 2013). И все же, хотя это может показаться несколько противоестественным, в колониях наблюдался значительный рост обрабатывающей промышленности, особенно после 1930-х годов. Особенно большую роль в этом процессе играли правительства переселенческих колоний, где элите удалось добиться права на самоуправление. Однако в индустриальном развитии стран Южной и Юго-Восточной Азии иноземные властители тоже сыграли важную роль. Ни одно колониальное государство не превратилось в мотор догоняющего промышленного развития, о котором писал Гершенкрон. Однако во многих важных случаях оно постепенно оказывало все большую поддержку обрабатывающей промышленности – иногда, как в Индии, реагируя на давление со стороны предпринимателей и политических движений колонизированных стран.

Индустриализация в Китае, давно сбросившем с себя путы неравноправных договоров, была в самом разгаре, когда в 1997 и 1999 годах ему были возвращены соответственно Гонконг и Макао. Это поставило точку в европейском проекте построения заморских империй, начатом португальцами с захвата марокканской Сеуты еще в 1415 году.

Литература

Бродель, Ф. (2006). Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Том 2. Игры обмена. М.: Весь мир.

Вильямс, Э. (1950). Капитализм и рабство. М.: Издательство иностранной литературы.

Гершенкрон, А. (2015). Экономическая отсталость в исторической перспективе. М.: Дело.

Гупта, Б., Ма, Д. (2013). Европа в зеркале Азии: Великое расхождение, в: Кембриджская экономическая история Европы Нового и Новейшего времени. Том I. 1700–1870. М.: Издательство Института Гайдара.

Маркс, К. (1957). Британское владычество в Индии, в: К.Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения. М.: Государственное издательство политической литературы. Т. 9. С. 130–136.

Маркс, К. (2001). Капитал. Т. 1. М.: АСТ.

Нибур, Г. И. (2017). Рабство как система хозяйства. Этнологическое исследование. М.: Красанд.

О’Рурк, К., де ла Эскосура, Л. П., Доден, Г. (2013). Торговля и империя, в: Кембриджская экономическая история Европы Нового и Новейшего времени. Том I. 1700–1870. М.: Издательство Института Гайдара.

Поланьи, К. (2014). Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. С Пб.: Алетейя.

Померанц, К. (2017). Великое расхождение. Китай, Европа и создание современной мировой экономики. М.: Дело.

Accominotti, O., M. Flandreau, R. Rezzik, and F. Zumer (2010). “Black Man’s Burden, White Man’s Welfare: Control, Devolution and Development in the British Empire, 1880–1914,” European Review of Economic History 14 (1): 47–70.

Acemoglu, D., S. Johnson, and J. A. Robinson (2001). “The Colonial Origins of Comparative Development: An Empirical Investigation,” American Economic Review 9^1 (5): 13^69-14^01.

–-. (2002). “Reversal of Fortune: Geography and Institutions in the Making of the Modern World Income Distribution,” Quarterly Journal of Economics 117 (4): 1231–1279.

Adas, M. (1974). The Burma Delta: Economic Development and Social Change on an Asian Rice Frontier, 1852–1941. Madison, WI: University of Wisconsin Press.

Akita, S. (2011). “The British Empire as an ‘Imperial Structural Power’ within an Asian International Order,” in T. Falola and E. Brownell (eds), Africa, Empire and Globalization: Essays in Honor of A. G. Hopkins. Durham, NC: Carolina Academic Press, pp. 417–431.

Allen, R. C. (2009). The British Industrial Revolution in Global Perspective (Cambridge University Press).

Amin, S. (1976 [French original 1973]). Unequal Development: An Essay on the Social Formations of Peripheral Capitalism. Hassocks, Sussex: Monthly Review Press.

Amsden, A. H. (1992). “A Theory of Government Intervention in Late Industrialization,” in L. Putterman and D. Rueschemeyer (eds.), State and Market in Development. Boulder, CO: Lynne Reinner, pp. 53–84.

Arrighi, G. (1970). “Labour Supplies in Historical Perspective: A Study of the Proletarianization of the African Peasantry in Rhodesia,” Journal of Development Studies 3: 197–234.

Austen, R. A. (1987). African Economic History: Internal Development and External Dependency. London: James Currey.

Austin, G. (1996). “Mode of Production or Mode of Cultivation: Explaining the Failure of European Cocoa Planters in Competition with African Farmers in Colonial Ghana,” in W.G.Clarence-Smith (ed.), Cocoa Pioneer Fronts: The Role of Smallholders, Planters and Merchants. Basingstoke: Macmillan, pp. 154–175.

–-. (2005). Labour, Land and Capital in Ghana: From Slavery to Free Labour in Asante, 1807–1956. Rochester University Press.

–-. (2008 a). “Resources, Techniques and Strategies South of the Sahara: Revising the Factor Endowments Perspective on African Economic Development, 1500–2000,” Economic History Review 61 (3): 587–624.

–-. (2008b). “‘The Reversal of Fortune’ Thesis and the Compression of History: Perspectives from African and Comparative Economic History,” Journal of International Development 20 (8): 996-1027.

–-. (2009). “Cash Crops and Freedom: Export Agriculture and the Decline of Slavery in Colonial West Africa,” International Review of Social History 54 (1): 1-37.

–-. (2013). “Labour-Intensity and Manufacturing in West Africa, c. 1450-c. 2000,” in G. Austinand K. Sugihara (eds.), Labour-Intensive Industrialization in Global History. London: Routledge, pp. 201–230.

Austin, G. and C. U. Uche. (2007). “Collusion and Competition in Colonial Economies: Banking in British West Africa, 1916–1960,” Business History Review 81: 1-26.

Baier, S. (1980). An Economic History of Central Niger. Oxford University Press.

Baker, C. (1978). “Debt and the Depression in Madras, 1929–1936,” in C.Dewey and A. G. Hopkins (eds.), The Imperial Impact: Studies in the Economic History of Africa and India. London: Athlone Press for University of London, pp. 233–242, 370–371.

–-. (1981). “Economic Reorganization and the Slump in South and Southeast Asia,” Comparative Studies in Society and History 23 (3): 325–349.

Balachandran, G. (2008). ‘Power and Markets in Global Finance: The Gold Standard, 1890–1926,” Journal of Global History 3 (3): 313–335.

–-. (2012). Globalizing Labour? Indian Seafarers and World Shipping, c. 1870–1945. Delhi: Oxford University Press.

Bates, R. H. (1989). Beyond the Miracle of the Market: The Political Economy of Agrarian Development in Kenya. Cambridge University Press.

Bates, R. H., J. H. Coatsworth, and J. G. Williamson (2007). “Lost Decades: Postindependence Performance in Latin America and Africa,” Journal of Economic History 67 (4): 917–943.

Bauer, P. T. (1954). West African Trade. Cambridge University Press.

Belich, J. (2009). Replenishing the Earth: The Settler Revolution and the Rise of the Anglo-World, 1783–1939. Oxford University Press.

Berg, M. (2009). “Quality, Cotton and the Global Luxury Trade,” in G. Riello and T. Roy(eds.), How India Clothed the World: The World of South Asian Textiles, 1500–1850. Leiden: Brill, pp. 391–414.

–-. (2012). “Luxury, the Luxury Trades and the Roots of Industrial Growth,” in F. Trentmann (ed.), The Oxford Handbook on the History of Consumption. Oxford University Press, pp. 173–212.

Berger, E. L. (1974). Labour, Race and Colonial Rule: The Copperbeltfrom 1924 to Independence. Oxford University Press.

Boomgaard, P. (1989). Children of the Colonial State: Population Growth and Economic Development in Java, 1795–1880. Amsterdam: Free University Press.

Booth, A. (2007a). “Night Watchman, Extractive, or Developmental States? Some Evidencefrom Late Colonial South-East Asia,” Economic History Review 60 (2): 241–266.

–-. (2007b). “Did It Really Help to be a Japanese Colony? East Asian Economic Performancein Historical Perspective,” Japan Focus, 7 May 2007.

Bowden, S., B. Chiripanhura, and P. Mosley (2008). “Measuring and Explaining Poverty in Six African Countries: A Long-Period Approach,” Journal of International Development 20 (8): 1049–1079.

Branch, D. (2009). Defeating Mau Mau, Creating Kenya: Counterinsurgency, Civil War, and Decolonization. Cambridge University Press.

Braudel, F. (1982 [1979]). Civilization and Capitalism 15th-18th Century. Vol. II, The Wheels of Fortune, transl. S. Reynolds from French original. London: William Collins.

Brewer, A. (1990). Marxist Theories of Imperialism: A Critical Survey, 2nd edn. London: Routledge & Kegan Paul).

Brocheux, P. (2012). “Reflections on Vietnam” (interview), New Left Review 73: 73–91.

Brocheux, P. and D. Hemery (1995). Indochine la colonisation ambigue 1858–1954. Paris: Editions La Decouverte.

Brown, I. (1997). Economic Change in South-East Asia, c.1830–1980. Oxford University Press.

–-. (2011). “The Economics of Decolonization in Burma,” in T. Falola and E. Brownell (eds.), Africa, Empire and Globalization: Essays in Honor of A. G. Hopkins. Durham, NC: Carolina Academic Press, pp. 433–444.

Brown, R. A. (1994). Capital and Entrepreneurship in South-East Asia. London: Macmillan.

Buelens, F. and S. Marysse. (2009). “Returns on Investment During the Colonial Era: Belgian Congo,” Economic History Review 62 (1): 135–166.

Burbank, J. and F. Cooper (2010). Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton University Press.

Butler, L. J. (1997). Industrialisation and the British Colonial State: West Africa, 1939–1951. London: Frank Cass.

Clarence-Smith, W. G. (1979). “The Myth of Uneconomic Imperialism: The Portuguese in Angola, 1836–1926,” Journal of Southern African Studies 5 (1): 165–180.

Cain, P. J. and A. G. Hopkins (2001). British Imperialism 1688–2000, 2nd edn. Harlow: Longman [Pearson Education].

Charlesworth, N. (1985). Peasants and Imperial Rule: Agriculture and Agrarian Society in the Bombay Presidency, 1850–1935. Cambridge University Press.

Cooper, F. (1996). Decolonization and African Society: The Labor Question in French and British Africa. Cambridge University Press.

Crafts, N. (2012). “British Relative Economic Decline Revisited: The Role of Competition,” Explorations in Economic History 49 (1): 17–29.

Cumings, B. (1984). “The Legacy of Japanese Colonialism in Korea,” in R. H.Myers and M. R. Peattie (eds.), The Japanese Colonial Empire, 1895–1945. Princeton University Press.

Cuvillier-Fleury, R. (1907). La main d’oeuvre dans les coloniesfrangaises de I’Afrique occidental et du Congo. Paris: Societe du Recueil J.-B. Sirey.

Darwin, J. (2007). After Tamerlane: The Rise and Fall of Global Empires, 1400–2000. London: Penguin.

Davis, L. E. and R. A. Huttenback with S. G. Davis (1986). Mammon and the Pursuit of Empire: The Political Economy of British Imperialism, 1860–1912. Cambridge University Press.

Dewey, C. (1978). “The End of the Imperialism of Free Trade: The Eclipse of the Lancashire Lobby and the Concession of Free Trade to India,” in C.Dewey and A. G. Hopkins (eds.), The Imperial Impact: Studies in the Economic History of Africa and India. London: Athlone Press for University of London, pp. 35–67, 331–338.

Domar, E. D. (1970). “The Causes of Slavery or Serfdom: A Hypothesis,” Journal of Economic History 30 (1): 18–32.

Dooling, W. (2007). Slavery, Emancipation and Colonial Rule in South Africa. Scotsville: University of Kwa Zulu-Natal Press.

Dreze, J. (1988). “Famine Prevention in India,” World Institute for Development Economics Research, Working Paper No. 45 (Helsinki).

Eltis, D. and S. L. Engerman. (2000). “The Importance of Slavery and the Slave Trade to Industrializing Britain,” Journal of Economic History 60 (1): 123–144.

Engerman, S. L. (1972). “The Slave Trade and British Capital Formation in the Eighteenth Century: A Comment on the Williams Thesis,” Business History Review 46 (4): 430–443.

Engerman, S.L. and K.L.Sokoloff (1997). “Factor Endowments, Instititutions, and Differential Paths of Growth among New World Economies: A View from Economic Historians of the United States,” in S. Haber (ed.), How Latin America Fell Behind: Essays on the Economic Histories of Brazil and Mexico, 1800–1914. Stanford University Press, pp. 260–304.

Etemad, B. (2012). L’heritage ambigu de la colonisation: economies, populations, societes. Paris: Armand Colin.

Fails, M. D. and J. Krieckhaus (2010). “Colonialism, Property Rights and the Modern World Income Distribution,” British Journal of Political Science 40: 487–508.

Fall, B. (1995). Le travail force en Afrique Occidentalefrangaise (1900–1945). Paris: Kart-hala.

Ferro, M. (1994). Histoire des colonisations: des conquetes aux independances Xllle-XXe siecle. Paris: Editions du Seuil.

Falola, T. and E. Brownell, eds. (2011). Africa, Empire and Globalization: Essays in Honor of A. G. Hopkins. Durham, NC: Carolina Academic Press.

Feinstein, C. H. (2005). An Economic History of South Africa: Conquest, Discrimination and Development. Cambridge University Press.

Ferguson, N. and M.Schularick (2006). “The Empire Effect: The Determinants of Country Risk in the First Age of Globalization, 1880–1913,” Journal of Economic History 66 (2): 283–312.

Fox-Genovese, E. and E. D. Genevese (1983). Fruits of Merchant Capital: Slavery and Bourgeois Property in the Rise and Expansion of Capitalism. New York: Oxford University Press.

Frank, A. G. (1978). Dependent Accumulation and Under-Development. London: Macmillan.

Frankel, S. H. (1938). Capital Investment in Africa. Oxford University Press.

Frankema, E. (2010). “Raising Revenue in the British Empire, 1870–1940: How ‘Extractive’ were Colonial Taxes?” Journal of Global History 5 (3): 447–477.

Frankema, E. and F. Buelens, eds. (2012). Colonial Exploitation and Economic Development: The Belgian Congo and the Netherlands Indies Compared. London: Routledge.

Frankema, E. and M.van Waijenburg (2011). “African Real Wages in Asian Perspective, 1880–1940,” Center for Global Economic History Working Paper No. 2 (Utrecht).

Gallagher, J. and R. Robinson (1953). “The Imperialism of Free Trade,” Economic History Review, 2nd series 6 (1): 1-15.

Gerschenkron, A. (1962). Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Grafe, R. and M. A. Irigoin (2006). “The Spanish Empire and its Legacy: Fiscal Redistribution and Political Conflict in Colonial and Post-Colonial Spanish America,” Journal of Global History 1 (2): 241–268.

Guha, R. (2012). “Perfidy, Villainy, Intrigue,” London Review of Books, 20 December.

Gupta, B. and D.Ma (2010). “Europe in an Asian Mirror: The Great Divergence,” in S. Broadberry and K. H. O’Rourke (eds.), The Cambridge Economic History of Modern Europe. Vol. 1:1700–1870. Cambridge University Press, pp. 264–285.

Harries, P. (1994). Work, Culture, and Identity: Migrant Labourers in Mozambique and South Africa, c.1860–1910. Portsmouth, NH: Heinemann.

Herbst, J. (2000). States and Power in Africa: Comparative Lessons in Authority and Control. Princeton University Press.

Hill, P. (1997 [1963]). The Migrant Cocoa-Farmers of Southern Ghana, 2nd edn with preface by G. Austin, Hamburg: LIT; 1st edn. Cambridge University Press).

Hodeir, C. (2003). Strategies d’empire: le grand patronat colonial face a la decolonisation. Paris: Editions Belin.

Hoffman, P. T., G. Postel-Vinay, and J.-L. Rosenthal (1999). “Information and Economic History: How the Credit Market in Old Regime Paris Forces us to Rethink the Transition to Capitalism,” American Historical Review 104 (1); 69–94.

Hogendorn, J. S. (1979). Nigerian Groundnut Exports: Origins and Early Development. Nigeria: Ahmadu Bello University Press.

Hopkins, A. G. (1966). “Economic Aspects of Political Movements in Nigeria and the Gold Coast, 1918-39,” Journal of African History 7 (1): 133–152.

–-. (1973). An Economic History of West Africa. London: Longman.

–-. (1980). “Property Rights and Empire-Building: Britain’s Annexation of Lagos, 1861,” Journal of Economic History 40 (4): 777–798.

–-. (1995). “The ‘New International Economic Order’ in the Nineteenth Century: Britain’s First Development Plan for Africa,” in R. Law (ed.), From Slave Trade to “Legitimate” Commerce: The Commercial Transition in Nineteenth-Century West Africa. Cambridge University Press, pp. 240–264.

–-. (2008). “Rethinking Decolonisation,” Past and Present 200: 211–247.

Huff, W. G. (1994). The Economic Growth of Singapore: Trade and Development in the Twentieth Century. Cambridge University Press.

Hurd II, J. (1975). “Railways and the Expansion of Markets in India, 1861–1921,” Explorations in Economic History 12 (3): 263–288.

Inikori, J. E. (2002). Africans and the Industrial Revolution in England. Cambridge University Press.

Isaacman, A. F. and R. L. Roberts, eds. (1995). Cotton, Colonialism, and Social History in Sub-Saharan Africa. Portsmouth, NH: Heinemann.

Kilby, P. (1975). “Manufacturing in Colonial Africa,” in P.Duignan and L.H.Gann (eds.), Colonialism in Africa 1870–1960 Vol. IV, The Economics of Colonialism. Cambridge University Press, pp. 470–520.

Kohli, A. (2004). “The Colonial Origins of a Modern Political Economy: The Japanese Lineage of Korea’s Cohesive-Capitalist State,” in State-Directed Development: Political Power and Industrialization in the Global Periphery. Cambridge University Press, pp. 27–61.

Law, R. (1977). “Royal Monopoly and Private Enterprise in the Atlantic Trade: The Case of Dahomey,” Journal of African History 18 (4): 555–577.

–-. (1992). “Posthumous Questions for Karl Polanyi: Price Inflation in Pre-Colo-nial Dahomey,” Journal of African History 33 (3): 387–420.

Legassick, M. (1977). “Gold, Agriculture, and Secondary Industry in South Africa, 1885–1970: From to Periphery to Sub-Metropole in a Forced Labour System,” in R. Palmer and N. Parsons (eds.), The Roots of Rural Poverty in Central and Southern Africa. London: Heinemann, pp. 175–200.

Likaka, O. (1997). Rural Society and Cotton in Colonial Zaire. Madison, WI: University of Wisconsin Press.

Lipietz, A. (1983). “Towards Global Fordism?” New Left Review 132: 33–47.

Lipton, M. (1968). “The Theory of the Optimizing Peasant,” Journal of Development Studies 4: 327–351.

Lovejoy, P. E. and J. S. Hogendorn (1993). Slow Death for Slavery: The Course ofAbolition in Northern Nigeria, 1897–1936. Cambridge University Press.

Lutzelschwab, C. (2013). “Settler Colonialism in Africa,” in C. Lloyd, J.Metzer, and R. Sutch(eds.), Settler Economies in World History. Leiden: Brill, pp. 141–167.

Mahoney, J. (2010). Colonialism and Postcolonial Development: Spanish America in Comparative Perspective. New York: Cambridge University Press.

Manning, P. (2010). “African Population: Projections, 1850–1960” in K.Ittmann, D. D. Cordell, and G. Maddox (eds.), The Demographics of Empire: The Colonial Order and the Creation of Knowledge. Athens, OH: Ohio University Press, pp. 245–275.

Markovits, C. (2008). Merchants, Traders, Entrepreneurs: Indian Business in the Colonial Era. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Marseille, J. (2005). Empire colonial et capitalisme frangais: histoire d’un divorce, 2nd edn. Paris: Albin Michel.

Marx, K. (1853). “The British Rule in India,” New York Daily Tribune, 3804, June 25. Reprinted in K. Marx and F. Engels (1959). On Colonialism. London: Lawrence & Wishart, pp. 35–41.

–-. (1867). Das Kapital: Kritik der politischen Oekonomie. Vol. I. Hamburg. English translations include that by S. Moore and E. Aveling, ed. F. Engels (London 1970), reprinted many times, e. g. New York: International Publishers, 1967.

Miles, J. (1978). “Rural Protest in the Gold Coast: The Cocoa Hold-Ups, 1908–1938,” in C. Dewey and A. G. Hopkins (eds.), The Imperial Impact: Studies in the Economic History of Africa and India (London: Athlone Press for University of London), pp. 152–170, 353–357.

Misra, M. (2000). “Business Culture and Entrepreneurship in British India, 1860–1950,” Modern Asian Studies 34 (2): 333–348.

Montieth, K. E. A. (2000). “Competition Between Barclays Bank (DCO) and the Canadian Banks in the West Indies, 1926-45,” Financial History Review 7 (1): 67–87.

Moradi, A. (2009). “Towards an Objective Account of Nutrition and Health in Colonial Kenya: A Study of Stature in African Army Recruits and Civilians, 1880–1980,” Journal of Economic History 69 (3): 719–754.

Moradi, A., G. Austin, and J. Baten (2013). “Heights and Development in a Cash-Crop Colony: Living Standards in Ghana, 1870–1980.” Lund: African Economic History Working Paper Series, 7.

Morris, M.D. (1979). “South Asian Entrepreneurship and the Rashomon Effect, 1800–1947,” Explorations in Economic History 16: 3.

Mosley, P. (1983). The Settler Economies: Kenya and Rhodesia 1900–1963. Cambridge University Press.

Myrdal, G. (1968). Asian Drama: An Inquiry into the Poverty of Nations, 3 vols. London: Allen Lane.

Nadan, A. (2006). The Palestinian Peasant Economy under the Mandate. Cambridge, MA: Harvard Center for Middle Eastern Studies.

Nieboer, H. J. (1910 [1900]). Slavery as an Industrial System. 1st edn The Hague: Nijhoff; revd. edn. Free Library of Philadelphia.

North, D. C., W. R. Summerhill, and B. R. Weingast (2000). “Order, Disorder, and Economic Change: Latin America versus North America,” in B. Bueno de Mesquita and H. L. Root (eds.), Governing for Prosperity. New Haven, CT: Yale University Press, pp. 17–58.

Northrup, D. (1988). Beyond the Bend in the River: African Labor in Eastern Zaire, 1865–1940. Athens, OH: Ohio University Press.

–-. (1995). Indentured Labor in the Age of Imperialism, 1834–1922. Cambridge University Press.

O’Brien, P. K. (1982). “European Economic Development: The Contribution of the Periphery,” Economic History Review 35 (1): 1-18.

O’Brien, P. K. and L. Prados de la Escosura (1999). “Balance Sheets for the Acquisition, Retention and Loss of European Empires Overseas,” Itinerario 23 (3–4): 25–52.

Offer, A. (1993). “The British Empire, 1870–1914: A Waste of Money?” Economic History Review 46: 215–238.

Olsson, O. (2004). “Unbundling Ex-Colonies: A Comment on Acemoglu, Johnson and Robinson 2001,” Working Papers in Economics No. 146. Goteborg University.

O’Rourke, K. H., L. Prados de la Escosura, and G. Daudin (2010). “Trade and Empire,” in S. Broadberry and K. H. O’Rourke (eds.), The Cambridge Economic History of Modern Europe. Vol. 1:1700–1870. Cambridge University Press, pp. 96-122.

Palmer, R. and N. Parsons, eds. (1977). The Roots of Rural Poverty in Central and Southern Africa. London: Heinemann.

Parthasarathi, P. (2011). Why Europe Grew Rich and Asia Did Not: Global Economic Divergence, 1600–1850. Cambridge University Press.

Phillips, A. (1989). The Engima of Colonialism: British Policy in West Africa. London: James Currey.

Phimister, I. R. (2000). “The Origins and Development of Manufacturing in Southern Rhodesia, 1894–1939” and “From Preference to Protection: Manufacturing in Southern Rhodesia 1940–1965,” in A. S. Mlambo, I. R. Phimister, and E. S. Pangeti (eds.), Zimbabwe: A History of Manufacturing 1890–1995. Harare: University of Zimbabwe Publications, pp. 9-50.

Platt, D.C. M. (1972). “Economic Imperialism and the Businessman: Britain and Latin America Before 1914,” in R. Owen and B. Sutcliffe (eds.), Studies in the Theory of Imperialism. London: Longman, pp. 295–311.

Polanyi, K. (1944). The Great Transformation. New York: Rinehart.

–-. (1966). Dahomey and the Slave Trade: An Analysis of an Archaic Economy. Seattle: University of Washington Press.

Pomeranz, K. (2000). The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton University Press.

Popkin, S. L. (1979). The Rational Peasant: The Political Economy of Rural Society in Vietnam. Berkeley, CA: University of California Press.

Prados de la Escosura, L. (2009). “Lost Decades? Economic Performance in Post-Independence Latin America,” Journal of Latin American Studies 41 (2): 279–307.

Richards, P. (1985). Indigenous Agricultural Revolution: Ecology and Food Production in West Africa. London: Hutchinson.

Roberts, R. L. (1996). Two Worlds of Cotton: Colonialism and the Regional Economy in the French Soudan, 1800–1946. Stanford University Press.

Robinson, R. (1972). “Non-European Foundations of European Imperialism: Sketches for a Theory of Collaboration,” in R. Owen and B. Sutcliffe (eds,), Studies in the Theory of Imperialism. London: Longman, pp. 117–142.

Robinson, R. and J. Gallagher with A. Denny (1961). Africa and the Victorians: The Official Mind of Imperialism. London: Palgrave Macmillan.

Roy, T. (2005). Rethinking Economic Change in India: Labour and Livelihood. London: Routledge.

–-. (2006). The Economic History of India 1857–1947, 2nd edn. New Delhi: Oxford University Press.

–-. (2013). “Labour-Intensity and Industrialization in Colonial India,” in G. Austin and K.Sugihara (eds.), Labour-Intensive Industrialization in Global History. London: Routledge, pp. 107–121.

Scott, J. C. (1976). The Moral Economy of the Peasant: Rebellion and Subsistence in Southeast Asia. New Haven, CT: Yale University Press.

Sen, A. (1981). Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation. Oxford University Press.

Sender, J. and S.Smith (1986). The Development of Capitalism in Africa. London: Methuen.

Stockwell, S. (2000). The Business of Decolonization: British Business Strategies in the Gold Coast. Oxford University Press.

Sugihara, K. (2002). “British Imperialism, the City of London and Global Industrialisation,” in S. Akita (ed.), Gentlemanly Capitalism: Imperialism and Global History. London: Palgrave Macmillan.

Tignor, R. L. (1998). Capitalism and Nationalism at the End of Empire. Princeton University Press.

Tomlinson, B. R. (1981). “Colonial Firms and the Decline of Colonialism in Eastern India 1914-47,” Modern Asian Studies 15 (3): 455–486.

Tosh, J. (1980). “The Cash-Crop Revolution in Tropical Africa: An Agricultural Reappraisal,” African Affairs 79 (314): 79–94.

Uche, C. (2008). “Oil, British Interests and the Nigerian Civil War,” Journal of African History 49 (1): 111–135.

Van der Linden, M. (2008). Workers of the World: Essays Toward a Global Labor History. Leiden: Brill.

Van Zanden, J.L. and D.Marks (2012). An Economic History of Indonesia 1800–2012. London: Routledge.

Visaria, L. and P. Visaria (1983). “Population (1757–1947),” in D. Kumar and M. Desai (eds.), The Cambridge Economic Hitory of India. Vol. II: c. 1757 – c. 1970. Cambridge University Press, pp. 463–532.

Wakefield, E. G. (1829). A Letter from Sydney, the Principal Town of Australasia: Together with the Outline of a System of Colonization, R.Gouger (ed.). London: Robert Cross.

Warren, B. (1980). Imperialism: Pioneer of Capitalism, ed. J. Sender. London: NLB.

Wehler, H.-U. (1975). “Industrial Growth and Early German Imperialism,” in R. Owen and B. Sutcliffe (eds.), Studies in the Theory of Imperialism. London: Longman, PP. 71-92.

White, N.J. (1998). “Capitalism and Counter-Insurgency? Business and Government in the Malayan Emergency, 1948-57,” Modern Asian Studies 32 (1): 149–177.

Williams, E. (1944). Capitalism and Slavery. Chapel Hill, NC: North Carolina University Press.

Williamson, J. A. (2011). Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind. Cambridge, MA: The MIT Press.

Wong, B. (1997). China Transformed: Historical Change and the Limits of European Experience. Ithaca: Cornell.

11. Капитализм и война

Марк Харрисон

Капитализм означает войну.

Бела Кун

Девятнадцатый век стал эпохой триумфа капитализма (см. гл. 1 настоящего тома), XX век – эпохой самых кровавых войн в истории человечества. на, и общество пережили трансформацию. Как эти процессы были связаны? Как капитализм преобразовал военное дело? Можно ли сказать, что капитализм увеличил число войн, упростил их ведение и привел к росту числа жертв?

Для некоторых исследователей причинно-следственная связь между капитализмом и войной настолько очевидна, что достаточно простых иллюстраций. Марксист Борис Урланис, исследовавший демографию военного и мирного времени (Урланис 1960/1994: 404–405), произвел тщательный оценочный расчет числа преждевременных смертей в результате европейских войн и сгруппировал их по разным стадиям развития капитализма. Он пришел к выводу, что число жертв росло ускоряющимися темпами. В эпоху раннего капитализма (1600–1699) в год погибали 33 тыс. человек. В 1700–1788 годах число жертв увеличилось до 44 тыс. в год. На заре «промышленного капитализма» (1789–1897) среднее число смертей выросло до 62 тыс. человек в год, а в эпоху «империализма» (1898–1959) взлетело до более чем 700 тыс. Разве нужны еще какие-то доказательства?

Современная наука сделала три поправки к этому тезису. Во-первых, война охватывает лишь один узкий сегмент явлений, относящихся к насилию в обществе. Спектр этих явлений очень широк: сюда входят и обычные бытовые убийства, и насилие, вызванное организованной преступностью и социально-политическими распрями, и гражданская война, и вооруженные столкновения между государствами. Считая лишь жертв военных действий, мы упускаем большую и, возможно, даже основную часть жертв. Оценки числа смертей в результате насилия всех типов за последние 10 тыс. лет указывают на значительное их снижение, продолжающееся и сегодня. Если жертвами насилия в эпоху империализма пало больше людей, чем когда-либо ранее, то дело не в том, что в эту эпоху стало больше насилия, а в том, что численность населения стала самой большой (Gat 2006; Pinker 2011).

Во-вторых, если говорить лишь о столкновениях государств, то две мировые войны первой половины XX века до сих пор остаются крупнейшими войнами в истории. В то же время вторая половина столетия была более мирной эпохой по целому ряду показателей (K. Gleditsch 2004; N. Gleditsch 2008; Goldstein 2011; Hewitt 2008; Pinker 2011). Ежегодное число войн, влекущих за собой человеческие жертвы, а также ежегодное число жертв военных действий снизилось. Несмотря на конфликты, последовавшие за распадом Советского Союза и Югославии в начале 1990-х годов, эта тенденция к снижению продолжилась и с наступлением нового столетия.

В-третьих, не все показатели рисуют столь уж благостную картину. Хотя интенсивность конфликтов, по всей видимости, снижалась, на земном шаре увеличилось число внутригосударственных столкновений с применением или, по крайней мере демонстрацией, военной силы (Harrison and Wolf 2012). Если вероятность, что какая-нибудь пара государств мира окажется в состоянии войны в какой-нибудь момент времени постепенно падала (Martin, Mayer, and Thoenig 2008), то, с другой стороны, значительно увеличилось число стран, а следовательно, и число возможных пар соперников. Чем больше стран, тем больше государств, претендующих на суверенное право применять силу в глобальном сообществе и тем больше границ, по поводу которых можно затеять ссору. Военный конфликт потерял характер глобального катаклизма и приобрел черты эндемии. Возможно, мы живем в эпоху «новых войн» (Munkler 2005).

Какое все это имеет отношение к капитализму? Этот вопрос сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Во-первых, встает важный вопрос об определениях: что такое капитализм и какой смысл имеет этот термин, когда мы повторяем прозвучавшую некогда фразу «капитализм означает войну»? Во второй части главы я задамся вопросом, оказал ли капитализм влияние на наши решения о войне и мире благодаря изменению альтернативных издержек этих решений. В частности, насколько верно утверждать, что большее число войн мы развязали не потому, что хотели этого, а потому что у нас появилась такая возможность? В третьей части главы я поставлю вопрос: создает ли структура капиталистической экономики какую-то мотивацию для владельцев капитала, под действием которой они систематически оказываются более склонны выбирать войну по сравнению с элитами в других системах. Рассмотрев влияние капитализма на войну, в четвертой части я перейду к влиянию войны на капитализм. В пятой части содержатся выводы.

Капитализм, антикапитализм и война

Рикардо (Ricardo 1817) использовал слово «капиталист», чтобы отделить владельцев капитала от землевладельцев и работников. Однако существование одних только капиталистов еще не означает наличия «капитализма», целой экономической и социальной системы с частной собственностью на капитал в качестве фундамента. Фактически на неповторимые черты капитализма впервые указали его критики – Прудон (Proudhon 1861) и Маркс (Marx 1867). Маркс раньше всех остальных попытался доказать, что определяющие черты капитализма позволяют нам логически вывести его общие и отличительные свойства (такие как отчуждение) и тенденции (такие как снижение нормы прибыли). В этом смысле всякий раз, когда мы пытаемся ответить на вопрос, имеет ли «капитализм» склонность к чему-либо, не говоря уже о склонности к такому явлению, как война, которое трудно оценивать нейтрально, мы оказываемся вынуждены вести спор на концептуальной территории, избранной противниками капитализма.

Во-вторых, история капитализма и история войны несомненно переплетаются, но полностью не совпадают. Война столь же стара, как и сама история, – однако о капитализме такого не скажешь. Все общества, в которых вырастала организованная государственная власть, вели вооруженные конфликты (Tilly 1975). Общества, основанные на рабовладении и применении крепостного труда, города-государства Античности, классической эпохи и Средневековья охотно участвовали в войнах. Обращаясь к современной эпохе, социалистические государства XX века родились в горниле войны, постоянно находились в состоянии подготовки к войне и не брезговали применением военной силы, когда хотели достичь своих целей. В сравнительно-исторической перспективе будет трудно провести однозначную причинно-следственную связь между капитализмом и войной. Самое большее, можно судить, насколько он приспособился или склонен к войне по сравнению с другими системами.

В-третьих, если допустить, что повод для повествования о взаимоотношениях двух явлений существует, то кто в этой истории будет действующим лицом? Капитализм – это экономическая структура, а война – это политический акт. Войну едва ли можно объяснить лишь одной структурой, поскольку войн не бывает без субъекта, расчета и принятия решений. С учетом этих обстоятельств, следует определить, какие аспекты капитализма могли бы создать у политических деятелей стимулы и склонность к тому, чтобы отдавать предпочтение войне, и укрепить у них желание переложить возросшие издержки войны на общество, причем сравнивать следует и с реальными, и с гипотетическими альтернативами.

С самого начала я буду отталкиваться от определения капитализма, данного Ларри Нилом (гл. 1 первого тома): «(1) частное право собственности, (2) наличие правовых механизмов принудительного исполнения контрактов, (3) рынки с ценами, восприимчивыми к изменениям спроса и предложения, (4) поддерживающие систему правительства». Под последним понимается поддержка первых трех пунктов – а не помощь властей состоятельным индивидам, богатым корпорациям или другим особым группам интересов. Если воспользоваться терминами Родрика и Субраманиана (Rodrik and Subramanian 2005), первые три условия, скорее всего, будут выполняться, если правительство ведет «прорыночную» политику, а не политику в интересах бизнеса. Но что, если это последнее условие не выполняется? Вопрос в степени. Если правительство, проводящее политику в интересах бизнеса, создает привилегии для действующих фирм и обменивает их на лояльность, то оно тем самым ослабляет конкуренцию, исполняемость контрактов и частное право собственности. В какой-то момент такой капитализм становится «кланово-олигархическим кумовским». Таким образом, можно говорить о разновидностях капитализма.

Давая дефиницию капитализму, мы тем самым определяем и предшествующее, и противоположное ему состояние (антикапитализм). До XVII века частная собственность и рынки существовали практически во всех обществах, однако значительная часть продукции не продавалась, а цены на многие виды товаров не устанавливались свободно. Контракты не были защищены. Правители ставили во главу угла свои собственные привилегии, а не принцип верховенства права. Эту систему можно обозначать по-разному, но ее нельзя назвать капитализмом.

В XIX веке возникли антикапиталистические идеологии, в XX веке – антикапиталистические системы (см. гл. 12 настоящего тома). В первую очередь нужно сказать о коммунизме: там, где коммунисты могли, они упраздняли частную собственность на предприятиях, подавляли рынки и ставили над законом диктатуру. Что коммунизм также не являлся капитализмом, очевидно.

По поводу фашизма, однако, существуют разногласия. Относился ли фашизм к спектру явлений под названием капитализм, или же нет и был ему противоположен? «Фашизм – это война», – писал Георгий Димитров (Georgi Dimitrov 1936/1972: 176). Но если фашизм – это капитализм, а фашизм означает войну, то и капитализм означает войну. Важно поэтому провести работу с терминами. Правление фашистов имело форму диктатуры. Суды стояли на страже интересов государства, а не прав граждан и не верховенства закона. Право частной собственности хотя и существовало, однако политическая власть диктовала меру его неприкосновенности (Overy 1994). Зачастую государство в самом деле предпочитало соблюдать неприкосновенность собственности, поскольку полагали, что заключение контрактов с капиталистическими собственниками создает стимулы, необходимые для эффективности государственных закупок (Buchheim and Scherner 2006). Был ли такой вывод основан на глубоких убеждениях или на соображениях прагматизма, вопрос спорный: сам Гитлер однажды заявил, что семейная собственность – это производительный институт, а акционерные компании – паразиты, которых государство должно экспроприировать (Trevor-Roper 2000: 362–363). Как будет показано ниже, национал-социалистический режим в общем не был ни прорыночным, ни реализующим интересы бизнеса. При нем привилегии получал бизнес, подстраивавшийся к его политике, тогда как бизнес, принадлежавший евреям, как и авиационный бизнес Хуго Юнкерса, выступавшего против нацистов, был конфискован, а его владельцы вынуждены были покинуть страну. Несмотря на наличие рынков, многие цены регулировались и правительство зачастую ограничивало потребителей и производителей в объемах приобретаемой продукции.

Был ли фашизм ближе к социализму и коммунизму, чем к капитализму? Лидер итальянских фашистов Муссолини вышел из рядов Социалистической партии. Гитлер называл своих последователей национал-социалистами. Обличения капитализма, участие в уличных беспорядках, призывы к массовой мобилизации, тяга к политизации и милитаризации экономики и установлению диктаторского правления – все это не слишком отличало фашистов от коммунистов, всячески старавшихся от них дистанцироваться. Левые социалисты и коммунисты изображали фашизм как крайнюю разновидность капитализма, чтобы хоть как-то сгладить этот конфуз. Каноническая формулировка была дана в печально известном «Кратком курсе истории ВКП (б)» Сталина (CPSU 1941: 301–302): фашизм – это «диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов капитализма», которая называет себя национал-социализмом «для обмана народа».

Коммунисты изображали фашизм как замаскированный прокапиталистический режим. На мой взгляд, это неубедительная точка зрения. Нацисты не пытались замаскировать что бы то ни было. К примеру, они не стыдились открыто оправдывать расовую ненависть и развязывание войн. На этом фоне так ли уж зазорно признать себя сторонником капитализма? Так зачем им нужно было скрывать свои пристрастия? Пожалуй, стоит поверить им на слово: если это и был капитализм, то он состоял в заложниках у антикапиталистического политического субъекта. При фашизме частная собственность, цены и свободный контракт были подчинены государству. Из этого, конечно, не следует, что фашизм и коммунизм – одно и то же. Однако главенство государства над частными интересами – общая черта, присущая обоим режимам.

Что касается связи капитализма и войны, на этот счет написана обширная литература, так что нам не придется начинать с чистого листа. Некоторые из источников я укажу ниже. Чтобы разобраться в этой теме, я последовательно рассмотрю ряд вопросов. Если сформулировать проблему в общем виде и воздержаться от оценок, то можно ли сказать, что капитализм расширил возможности вести войны в глобальном масшабе? Далее, содержит ли структура капиталистической экономики систематическую склонность к войне по сравнению с другими системами? В своем рассмотрении я ограничусь ролью капитализма в межгосударственных войнах XX века. За скобками главы останется опыт меркантилизма XVIII века и империализма XIX века (см. гл. 12 первого тома и гл. 10 настоящего тома).

Способность вести войны

Дал ли капитализм государствам новые возможности начинать войны? До 1914 года многие из тех, кто наблюдал за развитием международного бизнеса, безусловно, ответили бы на этот вопрос отрицательно. Такие писатели, как Норман Энджелл (Norman Angell 1911) и Иван Блиох (de Bloch 1914) были уверены, что в современном капитализме издержки войны возросли до такого уровня, при котором новые крупные конфликты между промышленно и торгово развитыми державами исключены. Они были одновременно правы и не правы. Войны XX века оказались самыми дорогими в истории. Но вместе с тем выяснилось, что издержки неподготовленности к войне и отказа от обороны возросли еще сильнее. Кроме того, выяснилось, что тяготы войны, как это ни удивительно, не мешают экономической устойчивости: как оказалось, основные промышленные экономики могли выдерживать войну долгие годы без риска экономического коллапса. Чем это было обусловлено?

Инновации в военной сфере

Относительная цена средств разрушения снижалась в течение столетий. Пожалуй, больше всего наше внимание пленяют заголовки, повествующие о повышении цен на такие дорогостоящие виды вооружений, как истребители-перехватчики или боевые корабли. При этом нам легко упустить из виду, что их поражающая способность выросла гораздо сильнее, чем стоимость. Сегодня с помощью одного чемоданчика можно вмиг превратить большой город в пепел. Два поколения назад на это ушла бы целая ночь бомбардировок не менее тысячи самолетов. За несколько поколений до этого, чтобы сровнять город с землей, целой армии нужно было бы несколько недель или месяцев вести непрерывные боевые действия (с непредсказуемым результатом).

Сказать, что капиталистическая промышленность сыграла огромную роль в этом процессе, в первую очередь посредством механизации, – это почти банально. Капитализм произвел механизацию вооружений, процесса их производства и развертывания, а также средств транспортировки войск. Как ни странно, это воздействие можно переоценить, и на это есть несколько причин.

Во-первых, долгосрочное снижение реальной стоимости вооружений началось раньше промышленного капитализма. Индустриальная революция продлила и ускорила тенденцию, которая работала раньше. Как показал Филип Хоффман (Philip Hoffman 2010, 2012), реальная стоимость вооружений начала падать со времен позднего Средневековья, задолго до начала капитализма. Быстрее всего она снижалась в Европе. Движущей силой этого процесса было военное противостояние феодальных правителей, а не рыночная конкуренция капиталистических фирм. Устойчивость сравнительных преимуществ Европы в сфере того, что Хоффман называет «пороховыми технологиями», обусловливалась ее политической раздробленностью, отсутствием природных границ и конкуренцией правителей. Капитализм подхватил эту тенденцию и сильно способствовал ее ускорению – но не породил ее.

Во-вторых, хотя прогресс вооружений при капитализме главным образом совершался благодаря такому механизму, как конкуренция частных производителей, рынок формировался усилиями государства, и в тех немногих странах, которые поддерживали крупную оборонную промышленность, конкуренция была (и остается) крайне несовершенной. Для поддержки инноваций в сфере военных технологий применяются субсидии. Чтобы добиться желаемых контрактов, используются методы лоббизма и горизонтальный (а также вертикальный) сговор. Столь же обычное для отрасли явление – изменение условий контракта после его заключения. Эти черты, характерные для оборонной промышленности при капитализме, во многом повторялись и при национал-социализме и коммунизме (Buchheim and Scherner 2006; Harrison and Markevich 2008a, 2008b; Markevich and Harrison 2006; Milward 1965; Overy 1994).

Если мы ограничимся рассмотрением лишь качественного усовершенствования военных технологий, происходившего в XX веке в результате соперничества различных общественных систем, то выяснится, что первенство принадлежало капиталистической экономике. Трудно, однако, сказать, свидетельствовало ли это о сравнительных преимуществах капитализма в этой сфере (то есть о превосходстве над другими системами) или об эффекте дохода (то есть о том, что капиталистические экономики находились на более высоком уровне богатства и поэтому опережали экономики другого типа во всем, включая инновации в сфере военных технологий).

Способность взимать налоги

Достижением, которое больше всего выделяло капитализм на фоне других исторических эпох, было громадное усиление фискального потенциала государства. Предпосылки для этого создала коммерческая революция XVII–XVIII веков. Охватив сначала Голландскую республику, а затем Англию, она отделила экономические отношения от политики, а государственную казну от личных средств короля. Она установила верховенство закона в сфере частной собственности, контрактов и обмена, даже если одной из сторон контракта выступал король. В результате богатые слои общества стали уплачивать налоги гораздо охотней, а возможность правительств привлекать займы чрезвычайно расширилась (Bonney 1999; Ferguson 2001; гл. 11 первого тома; Hoffman and Rosenthal 1997; O’Brien, 2005, 2011, гл. 12 первого тома).

Фискальная революция открыла правительствам доступ к неслыханным финансовым ресурсам. Стремительный выпуск облигаций давал возможность занимать деньги у бизнеса благодаря убедительности гарантий возврата, что позволяло государствам набирать мощь еще быстрее. Эта мощь достигла такой точки, что во время Второй мировой войны возникла угроза для безопасности гражданского «тыла» государств. Впервые в истории такая относительно развитая экономика, как Германия, оказалась на краю гибели из-за того, что ее правительство могло тратить на войну сколь угодно много (Feldman 1966).

В то же время в аграрных государствах Центральной и Юго-Восточной Европы фискальная революция запаздывала. В Первую мировую войну отчетливо наметился разрыв между экономиками Франции и Германии, выделявшими на ведение боевых действий не менее половины ВВП, и Австро-Венгрией и Турцией, которым, несмотря на все усилия, удавалось выделять на эти цели не более одной трети (Broadberry and Harrison 2005). Неспособность австрийцев и османов собрать достаточный объем налогов, привлечь займы и централизовать поступления в казну, а также направить их на ведение войны в итоге стала важной причиной их поражения (Pamuk 2005; Schulze 2005).

Фискальное превосходство либерального капитализма, со всей отчетливостью проявившееся в начале XX века, оказалось недолговечным. В 1930-е годы государства все в большей мере основывали промышленную мощь на ослаблении роли частной собственности, уменьшении исполняемости контрактов и снижении восприимчивости цен к изменениям в спросе и предложении, предпочитая продвигать собственную геополитическую повестку, пусть и в ущерб верховенству закона и свободе предпринимательства. Иными словами, в новых государственных режимах стало меньше «капиталистического»: нам они известны как разновидности фашизма и коммунизма. Во время Второй мировой уровень военных расходов в Британии и Америке вновь поднялся до половины национального дохода и выше, тогда как Германия, Япония и Советский Союз направляли на войну еще больше – 60 %, а на отдельных временных отрезках и 70 % национального дохода (Harrison 1998). Это была вторая фискальная революция.

Первая основывалась на придании прозрачности государственным расходам и верховенстве закона, а вторая опиралась на националистическую идеологию и подавление непокорных современными методами. Националистическое полицейское государство стало действенной заменой прозрачного правового регулирования. Идеология и репрессии обеспечили Гитлеру, Сталину и японскому милитаризму аппарат принуждения, позволивший им осуществить гораздо более масштабную мобилизацию общества и гораздо сильнее централизовать ресурсы не только по сравнению с традиционной бюрократией, которой они пришли на смену, но и по сравнению с либеральным капитализмом. В 1945 году настал конец для фашизма и ультранационализма, но не для коммунизма. Именно способность Советского Союза направлять ресурсы в оборонный сектор, имевший приоритетное значение и пользовавшийся различными привилегиями, обеспечила ему статус сверхдержавы, несмотря на посредственные результаты в области экономики (Harrison 2001: 81).

В распоряжении у капитализма был и еще один метод мобилизации налоговых ресурсов – его давала трансформация сельского хозяйства. В традиционном аграрном обществе для бюрократии село служило важным источником ренты, хотя для того, чтобы собрать прямые налоги с мелких натуральных крестьянских хозяйств и централизовать поступления, приходилось нести большие транзакционные издержки и мириться с оседанием больших сумм у прослойки землевладельцев и откупщиков. Урбанизация и расширение обмена между городом и деревней позволили обложить крестьян косвенными налогами, установив для них менее выгодные условия торговли. В сущности, такие сдвиги оказались неизбежным результатом мобилизации ресурсов для ведения войны, которая перенаправляла часть производственных мощностей с обслуживания деревни на обеспечение нужд войны. В такой ситуации крестьяне, еще не перешедшие или не вполне перешедшие на капиталистические принципы ведения хозяйства, предпочли «отгородиться от внешнего мира». Они решили, что будут вести автаркическое существование и оставлять всю продукцию при себе, оставляя без удовлетворения потребности в продовольствии промышленных рабочих и солдат (Broadberry and Harrison 2005; Offer 1989). Во многих странах Центральной и Восточной Европы во время мировых войн домашнее хозяйство смогло в значительной степени защититься от притязаний государства на его ресурсы. Это приводило к общему недоеданию, а местами – к голоду.

В Британии и Америке, где капиталистические фермы были полностью встроены в общую экономическую систему, они не могли «отгородиться от внешнего мира». На все стимулы и меры контроля военного времени они отзывались столь же восприимчиво, как и любой другой вид бизнеса. Сельскохозяйственное производство быстро расширилось (в британском случае) и изменило свою структуру, увеличив калорийность продукции, получаемой с гектара земли. Производилось меньше масла и мяса и больше зерновых и картофеля, в результате никто не голодал.

Диктаторы, управлявшие странами с огромным крестьянским населением, пошли совсем другим путем. Державы Оси решили, что столкновения с крестьянством можно избежать, переложив бремя голода на оккупированные территории иностранных государств. И голодание там действительно началось, что, однако, не обеспечило им ожидаемой доступности продовольствия (Collingham 2011). Сталин нашел более надежный выход в создании коллективных хозяйств, которые должны были не позволить советскому крестьянину «замкнуться в себе» (Harrison 2011). Принудительная коллективизация сопровождалась насилием того же порядка, что и во время Гражданской войны, и привела к миллионам жертв голода. В результате возникла система сельского хозяйства хотя и менее производительная, но зато более удобная для государственного контроля. Она не позволила избежать новых смертей во время войны, однако не дала последней раздробить советскую экономику.

Иными словами, капитализм доказал, что он способен справиться с мобилизацией ресурсов для ведения войны лучше. Как ни парадоксально, но это было обусловлено тем, что государство подчинялось собственным законам так же, как и частные лица. Это преимущество оказалось временным и исчезло, как только современные диктаторы научились обходить ограничения, традиционно сковывавшие авторитарные режимы.

Управление военными рисками

Энджелл (Angell 1911) и его последователи, такие как Халл (Hull 1948), полагали, что обретение капитализмом глобального характера положит начало долговременному миру в силу той взаимосвязи, которую внешняя торговля устанавливает между государствами-партнерами. Считалось, что коммерческие связи создают в мировой экономике эффекты комплементарности, достаточно мощные, чтобы превратить некогда соперничавшие друг с другом нации в международных партнеров, накрепко привязанных друг к другу глобальными цепочками поставок. Закрытие границ в периоды конфликтов грозило бы экономикам современного типа полной остановкой: глобальная война означала бы глобальный коллапс. Этот риск наступил бы для всех одновременно, и его нельзя было бы застраховать или отложить во времени. Следовательно, не склонные к риску правительства стали бы остерегаться войны.

Действительная историческая связь между войной и торговлей выглядит иначе. С XVIII века экономики, для которых была в наибольшей степени характерна открытость в многосторонней торговле, имели вместе с тем наиболее защищенную военно-стратегическую позицию. Выяснилось, что торговля на дальние расстояния не просто не является источником военных рисков, но и служит инструментом для управления ими. Как показали две мировые войны, военные союзы, которым лучше удавалось встраивать внешний мир в свою экономику, лучше справлялись и с международным размещением производства продовольствия, а также лучше противодействовали угрозам (Broadberry and Harrison 2005; Harrison 1998). В тех странах, которые в мирное время сопротивлялись глобализации, в военное время население недоедало, а временами умирало от голода (Collingham 2011). Иными словами, «коммерческий» потенциал для ведения войны заслуживает не меньшего внимания, чем технологический и налоговый, сделавший ведение современной массовой войны возможным (Harrison and Wolf 2012)[134].

Каким образом глобализация помогла в управлении военными рисками, показывают Мартин, Майер и Тёниг (Martin, Mayer, and Thoenig 2008). На основе данных с 1970 по 2000 год они выявляют двойственное влияние торговли на желание воевать. Рассмотрим произвольную пару стран. Чем больше одна страна пары торгует с другой, тем более вероятно, что между ними сохранится мир. Но по мере увеличения торговли с третьими странами эта вероятность снижается. Двусторонняя торговля сокращала частоту войн между партнерами, многосторонняя торговля – ее увеличивала.

Одна из самых фундаментальных исторических тенденций – снижение издержек торговли (Jacks, Meissner, and Novy 2008). Предположим, что у руководства некоей страны появилась причина вступить в войну со своим соседом. Если издержки торговли велики, то других торговых партнеров, кроме потенциального противника, нет. Заместить импорт продовольствия и топлива из этой страны нечем, следовательно, страна будет вынуждена перейти к автаркии. Цепочки поставок, образовавшиеся в мирное время, распадутся, внутренние цены на продовольствие и топливо возрастут. Время, которое придется существовать в состоянии автаркии, неизвестно, поскольку зависит от длительности войны, а она подвержена случайности. Следовательно, риски долговременного нарушения торговли и связанные с этим экономические потери высоки. Напротив, если издержки торговли низкие, страна может покрыть часть рисков, вызванных войной, прибегнув к помощи остального мира: к примеру, она легко может заместить импорт, поставлявшийся соседом. Выпавшие звенья в цепочке поставок можно заменить другими. Таким образом, низкие издержки торговли дают стране возможность воевать с соседом, продолжая торговать с остальным миром.

Снижение издержек торговли под влиянием глобализации сокращало рыночные риски, которые странам приходилось учитывать при решении о вступлении в войну. Какое все это имеет отношение к капитализму? Падение издержек торговли происходило и до наступления современной эпохи. Задолго до начала капитализма инновации в сельском хозяйстве, морском транспорте и институте контракта вызывали постоянные преобразования в средиземноморской торговле. Величайшая в глобальной торговле революция, вызванная зарождением атлантической экономики, совершилась еще на заре капиталистической эпохи (Acemoglu, Johnson, and Robinson 2005). В лучшем случае из этого можно заключить, что при капитализме этот давний процесс продолжился.

Война как «бесплатный обед»

Существует устойчивое мнение, что без войн капитализм скатился бы в депрессию (см., например, Baran and Sweezy 1966; Steindl 1952). Философия «военного кейнсианства» утверждает, что для капиталистической экономики характерна тенденция к недостаточному спросу и без вливаний спроса в круговорот доходов началась бы стагнация. Согласно этой точке зрения военные расходы, финансируемые за счет долга, помноженные на кейнсианский мультипликатор, позволяют восполнить эту нехватку спроса. Даже если это рассуждение справедливо, отсюда не следует правильность утверждения «капитализм означает войну». Скорее, это еще раз говорит о том, насколько дешевыми стали боевые действия. Если эта логика верна, то получается, что при капитализме войны не влекут никаких затрат. Выходит, что если бы правительство не стало выделять деньги на вооружения и армию, то затраченные на них ресурсы остались бы неиспользованными. В таком случае война была бы сродни «бесплатному обеду». И обед этот был бы съеден не потому, что мы голодны, а потому что он бесплатен.

Часто в подтверждение этой теории приводят три исторических примера. Первый – это выход Германии из Великой депрессии под действием четырехлетних планов Гитлера. Тогда безработица в Германии упала с 29,9 % работающего населения в 1932 году до 1,9 % в 1938 году. Эта кейнсианская легенда восходит к Джоан Робинсон (Joan Robinson 1972: 8), которая утверждала, что «Гитлер нашел способ вылечить безработицу еще раньше, чем Кейнс объяснил, почему он может сработать». Еще один пример – это мощный подъем, наступивший в американской экономике с началом Второй мировой войны. Безработица в США упала с 9,5 % в 1940 году (или 14,6 %, если включить в число безработных тех, кто был занят в программах государственных работ) до 1,2 % в 1944 году. Связь между этими событиями казалась настолько сильной, что в 1948 году Пол Самуэльсон сравнил налоговую политику и атомную бомбу: «Это слишком мощное оружие, чтобы позволить отдельным лицам и правительствам играть с ним» (цит. по: Rockoff 1998: 196). Наконец, третий пример – это в целом более высокая норма военных расходов в странах НАТО на пике холодной войны в сопоставлении с предыдущими эпохами (табл. 11.1).

При более пристальном рассмотрении выясняется, что эти примеры плохо подтверждают кейнсианскую интерпретацию. В случае с Германией восстановление началось еще до того, как Гитлер пришел к власти. С помощью материалов из немецких архивов Ритшль (Ritschl 2002) реконструировал финансовую статистику и выяснил, что величина бюджетного дефицита, которая соответствовала уровню полной занятости, была до 1936 года очень небольшой, поэтому государственные расходы не могли объяснить происходившего восстановления. Из анализа Ричля следует, что статистические методы не позволяют хотя бы с минимальной достоверностью идентифицировать эффекты мультипликатора (это соответствует выводам современной макроэкономической теории), поскольку доход домохозяйств был одним из наиболее слабых факторов, влиявших на потребительские расходы. Национал-социалисты не стремились восстановить экономику с помощью мультипликатора, а наоборот, ограничивали потребление, чтобы высвободить ресурсы для государственных инвестиций и перевооружения экономики.

ТАБЛИЦА 11.1

Военные расходы в четырех странах, 1870–1979 годы (в процентах от ВВП)

Источники: 1870–1913 и 1920–1938 годы – Eloranta and Harrison (2010); после 1913 года – Murdoch and Sandler (1984).

Что касается опыта США, то, как отметил Роберт Хиггс (Robert Higgs 1992), в период с 1940 по 1944 год федеральное правительство направило 22 % рабочей силы довоенного времени в вооруженные силы. «Для осознания важности этого факта, – писал он, – не нужно никакой макроэкономической модели». Более показательны события послевоенного времени. Хотя в период с 1944 по 1947 год военные расходы США упали на 37 % ВВП, в этот период было создано 3,9 млн гражданских рабочих мест (Rockoff 1998: 83, 101). В Западной Германии демилитаризация экономики аналогичным образом привела не к стагнации, а стала прологом для «экономического чуда» (Wirtschaftswunder).

Говоря более обобщенно, гипотеза о том, что стабилизация капитализма перед войной – это результат военных расходов, не находит подтверждения в статистических данных. В 1960-е годы доля военных расходов в ВВП в странах НАТО сильно коррелировала с абсолютным объемом ВВП и совсем не коррелировала с душевым ВВП (Olson and Zeckhauser 1966; Smith 1977). Иными словами, объем средств, выделяемых на оборону, объяснялся взаимными положительными экстерналиями от принадлежности к военному блоку и выбором между «пушками» и «маслом», а не недопотреблением. С началом «Великого успокоения»[135] в 1970-е годы экономический рост на Западе стал более стабильным, а безработица упала, однако военные расходы не имели к этому никакого отношения, так как в различных странах продолжила действовать тенденция к снижению их доли (Smith 2009: 99-102). Во время недавней рецессии некоторые консерваторы (см. например: Feldstein 2008) выступили с призывом использовать военные расходы как меру контрциклической политики, однако, по всей видимости, их слова не были услышаны.

Что же касается теории, то вывод, к которому склоняется современная макроэкономика, гласит, что при условии стабильного целевого уровня инфляции (устанавливаемого центральным банком) и стабильного бюджетного правила (устанавливаемого налоговыми службами) в конкурентной капиталистической экономике в краткосрочном периоде наступает полная занятость. Можно делать разные выводы из недавней рецессии, однако едва ли кто-то может серьезно полагать, что капитализм не способен к восстановлению без всплеска военных расходов. Военные расходы не дают капитализму ничего такого, чего нельзя было бы с большей эффективностью достичь за счет гражданских расходов, сокращения налогов и смягчения денежной политики.

Склонность к развязыванию войн

До сих пор мы были заняты вопросом, снизил ли капитализм издержки ведения войны. Вопрос о том, насколько он предрасположен к развязыванию боевых действий, оставался за рамками повествования. Даже если бы капитализм, наоборот, гораздо больше был склонен к миру, склонность эта была бы устойчива и сохранялась бы во времени, снижение альтернативных издержек означало бы учащение войн. Кроме того, вопрос можно поставить и более радикальным образом. Для этого стоит допустить, что капитализм, или, вернее, капиталисты могут получать от войны специфические выгоды, вследствие которых вооруженному конфликту систематически отдается предпочтение как средству разрешения внутренних или внешних проблем.

Военный лоббизм

На первый взгляд поиск связи между капитализмом и милитаризмом может показаться странным. Когда Чарльз Тилли писал «Война создала государство, а государства создали войну», он говорил о докапиталистической эпохе (Tilly 1975: 42). Еще в XVIII веке о Пруссии говорили, что это «не страна со своим войском, а войско со своей страной» (Фридрих фон Шрёттер, цит. по: Blackbourn 2003: 17). Расцвет капитализма отделил экономику от политики и привел к децентрализации экономической власти. Накопление мобильного промышленного, финансового, человеческого и социального капитала снизило значение недвижимых природных ресурсов и территорий, к которым они были привязаны. А современная торговля создала для государства большое число новых забот, помимо солдат и пушек. В силу всех этих явных причин следовало бы ожидать, что у капиталистических обществ охота сражаться пропадет.

Представление, что капитализм не только означает войну, но и стремится к ней, покоится на двух основаниях. Первое – это простой довод post hoc ergo propter hoc (лат. после – значит впоследствии): сначала возник капитализм, затем – глобальная война. Второе – это мрачный взгляд на мир, который оспаривает лежащий на поверхности факт, что капитализм приводит к децентрализации экономических решений и что демократически избранное правительство действительно осуществляет функции правления. Напротив, согласно этой точке зрения, отделение бизнеса от государства – лишь ширма, за которой невидимо от посторонних глаз плетутся заговоры и совершается лоббирование, что вредит и праву частной собственности, и демократии.

Владимир Ленин, писавший во время Первой мировой войны (Ленин 1969), полагал, что его взору предстает процесс борьбы первых транснациональных компаний за долю на мировом рынке и образования ими коалиций с целью подтолкнуть свои правительства к переделу сфер колониального влияния, выгодному частным лицам. В период между мировыми войнами, как в Германии, так и в Америке, публицисты обвиняли национальные бизнес-элиты в том, что они стремятся развязать войну ради прибылей (список обвинений против «торговцев смертью» можно найти в: Engelbrecht and Hanighen 1934). После окончания Второй мировой американский президент Дуайт Д. Эйзенхауэр (Eisenhower 1961) предупреждал о политических угрозах, которые создает в мирное время большой «военно-промышленный комплекс». Более современные представители той же традиции говорят о «нефтяных войнах» (Pelletiere 2004) и «капитализме катастроф» (Klein 2007).

Мы будем распутывать этот сложный клубок шаг за шагом. Действительно ли корпорации ждут прибылей от войны? Приносит ли она прибыли? Важны ли для бизнес-элиты связи с властью? Используются ли эти связи, чтобы посредством лоббизма заполучить военные контракты? Имеет ли такая деятельность аналоги при антикапиталистических и некапиталистических режимах?

Начнем с ожиданий: пускай война – это результат заговора капиталистов, однако на поверку выходит, что бизнесмены, как правило, не слишком довольны теми результатами, к которым приводит этот заговор. Найл Фергюссон и другие авторы, приводят данные, свидетельствующие, что внезапное начало Первой мировой войны привело к падению цен на облигации и росту безработицы в Лондоне, Париже и Берлине (Ferguson 1998: 186–197; Lawrence, Dean, and Robert 1992). На Уолл-стрит разгорелась такая паника, что Нью-Йоркская фондовая биржа не открывалась до конца года.

Если брать шире, курс акций можно рассматривать как показатель, отражающий вероятностные ожидания прибылей, существующие у владельцев капитала. Тезис о том, что владельцы акций оценивают вероятность наступления войны в положительном ключе, не находит подтверждения. Рис. 11.1 показывает значения промышленного индекса Доу-Джонса на закрытии торгов в Нью-Йорке в течение десяти дней до и десяти дней после начала восьми войн XX века (значения в день начала войны опущены). Лишь в двух случаях котировки поднялись, в пяти случаях они упали, а в двух случаях биржи закрылись (на срок более четырех месяцев после внезапного начала Первой мировой войны в Европе и на четыре дня после событий 11 сентября в США). Медианное изменение в котировках акций во всех четырех кризисных эпизодах составило минус 5,3 %.

После того как шанс наступления войны реализовался, должны реализоваться и прибыли от войны. Принесли ли войны частному бизнесу прямые выгоды? Прежде чем мы сможем понять, выступали ли корпорации за войну, нужно понять, выгодна ли она для них. Многие думали, что так оно и есть. Во время Первой мировой как в Британии, так и в Германии многие выражали недовольство военными прибылями промышленности и людьми, их получавшими. В большинстве стран крупные войны приводили к сокращению доходов и ослаблению системы социальной поддержки, как основанной на помощи родственников, так и государственной – следовательно, к тяготам для бедных и уязвимых слоев населения. Отсюда было легко сделать вывод, что богатыми война использовалась как возможность для перераспределения дохода в свою пользу (а отсюда еще легче вытекало предположение, что именно этим богатые и руководствовались, приближая начало войны).

Первыми, кто выдвинул тезис о том, что прибыли от Первой мировой войны привели к дестабилизации распределения доходов между общественными классами в Германии, были Герд Хардах (Hardach 1977: 106–107) и Юрген Кока (Kocka 1984). Хардах сделал вывод: «Эти сведения говорят не столько о порабощении большого бизнеса государственной машиной, сколько об обратном». Батен и Шульц (Baten and Schulz 2005) и Альбрехт Ритшль (Ritschl 2005) решили перепроверить истинность таких заявлений. Батен и Шульц выяснили, что видимость роста неравенства возникает из-за двух ошибок – отсутствия поправки на инфляцию при измерении прибылей и ошибки выборки в данных о прибылях. Если взять более широкую выборку больших предприятий, то выходит, что реальные прибыли крупной немецкой промышленности снизились в той же мере, что и доходы рабочих и, следовательно, доля труда в национальном доходе после небольшого повышения вернулась в 1917 году на уровень, близкий к 1913 году. К схожим выводам пришел и Ритшль, который, независимо от других исследователей, сопоставил данные о реальных доходах и реальном объеме производства. Чтобы понять, какие выводы следуют отсюда относительно доходов в вершине распределения, нужно напрямую обратиться к сравнительным историческим данным Аткинсона, Пикетти и Саеза (Atkinson, Piketty, and Saez 2011). Они показывают, что во время войн доля личных доходов сверхбогатых в каждой воюющей нации резко снижалась, и это происходило во всех странах, данными по которым мы располагаем.

РИС. 11.1

Значение промышленного индекса Доу-Джонса на закрытии торгового дня

Источник: http://measuringworth.com/datasets/DJA/

(дата обращения – 8 июня 2011).

Примечания:

28 июля 1914: Россия объявляет мобилизацию на войну с Германией.

1 марта 1917: В американских газетах опубликована телеграмма Циммермана.

1 сентября 1939: Германия вторгается в Польшу.

7 декабря 1941 года: Япония совершает налет на Перл-Харбор.

25 июня 1950: Северная Корея вторгается в Южную Корею.

7 августа 1964: Принятие Тонкинской резолюции.

2 августа 1990: Начало вторжения Ирака в Кувейт.

11 сентября 2001: «Аль-Каида» атакует города США.

Чтобы нажиться на войне, не обязательно в ней участвовать. Так, корпорации нейтральных Нидерландов сразу же после начала в 1914 году войны избавились от конкурентного давления, реальные зарплаты упали, а национальный доход на время перераспределился в пользу прибылей (Klemann 2007). То же происходило и в нейтральной Аргентине, где в период с 1940 по 1943 год доля 1 % наиболее богатого населения в совокупном личном доходе увеличилась с одной пятой до более чем одной четвертой (Atkinson, Picketty, and Saez 2011: 44). Несмотря на это, пока не нашлось человека, который обвинил бы в развязывании Первой мировой войны голландские корпорации, такие как Philips и Unilever, а Второй мировой войны – аргентинских производителей говядины.

Мнение, что владельцы корпораций способны использовать условия войны для увеличения своих прибылей, так прочно засело в популярном сознании потому, что его дополняет образ таинственного организованного военно-промышленного лобби, действующего где-то за кулисами. Следовательно, пора рассмотреть политическую деятельность корпораций, которой посвящена обширная литература. Адам Смит отмечал, что встречи «представителей одного и того же вида торговли или ремесла», как правило, заканчиваются «заговором против публики». Перейдем к фактам: лоббируют ли владельцы корпораций свои политические интересы и жертвуют ли для этого деньги тем, кто у власти? Да, постоянно (Hillman, Keim, and Schuler 2004). Важны ли для них связи с политиками? Снова да. В странах с относительно высоким уровнем коррупции, таких как Индонезия и Малайзия, наличие связей с правящей партией повышает капитализацию компании (Fisman 2000; Johnson and Mitton 2003). После президентских выборов 2000 года в США, на которых Буш победил Гора, нефтяные и табачные компании выиграли в капитализации, а правовые фирмы – потеряли. Немецкие фирмы, до 1933 года делавшие пожертвования нацистской партии или открыто ее поддерживавшие, после прихода Гитлера к власти также приобрели в стоимости (Ferguson and Voth 2008).

В капиталистических обществах кулуарное лоббирование существует. Кому в этих отношениях принадлежит инициатива: желающим получить влияние владельцам корпораций или продажным политикам? Разобраться в этом может помочь история. В частности, предвыборный фонд, позволивший Гитлеру прийти в марте 1933 года к власти, был образован именно на встрече с немецкими промышленниками. Но ведь список приглашенных определял сам Гитлер, открывший встречу с шантажа и угроз в адрес тех из присутствующих, кто откажется его поддержать (Tooze 2006: 99-106). Иными словами, его корпоративные спонсоры не упустили появившуюся возможность, однако создал ее Гитлер и он же создал условия, при которых появлялся стимул ею воспользоваться.

Две мировые войны обеспечили германскому капитализму плохую репутацию (во многом заслуженную).

И все же связь между интересами промышленников и войной сложней, чем обычно предполагается. К примеру, немецкий промышленник Хуго Штиннес во время Великой войны стоял на милитаристских и империалистических позициях, однако и до, и после нее был сторонником экономического либерализма и свободной торговли. Виной тому были, согласно Фельдману (Feldman 2000), обстоятельства:

Война диктовала Штиннесу новые внешние условия, и к ним нужно было приспосабливаться, так же как к забастовкам, разгоравшимся периодически, но уже в скором времени прекратившимся <….> Приспосабливаться – значит, встречать каждый новый эпизод в полнейшей готовности. Именно такую грандиозную задачу, полную неконтролируемых условий, и приходилось решать Штиннесу в военное время.

Изучение истории немецкой индустрии и промышленников в период Третьего рейха указывает на те же выводы. До 1930 года большой бизнес обращал мало внимания на нацистскую партию и Гитлера, который стремился лишь убедить деловых людей, что их интересам ничто не угрожает, и нейтрализовать оппозицию, исходившую из этих кругов. Затем многие ведущие предприниматели превратились в «добровольных партнеров» Гитлера по реализации его планов расширения Третьего рейха (Tooze 2006: 134). По мере того как Гитлер шаг за шагом воплощал свои планы, послушное большинство предпринимателей легко приспособилось к новым условиям, в частности согласилось с идеей, что принудительный труд можно сделать постоянным источником рабочей силы (Mommsen 2005: 182). Таким образом они смирились с все более неизбежной перспективой, а затем и фактом войны. Что касается планов развязать конфликт и решения привести их в жизнь, то они принадлежали политическим деятелям, обсуждавшим их с бизнесменами достаточно спокойно – пока власть нацистов не стала достаточно прочной.

Густав Крупп, в чьих кузницах ковались победы Гитлера и на чьих заводах подвергался эксплуатации труд до 100 тыс. рабов, поддерживал режим Гитлера уже на раннем этапе. Но до 1933 года, как показал Ричард Овери (Overy 1994: 119–143), Крупп был обычным консерватором. Его главной целью было сохранить контроль семьи над фирмой и избежать судьбы Хуго Юнкерса, которого оппозиционность нацистским планам привела к экспроприации бизнеса. Как и Хуго Штиннес, он приспосабливался к реалиям, которые не мог изменить. В своей истории I.G. Farben Питер Хайес говорит: «не так важно понять, почему зло творят плохие люди, сколько понять, почему его творят хорошие люди» (Hayes 2001: xxi). Ведущие предприниматели, раньше опасавшиеся национал-социализма и державшиеся от него в стороне, угодили к нему в нравственный плен и стали соучастниками его ужаснейших преступлений, включая холокост.

Но подчинились не все. Немногие, такие как Юнкерс, сопротивлялись исходя из соображений общественного блага. Основываясь на более практических соображениях, Ялмар Шахт, банкир, занявший пост экономического министра Гитлера, подал в отставку в 1937 году, не согласившись со стоимостью расходов на перевооружение. Сопротивляться режиму он начал лишь позднее.

И все же открытое противостояние планам нацистов в деловых кругах было редкостью. Тем показательней противоборство Германа Геринга со сталепромышленниками в 1937 году. Стремясь к автаркии, Геринг хотел, чтобы сталелитейная промышленность перестала использовать импортную железную руду. В декабре 1936 года он потребовал инвестиций в разработку внутренних месторождений, где уголь был худшего качества. Промышленники Рурской области сопротивлялись по ряду причин, в том числе и из-за опасений, что после того, как вложения будут сделаны, нацистское правительство начнет вытягивать из них деньги, диктуя более низкие цены на сталь. Хотя их коалиция быстро распалась, в результате образовался государственный сталелитейный гигант «Рейхсверке Герман Геринг». Шахт подал в отставку, победу одержал нацистский лидер (Schweitzer 1964: 537–547). РГГвпоследствии превратился в крупный конгломерат, ставший проводником немецких инвестиций на территории оккупированных европейских стран (Overy 1994: 144–174).

В Японии класс предпринимателей, при всей своей консервативности и патриотизме, стремился сохранять трезвую голову. Ведущие предприниматели были встроены в политическую систему через партийное представительство и неформальные связи с политиками (Von Staden 2008). В 1930-е годы, однако, их влияние оказалось под угрозой и стало все больше ослабевать в связи с расцветом японского «ультранационализма», враждебного по отношению к частной собственности и индустриализации. Сторонники крайнего милитаризма сформировали политическую базу в сельской местности, выдвинув план колонизации Восточной Азии, и стали наносить все более мощные удары по предводителям консерваторов, отдававших предпочтение не военным авантюрам, а финансовой ортодоксии (Collingham 2011). Представители вооруженных сил постепенно захватили контроль над правительством.

Хотя впоследствии дзайбацу (яп. «денежные кланы», ведущие японские конгломераты) прославились как столпы японского милитаризма, в этой опасной ситуации они вели себя в целом так же, как и аналогичные структуры в Германии. Японский бизнес использовал возможности, казавшиеся ему прибыльными, взваливал на свои плечи обязательства по обеспечению войны, от которых он не мог отказаться, и принимал государственное финансирование, целью которого было создать у него стимулы работать на войну. Как показал Такао Сиба (Takao Shiba 1994), в случае с корпорацией «Мицубиси» в 1930-е годы это означало постоянное откладывание планов по развитию гражданского автомобилестроения в пользу производственных директив, получаемых от военных. В то же время корпорация «Кавасаки» была готова создавать новые мощности специально под военный спрос, избегая дополнительных рисков благодаря государственному капиталу. Как только подошло время полноценной войны, руководство армии и флота ввело законодательные меры, благодаря которым частные промышленные предприятия помещались под их прямой надзор. Эти меры встречали сопротивление до тех пор, пока не стало ясно, что лишь фирмы, согласившиеся с военным надзором, получат ресурсы и рабочую силу. В то же время, полностью отвечая на военные запросы Японии, и «Мицубиси», и «Кавасаки» проводили мероприятия, позволившие им сохранить фундамент для независимой деятельности в послевоенное время.

Общим во всех этих исторических нарративах является «первичность политики» (Mason 1968). И в Японии, и в Германии инициатива принадлежала руководству страны. Действия корпораций имели ответный, оборонительный и оппортунистический характер. Пусть это и не большая заслуга, однако говорить о лоббировании войны капиталистами не приходится. Подводя итог истории с Круппами, Овери (Overy 1994: 94) пишет: «Политическая гегемония нацистов в конечном счете не позволила немецким капиталистам действовать, как капиталисты». Эти истории показывают не то, как большой бизнес изменял правительство, а как «большое» правительство переключило бизнес с извлечения прибылей в процессе конкуренции к извлечению ренты, поставив его в зависимость от государственных контрактов и субсидий.

Что касается других стран, то свидетельств о лоббистском влиянии военно-промышленного комплекса в межвоенное время мало. Уилсон и Элоранта (Wilson and Eloranta 2010) подробно разобрали практику оборонных заказов межвоенного периода в четырех демократических странах (Великобритании, Соединенных Штатах, Швеции и Финляндии). Им удалось показать, что демократические институты ставят надежные преграды получению прибыли от перевооружения. В своей ревизионистской работе Эджертон (Edgerton 2006) в качестве наиболее раннего примера военно-промышленного комплекса приводит «государство войны» (warfare state) в межвоенной Британии, во главе которого, однако, стояли эффективные технократы, а не жадные капиталисты и продажные политики. Как показал Роберт Хиггс (Higgs 1993), накануне Второй мировой войны американские деловые круги испытывали недоверие к администрации Рузвельта и не стремились осуществлять военные инвестиции, опасаясь, что после того, как они это сделают, государство начнет вмешиваться в промышленность и не позволит им заработать на своих вложениях.

Трудно найти страну, где влияние корпоративных денег на политику было бы более осязаемо, чем в Соединенных Штатах послевоенного периода. Роберт Хиггс составил модель стратегического взаимодействия в период холодной войны между американскими избирателями, производителями оборонного сектора и политиками (Higgs and Kilduff 1993; Higgs 1994). Из модели следует, что фирмы оборонного сектора обеспечивали избирателей рабочими местами, а политиков, ищущих поддержки избирателей, – средствами на избирательную кампанию. Взамен они получали раздутый военный бюджет, который приводил к разросшемуся оборонному комплексу и завышенным частным прибылям. В проигрыше оставались налогоплательщики и вооруженные силы, так как средства военного бюджета отвлекались на покупку оборудования, которое было им не нужно и которое они не могли использовать. Выгоды сосредоточивались в руках узкой группы оборонных корпораций и наемных работников и были хорошо осязаемы, а потери в эффективности рассеяны по всему обществу и плохо видны. Таким образом, возникали все необходимые условия для того, чтобы создавался эффект отклонения в сторону статус-кво[136], согласно определению Фернандеса и Родрика (Fernandez and Rodrik 1991).

Но даже теоретически этот круговорот не может продолжаться вечно. В конце концов, придя к избирательным урнам, граждане способны положить этому конец. С точки зрения эмпирических данных, баланс общественных настроений по вопросу, нужно ли повышать или снижать военные расходы, являлся ключевым фактором их действительного повышения или снижения. Одно поколение политиков за другим трудилось над тем, чтобы убедить общественность в существовании угроз ее безопасности и наличии уязвимостей в обороне, но в конечном счете им не было дано контролировать настроения избирателей. В открытом обществе поддержка военных со стороны общественности имеет пределы и сдерживается двумя обстоятельствами: во-первых, чтобы пускать больше ресурсов на военные цели, нужно повышать налоги, а во-вторых – война ведет к гибели людей. «Людские потери и налоги» – это главное, что, согласно Хиггсу, ограничивает могущество военно-промышленного комплекса.

С учетом этого вывода, что можно сказать о различных видах некапиталистического строя? Самая очевидная черта, отличавшая советский военно-промышленный рынок от рынка США, – это его непрозрачность и неподотчетность обществу. В послевоенное время советский оборонный сектор потреблял более высокую долю национальных ресурсов, чем оборонный сектор США (Firth and Noren 1998). Если верно, что корпоративное лобби в Америке добивалось выделения государственных ресурсов на военные разработки, то и советские разработчики вооружений действовали таким же образом. Конечно, при этом им нужно было проявлять большую осторожность, зная склонность Сталина везде усматривать злой умысел (Harrison 2008; Harrison and Markevich 2008b). Государственные органы, которые при Сталине отвечали за строительство оборонных предприятий, с большим размахом и желанием использовали принудительный труд (Harrison 1994; Simonov 2000). Эти беглые сравнения не позволяют нам сказать, что капитализм был более безнравственным, чем коммунизм. Напротив, прозрачность и подотчетность, характерные для демократического политического процесса, накладывали на власть военно-промышленного комплекса в Америке ограничения, которых при коммунизме не было.

Однажды Дэвид Холлуэй (Holloway 1980: 158) следующим образом прокомментировал утверждение, что «у Советского Союза нет своего ВПК, он и есть ВПК». «Пожалуй, это чересчур смелое утверждение, – писал он, – однако оно верно отмечает тот факт, что Советский Союз был поглощен созданием военной мощи до такой степени, что становится трудно говорить об отдельном ВПК, действующем внутри государства»[137]. В своей недавней статье Конторович и Вайн (Kontorovich and Wein 2009) задаются вопросом: «Что максимизировали советские лидеры?». Основываясь на выявленных предпочтениях в размещении ресурсов («высокая доля военных расходов в ВВП, низкая доля потребления, высокая доля инвестиций, направляемых преимущественно в тяжелую промышленность»), они приходят к заключению: не прогресс «социализма», не экономический рост и даже не модернизацию, а военную мощь. Иными словами, места для лоббизма не оставалось – приоритет военного комплекса лежал в самой основе коммунистического режима[138].

Подведем итог: есть ли у капиталистических корпораций политические интересы? Несомненно, есть. Занимаются ли они лоббированием своих интересов и делают ли для этого пожертвования? Да, постоянно. Заставляют ли они правительства развязывать конфликты с другими странами? Примеры, подтверждающие это, трудно найти. Охотно ли они извлекают прибыль из военных приготовлений? Да, хотя силы конкуренции и открытое общество, по-видимому, налагают разнообразные ограничения на такое поведение. Охотно ли они пользуются военной добычей и подневольной рабочей силой? Да, если для этого есть возможность. Можно ли назвать эту деятельность систематической? Этому нет подтверждений. На самом деле решающим обстоятельством представляется характер государства и самостоятельные действия политиков. Коммунизм, а не капитализм, создавал более благоприятные условия для милитаризации экономики и наращивания военной мощи.

Отвлекающие войны

Билл Притчард (пресс-секретарь премьер-министра): Позвольте мне предложить: мы не будем стараться угодить прессе. Лучше – отвлечем ее внимание. Дадим ей какую-нибудь историю.

Джим Хэккер (премьер-министр): Например?

Билл Притчард: Ну, начните войну, что-нибудь в этом роде. Джим Хэккер: Начать войну?

Бернард Вулли (личный секретарь премьер-министра): Всего лишь маленькую войну[139].

Понятие отвлекающей войны предполагает, что политические лидеры ищут конфликта с внешним противником и стремятся его использовать, чтобы сплотить вокруг себя население собственной страны. Эта мысль прочно поселилась в литературе – возможно, потому, что теория интуитивно правдоподобна, а найти подходящие исторические сюжеты для ее подтверждения не составляет труда. Эта убедительность, однако, может быть обманчивой. Джек Леви (Levy 1989) отмечает, что почти все войны объяснялись желанием политиков укрепить свое положение внутри страны.

Понятие отвлекающей войны имеет к рассмотрению капитализма отношение только в том случае, если может быть показано, что политическое устройство капиталистического общества больше способствует получению выгод от внешнеполитических авантюр. Один из доводов в подтверждение этого тезиса имеет марксистские корни: поскольку капиталистическое общество носит классовый характер, оно с большей вероятностью порождает войны, цель которых – отвлечь внимание рабочих от дела борьбы за социализм. Первая мировая война устойчиво объяснялась внутренней политикой в Германии и такое объяснение служит идеальной иллюстрацией к приведенному тезису (Berghahn 1973).

Такой взгляд не очень хорошо уживается со столь же традиционным утверждением о том, что разделенное на классы общество отправить на войну труднее. Официальные советские историки Второй мировой войны утверждали, что наличие противоположных интересов при капитализме лишает рабочих желания идти на войну за свою нацию. Поэтому подтолкнуть рабочих к участию в войне можно лишь с помощью «социальной демагогии, прямого обмана, подкупа и насилия» (История Второй мировой войны 1982: 38; схожую аргументацию см. в: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1965: 80–82).

Столь же справедливо указание на то, что в капиталистических обществах правительствам удалось найти множество способов скрыть действительные издержки войны от электората, о чем на примере Соединенных Штатов говорит Хью Рокофф (Rockoff 2012: 24–27). Сюда можно включить контроль над ценами, карточную систему, призыв в армию и игнорирование будущих обязательств по выплате пенсий ветеранам и их семьям в государственном военном бюджете. Однако такие инструменты применяются не только в капиталистической экономике. Если уж на то пошло, они гораздо больше соответствуют тому методу преодоления дефицита и мобилизации ресурсов, который принят в экономике, где регулирующую функцию выполняет обычай.

Идея отвлекающей войны находит мало подтверждений в количественных эмпирических исследованиях (Levy 1989). Исключение составляют работы о применении вооруженной силы американским и британским правительствами после войны (Morgan and Bickers 1992, Morgan and Anderson 1999). Они приходят к выводу, что применение вооруженной силы вероятней, если у правительства высокий уровень одобрения, но коалиция, на которую оно опирается, начинает размываться. Вместе с тем, они полагают, что в такой обстановке масштабное использование вооруженной силы маловероятно («всего лишь маленькая война»), поскольку ожидание более высоких издержек от более крупной войны способно еще больше размыть политическую поддержку и поскольку при уже высоком градусе внутреннего конфликта любой внешний конфликт приведет скорее к поляризации, а не к консолидации поддержки.

Еще одно направление исследований указывает, что страны, где демократический режим появился недавно и не успел вполне устояться, особенно сильно подвержены рискованным авантюрам в процессе национального строительства (Mansfield and Snyder 2005). Одним из поводов для такой точки зрения послужил исторический путь демократий, возникших на территории бывшего Советского Союза и Югославии. Недавние события в Грузии, по-видимому, можно считать наблюдением за пределами выборки, подтверждающим этот взгляд.

Но предположим, что отвлекающие войны действительно существуют. Даже если это так, характерна ли для капитализма более высокая степень конфликтности, чем для других обществ, и, следовательно, более высокая склонность к превращению внутренних конфликтов во внешние? Сравнение с фашизмом приводит к простым и ясным выводам. Фашизм не порождал отвлекающих войн, потому что для фашистов война не служила отвлечением от чего-либо, она и составляла основной смысл.

Более интересный случай – коммунизм. Кажется, что «красные» режимы не использовали отвлекающие войны. Однако внутренняя легитимность советской власти, очевидно, держалась на образе внешнего врага, и всякий раз, когда советское государство вплотную подходило к военному конфликту, укреплялась. Власти СССР использовали внешнюю напряженность, чтобы оправдать контроль над передвижением, культурой и свободой выражения, а также существование секретных служб, цензуры и слежки. Когда в 1970-е годы они стали с терпимостью относиться к внешнеполитической разрядке, это подорвало их контроль над обществом. Как однажды ответил своему начальнику офицер восточногерманской «Штази», повторив впоследствии свои слова в разговоре с Тимоти Гартоном Эшем (Ash 1997: 159):

Могу ли я предотвратить это [бегство на Запад и разоблачения в западной прессе] после того, как мы подписали все эти международные соглашения об улучшении отношений с Западом, облегчении работы журналистов, расширении свободы передвижения, соблюдении прав человека?

Если иногда советская внешняя политика и была завоевательной, то агрессивный характер она сохраняла лишь до тех пор, пока не был достигнут желаемый уровень напряженности. Поколение большевиков, видевшее 1917 год, прекрасно знало, что слишком большие конфликты способствуют пораженческим и контрреволюционным настроениям внутри страны. По замечанию Олега Хлевнюка (Khlevniuk 1995: 174):

Сложное взаимодействие между войной и революцией, которое едва не опрокинуло царский режим в 1905 году и, наконец, привело к его свержению в 1917 году, Сталин четко осознавал. Уроки истории нужно было выучить, чтобы не допустить ее повторения.

Сталин делал все, что было в его силах, чтобы избежать войны с Германией в 1941 году (Gorodetsky 1999). Советское руководство послевоенного времени шло на риск, связанный с ведением войн чужими руками, но избегало прямых столкновений со своим «основным противником». Когда события разворачивались по неблагоприятному сценарию, оно было склонно отступить (в случае с Кубой), ничего не предпринимать (как в Польше) или втягивалось в конфликт с огромной неохотой (как в Венгрии, Чехословакии или Афганистане).

Чтобы отвлекающий эффект достигался, нужно было поддерживать напряженность, но не доходить до отвлекающей войны. Отсюда следует вывод, что капитализм в силу своей тенденции к созданию демократических структур и политической конкуренции, более склонен к развязыванию отвлекающих войн, чем другие системы. Однако эмпирические исследования и теоретический анализ, на который опирается данный вывод, говорят также и то, что такие войны в общем случае имеют малый масштаб и длятся недолго, а условия, их вызывающие, имеют либо экстраординарный, либо преходящий характер.

Этот вывод следует рассматривать в более широком контексте «демократического мира». Как писал Леви (Levy 1988): «Либеральные и демократические государства не воюют друг с другом. Этот вывод об отсутствии войн между демократиями как никакой другой близок к тому, чтобы рассматривать его как эмпирический закон международных отношений». Поскольку все либеральные демократии по определению также капиталистические, верность этого наблюдения имеет к рассматриваемому вопросу самое прямое отношение.

Войны капитализма

Самым ярким примером капиталистической страны являются Соединенные Штаты. По итогам опроса, проведенного во второй половине 2008 года с участием 21 тыс. жителей из 21 страны, в среднем люди склонны давать внешней политике США более низкую моральную оценку, чем внешней политике их собственной страны[140]. Хотя в этом опросе не производилась разбивка респондентов по уровню образования, по всей видимости, многие осведомленные люди полагают, что большинство войн в современном мире вызваны Америкой. Такое впечатление складывается у меня по опыту презентаций моих исследований о войнах, которые я делал на академических семинарах в ряде европейских стран.

Эти представления, однако, ошибочны и не согласуются с эмпирическими данными. Мы прекрасно знаем о войнах, которые вела Америка, однако они составляют лишь малую толику всех войн. Если посчитать все двусторонние конфликты в период с 1870 по 2001 год, включавшие как минимум демонстрацию вооруженной силы, то обнаружится, что среди их инициаторов есть страны с самым разным уровнем душевого дохода (Harrison and Wolf 2012). Как правило, чаще вооруженные конфликты развязывают не страны, находящиеся на более высоком уровне богатства (уровня ВВП на душу населения). Их развязывают страны с более крупной экономикой (абсолютным уровнем ВВП). Соединенные Штаты – это одновременно и большая, и богатая страна, но выясняется, что именно размер имеет значение. На самом деле, если устранить влияние размера, то воинственность Соединенных Штатов окажется ниже, чем у других стран. За критерий мы берем число конфликтов, инициированных страной в течение рассматриваемого периода. Соединенные Штаты, имеющие крупнейшую экономику, идут только на втором месте. Третье место принадлежит Китаю. На первом месте стоит Россия (в 1917–1991 годах – СССР).

Какую роль играют капиталистические институты в эмпирических закономерностях, обнаруживаемых в данных? Эрик Гарцке решил (Gartzke 2007) перепроверить гипотезу «демократического мира», отталкиваясь от предположения, что поскольку между капитализмом и демократией существует тесная корреляция как в межстрановой, так и во временной выборке, и демократия и мир, возможно, являются следствиями одной и той же скрытой причины, а именно – наличия капиталистических институтов.

Существует трудность, связанная с тем, что доступные нам наборы данных, отражающие распространение капиталистических прав собственности и экономических свобод, охватывают меньшие временные отрезки и покрывают меньшее число стран, чем данные по политическим переменным. Изучая период с 1950 по 1992 год, Гарцке использует показатели внешней финансовой и торговой либерализации как наиболее достоверный критерий устойчивости рынков и политики laissez-faire. Выясняется, что страны, в которых этот признак капитализма выражен сильнее определенного уровня, не воюют друг с другом, а следовательно, между ними сохраняется одновременно капиталистический и демократический мир. Во-вторых, после того, как сделана поправка на уровень экономического развития и показатели политической близости двух стран, либерализация экономических отношений между ними (оцениваемая по наименьшему в данной паре уровню либерализации) служит более сильным предиктором двустороннего мира, чем демократичность этих стран.

Почему тогда в мире становится больше не только капитализма и демократии, но и войн? Возможно, войн становится больше, потому что меняются их качественные характеристики. Мюнклер полагает (Munkler 2005), что «новые войны» больше похожи на Тридцатилетнюю войну (1618–1648), чем на территориальные конфликты великих держав в XX веке. Глубинной причиной новых войн, по его утверждению, являются скрытые силы глобализации, в том числе переполнение мирового рынка дешевыми автоматами Калашникова и безработными молодыми людьми. Новые войны имеют малый охват и затяжной характер, противоборствующим сторонам может быть выгодней поддерживать состояние конфликта, чем доводить до победы, в результате чего «новые войны» продолжают тлеть, не приходя к определенному итогу, о чем применительно к гражданским войнам пишет также Дэвид Кин (Keen 1998). «Новая война», по мнению Мюнклера, означает использование вооруженных конфликтов частными лицами, преследующими частные интересы. В «новых войнах» стирается грань между солдатами и гражданским населением, сражения в них уступают место кровавой резне, они скорее разрушают, чем укрепляют государственный аппарат. Среди прочего это приводит к утере контроля над вооруженным насилием со стороны государства.

Взгляд Мюнклера можно сравнить с концепцией Харрисона и Вулфа (Harrison and Wolf 2012). Оба подхода рассматривают тенденции глобализации и сокращение относительной стоимости средств разрушения в качестве скрытых действующих сил. С точки зрения Харрисона и Вулфа, эти силы меняют не качественные характеристики войн, а их количество. «Если вооруженные конфликты стали происходить чаще, – заключают они, – то, возможно, не потому, что мы этого хотим, а скорее потому, что мы можем».

Воздействие войны

Каково бы ни было влияние капитализма на войну, война также изменила его. Однако характер и устойчивость этих изменений являются предметом активных дискуссий. В период до 1913 года война способствовала переходу к современной налоговой системе, что, в свою очередь, способствовало росту производительности. В частности, проанализировав данные за XIX век с выборкой из 96 стран, Динчекко и Прадо (Dincecco and Prado 2012: 172) обнаруживают, что «государства, которые за историю своих войн понесли больше людских потерь, чем 90 % других государств, сегодня имеют на 80 % более высокий уровень производительности, чем государства, не имеющие зарегистрированных потерь». Для тех, кто предпочитает опираться на изучение истории, можно привести пример Британии, из которого следуют те же выводы (см. гл. 12 первого тома).

Отсюда не следует, однако, что война действовала на экономику столь же благотворно и после того, как переход к государству современного типа завершился. Мюнклер (Munkler 2005) говорит об обратном: «новые войны» конца XX века, как и Тридцатилетняя война XVII века, скорее разрушают государство, а не укрепляют его.

Со времен Адама Смита признано, что капитализм не может работать без законов, налогообложения и общественных благ (см. гл. 18 первого тома), а их в основном обеспечивают нации-государства. В то же время излишнее налогообложение и регулирование производят на экономику удушающий эффект. В этом вопросе существуют разумные пределы. В XX веке лучше всего капитализм работал, если рука государства чувствовалась, но не давила слишком сильно, если границы оставались открытыми, а мир мыслил больше в космополитических, а не национальных категориях.

Само собой, в военное время в большинстве стран эти правила нарушались. Война повсюду вызывала закрытие границ, ограничение частного предпринимательства и доступа к рынкам, объединяла людей вокруг воюющей нации и становилась для государства источником властных полномочий и легитимности. Правительства брали на себя руководство народным хозяйством и вводили командную экономику. При этом они заимствовали у бизнеса специалистов и методы управления, устанавливали монополию на рынках товаров и кредита, отдавали предпочтение при заключении контрактов государственным предприятиям, попирали право частной собственности, а также заменяли могущественные стимулы рыночной конкуренции административным принуждением и слабыми искусственными стимулами (Broadberry and Harrison 2005; Harrison 1998; Higgs 1993).

Сильное перераспределение ресурсов между отраслями произошло во всех странах – как в тех, что вступили в войну, так и в тех, что сохраняли нейтралитет. Воюющие страны ограничивали потребление, сворачивали экспорт и на первое место выдвигали производство военной продукции и оказание услуг армии. Нейтральные страны столкнулись с большим ростом спроса на продовольствие и сырье со стороны участников конфликта. Некоторые из них при этом, вопреки своему желанию, оказывались у самого порога войны, с большим трудом балансируя между двумя противоборствующими сторонами. Иные, видя, что на мировом рынке промышленных товаров гражданского потребления образовалась ниша, стремились ее занять и заработать как можно больше прибылей и в том числе использовали это как удобный момент для индустриализации (Findlay and O’Rourke 2007). В результате этого межотраслевого перемещения ресурсов возникала большая рента, которая либо оставалась внутри страны, либо (в случае оккупированных колоний) – изымалась захватчиками (Klemann and Kudriashov 2012).

Война вызывала перераспределение власти и перемещение ресурсов, но оказалась ли новая структура устойчивой и после того, как установился мир? Когда война окончилась, положение некоторых стран снова резко переменилось. На страны-агрессоры поражение в целом произвело целительный эффект, хотя и достигнутый ценой ужасных потерь. После 1918 года на обломках империй в Центральной и Восточной Европе (впрочем, не в России) возникли демократические государства, однако в течение двух десятилетий большинство бедных стран (а также такое богатое государство, как Германия) откатилось назад к диктатуре (Eloranta and Harrison 2010). В Атлантической хартии 1941 года самоопределение наций было провозглашено в качестве главного вопроса Второй мировой войны. Крах агрессоров оказался более полным, и больше они не предпринимали попыток реванша. В Германии, Италии и Японии поражение дискредитировало политику агрессии, разорвало нити, связывавшие богатство и власть, и разрушило взращенные войной империи, опиравшиеся на рабский и крепостной труд. После того как эти страны отказались от тяготившей их самих претензии на строительство великой державы, перед ними открылась перспектива беспримерного в истории экономического расцвета (Olson 1982).

Для другой части стран две мировые войны имели чрезвычайно долговременные и часто отрицательные последствия. Самым наглядным примером таких последствий было возвращение коммунизма в страны Прибалтики и его победное шествие по Восточной Европе, вследствие чего цели Атлантической хартии были достигнуты в полной мере лишь после окончания холодной войны полвека спустя.

Все обстоятельства послевоенного мира подталкивали политиков, вставших у руля наций и вместе с ними входивших в новые, неизведанные воды, применить все доступные средства, чтобы оградить экономику от угроз и обезопасить старые и новые группы интересов. Помимо политики перераспределения дохода и системы всеобщего благосостояния (см. гл. 14 настоящего тома), для четвертьвекового периода, наступившего после 1945 года, были характерны режим фиксированных валютных курсов, контроль над движением капитала, структурная промышленная политика и повсеместное (хотя и постепенно ослабевающее) использование таможенных пошлин. С помощью последних старые промышленные державы защищали «стратегические», а государства, переживающие индустриализацию, – «молодые» отрасли промышленности (Foreman-Peck and Federico 1999). В результате к уровню глобализации, достигнутому в 1913 году, мир вернулся лишь в 1970-е годы (см. гл. 9 и 1 настоящего тома).

С 1970-х годов капитализм еще раз изменился (и не перестает меняться), однако воздействие двух мировых войн, когда-то казавшееся столь незыблемым, сегодня уже практически не заметно. Тот чарующий блеск, который окружал политику государственного контроля над экономикой и планирования промышленности и который был вызван опытом военного времени, потускнел. Некоторые тенденции той эпохи сохраняются, однако нет достаточных оснований по-прежнему связывать их с наследием войны. Иллюстрацией этого вывода служит рис. 11.2, на котором сравнивается доля государственных закупок в ВВП Швеции и Великобритании за более чем столетний период. Если рассматривать Британию в отдельности, то самый поразительный факт – это то, что скачки государственных расходов, обусловленные двумя мировыми войнами, оставили в статистике, по-видимому, неизгладимый след. Случай Швеции показывает, насколько ошибочным может быть такой вывод. На протяжении того же периода Швеция твердо хранила нейтралитет, однако ее показатель находится на том же уровне, что и у Британии как в начале, так и в конце периода. Соседи Швеции значительную часть времени находились в состоянии войны, однако даже это обстоятельство не оказало на ее кривую заметного влияния. Изучив более широкую выборку, Элоранта и Андреев (Eloranta and Andreev 2006) приходят к выводу, что значимого долгосрочного влияния войны на степень активности государственного вмешательства в экономику выявить нельзя. Им удалось установить, что действительно большое значение имел другой фактор – расширение избирательного права.

С XVIII века благодаря деятельности международных институтов глобальных общественных благ становилось все больше. Появление систем международных соглашений позволяет объяснить, почему дважды за последние два века вслед за крупными конфликтами устанавливалась эпоха либерализации и международной капиталистической интеграции. Первую систему ввел Венский конгресс, поставивший в 1815 году точку в наполеоновских войнах. Вторая представляла собой набор мер, принятых между 1944 годом, когда состоялась конференция в Бреттон-Вудсе, и 1947 годом, когда был принят план Маршалла, окончивший Вторую мировую войну. С другой стороны, договоры, заключенные после Первой мировой и ознаменовавшие создание Лиги наций, оказались совершенно бессильны обеспечить экономическую стабильность и интеграцию (Findlay and O’Rourke 2007). По-видимому, чтобы национальные элиты могли сообща реформировать экономическую политику и достигать устойчивого роста, требовалась хотя бы крупица международной безопасности (Broadberry 1994; Eichengreen 1996).

РИС. 11.2

Государственные закупки (в % к ВВП): Швеция и Великобритания, 1880-1990

Источник: Eloranta and Andreev (2006).

Важный урок, который преподносит история, состоит в том, что нельзя изобрести идеальную институциональную структуру раз и навсегда. Это, по-видимому, относится к институтам как национального, так и международного уровня. Превратности судьбы, пережитые капитализмом после 1970-х годов, каждый раз показывали, что для достижения экономического роста придется постоянно преодолевать все новые трудности. Чтобы с ними справиться, политика также должна непрерывно меняться (Aghion and Howitt 2006; Crafts and Magnani 2013). Сознательно или нет, но для разграничения эпох в истории капитализма мы по-прежнему используем даты войн: эпоха 1815–1914 годов, эпоха 1918–1939 годов, эпоха с 1945 года до окончания холодной войны в 1991 году. Действительная история капитализма – это история непрерывных вызовов и ответов. Мы подчиняем историческое исследование прерывистому ритму войн потому, что в войне есть действующий субъект, подвиг, триумф, трагедия и борьба, в которую разом вовлекаются целые общества. Ошибкой было бы, однако, из этого заключать, что война, а не мир будет главным источником вызовов для капитализма в будущем.

Заключение

Выше я использовал сравнительный подход, противопоставив капитализм альтернативным системам, существовавшим в истории. Способствовал ли капитализм снижению стоимости войны? Да, но это не было его уникальной чертой. Снижение технологических и торговых издержек войны началось в докапиталистическую эпоху. Далее эта тенденция, несомненно, продолжилась. Специфическая заслуга капитализма была связана с налоговой революцией XVIII века, заложившей предпосылки для массовых войн XX столетия. Однако репрессивная мобилизация при фашизме и коммунизме как средство повышения потенциала войны отодвинула на второй план достижения налоговой революции. Что касается представления, будто снижение стоимости войны при капитализме сделало ее «бесплатным обедом», о котором говорил Кейнс, то с этим я не могу согласиться.

Проявляет ли капитализм повышенную склонность к войне? Или, что то же самое, отвечает ли война частному интересу большого бизнеса? При определенных обстоятельствах – да. История показывает, что правительство способно создать такие стимулы, которые свяжут частные интересы большого бизнеса с ведением войны, однако этот результат – следствие политических, а не экономических причин. Большой бизнес заинтересован в войне, потому что она открывает для него возможности, а не потому что это его стратегия. Не существует подтверждений того, что частный бизнес заинтересован в войне, завоеваниях, эксплуатации и порабощении хоть сколько-то больше, чем частные лица или чиновники в иных общественных системах.

Есть ли у капиталистических государств особая предрасположенность прибегать к войне, чтобы отвлечь внимание от вопросов, порождающих конфликты внутри страны? Да, но она не очень сильна: это происходит лишь в очень ограниченных условиях, а конфликт, скорее всего, не достигает большого уровня. Кроме того, существуют убедительные данные, подтверждающие, что после 1945 года капиталистические демократии составили меж собой своеобразный «клуб мира».

Война определяется наличием как структуры, так и субъекта. В каждой войне присутствует субъект, потому что все войны задумываются, планируются, объявляются и ведутся человеком. История свидетельствует, что капитализм вступал в войну лишь тогда, когда его делали заложником и вынуждали к этому политики, руководствовавшиеся собственной четкой стратегией. Остается фактом, что из всех социальных систем либеральный капитализм, по-видимому, имеет к войне наименьшее отношение. Дело в том, что при капитализме преобладают частные интересы, децентрализованное принятие решений и личные свободы. Конечно, даже либеральный капитализм временами позволял подчинить индивида интересам воюющего государства. С другой стороны, для коммунистического и фашистского общества господство государства над индивидом – это нормальное состояние. Поэтому коммунизм и фашизм, по всей видимости, имеют с войной больше общего, чем капитализм.

Литература

Бліохъ, И. С. (1898). Будущая война въ техническомъ, экономическомъ и политическомъ отношеніяхъ. СП б.: Типографія И. А. Ефрона.

Гланц, Д. (2008). Колосс поверженный. Красная Армия в 1941 году. М.: Яуза, Эксмо. Городецкий, Г. (2001). Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М.: РОССПЭН.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Том 6. Итоги Великой Отечественной войны. М.: Воениздат, 1965.

История Второй мировой войны 1939–1945. Том 12. Итоги и уроки Второй мировой войны. М.: Воениздат, 1982.

Кляйн, Н. (2015). Доктрина шока. Расцвет капитализма катастроф. М.: Добрая книга.

Ленин, В.И. (1969). «Империализм как высшая стадия капитализма», в: Ленин, В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 27. М.: Политиздат.

Олсон, М. (2013). Возвышение и упадок народов: Экономический рост, стагфляция и социальный склероз. М.: Новое издательство.

Прудон, П.-Ж. (1864). Война и мир. Исследование о принципе и содержании международного права: в 2 т. М.

Рикардо, Д. (2007). Начала политической экономии и налогового обложения. Избранное. М.: Эксмо.

Сталинизм и экономика военного времени (2011), в: История сталинизма. Итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2008 г. М.: РОССПЭН.

Суворов, В. (1992). Ледокол: кто начал Вторую мировую войну? М.

Тревор-Роупер, Х. (2004). Застольные беседы Гитлера, 1941–1944 гг. М.: Центрполиграф.

Туз, А. (2018). Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М.: Издательство Института Гайдара.

Урланис, Б. (1994). История военных потерь. СП б.: Полигон.

Элоранта, Я., Харрисон, М. (2013). Война и период распада в 1914–1950 гг., в: Кембриджская экономическая история Европы Нового и Новейшего времени. Том 2. 1870 – наши дни. М.: Издательство Института Гайдара.

Энгельбрехт и Ханиген (1935) – Торговцы смертью. Международная военная промышленность. М.: Соцэкгиз.

Acemoglu, D., S. Johnson, and J. Robinson (2005). “The Rise of Europe: Atlantic Trade, Institutional Change, and Economic Growth,” American Economic Review 95 (3): 546–579.

Aghion, P. and P.Howitt (2006). “Appropriate Growth Theory: A Unifying Framework,” Journal of the European Economic Association 4 (2–3): 269–314.

Angell, N. (1911). The Great Illusion: A Study of the Relation of Military Power to National Advantage, 3rd edn. London: Heinemann.

Atkinson, A. B., T Piketty, and E. Saez (2011). “Top Incomes in the Long Run of History,” Journal of Economic Literature 49 (1): 3-71.

Baran, P. A. and P. M. Sweezy (1966). Monopoly Capital: An Essay on the American Economic and Social Order. New York: Monthly Review Press.

Baten, J. and R.Schulz (2005). “Making Profits in Wartime: Corporate Profits, Inequality, and GDP in Germany during the First World War,” Economic History Review 58 (1): 34–56.

Berghahn, V. R. (1973). Germany and the Approach of War in 1914. London: Macmillan.

Blackbourn, D. (2003). History of Germany, 1780–1918: The Long Nineteenth Century. Oxford: Blackwell.

Bonney, R. (ed.) (1999). The Rise of the Fiscal State in Europe, 1200–1815. Oxford: Oxford University Press.

Broadberry, S. (1994). “Why was Unemployment in Postwar Britain so Low?” Bulletin of Economic Research 46 (3): 241–261.

Broadberry, S. and M.Harrison, eds. (2005). The Economics of World War i. Cambridge University Press.

Buchheim, C. and J. Scherner (2006). “The Role of Private Property in the Nazi Economy: The Case of Industry,” Journal of Economic History 66 (2): 390–416.

Carsten, F. L. (1982). War Against War: British and German Radical Movements in the First World War. Berkeley and Los Angeles, CA: University of California Press.

Collingham, L. (2011). The Taste of War: World War Two and the Battlefor Food. London: Allen Lane.

Crafts, N. and M.Magnani (2013). “The Golden Age and the Second Globalization in Italy,” in G.Toniolo (ed.), The Oxford Handbook of the Italian Economy, 1861–2011. Oxford University Press.

De Bloch, J. (I.S. Bliokh). (1914). The Future of War. Boston, MA: World Peace Foundation.

Dimitrov, G. (1972 [1936]). Selected Works. Vol. II. Sofia Press.

Dincecco M. and M. Prado (2012). “Warfare, Fiscal Capacity, and Performance,” Journal of Economic Growth 17 (3): 171–203.

Edgerton, D. (2006). Warfare State: Britain, 1920–1970. Cambridge University Press.

Eichengreen, B. (1996). “Institutions and Economic Growth: Europe after World War II,” in N.Crafts and G.Toniolo (eds.), Economic Growth in Europe Since 1945. Cambridge University Press, pp. 38–70.

Eisenhower, D. D. (1961). “Farewell Address to the Nation,” January 17, 1961. Available at http://www.h-net.org/~hst306/documents/indust.html (accessed June 9, 2011).

Eloranta, J. and S.Andreev (2006). “Democratization, Legitimization, and Central Government Spending, 1870–1938,” Paper to the CEPR/NBER Workshop on European Growth and Integration since the Mid-Nineteenth Century, 13 to 15 October, Lund, Sweden.

Eloranta, J. and M. Harrison (2010). “War and Disintegration, 1914–1945,” in S. Broadberry and K. O’Rourke (eds.), The Cambridge Economic History of Modern Europe. Vol. II: 1870–2000. Cambridge University Press, pp. 133–155.

Engelbrecht, H. C. and F. C. Hanighen (1934). Merchants of Death: Study of the International Armament Industry. New York: Dodd, Mead & Co.

Feldman, G. D. (1966). Army, Industry and Labor in Germany, 1914–1918. Princeton University Press.

–-. (2000). “War Aims, State Intervention, and Business Leadership in Germany: The Caseof Hugo Stinnes,” in R.Chickering and S.Forster (eds.), War, Total War: Combat and Mobilization on the Western Front, 1914–1918. Cambridge University Press, pp. 349–368.

Feldstein, M. (2008). “Defense Spending Would Be Great Stimulus: All Three Service Branches are in Need of Upgrade and Repair,” Wall Street Journal, December 24.

Ferguson, N. (1998). The Pity of War. London: Allen Lane.

–-. (2001). The Cash Nexus: Money and Power in the Modern World, 1700–2000. London: Allen Lane.

Ferguson, T. and H.-J.Voth (2008). “Betting on Hitler – The Value of Political Connectionsin Nazi Germany,” Quarterly Journal of Economics 123 (1): 101-137.

Fernandez, R. and D.Rodrik (1991). “Resistance to Reform: Status Quo Bias in the Presenceof Individual-Specific Uncertainty,” American Economic Review 81 (5): 1146-1155.

Findlay, R. and K.O’Rourke (2007). Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy inthe Second Millennium. Princeton University Press.

Firth, N. E. and J. H. Noren (1998). Soviet Defense Spending: A History of CIA Estimates, 1950–1990. College Station, TX: Texas A & M University Press.

Fisman, R. (2000). “Estimating the Value of Political Connections,” American EconomicReview 91 (4): 1095–1102.

Foreman-Peck, J. and G.Federico, eds. (1999). European Industrial Policy: The Twentieth-Century Experience. Oxford University Press.

Garton Ash, T. (1997). The File: A Personal History. London: Atlantic.

Gartzke, E. (2007). “The Capitalist Peace,” American Journal of Political Science 51 (1): 166–191.

Gat, A. (2006). War in Human Civilization. Oxford University Press.

Gershman, C. and O. Gutierrez (2009). “Can Cuba Change? Ferment in Civil Society,” Journal of Democracy 20 (1): 36–53.

Glantz, D. M. (1998). Stumbling Colossus: The Red Army on the Eve of World War. Lawrence, KS: University Press of Kansas.

Gleditsch, K. S. (2004). “A Revised List of Wars Between and Within Independent States, 1816–2002,” International Interactions 30 (3): 231–262.

Gleditsch, N. P. (2008). “The Liberal Moment Fifteen Years On,” International Studies Quarterly 52 (4): 691–712.

Goldstein, J. (2011). Winning the War on War: The Decline of Armed Conflict Worldwide. New York: Penguin.

Golson, E. B. (in press). “Swedish Trade in the Second World War,” in J. Scherner and E. N. White (eds.), The Short and Long-term Economic Effects of German Exploitation in the Occupied Territories. Cambridge University Press.

Gorodetsky, G. (1999). Grand Delusion: Stalin and the German Invasion of Russia. New Haven, CT: Yale University Press.

Guerin, D. (1938). “Fascism and Big Business,” The New International: A Monthly Organ of Revolutionary Marxism 4 (10): 297–300. Available at www.marxists.org/history/etol/writers/guerin/1938/10/fascism.htm (accessed on June 9, 2011).

Hardach, G. (1977). The First World War, 1914–1918. Berkeley, CA: University of California Press.

Harrison, M. (1994). “The Soviet Defense Industry Complex in World War II,” in J. Sakudo and T. Shiba (eds.), World War II and the Transformation of Business Systems. Tokyo: University of Tokyo Press, pp. 237–262.

–-. (2001). “Providing for Defense,” in P. R. Gregory (ed.), Behind the Facade of Stalin’s Command Economy: Evidence from the Soviet State and Party Archives. Stanford, CA: Hoover Institution Press, pp. 81-110.

–-. (2008). “The Market for Inventions under Stalin: Experimental Aircraft Engines,” in M. Harrison (ed.), Guns and Rubles: The Defense Industry in the Stalinist State. New Haven, CT: Yale University Press, pp. 180–209.

–-, ed. (1998). The Economics of World War II: Six Great Powers in International Comparison. Cambridge University Press.

Harrison, M. and A.Markevich (2008a). “Hierarchies and Markets: the Defense In-dustryunder Stalin,” in M. Harrison (ed.), Guns and Rubles: The Defense Industry in the Stalinist State. New Haven, CT: Yale University Press, pp. 50–77.

–-. (2008b). “The Soviet Market for Weapons,” in M.Harrison (ed.), Guns and Rubles: The Defense Industry in the Stalinist State. New Haven, CT: Yale University Press, pp. 156–179.

Harrison, M. and N.Wolf (2012). “The Frequency of Wars,” Economic History Review 65 (3): 1055–1076.

Hayes, P. (2001). Industry and Ideology: IG Farben in the Nazi Era, 2nd edn. Cambridge University Press.

Hewitt, J.J. (2008). “Unpacking Global Trends in Violent Conflict, 1946–2005,” in J. J. Hewitt, J. Wilkenfeld, and T R. Gurr (eds.), Peace and Conflict 2008. Boulder, CO and London: Paradigm, pp. 107–118.

Higgs, R.V. (1992). “Wartime Prosperity? A Reassessment of the U.S. Economy in the 1940s,” Journal of Economic History 52 (1): 41–60.

–-. (1993). “Private Profit, Public Risk: Institutional Antecedents of the Modern Military Procurement System in the Rearmament Program of 1940-41,” in G. T Mills and H. Rockoff (eds.), The Sinews of War: Essays on the Economic History of World War II. Ames, IA: Iowa State University Press, pp. 166–198.

–-. (1994). “The Cold War Economy: Opportunity Costs, Ideology, and the Politics of Crisis,” Explorations in Economic History 31 (3): 283–312.

Higgs, R. V. and A. Kilduff (1993). “Public Opinion: A Powerful Predictor of U.S. Defense Spending,” Defence and Peace Economics 4 (3): 227–238.

Hillman, A. J., G. D. Keim, and D. Schuler (2004). “Corporate Political Activity: A Review and Research Agenda,” Journal of Management 30 (6): 837–857.

Hitchens, C. (2006). “The Eighteenth Brumaire of the Castro Dynasty: Cuba’s Military Coup Marks the End of the Revolutionary Era,” The Slate, August 7. Available at www.slate.com (accessed on October 11, 2011).

Hoffman, P. T (2010). “Prices, the Military Revolution, and Western Europe’s Comparative Advantage in Violence,” Economic History Review 64(S1): 39–59.

–-. (2012). “Why Was It Europeans Who Conquered the World?” Journal of Economic History72 (3): 601–633.

Hoffman, P. T. and J.-L. Rosenthal (1997). “The Political Economy of Warfare and Taxation in Early Modern Europe: Historical Lessons for Economic Development,” in J. N. Drobak and J. V. Nye (eds.), The Frontiers of New Institutional Economics. San Diego, CA: Academic Press, pp. 31–55.

Holloway, D. (1980). “War, Militarism, and the Soviet State,” in E. P. Thompson and D. Smith (eds.), Protest and Survive. London: Penguin Books, pp. 129–169.

Hull, C. (1948). The Memoirs of Cordell Hull. 2 vols. New York: Macmillan.

Jacks, D. S., C. M. Meissner, and D. Novy (2008). “Trade Costs, 1870–2000,” American Economic Review 98 (2): 529–534.

Johnson, S. and T.Mitton (2003). “Cronyism and Capital Controls: Evidence from Malaysia,” Journal of Financial Economics 67 (2): 351–382.

Karaman, K. K. and §. Pamuk (2010). “Ottoman State Finances in European Perspective, 1500–1914,” Journal of Economic History 70 (3): 593–629.

Keen, D. (1998). The Economic Functions of Violence in Civil Wars. Adelphi Papers No. 320. London: Routledge.

Khlevniuk, O. (1995). “The Objectives of the Great Terror, 1937-38,” in J. M. Cooper, M. Perrie, and E. A. Rees (eds.), Soviet History, 1917–1953: Essays in Honour of R. W. Davies. New York: St. Martin’s, pp. 158–176.

Klein, N. (2007). The Shock Doctrine: The Rise of Disaster Capitalism. London: Allen Lane.

Klemann, H. (2007). “Entwicklung durch Isolation. Die niederlandische Wirtschaft 1914–1918,” Jahrbuch Zentrum farNiederlande-Studien 18: 131–157.

Klemann, H. and S. Kudriashov (2012). Occupied Economies: An Economc History of Nazi-Occupied Europe, 1939–1945. London and New York: Berg.

Knight, B. (2007). “Are Policy Platforms Capitalized into Equity Prices? Evidence from the Bush/Gore 2000 Presidential Election,” Journal of Public Economics 91 (1): 389–409.

Kocka, J. (1984). Facing Total War: German Society, 1914–1918. Leamington Spa: Berg.

Kontorovich, V. and A.Wein (2009). “What did the Soviet Rulers Maximise?” Europe-Asia Studies 61 (9): 1579–1601.

Lawrence, J., M.Dean, and J.-L.Robert (1992). “The Outbreak of War and the Urban Economy: Paris, Berlin, and London in 1914,” Economic History Review 45 (3): 564–593.

Levy, J. S. (1988). “Domestic Politics and War,” Journal of Interdisciplinary History 18 (4): 653–673.

–-. (1989). “The Diversionary Theory of War,” in M. I. Midlarsky (ed.), Handbook of War Studies. Boston, MA: Unwin Hyman, pp. 259–288.

Mansfield, E. D. and J. Snyder (2005). Electing to Fight: Why Emerging Democracies Go to War. Cambridge, MA: The MIT Press.

Markevich, A. and M. Harrison (2006). “Quality, Experience, and Monopoly: The Soviet Market for Weapons under Stalin,” Economic History Review 59 (1): 113–142.

Martin, P., T Mayer, and M. Thoenig (2008). “Make Trade Not War?” Review of Economic Studies 75 (3): 865–900.

Marx, K. (1970 [1867]). Capital. Vol. 1. Moscow: Progress. [Одно из последних русских переизданий: Карл Маркс. Капитал. Том 1. М.: АСТ, 2001]

Mason, T. (1968). “The Primacy of Politics: Politics and Economics in National Socialist Germany,” in S. J. Woolf (ed.), The Nature of Fascism. London: Weidenfeld & Nicolson, pp. 165–195.

Milward, A. S. (1965). The German Economy at War. London: Athlone Press.

Mommsen, H. (2005). “The Impact of Compulsory Labor on German Society at War,” in R. Chickering, S. Forster, and B. Greiner (eds.), A World at Total War: Global Conflict and the Politics of Destruction, 1937–1945. Cambridge University Press, pp. 177–188.

Morgan, T. C. and C. J. Anderson (1999). “Domestic Support and Diversionary External Conflict in Great Britain, 1950–1992,” Journal of Politics 61 (3): 799–814.

Morgan, T. C. and K. N. Bickers (1992). “Domestic Discontent and the External Use of Force,” Journal of Conflict Resolution 36 (1): 25–52.

Munkler, H. (2005). The New Wars. Cambridge: Polity.

Murdoch, J. C. and T Sandler (1984). “Complementarity, Free Riding, and the Military Expenditures of NATO Allies,” Journal of Public Economics 25 (1–2): 83-101.

O’Brien, P. K. (2005). “Fiscal and Financial Preconditions for the Rise of British Naval Hegemony, 1485–1815,” Working Paper No. 91/05. London School of Economics, Department of Economic History.

–-. (2011). “The Nature and Historical Evolution of an Exceptional Fiscal State and its Possible Significance for the Precocious Commercialization and Industrialization of the British Economy from Cromwell to Nelson,” Economic History Review 64 (2): 408–446.

Offer, A. (1989). The First World War: An Agrarian Interpretation. Oxford: Clarendon Press.

Olson, M. (1982). The Rise and Decline of Nations: Economic Growth, Stagflation, and Social Rigidities. New Haven, CT: Yale University Press.

Olson, M. and R.Zeckhauser (1966). “An Economic Theory of Alliances,” Review of Economics and Statistics 48 (3): 266–279.

Overy, R. J. (1994). War and Economy in the Third Reich. Oxford University Press.

Pamuk, 8,(2005). “The Ottoman Economy in World War i,” in S.Broadberry and M. Harrison (eds.), The Economics of World War I. Cambridge University Press, pp. 112–136.

Pelletiere, S. C. (2004). America’s Oil Wars. London: Praeger.

Pinker, S. (2011). The Better Angels of our Nature: Why Violence has Declined. New York: Viking.

Proudhon, P.-J. (1861). La guerre et la paix: recherches sur le principe et la constitution du droit des gens. 2 vols. Paris: Collection Hetzel.

Raack, R. C. (1995). Stalin’s Drive to the West, 1938–1941: The Origins of the Cold War. Stanford University Press.

Ricardo, D. (1971 [1817]). On the Principles of Political Economy and Taxation, ed. R. M. Hartwell. London: Pelican.

Ritschl, A. (2002). “Deficit Spending in the Nazi Recovery, 1933–1938: A Critical Reassessment,” Journal of the Japanese and International Economies 16 (4): 559–582.

–-. (2005). “The Pity of Peace: Germany’s Economy at War, 1914–1918 and Beyond,” in S. Broadberry and M. Harrison (eds.), The Economics of World War I. Cambridge University Press, pp. 41–76.

Robinson, J. (1972). “The Second Crisis of Economic Theory,” American Economic Review 62 (1–2): 1-10.

Rockoff, H. (1998). “The United States: From Ploughshares to Swords,” in M.Harrison (ed.), The Economics of World War II: Six Great Powers in International Comparison. Cambridge University Press, pp. 81-121.

–-. (2012). America’s Economic Way of War: War and the US Economy from the Spanish-American War to the Persian Gulf War. Cambridge University Press.

Rodrik, D. and A.Subramanian (2005). “From ‘Hindu Growth’ to Productivity Surge: The Mystery of the Indian Growth Transition,” IMF Staff Papers 52 (2): 193–228.

Rogerson, W. P. (1994). “Economic Incentives and the Defense Procurement Process,” Journal of Economic Perspectives 8 (4): 65–90.

Schulze, M.-S. (2005). “Austria-Hungary’s Economy in World War i,” in S. Broadberry and M. Harrison (eds.), The Economics of World War I. Cambridge University Press, pp. 77-111.

Schweitzer, A. (1964). Big Business in the Third Reich. London: Eyre & Spottiswoode.

Shiba, T. (1994). “Business Activities of Japanese Manufacturing Industries During World War II,” in J. Sakudo and T Shiba (eds.), World War II and the Transformation of Business Systems. University of Tokyo Press, pp. 1-25.

Simonov, N. (2000). “New Postwar Branches (2): The Nuclear Industry,” in J. Barber and M. Harrison (eds.), The Soviet Defence Industry Complexfrom Stalin to Khrushchev. Basingstoke and London: Macmillan Press, pp. 150–172.

Smith, R. P. (1977). “Military Expenditure and Capitalism,” Cambridge Journal of Economics 1 (1): 61–76.

–-. (2009). Military Economics: The Interaction of Power and Money. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Steindl, J. (1952). Maturity and Stagnation in American Capitalism. Oxford University Press.

Tilly, C. (1975). “Reflections on the History of European State-Making,” in C.Tilly (ed.), The Formation of National States in Western Europe. Princeton University Press, pp. 3-83.

Tooze, J. A. (2006). The Wages of Destruction: The Making and the Breaking of the Nazi Economy. London: Allen Lane.

Trevor-Roper, H. R., ed. (2000). Hitler’s Table Talk, 1941–1944, 3rd edn. London: Enigma Books.

Turner, H. A. (1985). German Big Business and the Rise of Hitler. Oxford University Press. Uldricks, T J. (1999). “The Icebreaker Controversy: Did Stalin Plan to Attack Hitler?” Slavic Review 58 (3).

Von Staden, P.W. (2008). Business-Government Relations in Prewar Japan. London: Routledge.

Weeks, A. L. (2002). Stalin’s Other War: Soviet Grand Strategy, 1939–1941. Lanham, MD: Rowman & Littlefield.

Wilson, M. and J. Eloranta (2010). “Thwarting the ‘Merchants of Death’ Accusation: The Political Economy of Military Procurement in Industrial Democracies before the Second World War,” Essays in Economic and Business History 28: 91-106.

12. Современный капитализм: приверженцы, противники и реформаторы

Джеффри Фриден и Рональд Роговски

С МОМЕНТА своего возникновения в конце XVIII века современный капитализм находился в центре ожесточенных споров. С одной стороны, он принес беспрецедентный экономический рост. С другой – он подвержен кризисам и ассоциируется с громадным уровнем неравенства. В основе большей части политических разногласий лежит конфликт между теми, кто уже выиграл или предвкушает выигрыш от стремительного развития капитализма, и теми, кто чувствует угрозу от его наступления и циклических кризисов.

К заслугам современного капитализма можно отнести то, что он высвободил громадную производительную энергию, соединив землю, труд, деньги и человеческие ресурсы методами, позволившими добиться беспримерно быстрого повышения производительности и доходов. Даже самые ярые критики капитализма признавали громадные экономические плоды, принесенные этой системой. В своем «Манифесте коммунистической партии» Маркс и Энгельс писали, что капитализм создал «более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые». По ходу этого процесса он вырвал «значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни».

Темная сторона капиталистического развития, конечно, связана с той угрозой, которую оно несет благосостоянию людей, не способных конкурировать с новыми технологиями и новыми производителями. Капитализм создает как проигравших, так и победителей. В числе первых оказались европейские ремесленники и крестьяне, не вынесшие ценовой конкуренции с новой системой фабричного производства и фермерскими хозяйствами Нового Света. Пострадавшими также оказались страны Латинской Америки, Африки и Азии, имевшие производственные структуры, которые по крайней мере первоначально не были способны выдержать международную конкуренцию. Точно так же и в современном обществе найдется немало рабочих, представителей малого бизнеса и т. д., испытывающих страх перед рыночной и политической силой крупных корпораций, занявших господствующее положение в глобальном капитализме.

Еще одна черта, вызывающая много критики, – это склонность к периодическим кризисам. Она была присуща капиталистической системе с самого ее рождения, и, хотя государственным властям, по-видимому, удалось найти более эффективные средства для смягчения последствий кризисов, им определенно не удалось их предотвратить. Критики капиталистического порядка пророчат, что современная экономика, несмотря на временные взлеты, в конце концов свалится в бездну.

В настоящей главе мы рассмотрим, какой отклик в политической сфере вызывало развитие капитализма с конца XVIII века. Мы постоянно будем заострять внимание на наличии в дискуссиях о капитализме двух принципиально противоположных точек зрения. Принципиальными сторонниками системы выступают те, кто больше всего выиграл от его развития, или те, кто рассчитывает выиграть в будущем. Принципиальными противниками выступают те, кто проиграл или думает, что проиграет, от ее прогресса. Промежуточную позицию чаще всего занимают сторонники реформ, которые хотят сохранить самое лучшее, что есть в капитализме, при этом сгладив наиболее острые углы. Хотя уделить в анализе должное внимание всем частям земного шара невозможно, мы постараемся осветить происходившее и в передовых индустриальных регионах – Европе, Северной Америке, Японии, – и в более бедных странах Африки, Азии и Латинской Америки.

Меркантилистская прелюдия

Современный капитализм вырос из международного экономического порядка, в рамках которого европейцы осуществляли как торговое, так и военное господство над остальным миром. С XV по XVIII век в раннекапиталистической экономике европейских стран властвовал меркантилизм, ограничивавший работу рынков (см. гл. 12 первого тома). Такая политика позволяла правителям укреплять свою власть, а наиболее могущественным группам населения – обогащаться и защищать свои экономические интересы. Она создавала прекрасные условия для приобретения и эксплуатации колониальных владений в интересах метрополий, а также для направления энергии зарождающегося капитализма в новые области обрабатывающего производства.

Главной опорой меркантилистского социального порядка эпохи раннего капитализма в высших слоях европейских обществ, выступали, помимо самих правителей, городские торговые и финансовые классы, извлекавшие наибольшую выгоду из систематических диспропорций в структуре экономической деятельности. На этом раннем этапе государство, как правило, допускало монополии в значительной части сфер экономической деятельности, включая заморскую торговлю и обеспечение доступа к колониальным рынкам и ресурсам. Совершенно естественно, что такие монополисты, как Компания Гудзонова залива и Голландская Ост-Индская компания, были заинтересованы в сохранении меркантилистской системы. Заморские территории сулили части землевладельческой элиты новые возможности, и она отправляла своих отпрысков в далекое плавание, чтобы этими возможностями воспользоваться. Кроме того, в числе бенефициаров меркантилизма были городские ремесленники со своими гильдиями: торговые ограничения стимулировали местную обрабатывающую промышленность на ее ранних этапах, устанавливая благоприятные для метрополии условия внешней торговли – в первую очередь за счет занижения цен на сырье и завышения цен на готовые изделия. Принимая во внимание совокупность военных и экономических целей меркантилизма, следует признать, что это была крайне успешная политика, в ходе которой Западная Европа обрела глобальное экономическое и военное господство. Однако вскоре меркантилизм уступил место экономическому порядку более современного типа.

Промышленная революция: 1770-1850

Подъем современного промышленного капитализма

В ходе XVIII века в отдельных районах Северной Европы новая промышленная система стала вытеснять прежний экономический порядок. Надомное производство и рассеянная мануфактура уступили место фабрике (см. гл. 16 первого тома). Квалифицированный ремесленный труд замещался машинами с водяным и паровым двигателем. Управлять этими аппаратами могли менее квалифицированные рабочие, в том числе и дети, и они требовали большего расходования капитала. Это привело к невиданному повышению промышленного выпуска. Однако чрезвычайно высокая производительность новых отраслей создавала трудности для многих действующих поставщиков.

Расцвет фабричной системы привел к вытеснению ремесленников. Как на европейском континенте, так и в Англии, ткачам, применявшим ручной станок, сначала пришлось испытать на себе натиск рассеянной мануфактуры, затем азиатского импорта, а на исходе Наполеоновских войн – британских текстильных фабрик, вырвавшихся на передний край технологического развития. Во многих регионах, где основным занятием было ткачество, начались массовая безработица и настоящий голод. Самый яркий пример – Силезия 1840-х годов.

Проникновение капиталистических методов производства в независимые городки и княжества, где продолжало преобладать цеховое производство, а также вовлечение их в общий рынок, ознаменовало их скорый упадок. Появление в Европе недорогих товаров массового производства – тканей, обуви, одежды, игрушек, домашней утвари, – обрекало традиционное трудоинтенсивное цеховое производство на гибель. Когда в город, даже несмотря на высокие пошлины, попадали более дешевые товары, традиционные ремесленники теряли своих покупателей. Если товары массового производства не допускались из желания сохранить местный рынок, горожане переезжали в места, где предложение товаров, услуг и занятий было выгодней и разнообразней, и опять же, старинный городок увядал.

В Германии многим ремесленным городам капитализм нанес гораздо больший урон, чем в Англии, Франции, Пруссии и тех частях Германии, которые при Наполеоне находились во французской оккупации, поскольку там цеховая система уже была упразднена. Мелкая буржуазия в этих регионах, соответственно, меньше была связана с традиционным ремесленным производством товаров повседневного потребления, а больше – с мелкой торговлей и изготовлением высокоспециализированных товаров, чаще всего – предметов роскоши и декоративных изделий (мебели, гобеленов, драгоценностей, вина и стеклянной посуды). И все же, даже в этих «просвещенных» регионах были сектора – в первую очередь также прядение и ткачество, – которые испытали на себе огромные бедствия.

Как в Англии, так и на континенте, расширение современной промышленности – и того, в чем отчетливо угадывались черты современного капитализма, – породило, с одной стороны, движение ярых сторонников новой социальной системы, а с другой – сопротивление.

Приверженцы

Деловые круги являлись одновременно главными действующими лицами промышленного развития и его наиболее ярыми приверженцами. Центры активно развивавшейся фабричной системы располагались в центральных графствах и на севере Англии, в том числе в таких городах, как Бирмингем и Манчестер, в отдельных местностях на севере Франции и в Валлонии, а также в германских государствах (главным образом, в Пруссии).

Предприниматели новых индустриальных центров вскоре убедились, что «низменные и завистливые мероприятия меркантилистической системы», описанные Адамом Смитом, – это препятствие для полноценного развития современной обрабатывающей промышленности. Меркантилистские монополии затрудняли участие новых экономических игроков, даже если – и особенно в том случае – если они были более эффективными. Ограничения, накладываемые на заморскую торговлю, нередко препятствовали доступу к многообещающим зарубежным рынкам. Сельскохозяйственный протекционизм повышал стоимость продовольствия и, поскольку продовольствие составляло значительную часть потребительской корзины рабочих, повышал расходы работодателей на зарплату. Там, где промышленное производство становилось на твердую почву, то же делали и политические движения, выступавшие за ограничение или упразднение контроля над экономической деятельностью.

В Великобритании, где на первоначальном этапе и возникало большинство новых отраслей, разворачивались два взаимосвязанных и масштабных политических противостояния, отмечавших пришествие современного капитализма в сферу политики. Предметом первого противостояния была реформа политической системы, которая обеспечила бы большее представительство «средним классам» (первоначально этот термин обозначал промежуточные слои между аристократией и крестьянством, в особенности городские деловые и профессиональные круги). Откровенная однобокость британской парламентской системы чрезвычайно завышала влияние сельской местности и снижала влияние городов. Крупные землевладельцы не только имели свою собственную палату в парламенте, палату лордов, но и лично контролировали многие места в палате общин, управляя так называемыми карманными округами. Ни Манчестер, ни Бирмингем, где к началу 1830-х годов проживало более 200 тыс. и 100 тыс. жителей соответственно, не имели своих представителей в парламенте, тогда как насчитывались десятки избирательных округов с несколькими десятками жителей. Среди этих «гнилых местечек» самой дурной славой пользовался Олд Сарум, где жителей почти не было: на выборах 1831 года ни один из девяти избирателей этого округа там не проживал[141]. Еще одно «гнилое местечко», Данвич, буквально находилось под водой – море успело поглотить почти всю территорию некогда процветавшего порта.

Начиная с 1760-х годов предпринимались разрозненные попытки расширить круг избирателей и исправить несоответствия в законодательстве, однако – что совсем неудивительно, – со стороны членов парламента эти попытки почти не встречали поддержки. Французская революция усилила сопротивление со стороны тех, кто опасался, что расширение избирательных прав приведет к катастрофическим последствиям. Однако после 1815 года давление сторонников реформ стало нарастать, и в регионах, не имевших должного представительства, поднялась волна протестов и массовых демонстраций, которые в ряде случаев были насильственно подавлены. Далее (что, возможно, еще более важно), новые элиты, оседавшие в городских центрах обрабатывающей промышленности, начали использовать свои богатство и влияние, чтобы изменить процедуру выборов. Наконец, в 1832 году парламент принял Акт об избирательной реформе, который существенно расширял численность избирателей (примерно до 5 % от населения страны), несмотря на сохранявшееся противодействие со стороны многих групп внутри элиты[142].

Проведенная избирательная реформа дала наиболее страстным защитникам бизнеса мощную трибуну. Они ею воспользовались и сразу же постарались направить государственную политику в нужную сторону. Отмена «хлебных законов», вообще принадлежавшая к числу наиболее принципиальных пунктов политической повестки, стала предметом наибольших забот вновь избранных депутатов от промышленных районов. Речь шла о законах, устанавливавших пошлины на зерно. Они были приняты во время войн с Наполеоном, и к 1820-м годам пошлины превратились в источник больших прибылей для британских фермеров. Однако в то же время они повышали стоимость продовольствия (пропаганда в среде рабочего класса тех дней говорила о «дороговизне хлеба») и, следовательно, зарплаты. Но, возможно, более важная причина, почему противники «хлебных законов» выступали за увеличение торговой открытости Британии, состояла в другом. Они ожидали, что это даст им доступ к зарубежным рынкам. Такой расчет покоился на двух допущениях: во-первых, увеличение возможностей сбыта иностранной продукции в Великобритании должно было увеличить доходы и, следовательно, спрос на британские товары за рубежом. Во-вторых, предполагалось, что другие страны почувствуют необходимость ответить на шаг Британии либерализацией.

В ходе дебатов в Британии активно обсуждалось воздействие протекционистских пошлин на Соединенные Штаты. Кроме того, как отмечал Ричард Кобден, лидер фритредерского движения, пошлины понижали доходы иностранцев и подталкивали их к тому, чтобы самостоятельно производить изделия обрабатывающей промышленности, а не покупать их у Британии:

Мы не побуждаем [американцев] покинуть свои города, бросив необдуманные промышленные начинания, и, вместо этого, рыхлить, копать и вспахивать для нас землю.

На деле британский протекционизм укреплял политические позиции американских протекционистов. В 1846 году министр внутренних дел Британии Джеймс Грейам говорил:

Мы делаем из своих естественных и лучших покупателей не просто конкурентов, а самых настоящих коммерческих врагов <….> Они отвечают нам заслуженной враждебностью в форме пошлин и облагают наши промышленные изделия высокими сборами (James and Lake 1989: 18, 20).

После более чем десятилетия ожесточенных боев в залах заседаний, прессе и на улицах, в 1846 году парламент наконец отменил «хлебные законы». Стоит еще раз подчеркнуть: эта борьба была напряженной и длительной: консервативная партия раскололась на сторонников Пиля[143], ругающих «хлебные законы», и противников, выступавших за их сохранение. Этот раскол не был полностью преодолен вплоть до того момента, пока пост премьер-министра не занял Бенджамин Дизраэли, сначала возглавлявший фракцию противников Пиля, но затем уступивший фритредерам. Отмена «хлебных законов», в сущности, знаменовала конец эпохи меркантилизма и начало эпохи либерализации торговли, которая в XIX веке превратилась в едва ли не синоним современного промышленного капитализма.

Во Франции в период после революции (и после того, как в 1830 году династия Бурбонов окончательно лишилась власти), элита стала оказывать сильную поддержку капитализму – как на национальном, так и на местном уровне. Сторонники капитализма преобладали в среде элиты и в период правления Орлеанской династии (1830–1848), и в эпоху Второй империи (1852–1870). Расширение жизненно важной для капиталистического развития инфраструктуры началось и во Франции: возводились пристани, строились каналы, железные дороги, в ряде случаев происходило коренное обновление городов (перестройка Парижа Османом[144]). А во время Второй империи, после заключения знаменитого договора Кобдена – Шевалье, Франция вслед за Британией вступила на путь свободной, или по крайней мере более свободной, торговли. Вторая империя действовала крайне предусмотрительно: прилагая большие усилия для продвижения на мировом рынке своего самого успешного экспортного продукта, вина, Франция создавала систему стандартизации. В соответствии с ней продукту присваивалась категория и марка, не оставлявшая у покупателя сомнений в его происхождении и качестве[145].

В других частях европейского континента нарождающийся класс капиталистов также добивался модернизации существующих институтов. Правда, преобладание там докапиталистических способов производства означало, что представительная система или расширение избирательных прав редко воспринимались как решение проблемы. Сторонники расширения рынка, развития финансовой сферы и укрупнения производства стремились к установлению такой же политики, как и в Британии: отмене протекционизма на местном уровне, упразднению остатков цеховой системы, рационализации в сельском хозяйстве с целью высвободить рабочую силу для городской промышленности. Однако промышленники на континенте вступали в союз с властями, считая, что к названным целям их способна привести «автократическая модернизация».

Уже в XVIII веке в ряде европейских стран режимы «просвещенного деспотизма» – в первую очередь, Фридриха Великого в Пруссии и Иосифа II в Австрии, – подготовили правовую и институциональную почву для капитализма. Они унифицировали, рационализировали и кодифицировали законодательство, гарантировали независимость судебной власти, ослабили или упразднили цеховые объединения и устранили преграды для внутренней торговли. Первым государством, которое политически признало капитализм в полной объеме, было королевство Бельгия, получившее независимость в 1830 году. Его правовое поле было для капиталистических предпринимателей самым гостеприимным. Толчок к развитию капитализма в Германии, и в особенности в Пруссии, в период после освобождения от Наполеона дали реформы Штейна и Гарденберга (1807–1811), отменившие большую часть цеховых привилегий. Также ему способствовало создание таможенного союза (Zollverein), в который вошли не только Пруссия, но, спустя некоторое время, ее соседи: Мекленбург, Саксония, Тюрингия, Бавария, Гессен.

Интеллектуалы (британские в том числе) в некоторых случаях ускоряли общую эволюцию государственной политики в направлении, наиболее благоприятном для современного городского промышленного капитализма. Наиболее крепкой была связь между новым поколением британской классической политической экономии и представителями недавно сформировавшейся обрабатывающей промышленности. Томас Мальтус, Джеймс Милль, Давид Рикардо и Адам Смит соглашались, что меркантилистские ограничения – это помеха на пути экономического прогресса, а меркантилистские монополии затрудняют развитие современной промышленности. Их сочинения, превозносившие конкуренцию, разделение труда и сравнительные преимущества, находили благодарную аудиторию в лице энергичных предпринимателей. Среди историков горячностью поддержки нового, неудержимого капиталистического порядка всех превзошел Томас Бабингтон Маколей, отец «Истории вигов». На другом берегу Ла-Манша физиократы, такие как Франсуа Кенэ и Анн Робер Жак Тюрго, еще раньше, чем представители британской политической экономии, осудили меркантилизм и провозгласили приверженность конкуренции и эффективности. Впрочем, они считали сельское хозяйство, а не промышленность, главным источником роста продукта. Под влиянием этих новых философских и аналитических течений усиливалась атмосфера восторга, в которой современный либерализм озвучивал свои заповеди, и укреплялась общая симпатия по отношению к современному промышленному обществу.

Противники

Приверженцы капитализма действовали крайне энергично, однако и сопротивление на их пути было очень сильно. Во Франции население в массе своей питало по отношению к капитализму явный скепсис. Крестьяне приветствовали революцию потому, что она принесла им твердое право собственности на небольшие земельные наделы. Они не питали никакой симпатии ни к механизации, ни к перспективе оттока молодого населения в промышленность, ни уж тем более к масштабному импорту зерна. Вместе с тем революция наделила крестьян избирательными правами, так что экономическая либерализация происходила лишь в периоды авторитарных режимов (см. выше). Именно крестьянство было той силой, которая сокрушила Парижскую коммуну и которая впоследствии держала на своих плечах Третью республику. Крестьянство неизменно приветствовало ограничения в сфере розничной торговли и промышленности, свидетельствовавшие как минимум о неоднозначном отношении к современному капитализму во Франции[146].

Ярче всего сопротивление промышленному капитализму проявилось в регионах с преобладанием традиционных цехов и ремесленной обрабатывающей промышленности, где оно было гораздо сильней, чем во Франции или Британии. Ткачи и прядильщики, применявшие ручной станок, во многих местностях Германии (Аугсбурге, Силезии, Саксонии) поднимали восстания и ломали машины, подобно английским луддитам, но в гораздо большем масштабе. То же происходило и в других ремеслах, где рабочие в первое время требовали усилить их защиту путем запрета импорта из других местностей, то есть пересмотра или отмены таможенного союза. Наконец, они осознали, что для эффективного исправления ситуации требовалось выйти на гораздо более высокий уровень, и выступили в ходе революции 1848 года за создание единой и демократической Германии. Хотя проект конституции 1848 года говорил о самых благородных устремлениях революционеров, не стоит забывать, что основной опорой конституции были ремесленники, а две из ее статей наделяли предполагаемое национальное правительство всей полнотой власти в вопросах введения пошлин, регулирования торговли и выдачи патентов. Если бы Германии удалось на том этапе установить демократическое национальное правительство, то, скорее всего, свобода капиталистического предпринимательства была бы стеснена гораздо сильнее, чем во Франции при демократической Третьей республике.

У многих интеллектуалов и представителей творческих кругов, если не у большинства из них, стремительный рост капитализма вызывал смятение и враждебность. Шла ли речь о переживавшей индустриализацию Англии, о Франции после революции 1789 года или о предреволюционной Германии до 1848 года – всюду поэты, драматурги, художники и романисты в подавляющем большинстве были настроены против капитализма. Романтизм, несмотря на свежесть художественных приемов и любовь к языку природы, представлял собой в основном инстинктивную тоску по утерянному доиндустриальному прошлому. Самое известное и буквальное выражение этого взгляда принадлежит Уильяму Блейку, писавшему о «зеленых Англии лугах», на месте которых вырастают «темные фабрики сатаны». И отнюдь не случайно, что Шестая симфония Бетховена, эта ода сельской местности, не тронутой промышленностью и урбанизацией, быстро превратилась в популярнейшее из его произведений. Воодушевление, которое Вордсворт первоначально испытывал относительно Французской революции[147], быстро сменилось тоской по сельской простоте Тинтернского аббатства. Как и его близкий друг, Кольридж, свое вдохновение поэт черпал не в жизни английских городов, пристаней или мире коммерции, а в девственных пейзажах Озерного края. И даже импрессионисты, способные увидеть лирическую красоту в сценах городской жизни, часто избирали главным объектом изображения сельскую местность с хлебными снопами и пшеничными полями – причем довольно часто, если присмотреться, где-то на втором плане угрожающе дымила железная дорога.

Большой отряд поэтов и публицистов с Генрихом Гейне во главе[148] заявил свою позицию гораздо прямее, выразив в 1844–1845 годах горячую поддержку выброшенным на улицу силезским ткачам. Несколькими десятилетиями позднее писатель-натуралист Герхарт Гауптман создал душераздирающую картину их мучений и чудовищного эгоизма и лицемерия их капиталистических работодателей в своей пьесе 1894 года «Ткачи».

Профсоюзное движение

Индустриализация не только угрожала положению многих участников «старой» экономики, а также социально-политических традиционалистов, но и создала промышленный рабочий класс. Едва появившись на свет, он начал выстраивать свои организации. Скоро практически в каждом индустриальном обществе он превратился в крупную политическую силу (см. гл. 13 настоящего тома). В круг его требований входили как чисто экономические, так и широко политические, как мягко реформистские, так и открыто революционные. Политические организации британские рабочие начали создавать в 1790-х годах. Главное требование, которое они выдвигали, – расширить избирательные права. Однако эти организации были по большей части разгромлены в общей атмосфере страха, установившейся после Французской революции. К 1830-м годам, когда поднялась новая волна агитации, характер рабочего класса успел измениться. Среди тех, кто участвовал в движениях 1790-х годов, преобладали ремесленники, мастеровые и лица свободных профессий из рядов среднего класса, тогда как протесты 1830-х и 1840-х годов включали большое число фабричных рабочих – новой категории, порожденной предыдущим десятилетием стремительной индустриализации.

Враждебность британского рабочего класса к капитализму, или по крайней мере к той форме, которую он принял, ярче всего проявилась в движении чартистов. Чартизм, организованный вокруг народной хартии 1838 года, призывал к введению всеобщего прямого тайного голосования среди мужчин и ряду других реформ, которые позволили бы трудящимся классам получить гораздо больший доступ к политической системе. Чартисты собирали миллионы подписей под двумя великими петициями к парламенту, организовали массовые митинги по всей стране, проводили массовые забастовки, особенно на индустриальном севере и в Шотландии. Британское правительство встретило чартистов враждебностью и репрессиями, тем большими, что в 1848 году по континентальной Европе прокатилась волна революций. Тем не менее им удалось привлечь внимание нации к требованию более радикальной политической реформы, а также к «свежим силам» рабочего класса. И, пожалуй, деятельность чартистов позволила сильно сгладить путь к осуществлению большей части их предложений в течение последующих тридцати лет.

Ранние представители социализма

В течение 1830-х и 1840-х годов в Европе всё более активно проявляла себя еще одна группа критиков капитализма, выступавших за революцию или за реформу. Высшей точки их активность в большинстве стран достигла в ходе революций 1848 года, в разных странах принявших самую разнообразную форму. Во Франции и особенно в германских государствах на видное место выдвинулся городской средний класс и рабочие, требовавшие более активного участия в политической жизни. Революционный подъем был очень неравномерным и ряд стран не затронул. Тем не менее он показал, что в современных европейских обществах существовали очень обширные сегменты, чувствовавшие глубокое недовольство действующей консервативной формой правления. Почти во всех случаях революционный натиск был отбит и часто подавлен с крайней жестокостью, в результате после 1848 года произошел возврат к автократическим режимам. Тем не менее в течение целого поколения европейские массы бурлили и требовали изменения господствующего политического и экономического порядка.

Наблюдая бурный рост агитации за осуществление политических и социальных изменений в среде рабочего и среднего класса в период 1790-1840-х годов, европейские реформаторы искали путь смягчить вопиющее и усиливающееся неравенство, сопровождавшее индустриализацию. В частности, сторонники социальных реформ в Британии и Франции не только выступали с резкой критикой нищеты и неравенства, наблюдавшегося ими в современном индустриальном обществе, но и выдвигали альтернативы, предполагавшие большую кооперацию и равенство.

Большинство из сторонников реформ, которых Маркс и Энгельс высмеивали как «социалистов-утопистов», связывали свои надежды с образованием кооперативных сообществ, которые бы примером показали, что возможен более справедливый, но при этом также экономически производительный общественный порядок. К созданию подобных «утопических» сообществ призывали такие мыслители, как Шарль Фурье и Анри де Сен-Симон во Франции и Роберт Оуэн в Британии. Сам Оуэн, получив по наследству от тестя фабричный поселок Нью-Ланарк (Шотландия), постарался сделать из него образец гуманистической промышленности. Последователи Фурье основали десятки таких поселений (среди них – колония Брукфарм в американском штате Массачусетс и колония Корнинг в Айове). Хотя Нью-Ланарк оставался образцовым городком в течение нескольких десятилетий, большинство других утопистских поселений просуществовало лишь несколько лет. Тем не менее они предоставили мыслителям и активистам реформаторского движения нечто вроде модели альтернативного устройства общества. Такой прагматик среди прогрессивных мыслителей, как Джон Стюарт Милль, не раз выражал симпатию по отношению к Фурье и другим социалистам-утопистам. И все же, хотя эти движения обращались к широкой публике и даже смогли получить некоторый отклик, они оставались слишком малочисленными и изолированными, чтобы оказать достаточно сильное воздействие на массовую политику.

На другом полюсе стояли анархисты и анархо-синдикалисты, выступавшие за самые радикальные преобразования. Многие из них, например выходец из России Михаил Бакунин и француз Пьер-Жозеф Прудон, почти полностью отвергали частную собственность и современное государство. Они видели замену в самоорганизованных производственных сообществах, соединенных в федерации подвижными связями. Ранние представители анархизма 1840-х и 1850-х годов обрушили шквал убедительной критики против автократического капитализма того времени, озвучив идеал «либертарного социализма». И в некоторых странах интеллектуалы и рабочие отозвались на призыв анархистов.

В 1840-е годы, когда Европа кружилась в водовороте социалистических течений, начали свое совместное творчество Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Они руководили Союзом коммунистов – организацией, основанной незадолго до начала революций 1848 года и состоявшей в основном из немецких рабочих, проживавших в Англии. Хотя в 1852 году Союз коммунистов распался, Маркс и Энгельс продолжили сотрудничать с радикальными противниками капитализма с разных концов Европы. Они приобрели большое влияние на численно возраставшие, но разрозненные группы, относившие себя к той или иной разновидности социализма. Все же, к 1860 году ни одно из социалистических течений ни в сфере идей, ни в сфере практической деятельности не имело господствующего положения. Напротив, появлялись все и новые сторонники реформ из среды рабочего и среднего класса, которые также соглашались с критикой существующей формы капитализма и стремились отыскать иной способ организовать общество.

Расцвет современного промышленного капитализма и политика laissez-faire: 1850-1914

Ряды противников европейского капитализма 1850-х годов отличались крайним разнообразием: к ним принадлежали и романтики феодальной эпохи, и пылкие коммунисты. Однако сам капитализм в разных странах Европы все больше и больше походил на раннюю британскую модель. В годы, последовавшие за отменой «хлебных законов», большинство стран Западной Европы перешли к тому типу международной экономической интеграции, который лежал в основе британской экономической политики. Она опиралась на свободную торговлю и золотой стандарт. Покончив с «хлебными законами» и превратив меркантилизм в мертвую букву, Британия поставила своей целью свести к минимуму помехи для международной торговли[149]. Франция встала на путь либерализации торговли после заключения в 1860 году договора Кобдена— Шевалье, о котором упоминалось выше, и впоследствии к этому процессу присоединилось большинство западноевропейских государств. Пруссия, как это ни удивительно, поддерживала свободную торговлю с особым рвением, так как господствовавшие в Восточной Пруссии помещики-юнкеры вели крайне успешные операции по экспорту зерна[150], хотя вскоре эта ситуация изменилась. Что касается неевропейских стран, многие государства в Новом Свете присоединились к либерализации торговли, и на повестку дня встал вопрос о создании единого мирового рынка. На протяжении XIX века внешняя торговля развитых стран росла вдвое или втрое быстрее, чем их экономика в целом; к концу столетия внешняя торговля как доля от мировой экономики достигла величины в семь-восемь раз выше, чем в начале столетия[151].

Одновременно формировалась и укреплялась система международного золотого стандарта, также способствовавшая торговой либерализации. Британия использовала золото с 1717 года и, когда ей удалось закрепить свое ведущее положение на глобальном рынке, она призвала остальные страны перейти на ту же денежную систему. На протяжении 1870-х годов к золотому стандарту присоединилось большинство крупных индустриальных стран, взявших на себя обязательство обменивать свою валюту на золото по заранее установленному курсу. К 1879 году золотой стандарт действовал в большей части индустриального мира.

Классическая система мировой экономики 1850–1914 годов, построенная на основе свободной торговли и золотого стандарта, характеризовалась очень высокой степенью международной экономической интеграции. Стремительно росли не только торговые, но и международные финансовые потоки: иностранные инвестиции, представленные в основном вложениями в облигации и акции, составляли примерно одну треть от величины сбережений в Великобритании, одну четверть – во Франции, одну десятую – в Германии (см. гл. 9 настоящего тома[152]. Также быстро увеличивалась и международная миграция: в этот период покинули свои дома и уехали за границу 50 млн европейцев и 50 млн жителей Азии. Международная экономика, как и в большинстве стран, росла быстрее, чем когда-либо. Так, за 75 лет, отделявших 1840 от 1914 года мировая экономика выросла сильнее, чем в предыдущие 750 лет[153]. С учетом этих достижений можно согласиться с тем, что частое обозначение этой эпохи как «Золотого века капитализма» вполне обоснованно, равно как и обозначение 1815–1914 годов как «Столетнего мира»[154]. Однако в этот период капитализм с присущими ему формами развития все равно приобрел себе множество критиков. Поводов для недовольства было много: сельскохозяйственный кризис в Европе, колониальная экспансия в Азии и Африке, Великая депрессия, в ходе которой цены почти двадцать пять лет находились на низком уровне[155], ужасные условия жизни в мировых индустриальных центрах, практически полное отсутствие демократических свобод. И протест против всего этого выражался в самых разнообразных формах.

Приверженцы

Неудивительно, что принципиальными сторонниками нового порядка, и на международном, и на национальном уровне, снова оказывались его бенефициары. Международные финансовые, торговые и промышленные круги смогли извлечь выгоду из сложившейся обстановки, в целом благоприятствовавшей глобальному перемещению товаров, капитала и людей. В большинстве стран сформировался консенсус по поводу экономической науки. Этот консенсус ставил на первое место международные связи, даже если при этом нужно было поступиться некоторыми внутренними интересами. В рамках этого консенсуса государства брали на себя обязательство поддерживать золотой стандарт, чтить право собственности представителей другой страны, принимать активное участие в международной торговле и в большинстве случаев – открыть границы для людских потоков. В развитых странах Европы и Северной Америки этот консенсус разделяло большинство экономических и политических лидеров, равно как и значительная часть средних классов и даже часть рабочих, особенно те из них, кто добывал средства к существованию благодаря международной торговле и иностранным инвестициям[156]. Во многих случаях организованное рабочее движение Европы оказывало прямую поддержку либерализации внешней торговли – отчасти потому, что она снижала цены на продовольствие, отчасти потому, что она расширяла доступ продуктов их труда на иностранные рынки, но прежде всего потому, что она вела к постоянному повышению их реальной заработной платы[157].

В более бедных регионах мира – Латинской Америке, отдельных частях Азии и в Средиземноморье – ортодоксальный консенсус в основном разделяла узкая прослойка элиты. Кроме того, в этих странах консенсус не содержал твердого принципа либерализации внешней торговли: в Северной и Южной Америке многие ведущие бизнесмены не были против промышленного протекционизма, даже если при этом они, как правило, отдавали предпочтение золотому стандарту и поддерживали тесные коммерческие и финансовые связи с Европой. В любом случае эти элиты, мыслившие интернационально, как правило, жестко контролировали политический и экономический порядок своих стран. Если при этом из низов общества доносилось недовольство – чаще это происходило, когда свои внешние обязательства государства оплачивали за счет лишенных права голоса, – то его либо игнорировали, либо жестко подавляли.

Тем не менее в конце XIX – начале XX века в большинстве стран мира установилось беспримерное единство мнений среди экономической и политической элиты. Почти все ее представители признавали, что международные связи представляют большую ценность и что нациям разумно и желательно привести экономическую политику во взаимное соответствие, чтобы укрепить свою связь с международным хозяйством. Отсюда вытекало, что временами придется идти на трудные меры жесткой экономии, наперекор ропщущему населению. Конечно, когда у них не оставалось иного выбора, даже самые интернационально мыслящие представители правящих кругов могли пойти на отказ от золотого стандарта, как это не раз доказывали правительства южноевропейских и латиноамериканских государств. Однако цель оставалась прежней: насколько возможно полнее участвовать в глобальном торговом, финансовом и денежном порядке, руководимом Британией. И чаще всего эти усилия приносили плоды. Об этом свидетельствует хотя бы то, что в начале XX века все нации со сколько-то серьезным экономическим весом, за исключением Китая и Персии, входили в золотой стандарт.

Этатистская альтернатива

Хотя большая часть стран действительно признала и постаралась перенять британскую модель неограниченного капитализма, следует отметить, что в тот же период возник и альтернативный путь, который в дальнейшем сыграл огромную историческую роль и в некоторых случаях повлек за собой отрицательные последствия. Это был путь индустриализации под руководством или влиянием государства, а в предельном случае – путь государственного капитализма. Консервативные лидеры видели, какие огромные преимущества (и не в последнюю очередь военные) дает индустриализация, однако опасались социальных потрясений, которые она, по всей видимости, неизбежно вызывала. В итоге многие из них решали взять на себя руководство процессом индустриализации, и, поскольку в их распоряжении имелся сильный государственный аппарат, у них была такая возможность.

Политики, проводившие «консервативную модернизацию», способствовали резкому ускорению темпов промышленного развития, концентрируя и направляя потоки капитала, часто посредством привилегированных банков, применяя государственные рычаги для создания инфраструктуры и сотрудничая с руководством крупных промышленных корпораций. В то же самое время, чтобы сдержать и раздробить сопротивление, исходившее из традиционных секторов производства, эти лидеры применяли трехчастную стратегию, включавшую 1) сохранение или перестройку прежней цеховой системы, 2) государственное обеспечение широких социальных гарантий, 3) жесткие ограничения на участие населения в политике. Иными словами, консервативная модернизация означала строительство могущественного государства, которое позволило бы ускорить капиталистическое развитие, покровительство традиционным секторам, находившимся в наибольшей опасности, и широкие социальные гарантии, но исключала демократию.

Почти идеально-типическим примером такой политики служит политика Отто фон Бисмарка, которую он проводил до 1867 года в Пруссии, а затем в Германской империи при Вильгельме. Еще до прихода к власти Бисмарка в 1862 году в Рурской области Прусского королевства началось стремительное капиталистическое развитие: примерно с 1850 года, на протяжении периода, получившего название «эпоха грюндерства» (Grunderzeit), активно развивались угледобыча, выплавка чугуна и стали, а также строительство железных дорог. Характерно, что на первоначальном этапе многие из важнейших железнодорожных путей строились за счет огромных государственных инвестиций, однако это не мешало им оставаться в частном управлении. Стремительное развитие Рура обострило конфликты, достигшие высшей точки в ходе революции 1848 года. Снова стало казаться, что существующий порядок стоит перед лицом страшных политических угроз. Прусская монархия хитрым образом жестко ограничила политическое участие народа – сначала не став отменять всеобщее избирательное право для мужского населения (дарованное в 1848 году), а затем введя систему с тремя избирательными куриями, благодаря которой власть сосредоточилась в руках богатых[158]. Но даже при такой системе в парламенте все время росло число депутатов от левых партий (в основном либерально настроенных), и в итоге большинство депутатов прусского ландтага объявило, что больше не будет спонсировать монархию и не станет ассигновать ей деньги, пока она не уступит парламенту важных полномочий, в частности право контроля над армией.

В разгар кризиса король призвал на пост премьер-министра Бисмарка. Бисмарк попросту проигнорировал конституцию, сам ассигновал необходимые деньги (особенно для нужд армии), заручился поддержкой банкиров и промышленников и провел успешную и популярную войну против крохотной Дании, отторгнув от нее Шлезвиг-Гольштейн. На волне этих военных побед Бисмарк объявил новые выборы, выиграл большинство в парламенте и протолкнул через него закон о индемнитете, который задним числом освобождал его от ответственности за совершенные действия. С этого момента он смотрел только вперед.

В основе всех достижений Бисмарка, включая стремительное возвышение Германии до европейской державы первого ранга, лежала его внутренняя политика государственно-капиталистической индустриализации. Вместе со своим близким другом, блестящим банкиром-евреем Герсоном Бляйхрёдером[159], которого было бы совершено справедливо назвать «немецким Гамильтоном», Бисмарк провел реорганизацию германской банковской системы, оставив несколько крупных, переплетенных акционерными связями конгломератов, способных немедленно приступить к финансированию быстрого расширения промышленности[160]. Кроме того, Бисмарк привлек прусское государство к прямому участию в крупнейших индустриальных концернах (Круппов и Тиссенов), лично оказывал помощь крупнейшим промышленникам и следил за тем, чтобы государство устраняло любые препятствия для дальнейшего расширения их деятельности. Заключив, в частности, что монопольно высокие тарифы на перевозку грузов по частным железным дорогам Германии мешают промышленному развитию, Бисмарк при содействии Бляйхрёдера в 1880 году национализировал всю железнодорожную сеть Пруссии, а в 1889 году – Германии. И, само собой, крупные производители стали и вооружений проявляли сильную заинтересованность в том, чтобы Германия продолжала наращивать военную мощь, а также создала большой флот (в последнем случае Бисмарку даже пришлось поумерить их пыл).

Чтобы не допустить ни малейшего намека на повторение восстаний 1848 года, проходивших под руководством ремесленных цехов и, в еще большей степени, чтобы крепко привязать ремесленников и лавочников к государству, Бисмарк отказался от прусской политики прежних десятилетий и вдохнул в цеховые организации новую жизнь, насколько это было совместимо с современной экономикой. Банкиры, фармацевты, бакалейщики, книготорговцы и многие другие специальности получили от государства право образовывать местные монополии и на законных основаниях вступать в сговор для установления минимальных цен.

Гарантии получения монополистической прибыли государство предоставляло также и крупному бизнесу: картельные соглашения о разделе рынка (к примеру, стали или сахара) и установлении единой цены в Германии защищались судом. Протекционистские пошлины, введенные в 1879 году, в равной мере избавляли от конкуренции со стороны импорта и восточнопрусские поместья, и западногерманскую тяжелую промышленность («рожь» и «железо»). Хотя такая система была равноценна отягощению немецкой экономики налогами на потребление, и Бисмарк, и Бляйхрёдер отлично осознавали, что богатство в частных руках рождает новые инвестиции. И действительно, титаны германской индустрии возвращали свои сверхприбыли обратно в свои отрасли и в более широком смысле – в экономику Германии.

Помимо этого, Второй рейх прямо спонсировал научные исследования и разработки, не в последнюю очередь путем создания первой полностью ориентированной на науку университетской системы, в которой особый упор делался на физику и химию. Университетские исследователи часто работали в тесном сотрудничестве с промышленниками, и это стало одной из причин скорого завоевания Германией почти безраздельного господства на мировом рынке синтетических красителей, в производстве промышленных химикатов и в фармацевтике.

Наконец, чтобы воспрепятствовать росту недовольства среди рабочих и чтобы, как он считал, увеличить производительность, Бисмарк в законодательном порядке создал первую в Европе государственную систему страхования по случаю болезни, выхода на пенсию и утери трудоспособности. Она положила начало современному государству всеобщего благосостояния. У этих мероприятий был еще один скрытый мотив, о котором впервые было откровенно сказано еще в 1830-е годы, когда Пруссия первой среди европейских стран запретила детский труд. Здоровый рабочий становился здоровым солдатом, и чиновники уделяли самое пристальное внимание каждому случаю повышения доли призывников, не допущенных до службы из-за утраты здоровья или увечий.

Бисмарковская система государственного капитализма подтолкнула стремительный рост германской экономики. Совокупный выпуск страны в реальном выражении в период с 1870 по 1913 год увеличился более чем втрое, в то время как во Франции и Великобритании он возрос примерно вдвое. Непосредственно перед Первой мировой войной Германия производила столько же стали, сколько вся остальная Европа, вместе взятая, более 90 % мирового выпуска синтетических красок и наиболее передовые и эффективные лекарственные средства в мире.

Неудивительно, что успех Германии постарались повторить другие страны. В большинстве случаев это удалось лишь в очень малой степени: Италия при Кавуре, вялые попытки Орлеанской монархии (о которых упоминалось выше) и Второй империи во Франции. Однако одна страна близко подошла к повторению успеха Германии, а вторая – практически их превзошла. В царской России граф Сергей Витте, возглавлявший министерство финансов, имевший в своем распоряжении гораздо более могучие в абсолютном выражении ресурсы, чем те, на которые мог рассчитывать Бисмарк, пошел по прусскому пути. Строились железные дороги, создавались промышленные картели, вводились протекционистские меры поддержки промышленности, форсировано производились инвестиции (значительная часть которых финансировалась из государственного бюджета или при государственном софинансировании). В Японии кабинеты эпохи реставрации Мэйдзи, также не встречая противодействия со стороны парламентских институтов, еще более явно копировали опыт Германии: японская конституция 1889 года прямо брала за основу конституции Пруссии и Германской империи[161], оттуда же была заимствована большая часть гражданского кодекса 1896 года. По примеру Германии японское правительство руководило индустриализацией, делая большой упор на тяжелую промышленность и выпуск вооружений.

Прогрессисты и реформаторы

По обе стороны Атлантики существовали «просвещенные» представители средних классов, которых печалили неравенство и уродства, порождаемые необузданным капитализмом, и в равной мере, – пугала угроза революции рабочих. Являясь приверженцами демократического правления, а иногда даже приветствуя прямую демократию, они видели выход в регулировании большого бизнеса и наделении властью тех, кого удача обошла стороной. Тресты следовало разделить (Закон Шермана 1890 года) или подвергнуть ограничениям (Закон о торговле между штатами 1887 года, Закон о пищевых продуктах и лекарствах 1906 года), работу на фабриках следовало сделать безопаснее, трудовую неделю – короче, а пролетариям нужно было предоставить орудия, с помощью которых они сами могли бы выковывать свою судьбу (кооперативы, кредитные союзы, благотворительные учреждения, небольшие садики для возделывания и возможность на выходные сбежать из своих съемных квартир). В континентальной Европе такая политика ассоциировалась с левым либерализмом: реформатор Герман Шульце-Делич, также являвшийся леволиберальным политиком, основывал производственные и потребительские кооперативы. Другие деятели создавали кредитные кооперативы для мелких фермеров (Raiffeisenverbande) и городских рабочих (Spar-kassen), чтобы тем самым стимулировать накопление и то, что сегодня называлось бы «микрофинансами».

В Европе левые либералы (или прогрессисты – термины использовались как синонимы) все чаще объединялись с социалистами, не в последнюю очередь по вопросам свободной торговли и ужесточения государственного регулирования. В США это движение достигло высшей точки в 1912 году, во время президентской избирательной кампании Теодора Рузвельта как независимого прогрессивного кандидата, который вписал экономическое регулирование в свою программу «нового национализма».

Реакционеры из среднего класса и предтечи фашизма

Решения, предлагаемые прогрессистами, едва ли удовлетворяли собственников мелких ферм и предприятий, которые чувствовали, что капитализм обрекает их на гибель, но приходили в ужас от мысли о социализме. Ни традиционный консерватизм, ни социализм не привлекал эту категорию населения. Значительная ее часть примкнула к одному из течений популистской политики, отличавшемуся особой свирепостью и склонностью к насилию. Это движение выступало против рыночной экономики и «космополитизма», мечтало о восстановлении докапиталистического порядка и распахнуло объятия перед антисемитизмом. Значительная часть этих социальных слоев, без лишних раздумий, возлагала ответственность за угрозу нового, незнакомого и более конкурентного мира, и в особенности мирового рынка, на одну, наиболее «космополитичную», группу населения – евреев.

Им каким-то образом представлялось, что если «освободить от евреев» Европу, то исчезнут все угрозы капитализма, а заодно и социализма, и старая идиллия жизни в деревне или маленьком городке непременно оживет. Как утверждал первопроходец в области сравнительного изучения фашизма Эрнст Нольте, последователи этой ранней формы антисемитизма и реакционного популизма видели в евреях концентрированное выражение всего того, за что они презирали современное общество – свободного рынка, крупных финансов и международной торговли (Nolte 1963).

Наиболее влиятельной из организаций такого толка была венская Христианско-социальная партия, являвшаяся, по сути, первой массовой антисемитской партией. В организационном отношении она опиралась на опыт входившего в нее католического духовенства. Возглавлял ее экс-либерал Карл Люгер, в итоге завоевавший пост мэра Вены. Люгер принадлежал к числу особо ярых антисемитов: в 1899 году, к примеру, он утверждал, что «более жестокий террор, чем тот, который осуществляют здесь евреи, нельзя и вообразить» (Geehr 1990). Честолюбивый молодой художник Адольф Гитлер, живший в то время в Вене, впоследствии признавался, что был «безмерно восхищен» Люгером и его тактикой. В Германии Антисемитская партия (официально она называлась Антисемитской лигой) как полноценная организация оформилась уже в 1879 году и глубоко укоренилась в маленьких городках, среди бедствующих крестьян и берлинских ремесленников[162]. Хотя это движение постоянно переживало расколы и воссоединения, оно не теряло своей целостности в том, что касалось противостояния либерализму всех оттенков, особенно левому либерализму, получившему клеймо «оевреенного» (verjudet).

Отношения между популистами, стоявшими на позициях антисемитизма, и консерваторами более традиционного типа, были запутанными. Во Франции движение «Аксьон Франсез», вдохновленное непосредственно делом Дрейфуса, колебалось между монархизмом (хотя и считало при этом законной наследницей престола Орлеанскую династию) и обыкновенной ненавистью к Третьей республике, в которой, по убеждению его сторонников, правили «метеки» (евреи и иностранцы) и в которой увеличивался разрыв между церковью и государством.

И все же накануне Первой мировой войны популисты-антисемиты переживали упадок, в то время как социализм постепенно набирал силу (Levy 1975). Так, Люгеру удалось прийти к власти в Вене лишь благодаря ограничениям в избирательных правах. В то же время социал-демократы завоевали большинство голосов населения, а впоследствии расширили свой успех.

Социалистическое рабочее движение

Карл Маркс, умерший в 1883 году, пришел бы в удивление от того, насколько быстро и полно впитало его вариант социализма движение рабочего класса в Европе конца XIX – начала XX века. Фридрих Энгельс прожил до 1895 года, и его тоже привело бы в изумление, насколько быстро марксистское течение социализма захлестнуло умы европейского рабочего движения и насколько быстро рабочее движение приобрело влияние на европейскую электоральную политику.

Начало современного социалистического движения можно отнести к 1864 году, когда в Лондоне состоялся учредительный съезд Международного товарищества рабочих, часто называемого Первым Интернационалом. Эта организация в конце концов объединила широкий спектр радикалов из разных европейских стран, в том числе представителей профсоюзного движения, республиканцев, националистов и анархистов. Хотя связи Первого Интернационала с национальными движениями зачастую были слабыми, его деятельность свидетельствовала о формировании серьезного организованного движения, противостоявшего капитализму и имевшего существенную поддержку среди реформистов и революционеров из среды рабочего и среднего класса.

Кульминационным пунктом в истории Первого Интернационала стало провозглашение Парижской коммуны, которая весной 1871 года, после унизительного поражения Франции в войне с Пруссией, два месяца руководила Парижем. Коммуна в Париже, как и подобные ей органы в других городах Франции, также возникшие в результате восстания, бросила решительный вызов правлению консервативных политических и экономических элит Европы. Ее жестокое подавление выбило социалистическое движение из сил, а сам опыт Парижской коммуны породил глубокий раскол в рядах Товарищества на последователей Маркса и анархистов, составлявших в нем большинство. В 1876 году Первый Интернационал объявил о самороспуске. Несмотря на подавление Коммуны и распад Интернационала, всем было очевидно, что фундаментальные причины для поддержки социалистов и связанных с ними революционных течений остаются.

На протяжении последующих нескольких лет по всей Западной Европе стали постепенно организовываться социалистические партии. Самые важные процессы происходили в Германии, где в результате слияния существующих организаций в 1869 году была создана Социал-демократическая рабочая партия (СДПГ), а затем, в 1875 году, – Социалистическая рабочая партия (СПГ). Хотя направленные против социалистов «исключительные законы» Бисмарка, принятые несколькими годами позднее[163], ставили их в нелегальное положение, партия продолжала расти следующее десятилетие. Одновременно с этим социалистические партии того или иного толка формировались по всей Европе: в 1876 году в Дании, в 1885 году в Бельгии, в 1887 году в Норвегии, в 1899 году в Австрии. В июле 1889 года представители двух десятков стран собрались на конгресс в Париже и учредили новый Социалистический (Второй) интернационал. К тому времени многие из принимавших в нем участие партий достигли в своей стране большого политического влияния. В том же году вновь учрежденная, теперь уже легально и под новым названием, Социал-демократическая партия Германии завоевала 19,7 % голосов на выборах в парламент страны. По числу набранных голосов социал-демократы опередили все остальные партии и вдвое превысили свой собственный результат на предыдущих выборах всего тремя годами ранее[164].

Свою привязанность к марксистским идеям это политическое движение выразило, избрав в 1893 году Фридриха Энгельса почетным председателем. Энгельс ответил взаимностью и в 1895 году, незадолго до своей смерти, признал: времена настолько изменились, что «мы, «революционеры», «ниспровергатели» <…> гораздо больше преуспеваем с помощью легальных средств, чем с помощью нелегальных или с помощью переворота» (Engels 1895). Успех социалистов на выборах давал гораздо больший эффект, чем подпольные и заговорщицкие методы прошлого. К этому моменту социалистические партии и движения главным образом размышляли о том, как реформировать капиталистическую систему, хотя среди их лидеров и участников было много тех, кто верил в желательность и неизбежность ее полного свержения в будущем. Соединение методов профсоюзной борьбы и мобилизации избирателей на выборах доказало в руках социалистов свою чрезвычайную эффективность, позволив им стать ключевыми игроками стремительно демократизирующейся политической системы конца XIX века. Тем не менее в большинстве стран социалисты и другие радикальные течения оставались относительно слабыми, и причиной тому, вероятно, было сочетание экономических, политических и культурных факторов.

Накануне Первой мировой войны социалистические партии и связанные с ними профсоюзы были в числе наиболее могущественных политических сил в странах Западной Европы. На пике своего довоенного развития социалистические партии набирали от 15 до 25 % голосов во Франции, Италии и Австрии, и 30–35 % голосов в Бельгии, Германии и Скандинавии[165]. Самого значительного электорального результата социалисты добились в Финляндии на выборах 1916 года, когда они набрали 47 % голосов и обеспечили себе парламентское большинство и возможность сформировать правительство (Sassoon 1996: 10). Возникало ощущение, что наиболее крайние противники классического капитализма, а именно те из них, кто проявлял наибольшую теоретическую последовательность и имел наиболее сильные международные связи, вплотную приблизились к стенам крепости, защитники которой не просто стремительно теряли уверенность в своих силах, а находились на грани настоящей паники.

Глобализация приносит капитализм в остальной мир: 1870-1914

Современный промышленный капитализм, стремительно распространявшийся за пределы своего первоначального очага на северо-западе Европы, нашел особенно благоприятные условия на территориях недавнего освоения (см. гл. 2. настоящего тома). Часто это были земли, где на момент прихода европейцев плотность заселения была низкой, или где европейцы, в том числе целенаправленно, истребили местное население: Соединенные Штаты, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южный конус Латинской Америки (Аргентина, Чили, Уругвай, юг Бразилии). За пределами Европы были и другие регионы, где новый международный экономический порядок был встречен с большим воодушевлением. Большинство этих регионов смогло извлечь выгоду из мощного роста спроса на сырье со стороны Европы. Многим из них удалось привлечь капитал с помощью богатых европейских финансовых рынков. Часть стран смогла сама взойти на путь индустриализации, воспользовавшись для этого более или менее естественными механизмами, а также политикой государственного протекционизма.

Приверженцы

В отношении многих территорий недавнего освоения не составляет особой загадки вопрос, почему они восприняли экономические и политические образцы современного капитализма. Эти страны были действующими или бывшими британскими колониями и просто скопировали социально-экономическую и политическую модель метрополии, приспособив ее к местным особенностям.

Несколько сложнее объяснить, как и почему другие регионы с такой легкостью соглашались с фундаментальными постулатами классического международного хозяйства – золотым стандартом и свободной торговлей. В некоторых из этих регионов, в частности в Южном конусе Латинской Америки, социально-экономическая структура в основном повторяла устройство англоговорящих территорий недавнего освоения. Эти регионы были богаты плодородной почвой, прекрасно подходившей для выращивания пшеницы и разведения скота. Как только технический прогресс в сфере транспорта (а затем – изобретение технологии заморозки) сделал возможной перевозку пшеницы и говядины из Южной Америки в Европу, их производство в регионе резко выросло. В начале 1880-х годов Аргентина экспортировала всего 1,6 млн бушелей пшеницы, что равнялось лишь одному проценту от экспорта США. Накануне Первой мировой войны, то есть менее чем через тридцать лет, Аргентина экспортировала 93,6 млн бушелей пшеницы – на 85 % больше, чем США. Сопоставимый рост происходил в экспорте пшеницы из Австралии и Канады (Harley 1980: 218–250). По мере того как полностью менялась экономическая ориентация этих стран, менялось и их внутреннее политикоэкономическое устройство: наибольшей властью в них стали пользоваться те, кто получал выгоду от связи с европейскими рынками.

Интересы национальной экономической и политической элиты в регионах недавнего освоения – как в бывших английских колониях, так и в южноамериканских странах умеренного климата, занимавшихся экспортом природных ресурсов и переживавших бурное развитие, – тесно сплеталась с интересами глобальной экономики. В результате элиты заключали крепкий союз с центрами мировой экономики классического периода, в частности c Лондоном. Экономическая политика, осуществления которой они не только желали, но и, как правило, могли добиться, должна была обеспечить им доступ к европейским рынкам, европейским товарам и европейскому капиталу на наиболее выгодных условиях. Обычно это означало, что им придется придерживаться золотого стандарта, проводить «разумную» макроэкономическую политику и сохранять рынки относительно свободными. Свободная торговля не была обязательным условием: в большинстве этих стран пошлины на промышленные изделия были высокими в виду общих соображений налоговой политики, а также частных интересов той или иной отрасли (Coatsworth and Williamson 2004: 205–232). Тем не менее у элит не было никаких сомнений относительно участия в глобальной экономике.

По тем же самым причинам золотой век расширения мирового хозяйства приносил большие выгоды и ряду колониальных владений европейских стран или, по крайней мере, могущественным группам интересов, которые действовали в этих странах. Отдельным районам Южной и Юго-Восточной Азии и Западной Африки удалось поучаствовать в прибылях от мировой торговли чаем, рисом, каучуком, какао, арахисом и пальмовым маслом. Отчасти фермеры, обогатившиеся за счет этой торговли, были представлены европейскими колонистами, однако во многих случаях вокруг высокодоходной колониальной торговли формировались местные элиты[166].

В этом клубе приверженцев классического капитализма, лично заинтересованных в его процветании, была еще одна группа стран. Они более или менее вступили на путь промышленного развития и хотели наверстать европейские центры капитализма. В эту группу входили страны европейской периферии – Испания, Россия, Австро-Венгрия, – но также и государства, географически более удаленные, такие как Япония. Хотя во всех этих странах у правительств были определенные сомнения насчет царивших в мировой экономике порядков и, в частности, они не были довольны относительной слабостью своих стран в рамках этого порядка, – все они стремились влиться в индустриальный мир.

Япония, как уже отмечалось выше, копировала западную модель с особенным прилежанием. С ужасом наблюдая, как соседний Китай все сильнее подчиняется Западу, руководители эпохи Мэйдзи рассматривали быстрый экономический рост как условие сохранения Японией своей независимости. Они не только ввозили западные технологии, но и финансировали из государственного бюджета инвестиции. Поскольку ранее заключенные международные договоры не разрешали им повышать пошлины, они напрямую субсидировали внутренние монополии за счет внутреннего потребителя, тем самым направляя еще больший поток капитала в инвестиции. Росли железные дороги, строились порты и сталелитейные заводы, открывались угольные шахты. Достижения Японии были сопоставимы с достижениями Германии: в период с 1873 по 1913 год совокупный выпуск Японии в реальном выражении утроился[167].

Отрицатели

Не всякий регион развивающегося мира хотел участвовать в мировой экономике классического капитализма. Китай, обладавший самым многочисленным населением в мире, особенно неохотно отказывался от своей старинной политики изоляционизма ради участия в международной экономике. Имперское правительство Поднебесной усматривало в современном экономическом росте угрозу своей власти – и потому, что он привел бы к возникновению могущественных деловых кругов, которые стали бы оспаривать влияние бюрократии и союзной ей земельной аристократии, и потому что он неизбежно раскрыл бы Китай и его народ влиянию зарубежных стран. Центральное правительство не оставляло попыток ограничить влияние иностранных держав и иностранного бизнеса на свое общество. Хотя в пользу такой политики часто выдвигались националистические и военные доводы, едва ли торможение экономического роста могло привести к чему-либо, кроме дальнейшего ускоренного сползания страны в трясину дипломатических уступок. И даже когда дело доходило до чисто внутренних мер стимулирования экономического роста, китайское правительство с ними серьезно запаздывало: по уровню развития железнодорожной сети Китай отставал от Японии и Индии на два или три десятилетия.

Индия отвергала капитализм практически во всех его проявлениях по более простой причине – она находилась в состоянии эксплуатируемой колонии. Британская Ост-Индская компания, созданная в 1600 году с разрешения Елизаветы I и впоследствии получившая не только монополию на торговлю, но и широкие права управлять Индией и облагать ее налогами, к 1813 году контролировала, напрямую либо через присягнувших ей феодальных правителей, всю территорию субконтинента за исключением Пенджаба, Синда и Непала. Считается, что эксплуатация, которой компания подвергала Индию посредством несправедливых условий торговли, огромных налогов на землю и правового режима, дававшего преимущества британцам и их союзникам, прекратилась в 1858 году. Тогда парламент, разгневанный на Ост-Индскую кампанию, чьи злоупотребления вызвали восстание сипаев, принял Акт о лучшем управлении Индией. По нему компания переходила в руки государства, а на субконтиненте вводилось прямое британское правление (опять же, за исключением туземных княжеств)[168].

Введение прямого правления, в том числе учреждение высокопрофессиональной Индийской гражданской службы, позволило снизить коррупцию и существенно улучшить инфраструктуру, однако, по емкому и меткому выражению Э.Дж. Хобсбаума, Индия «была той самой частью Британской империи, на которую политика laissez-faire никогда не распространялась» (Hobsbawm 1968, p.148). Напротив, Индия оставалась монопольным рынком Британии, где она сбывала свои промышленные товары, в особенности хлопковые ткани (в 1880-е годы на индийский рынок приходилось более 40 % этой статьи британского экспорта) (Hobsbawm 1968, p.147). Также Индия выступала важнейшим источником дохода короны, щедро оплачивая метрополии работу колониальной администрации. Но прежде всего Индия была поставщиком сырья для британской промышленности – пшеницы, хлопка и джута. Развитию внутренней промышленности мешал ряд особенностей экономической политики. У этого были два очевидных результата: во-первых, экономический рост Индии сильно тормозился (совокупный выпуск страны в период с 1870 по 1914 год увеличился всего на 60 %[169], тогда как выпуск Японии в тот же период возрос втрое), во-вторых, Индия чаще, чем другие, менее развитые регионы, страдала от периодического массового голода (в 1876–1878 годах, 1896–1897 годах и 1899–1900 годах).

Капитализм между двумя войнами: 1918-1939

Первая мировая война стала поворотным пунктом в развитии современного капитализма. Конечно, большая часть тенденций, присущих капиталистическому порядку 1920-х, были заметны уже в 1914 году, однако война и последовавшие за ней события усилили практически все характерные черты системы, в том числе и те, которые могли стать источником бедствий. В период до 1914 года основные партии и движения, как правого, так и левого толка, стояли в оппозиции к системе, но не проявляли радикализма: на обоих концах политического спектра самыми влиятельными стали движения, стремившиеся придать капитализму иной облик. Хотя существовало также небольшое число твердых сторонников радикального разрыва с капиталистическим порядком, они не пользовался большим влиянием.

После 1918 года расстановка сил кардинально переменилась. С каждым новым эпизодом межвоенной эпохи становилось все более очевидно, что капиталистический порядок в том его классическом виде, в котором он существовал перед Первой мировой войной, восстановить невозможно. В обстановке, когда всякое подобие центристского консенсуса относительно капитализма отсутствовало, росли и укреплялись радикальные движения правого и левого толка. Это привело к катастрофическим результатам.

Сторонники капитализма и их поражение

Когда война, а также произведенная ею разруха в мировой экономике, окончилась, политическое и экономическое руководство ключевых мировых держав объединило свои усилия, чтобы восстановить международный экономический порядок довоенного времени. По его мнению, классический капитализм работал довольно хорошо и серьезных причин от него отказываться не было. Практически во всех развитых обществах элиты продолжали одобрять свободу внешнеторговых связей, легкое перемещение капитала между странами, а также золотой стандарт как залог денежной стабильности. Таким образом, в годы после Первой мировой войны все усилия главных мировых держав были направлены на то, чтобы восстановить международный порядок, существовавший до 1914 года.

Однако все попытки вернуть классическую модель глобальной экономики провалились. Несмотря на непрерывные съезды, конференции и совещания, подписание договоров и учреждение новых институтов, вскоре стало понятно, что восстановить международную экономическую стабильность невозможно. Возврат к относительно нормальным условиям после 1924 года оказался мимолетным: в 1929 году грянула рецессия, имевшая опустошающий эффект.

Крах капитализма межвоенного периода был вызван действием многих сил, и все же не было недостатка в желающих в той или иной ее форме восстановить открытую капиталистическую систему[170]. Сторонники открытости внешнеэкономических отношений и свободного движения капитала существовали везде, и зачастую они оказывали на экономическую политику решающее влияние. То же касалось и золотого стандарта. Когда в 1925 году Великобритания вернулась к золотому стандарту на основе довоенного курса, господствующее в мире мнение отзывалось об этом как о чем-то совершенно нормальном и само собой разумеющемся (Eichengreen and Temin 2000: 183–207). Однако, как доказывал тогда Кейнс и как подтвердилось дальнейшими исследованиями, приверженцы политики предвоенного периода закрывали глаза на чрезвычайно существенные экономические, социальные и политические изменения, произошедшие в индустриальных странах с тех пор (Eichengreen 1996).

Некоторые восторженные сторонники капитализма сохраняли верность ортодоксии золотого стандарта даже после краха 1930-х годов. Причиной длительной депрессии они называли не что иное, как отступление от золотого стандарта. Еще одна группа сторонников капитализма, выдвинувшаяся на первый план во время Великой депрессии, всецело поддерживала открытость рынков на национальном и международном уровне, но была готова к компромиссам ради ее сохранения. Европейские правоцентристские и левоцентристские политические силы, в основном представленные христианскими демократами с одной стороны и социал-демократами с другой, разделяли мнение, что капитализм лучше своих авторитарных альтернатив слева и справа. Такого же мнения придерживались сторонники Нового курса в Америке и аналогичные им политические движения (независимо от их близости к власти) в Канаде, Австралии и Новой Зеландии. И эти менее ортодоксальные защитники капитализма пытались найти золотую середину, которая, с одной стороны, позволяла бы сохранить или возвратить некое подобие экономической открытости, а с другой – допускала бы политически желательный уровень участия государства в экономике в периоды кризиса (Ruggie 1982). В большинстве стран Западной Европы и англо-американском мире такого рода компромисс приносил обильные плоды, став основой для устройства в период после Второй мировой войны, однако в других странах он потерпел жестокую неудачу.

Отрицатели и их победы

По мере того как терпела поражение капиталистическая ортодоксия, а запоздалые попытки найти новый путь для либерализма не приводили к успеху, на первый план выдвигались радикальные альтернативы. Человеку, наблюдавшему за событиями конца 1930-х годов, традиционные капиталистические формы организации экономики представлялись устаревшими и, во всяком случае, лишившимися былой поддержки. Казалось, что ветер будущего принесет с собой полуавтаркическую, авторитарную, командную экономику фашистского или коммунистического типа.

Фашизм

Первая мировая война фундаментальным образом изменила расстановку стран в рамках мирового капитализма и стала водоразделом, после которого различные регионы двинулись по противоположным траекториям. Буря военного конфликта обошла стороной Соединенные Штаты, Японию и Латинскую Америку, и они обеспечили себе процветание, снабжая противоборствующие стороны жизненно важными товарами и кредитом. Более того, Соединенные Штаты превратились из крупнейшего в мире должника в крупнейшего кредитора. Однако истерзанные войной европейские государства остались банкротами с огромным грузом долгов и, как это было в случае с Германией, могли расплатиться по репарациям лишь ценой полного разрушения собственной экономики. Но помимо долгов на шее у них был и другой груз. Война оставила после себя избыток мощностей в отраслях, связанных с обороной, в частности в сталелитейной промышленности, и создала целый ряд новых секторов экономики (производство синтетических нитратов, используемых в качестве взрывчатки и удобрений). И теперь эти отрасли лоббировали протекционистские меры, которые позволили бы им сохранить монополию на внутреннем рынке, возникшую в военное время. Оставшаяся от войны взаимная ненависть, иногда соединявшаяся с давно зревшим чувством национальной обиды, усилила поддержку таможенных пошлин и самодостаточности. Огромное число демобилизованных солдат, многие из которых служили на фронте целых четыре года, по возвращении домой обнаруживали безработицу, порядком забывшие их семьи, в корне изменившиеся общества (а, может быть, общества, которые они сами переросли)[171]. Новое поколение молодых людей росло без отцов, либо погибших, либо остававшихся на фронте, и было одержимо пропагандой военного героизма. В то же самое время женщинам приходилось работать на непривычных для себя специальностях, в частности в промышленности, замещая ушедших на войну мужчин.

Кроме того, нехватка рабочей силы во время войны, согласие властей терпеть рост профсоюзов и пример большевистской революции вызывали радикализацию рабочего класса. Отказ государств расплачиваться после войны по своим долгам – либо открытый, либо скрытый, в форме инфляции, – привел к обнищанию большой части среднего класса.

Одной искры было достаточно, чтобы эта пороховая бочка взлетела на воздух. Сначала в Италии и Португалии, затем в Германии и Австрии и, спустя еще некоторое время, в Испании и большей части Центральной Европы средние классы и крестьянство, лишившиеся собственности, стали объединяться в движения. Во главе этих движений стояли ветераны войны, а среднее руководящее звено было представлено мужчинами, которые в силу молодого возраста не успели пройти через военную службу и были одержимы идеями крайнего национализма, антимодернизма[172] и в большинстве случаев антисемитизма.

Эти фашистские движения нового типа принесли с фронта культ мужской силы и авторитарные методы руководства. Они питали фанатичную ненависть к социализму и коммунизму, провозглашали своей целью славу и военные победы для своей нации. По этой причине они часто выступали за жесткую автаркию в экономической политике. Фашизм предлагал простой и на первый взгляд эффективный способ облегчить послевоенные тяготы крестьянства и среднего класса. Вместо демократической распущенности – установить жесткое и иерархичное руководство, возродить патриархальные устои, сломать хребет профсоюзам, устранить угрозу импорта, спасти традиционное сельское хозяйство, вернуть нации ее гордость и, если потребуется, силой захватить нужные источники сырья. В хаосе первых послевоенных лет подобные лозунги завоевали громадную популярность, и в 1922 году в Италии фашисты действительно пришли с ними к власти. Затем, в середине 1920-х годов, с некоторым возобновлением роста и торговли, поддержка этих движений пошла на убыль. Однако после того, как в 1929 году мир опустился в пучину депрессии, они не только вернули себе массовые симпатии, но и получили поддержку элит.

Хотя фашистские движения действовали повсеместно – они возникли даже в Великобритании и Соединенных Штатах, – установления «тоталитарного» режима правления они добились лишь в небольшом числе стран, в первую очередь в Италии, Германии, Испании и Японии. Изначально только в Германии фашизм смог добиться существенной поддержки на выборах. Но, как только фашисты оказывались у власти и демонстрировали значимые достижения в области внешней и экономической политики, они приобретали множество верных сторонников среди населения, в тех, кто получал от фашизма прямую выгоду – крестьянства, традиционных средних классов и военных.

Особенный интерес представляет Германия. Мы знаем, или по крайней мере можем с большой уверенностью предположить, какие группы населения поддерживали фашизм, а точнее, его не поддерживали, исходя из результатов выборов (в той степени, которой можно было говорить об их честности и прозрачности). И на национальном уровне, и на уровне отдельных избирательных округов католическое население и рабочий класс сохраняли практически полную невосприимчивость к призывам фашистов. По мере ухудшения экономических условий многие из тех, кто раньше подавал голоса за социалистов, переметнулись к коммунистам и в очень небольшой мере – к фашистам. Немцы католического исповедания под давлением своего духовенства сохраняли твердую лояльность традиционной Партии Центра. С другой стороны, число голосов за нацистов росло практически в полном соответствии со снижением популярности либеральных партий среднего класса, прежде всего, праволиберальной Немецкой народной партии (ННП) Штреземана и леволиберальной Немецкой демократической партии (НДП) Ратенау[173]. Кроме того, ближе к развязке истории Веймарской республики фашизм, по-видимому, перетянул к себе около половины голосов тех, кто традиционно выбирал монархистов (Немецкую национальную народную партию, которую активно поддерживал газетный магнат Гугенберг), а также завоевал часть голосов ранее не ходивших на выборы. Однако эти сегменты электората не сыграли никакой роли по сравнению с огромной армией бывших либеральных избирателей, переметнувшихся к нацистам. Именно это «предательство либералов» заставило Сеймура Мартина Липсета дать фашизму характеристику, до некоторой степени вводящую в заблуждение, а именно назвать его «экстремизмом центра»[174]. Насколько можно судить, в других странах наиболее сильную поддержку фашизму оказывали сторонники традиционных правых, правда, в основном те из них, кто принадлежал к среднему классу.

Являлись ли фашисты сторонниками или противниками капитализма? Хотя они были однозначно против «еврейского капитализма» (и отбирали у евреев собственность), они с готовностью сотрудничали с любой крупной промышленной фирмой или трестом, особенно если речь шла об отрасли, которая играла жизненно важную роль в их планах по территориальной экспансии и военной агрессии, – сталелитейной промышленности, самолетостроении, энергетике, химической промышленности и строительстве. В то же самое время фашистские режимы не долго думая прибирали к рукам те фирмы, владельцы которых сопротивлялись их планам или исполняли их без должного рвения; зачастую в тех секторах, которые они считали особенно важными для себя, они учреждали государственные предприятия. Но, что самое главное, они отвергли капиталистическую ортодоксию, требовавшую свободы международной торговли, и готовы были на все ради экономической автаркии, даже если для этого нужно было подвергнуть голоду миллионы людей или уничтожить их более «гуманными» методами[175]. Кроме того, в погоне за своим антимодернистским образом будущего, фашисты старались, насколько возможно, исключить из рядов промышленной рабочей силы значимую часть населения – в особенности женщин и крестьян, – несмотря на потенциальное снижение эффективности производства в случае войны.

В исторической ретроспективе притязания фашистов на мировое господство выглядят дерзостью, дошедшей до безумства: в совокупности ультраправые режимы, даже на пике своих завоевательных успехов, и близко не имели тех промышленных мощностей, которыми располагали Соединенные Штаты и Британская империя, или человеческих ресурсов Советского Союза. И все же следует признать, что миг их победы был опасно близок, и этот триумф означал бы перемены в капитализме, которые были бы сродни его полному разрушению.

События межвоенного времени чрезвычайно наглядно иллюстрируют, насколько яростное и разрушительное сопротивление капитализму может возникнуть в результате его провалов и особенно войн, подрывающих его работу (см. гл. 11 настоящего тома). Тем не менее окончательное поражение фашизма в 1945 году расчистило почву для триумфального возрождения капитализма в мире, которым на сей раз руководили США. Более того – наступил новый «золотой век» экономического роста, социального мира и расширения государства благосостояния в большинстве капиталистических стран. Оборотной стороной этой победы над фашизмом было то, что теперь капитализму пришлось столкнуться лицом к лицу с более эффективным и решительным противником – сталинской версией коммунизма, под влиянием которого находилась почти половина планеты.

Коммунизм

Первая мировая война, революция в России и парламентские успехи европейских социалистических партий углубили разрыв между социалистическими (или социал-демократическими) и коммунистическими партиями внутри мирового социалистического движения. В 1920-е годы первые сохраняли твердую приверженность участию в демократическом политическом процессе и смогли добиться на этом пути существенных успехов. В то же время вторые понимали свою миссию двояко: защитить Советский Союз и организовать революцию в капиталистическом мире.

Приход большевистской фракции к власти в крупнейшем государстве мира стал страшным потрясением для капиталистического мира и социалистов. К началу 1920-х годов и тем и другим стало ясно, что Советский Союз – это не мимолетная историческая случайность. Главное следствие для передовых индустриальных стран состояло в том, что теперь наиболее радикальные элементы социалистического движения выделились в самостоятельные партии, объединенные в высоко дисциплинированную международную организацию под советским руководством. Явление, когда глобальное радикальное движение контролировало одновременно большую территорию и оппозиционные партии по всему миру, было чем-то новым. Советский Союз как таковой не имел столь громадного значения в силу его экономической и военной отсталости и слабого влияния в международной политике. Однако движения, организованные Коммунистическим интернационалом под советским руководством, приобрели значительное политическое влияние в десятках стран, особенно после того, как Великая депрессия многократно усилила тяготы, в сознании многих отождествляемые с капитализмом.

Лишь в небольшом числе индустриализованных стран коммунизм смог стать крупной политической силой и ни в одной из них он не одержал победу. Тем не менее среди этих стран выделялась Германия, которая была главным источником бед во всей европейской политике межвоенного периода. В ряде стран Южной Европы коммунисты также унаследовали часть электората некогда могущественного движения радикальных социалистов и анархистов[176]. Рост влияния левых спровоцировал захват власти крайне правыми реакционными силами в таких странах, как Италия и Португалия, и привел к противостоянию и гражданской войне в Испании, которая растянулась на целое десятилетие и завершилась приходом к власти еще более жестокого правого авторитарного режима. В Германии политическая поляризация, безусловно, стала одной из главных предпосылок будущих бедствий страны. Усиление правого экстремизма в конце концов заставило руководство коммунистов – сидевшее как в Москве, так и в других местах, – отказаться от планов восстания и попытаться найти себе более умеренных союзников, чтобы в сотрудничестве с ними защитить не только демократию, но и Советский Союз.

В колониальном мире коммунизм имел гораздо более значительный успех. Почти во всех уголках мира Советский Союз вступал в альянс с антиколониальным движением. Вражда между Советами и западными державами, придавала убедительность образу коммунистов как борцов с империализмом. Создавалось впечатление, что Советский Союз приложил огромные усилия, чтобы из царской тюрьмы народов создать прогрессивное многонациональное государство. Многие из тех, кто жил в колониальном мире, смотрели на Советский Союз через призму новых социалистических республик Центральной Азии, которые принадлежали к числу первых в исламском мире стран, совершивших модернизацию во всех областях жизни – начиная с алфавита и заканчивая экономикой. Вскоре во многих странах Азии и Африки сторонники Советского Союза сыграли видную роль в антиколониальном движении, а само коммунистическое государство стало рассматриваться как жизнеспособная альтернатива колониальной или полуколониальной модели экономического и политического развития.

В 1930-е годы притягательность коммунизма оставалась довольно ограниченной. Советский Союз был слишком слаб и отрезан от остального мира, а коммунистические движения – слишком далеки от реального влияния, чтобы играть существенную роль в политической жизни важнейших стран мира[177]. Тем не менее в первом государстве реального социализма и коммунистическом движении стали видеть ясную альтернативу традиционному капитализму и авторитарному фашизму. Однако раскол мира на лагерь социализма советского образца и капитализма американского по-настоящему оформился лишь после Второй мировой войны.

Современный капитализм

Экономический порядок, установившийся в капиталистическом мире после Второй мировой войны, по крайней мере в двух отношениях представлял собой нечто совершенно новое. Во-первых, его общие принципы были введены соглашением между важнейшими экономическими державами, которое главным образом было достигнуто на совещаниях в курортном местечке Бреттон-Вудс, штат Нью-Гэмпшир. Бреттон-Вудская система была результатом организованных, целенаправленных усилий по переучреждению работоспособной, относительно открытой международной капиталистической системы. Во-вторых, мировому капитализму противостояла полноценная альтернатива международного экономического устройства, представленная социалистическим лагерем во главе с Советским Союзом. К построению этой альтернативы капитализму теперь подключилась огромная территория от Центральной Европы до Кореи, включая государство с самым многочисленным населением. Наконец, все новых сторонников коммунизм находил в бывших колониальных странах.

Приверженцы: компромиссы Бреттон-Вудса

Как только буря Второй мировой войны улеглась, великие державы назначили съезд, на котором они планировали в основных чертах согласовать послевоенный международный экономический порядок[178]. Хотя в своем воплощении система отличалась от планов, начертанных на бумаге, ее общие характеристики в целом отвечали точке зрения тех, кто от лица союзников определял экономическую политику (прежде всего это были Гарри Декстер Уайт от США и Джон Мейнард Кейнс от Великобритании). Послевоенный порядок должен был примирить классическую модель открытой экономики XIX – начала XX века и постепенно формирующее в развитых индустриальных странах государство всеобщего благосостояния в целом ряде вопросов. Возникшие в результате институты отражали позицию сторонников реформы капитализма, которые заняли господствующее положение в 1930-е годы и определяли характер «центристского консенсуса» в послевоенные десятилетия.

В числе основных принципов Бреттон-Вудской системы была общая приверженность глобальной экономической интеграции, многосторонним соглашениям, деятельности международных организаций и постепенному реформированию капитализма. Бреттон-Вудс создал три экономических института, в том числе Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) в сфере международной торговли, впоследствии преобразованное во Всемирную торговую организацию (ВТО), Международный валютный фонд (МВФ) в области денежных и финансовых отношений и Международный банк реконструкции и развития (Всемирный банк) в области экономического развития[179].

Принцип либерализации международной торговли, провозглашенный Бреттон-Вудскими соглашениями, на практике смягчался, поскольку было признано, что в некоторых секторах экономики он будет встречать бурное сопротивление, поэтому быстрый прогресс в этом вопросе будет невозможен. В частности, было прямо признано, что отмена пошлин на сельскохозяйственные товары не является частью либерализационной повестки, как и дерегуляция торговли услугами, а развивающимся странам была предоставлена большая свобода протекционистских мероприятий в этих сферах. Кроме того, введение торговых ограничений допускалось в качестве ответной меры на «демпинг» в случае соблюдения заранее очерченных условий, а также в неблагоприятной экономической ситуации (четкого определения которой, впрочем, не давалось). Правительства всегда могли воспользоваться этими пунктами, чтобы избежать исполнения политически непопулярных обязательств или хотя бы отложить его. С другой стороны, это повышало готовность правительств присоединяться к либерализационным соглашениям ГАТТ. Снятие препятствий для торговли шло медленно, но непрерывно и к концу 1960-х годов степень свободы торговли между развитыми странами была примерно такой же, как в конце XIX века и повышалась вдвое быстрее, чем в тот период.

В задачи МВФ входил надзор над устройством международной денежной системы, представлявшей собой золотой стандарт в сильно измененном виде: доллар США был привязан к золоту, а остальные валюты – к доллару. И вновь компромиссы оказались значительными. Тогда как США не могли изменить свой валютный курс, другим странам разрешалось это делать – и они это и делали – в случае «фундаментального неравновесия» (определения которому не давалось). Контроль над движением капитала осуществлялся повсеместно, как и предусматривали Кейнс и Уайт. Результатом всего этого была денежная система, которая обеспечивала стабильность на рынках иностранной валюты и позволяла правительствам проводить желаемую денежную политику, в частности с целью управления спросом, если они чувствовали в этом необходимость. Всемирный банк, со своей стороны, помогал подогреть у иностранных инвесторов интерес к развивающимся и недавно получившим независимость странам. В этой атмосфере денежной и финансовой стабильности мировые финансовые рынки и иностранные инвестиции быстро росли.

Неслыханные темпы роста глобальной экономики говорили об огромном успехе Бреттон-Вудской системы. Однако именно этот триумф привел к тому, что систему, основанную в конечном счете на компромиссах, было трудно сохранить. Чем более интегрированной становилась международная экономика, тем труднее было национальным государствам проводить независимую политику. Наконец, под грузом собственных противоречий система рухнула. В 1971 году денежный порядок распался, уступив место системе плавающих валютных курсов. Та же судьба постигла все главные компромиссные институты послевоенного периода по мере того, как мировая экономика росла и становилась все более интегрированной. Тем не менее в развитых странах приверженцы капитализма крепко удерживали в своих руках рычаги управления экономической политикой. В развивающихся странах ситуация не была столь однозначной, особенно в тех из них, которые не так давно скинули оковы колониализма.

Скептики: деколонизация и ориентация на развитие

В странах, находившихся на более низком уровне развития (less developed countries), приверженность к капитализму в межвоенный период испарилась. До некоторой степени причиной тому послужили неудовлетворительные результаты самого межвоенного капитализма. Для независимых развивающихся государств и большой части колоний все происходившее в период с 1914 года по начало 1950-х годов было не только чуждо, но и приносило вред. В течение десятилетия после 1914 года индустриальные страны были заняты ведением войны и восстановлением. После недолговременного возврата к нормальным условиям в 1930-е годы началась Великая депрессия, вызвавшая крах международной торговли и инвестиций, после чего последовало еще одно десятилетие войны и экономического восстановления.

В течение почти сорока лет у развивающегося мира почти не было иного выбора, кроме как полагаться на собственные экономические ресурсы. Экспортные рынки переживали депрессию или были отрезаны войной, а промышленные изделия часто было недоступны, потому что шли на нужды войны или восстановление экономики. Даже когда зарубежные промышленные изделия снова появились в мировой продаже, условия внешней торговли настолько быстро и серьезно ухудшались, что они были мгновенно вытеснены с местных рынков. Все это создало для локального бизнеса мощные стимулы наладить самостоятельное производство тех промышленных товаров, которые раньше импортировались (главным образом, из Европы и Северной Америки). В результате и в независимых развивающихся государствах (Латинская Америка и Турция), и во многих бывших колониях с высоким уровнем развития, таких как Индия, началась быстрая индустриализация.

С конца 1940-х годов процесс деколонизации начал набирать обороты, даже несмотря на то, что мировая торговля оживилась, а экспорт начал приносить выручку (см. гл.3 настоящего тома). Дело в том, что и в развивающихся странах с давней традицией независимости, и в странах, получивших независимость недавно, опыт предыдущих сорока лет чрезвычайно сильно повлиял на расстановку политических сил и их отношение к экономическому развитию. Теперь многие из них имели свой крупный промышленный сектор, и предприятия, выросшие при большей или меньшей защите от иностранной конкуренции, не слишком хотели изменения ситуации. Вместе с тем политическое влияние в основном перешло от экспортно ориентированных групп, доминировавших прежде, – владельцев ферм, шахт и скотоводческих хозяйств, – к тем частям населения, которые были вовлечены в процесс урбанизации и индустриализации. Политика экономического развития встраивалась в проект конструирования национальной идентичности и даже в националистическую идеологию и часто противопоставлялась политике колониальных или полуколониальных правителей недавнего прошлого, рисуемой теперь в черных тонах, в частности политике внешней экономической открытости, которую они проводили.

В результате среди менее развитых стран не было почти ни одной, которая не отказалась бы от мировой торговли в пользу протекционизма и субсидирования национальной промышленности. Новая стратегия, получившая впоследствии название «импортозамещающей индустриализации» (ИИ), обеспечивала поддержку национальной промышленности путем в том числе ограничения импорта, льготного кредита, налоговых вычетов и других политических мер, целью которых было заместить иностранную продукцию отечественной. Страны, экономика которых до сих пор сильно ориентирована на международную торговлю, теперь закрывали себя от большой части импорта, а в некоторых случаях, также и от инвестиций из-за рубежа. ИИ часто сопровождалась более серьезным вмешательством государства в экономику, в том числе национализацией всех видов объектов – от шахт и сталелитейных заводов до банков и авиалиний. Во многих случаях, как это было в Индии, подобная ориентация экономики на внутреннее развитие дополнялась планированием советского образца. В других случаях она была лишь элементом националистической политики по развитию местного рынка.

Националистическая экономическая политика обычно строилась на резкой критике структуры мирового экономического порядка капитализма. Для кого-то достаточным интеллектуальным обоснованием служила «теория зависимости», утверждавшая, что структура глобального капитализма ущемляла бедные страны. Другие настаивали, что условия внешней торговли для производителей сырья будут постоянно ухудшаться и поэтому опираться на существующую структуру конкурентных преимуществ означало идти в тупик. Третьи сетовали на то, что правила в мировой экономике пишут богатые страны. Четвертые считали международные корпорации и банки орудиями западного империализма, который экономическими средствами пытается вернуть себе то, что он потерял после деколонизации. В начале 1970-х годов менее развитые страны стали объединяться на международных форумах с требованием учредить новый мировой экономический порядок, то есть реформировать международный капитализм таким образом, чтобы он напрямую отвечал их интересам.

Богатые страны не обратили почти никакого внимания на требования реформы международного капитализма, исходившие от бедных государств. Вместе с тем полуавтаркическая модель менее развитых стран стала давать серьезные сбои. В начале 1980-х годов даже наиболее передовые среди развивающихся стран почувствовали на себе удар долгового кризиса, который обнажил ряд слабых мест в модели ИИ, в частности показал, с какими сложностями придется столкнуться странам, пытающимся стимулировать экспорт в неблагоприятной экономической обстановке. На протяжении 1980-х годов практически все менее развитые страны отказались от прежней враждебности к импорту, мировой торговле и международным инвестициям и в итоге перешли к гораздо более открытым моделям экономики. Отрицанию капитализма западного образца в развивающихся странах, по существу, пришел конец.

Отрицатели: советский блок

Если развивающиеся страны выражали некоторый скепсис относительно желанности сохранения капитализма, то советский блок, включая нового союзника СССР в лице коммунистического Китая, относились к капитализму решительно враждебно. Социалистический лагерь под предводительством Москвы теперь был гораздо шире: в него вошли страны Восточной и Центральной Европы, Китай и продолжали вступать все новые государства развивающегося мира. Этот лагерь отрицал капитализм и в теории, и на практике. Хотя правящий режим в Китае порвал с Советами в начале 1960-х годов, он также полностью стоял на позиции отрицания капитализма.

Страны советского блока перешли к централизованному планированию, которое представляло собой попытку заменить рынок стратегической политикой государства. Цены, как правило, назначались сверху и не имели ничего общего с относительной редкостью продуктов, а в первую очередь служили целям учета. Ресурсы распределялись централизованно или, в лучшем случае, экономическими министерствами и регионами, которые должны были отчитываться перед центральным правительством. Цены на потребительские товары первой необходимости существенно занижались, что приводило к постоянной их нехватке. «Предметы роскоши», такие как электроника и автомобили, либо были недоступны, либо выдавались по распределению в ограниченных количествах. Предпочтительным видом расходов были инвестиции, в особенности в тяжелую промышленность, которые делались в ущерб расширению производства потребительских товаров. Особенно большой приоритет в Советском Союзе и Китае имели нужды военной отрасли.

В течение двадцати лет после Второй мировой войны, вовлекая в производство не до конца задействованные ресурсы, экономики с централизованным планированием добились быстрых темпов роста. Однако у экономики советского образца было много ограничений. Как и в случае со странами, проводившими импортозамещение, страны советского блока все острее ощущали потребность в иностранных товарах – не только в продовольствии, но и в технологиях и высокоточных деталях, – тогда как твердой валюты для их покупки не хватало. Коллективизация в сельском хозяйстве оказалась крайне неэффективной, что заставило СССР, ранее выступавший экспортером зерна, год за годом тратить драгоценную иностранную валюту на импорт зерновых. Постоянное объявление кампаний по усилению промышленного импорта, особенно из наиболее развитых стран блока (например, из Восточной Германии), не принесло большого успеха. Среди продуктов, поставлявшихся на Запад из стран социалистического блока, покупателей могло найти лишь сырье и небольшое число ремесленных изделий. Поскольку у рабочих и менеджеров не было должных стимулов, они не испытывали потребности следить за качеством, как и осуществлять инновации в процессе производства или ассортименте продукции. Со временем советская промышленность все меньше и меньше соответствовала стандартам технологии и качества, преобладавшим на Западе, и к 1980-м годам экономический рост резко замедлился. Поскольку жители центральноевропейских и восточноевропейских стран, входивших в советский блок, имели перед глазами пример Западной Европы под рукой, им было легко провести сравнение и убедиться в несостоятельности своей системы.

В 1979 году режимы в Китае и Вьетнаме в значительной степени отказались от прежней приверженности планированию и окончательно перешли к рыночной экономике, в том числе приняв политику открытости по отношению к остальной (капиталистической) мировой системе. Советский Союз и его союзники попытались перейти к постепенным экономическим реформам, однако в 1989 году правительства этих стран, по сути, потеряли бразды управления. Новое руководство пошло быстрым шагом навстречу глобальному капитализму. Некоторые бывшие части Советского Союза продолжали оставаться в стороне от мировой капиталистической экономики (например, Беларусь и Туркменистан), как и небольшое число просоветских режимов в развивающемся мире (Куба, Северная Корея). Однако к началу 1990-х годов централизованное планирование в форме организованной, технически реализуемой альтернативы западному капитализму представляло собой лишь факт исторического прошлого.

Глобализация: «Вашингтонский консенсус»

Тогда как коммунистические страны находились в состоянии экономического застоя, их соперники в капиталистическом блоке переживали расцвет инноваций, производительности и экономического роста. Закат Бреттон-Вудской системы в 1971 году дал развитому миру сигнал о необходимости прекратить контроль над движением капитала, который в любом случае чаще всего удавалось обмануть. Начался бурный рост трансграничных инвестиций. Увеличение мировых потоков капитала и рост их мобильности, с одной стороны, создали стимулы к более рискованным вложениям, а с другой – открыли возможность для более легкого переноса производства в новые юрисдикции. В результате этого влияние профсоюзов было подорвано. Дерегулирование таких закостенелых секторов американской экономики, как телекоммуникации, грузовые перевозки и авиасообщение, дало толчок конкуренции, снижению цен и расширению производственных мощностей.

В то же самое время экономика капиталистических стран наполнялась техническими новинками, из-за которых современникам могло показаться, что они попали в научно-фантастический роман: лазеры, оптоволокно, микропроцессоры, умещавшие в одном чипе сначала тысячи, затем миллионы, а теперь миллиарды транзисторов[180], персональные компьютеры, интернет, генная инженерия и, хотя и более банальное, зато, может быть, даже более важное новшество – контейнерные перевозки (Levinson 2006). Производительность труда, земельных ресурсов и интеллекта взлетела вверх, чему способствовала гораздо более высокая специализация в глобальном масштабе, созданная более дешевыми средствами связи и транспорта.

«Вторая глобализация», как и ее предшественница в XIX веке, открыла манящие горизонты новых рынков перед отдельными странами и целыми регионами. Чили, Аргентина, Мексика, Бразилия, Индонезия, Малайзия, Китай, Индия, почти все бывшие страны советского блока и в последнее время стремительно растущие экономики Африки – все они отбросили прежнюю ориентацию на импортозамещение и централизованное планирование и поспешили занять свое место в новой, постоянно меняющейся системе глобального разделения труда. Открытость во внешней торговле, специализация, иностранные инвестиции и новые технологии в сумме вызвали экономический рост, далеко превосходивший то, что было достигнуто в ходе «первой глобализации». Китай, самый блестящий пример, непрерывно увеличивал свой душевой ВВП на протяжении почти тридцати лет темпами от 8 до 10 % в год, таким образом каждые восемь лет расширяя свою экономику вдвое, а за период между 1980 и 2010 годом достигнув десяти или пятнадцатикратного роста, что примерно вчетверо превышало показатели, достигнутые в XIX веке Германией или Японией.

В результате этой глобализации, как и в случае с ее предшественницей, в области экономической мысли сформировалась новая устойчивая ортодоксия. Она не допускала восстановления золотого стандарта в какой бы то ни было форме и заменила его «Вашингтонским консенсусом»[181]. В глазах МВФ, Всемирного банка, американского казначейства, банкиров и высших должностных лиц развитых стран это был своеобразный волшебный рецепт экономического роста. «Консенсус» предписывал правительствам сохранять открытость по отношению к внешней торговле и инвестициям, защищать права собственности, проводить сбалансированную бюджетную политику (использовать государственный долг он допускал лишь для финансирования производительных инвестиций, например в инфраструктуру), поддерживать реалистичный (возможно, даже заниженный) валютный курс, использовать государственные расходы преимущественно для вложения в человеческий и физический капитал, держать предельные налоговые ставки на умеренном уровне, приватизировать государственные предприятия и отменять меры регулирования, оказывающие удушающее воздействие на экономику (например, то, что в Индии называлось «владычеством лицензий»[182]).

Как и золотой стандарт столетием ранее, новый «консенсус» быстро завоевал сердца и умы элит по всему земному шару. Опять же, как и в предыдущем случае, некоторые страны усвоили новое кредо несколько еретически: Китай решил сохранить жесткий контроль за движением капитала и удерживал сильно заниженный валютный курс, многие «азиатские тигры» защищали незрелые отрасли экономики протекционистскими мерами, почти во всех странах авторское право оставалось слабозащищенным, а сельское хозяйство рассматривалось как «особый случай», вследствие чего к нему относились бережно в одних странах (Южная Корея) и по-эксплуататорски в других (Аргентина, большая часть Африки).

Достаточно часто воплощение идей новой ортодоксии приводило к невероятным успехам – в первую очередь в некоторых государствах, ранее проводивших импортозамещающую индустриализацию, а также в некоторых бывших коммунистических странах (Бразилия, Чили, большинство государств Восточной Европы). Однако иногда «волшебная пилюля» оказывалась бездейственной или вызывала сильное отторжение (Россия при Ельцине, Мексика в первые годы НЛФТЛ[183]). Эти неудачи, словно неподнявшееся суфле, заставляли авторов рецепта оправдываться и, не скрывая раздражения, они отводили от себя подозрения и устраивали домохозяйке допрос. Может быть, в культуре этих стран было нечто неискоренимо антикапиталистическое? Может быть, дело было в неисправимой авторитарности или коррумпированности правительств или их подчиненных? Может быть, как гласило одно саркастическое изречение о России, было «слишком много шока, слишком мало терапии»? Или, думали они про себя, быть может, в самом деле, в «консенсус» закралась какая-то ошибка? Конечно, не в его принципах, но, может быть, была упущена какая-то незаметная деталь.

Наконец, и опять же, как и в случае с предыдущим примером ортодоксии золотого стандарта, «консенсус» произвел на свет армию фанатичных последователей. На этот раз они верили в совершенную эффективность рынков, полную рациональность агентов и дерегулирование, которое ослабляло даже консервативный надзор за банками и элементарные гарантии общественной безопасности. Они верили, что от рынка можно ждать лишь манны небесной: рост будет быстрым и устойчивым, коррумпированные рынки сами собой исчезнут и уступят место честным, а доходы в точности будут равны предельному продукту. Наконец (и это главное), цены в экономике и распределение рисков будут наилучшими, что позволит сделать работу рынка такой гладкой, какой она не была никогда раньше. Иными словами, не будет никаких неприятных неожиданностей, никаких пузырей, никаких обвалов[184]. На этот раз глобальный капитализм будет действительно работать иначе (Reinhart and Rogoff 2009). Но этого не произошло.

Глобализация и ее тревожные тенденции: кризис 2007-?

Когда триумф глобализации, казалось, был в самом разгаре, случилась катастрофа. В 2007 году в экономике США начались трудности. После нескольких лет роста и необычно сильного расширения рынка недвижимости и активов цены на жилье начали падать. Это привело к бедствиям для значительной части финансовой системы страны, а именно рынка ипотечных ценных бумаг и их деривативов. В конце концов симптомы слабости стали отмечаться во всей финансовой системе Америки. Это вызвало процесс, равносильный массовому системному набегу вкладчиков на банки, который немедленно охватил и остальной мир. В начале октября 2008 года, когда активность на рынках достигла самой низкой точки с 1930-х годов, чего новая ортодоксия не могла даже вообразить, возникло ощущение, что весь капиталистический мир стоит на грани масштабного финансового краха[185]. Как только финансовый кризис докатился до всех частей глобальной экономики, наступила Великая рецессия (Chinn and Frieden 2011).

По своей продолжительности и глубине Великая рецессия в большинстве развитых стран превзошла события, пережитые в 1930-е годы, тогда как восстановление было более медленным и хрупким. В 2012 году Европа, по сути, сползла во вторую рецессию. Проблема была знакома: десятки стран накопили огромные долги, в том числе внешние, которые теперь в условиях сокращения становилось невозможно обслуживать. На самом деле, события после 2000 года были лишь повторением ситуации, которая не раз бывала в истории и раньше. Одна крупная группа стран впала в зависимость от иностранного финансирования для подпитки своей экономики, тогда как другая крупная группа стран стала полагаться на экспорт как мотор экономического роста[186]. Первая группа, предавшаяся потребительскому буму, финансируемому в счет долга, включала Соединенные Штаты, Великобританию, а также страны периферии Европейского союза (Ирландию, Португалию, Грецию, большую часть Центральной Европы и страны Прибалтики). Вторая группа, двигателем роста для которой выступал экспорт (и кредитование стран-потребителей), включала север Европы, Восточную Азию и страны – производители нефти. Беспечный аттракцион лихорадочных заимствований и повышения цен на активы, кружившийся несколько лет, резко остановился в 2008 году, когда начался спад.

Восстановление задерживалось, безработица достигла уровней, не наблюдавшихся целыми десятилетиями, и закрепилась на них; недовольство таким ходом событий стало быстро нарастать. Так как с наиболее серьезными экономическими проблемами столкнулись страны, входившие в Организацию экономического сотрудничества и развития, основные политические конфликты стали разворачиваться внутри этой группы стран. Правые направили недовольство затянувшимся кризисом против мигрантов либо против тех или иных элементов государства всеобщего благосостояния. Левые ответили на кризис новым залпом критики в адрес растущего неравенства, а также ненадлежащего, по их мнению, подхода государства к регулированию бизнеса и финансового сектора. Почти во всех крупных странах-должниках находившиеся у власти на момент кризиса правительства были изгнаны, а в некоторых случаях (Греция, Италия) вся политическая система погрузилась в хаос.

Мировой капитализм, переживающий сегодня последствия кризиса, вновь сталкивается со сложными проблемами макроэкономики и перераспределения дохода. Не утихавшие и раньше дискуссии о том, каким способом лучше всего стимулировать и поощрять экономическое восстановление и рост, будут продолжаться. Также сохранится противостояние по вопросу о том, кто должен принести жертву, чтобы вдохнуть новые силы в экономику, оказавшуюся в состоянии застоя. Не исчезнут и острые разногласия о надлежащей роли государства в современной капиталистической экономике.

Заключение

Спад, начавшийся в 2007 году, каким бы тяжелым он ни был, служит лишь еще одним напоминанием о двух непреложных фактах современного капитализма, всегда порождавших антагонизм внутри системы. Во-первых, она подвержена повторяющимся кризисам; во-вторых, она сопряжена с существенным разрывом между богатыми и бедными. Почти никто не спорит с тем, что выгоды от рыночной экономики превышают издержки ее резких колебаний и неравенства, которое она способна вызывать. Однако существует серьезный спор о том, насколько именно велико значение волатильности и неравенства по сравнению с созидательным разрушением, которое ассоциируется с капиталистическим экономическим порядком. И столь же большие разногласия существуют по вопросу, насколько энергично должно действовать государство, чтобы противодействовать циклическим колебаниям, а также неравенству, которые составляют характерную черту капитализма.

Эти темы поднимались с самого начала развития капитализма как единого экономического порядка раннего нового времени в Европе. Одни – социалисты-утописты или коммунисты советского образца – требуют от государства масштабного вмешательства с целью смягчить колебания и неравенства, даже если это значило бы ограничить потенциал капитализма по повышению производительности и обеспечению экономического роста. Другие, начиная со сторонников государственного капитализма и заканчивая фашистами, также требуют вмешательства государства, однако не столько для сокращения неравенства, сколько для подавления недовольства и принуждения к инвестированию. Ортодоксальные приверженцы современного капитализма выражают уверенность, что система может сама о себе побеспокоиться и нужно лишь дать ей такую возможность. На чьей бы стороне ни была истина, можно не сомневаться, что, пока мы живем при капитализме, спор о том, нужно ли его сохранять, и если нужно, то как, продолжится.

Литература

Липсет, М. (2016). Политический человек. Социальные основания политики. М.: Мысль.

Маркс, К., Энгельс, Ф. (1957). Сочинения. 2-е изд. М.: Госполитиздат. Т. 22. Нольте, Э. (2001). Фашизм в его эпохе. Новосибирск: Сибирский хронограф. Оруэлл, Д. (2003). Памяти Каталонии. М.: АСТ.

Рейнхарт, К. М., Кеннет С. Рогофф. (2011). На этот раз все будет иначе. Восемь столетий финансового безрассудства. М.: Карьера Пресс.

Туз, А. (2018). Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М.: Издательство Института Гайдара.

Buttle, P. (2011). England’s Rotten Boroughs: A Compendium. Edinburgh: Amadorn.

Chinn, M. and J.Frieden (2011). Lost Decades: The Making of America’s Debt Crisis and the Long Recovery. New York: W. W. Norton.

Coatsworth, J. and J.Williamson (2004). “Always Protectionist? Latin American Tariffs from Independence to Great Depression,” Journal of Latin American Studies 36 (2): 205–232.

Eichengreen, B. (1996). Golden Fetters: The Gold Standard and the Great Depression, 1919–1939. New York: Oxford University Press.

Eichengreen, B. and P. Temin (2000). “The Gold Standard and the Great Depression,” Contemporary European History 9 (2): 183–207.

Engels, F. (1895). “Introduction to Karl Marx’s The Class Struggles in France 1848–1850.’ Available at www.marxists.org/archive/marx/works/1895/03/06.htm (accessed March 12, 2012).

Frieden, J. (2006). Global Capitalism: Its Fall and Rise in the Twentieth Century. New York: W. W. Norton.

Geehr, R. S. (1990). KarlLueger: Mayor of Fin deSiecle Vienna. Detroit, MI: Wayne State University Press.

Harley, C. K. (1980). “Transportation, the World Wheat Trade, and the Kuznets Cycle, 1850–1913,” Explorations in Economic History 17: 218–250.

Hopkins, A. G. (1976). Economic History of West Africa. New York: Columbia University Press.

Hobsbawm, E. J. (1969 [1968]). Industry and Empire. The Pelican Economic History of Britain. Vol. III: From 1750 to the Present Day. Harmondsworth: Penguin Books.

James, S. and D.Lake (1989). “The Second Face of Hegemony: Britain’s Repeal of the Corn Laws and the America Walker Tariff of 1846,” International Organization 43 (1): 18–20.

Levinson, M. (2006). The Box: How the Shipping Container Made the World Smaller and the World Economy Bigger. Princeton University Press.

Levy, R. S. (1975). The Downfall of the Anti-Semitic Political Parties in Imperial Germany. New Haven, CT: Yale University Press.

Lipset, S. M. (1960). Political Man: The Social Bases of Politics. Garden City, NY: Doubleday and Co.

Maddison Historical GDP Data. World Economics. Available at wwwworldeconomics.com/ Data/MadisonHistoricalGDP/Madison%20Historical%20GDP%20Data.efp.

Marsh, P. T. (1999). Bargaining on Europe: Britain and the First Common Market, 1860–1892. New Haven, CT: Yale University Press.

Nolte, E. (1963). Der Fascismus in seinerEpoche. (Translated from the German: L. Venne-witz (transl.) (1965). Three Faces of Fascism. New York: Holt, Rinehart and Winston.)

Norda, G. (2009). Die Deutschsoziale Partei (DSP): Entstehung, Aufstieg undNiedergang einerantisemitischen Partei im Deutschen Kaiserreich. Norderstedt: GRIM Verlag.

Nye, J. (2007). War, Wine, and Taxes: The Political Economy of Anglo-French Trade, 1689–1900. Princeton University Press.

O’Rourke, K. H. and J. G. Williamson (1999). Globalization and History: The Evolution of a Nineteenth-Century Atlantic Economy. Cambridge, MA: The MIT Press.

Orwell, G. (1980 [1952]). Homage to Catalonia. Orlando, FL: Harcourt.

Reinhart, C. and K. Rogoff (2009). This Time is Different: Eight Centuries of 'Financial Folly. Princeton University Press.

Ruggie, J.G. (1982). “International Regimes, Transactions, and Change: Embedded Liberalism in the Postwar Economic Order,” International Organization 36 (2): 379–415.

Sassoon, D. (1996). One Hundred Years of Socialism: The West European Left in the Twentieth Century. New York: Tauris Publishers.

Stern, F. (1977). Gold and Iron: Bismarck, Blerichroder, and the Building of the German Empire. New York: Alfred A. Knopf.

Tomlinson, B. R. (1993). The Economy of Modern India, 1860–1970. New York: Cambridge University Press.

Tooze, A. (2006). The Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy. London: Allen Lane.

United Nations (1961). Statistical Yearbook, 13th issue, 41.

Woodward, L. (1962). The Age of Reform: 1815–1870, 2nd edn. Oxford: Clarendon Press.

13. Рабочие движения

Майкл Хуберман

В 1900 ГОДУ уровень членства в профсоюзах в индустриальных и индустриализующихся странах, которые впоследствии вошли в Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), составлял приблизительно 5 % рабочей силы. К 2000 году глобальный уровень достиг примерно 23 %[187]. Хотя отсюда еще не следует, что XX век принадлежал рабочим, тем не менее эти изменения значили немало. Вне всякого сомнения, часть достижений, относимых на счет рабочего движения, в том числе сокращение рабочего дня, улучшение условий и устранение детского труда, могли быть простым результатом экономического роста. Но все же в этом улучшении рабочее движение сыграло свою роль – даже если она сводится к отвоевыванию доли рабочих в доходах, которые принесло повышение производительности. Решение этой задачи никогда не давалось легко, а с 1980-х годов оно стало еще труднее. Также стоит обратить внимание и на географию роста рабочего движения. Как свидетельствует табл. 13.1, его распространение за пределы «старого» индустриального центра в отдаленные регионы Африки, Азии и Южной Америки имело последствия для благосостояния рабочих во всех частях света.

Безусловно, эти цифры занижают размах рабочего движения, которое, как показано в настоящей главе, во многом состоит из людей, формально не организованных в профсоюзы, различных общественных групп, реформаторов, политических представителей, действующих на национальном и международном уровне, таких как Международная организация труда и ее предшественники. Хотя по своим целям эти группы сильно отличались, первоначально всех их объединяла оппозиция к капитализму.

ТАБЛИЦА 13.1

Уровень профсоюзного членства в регионах мира, 2000

Источник: Visser 2003: 3?6_399.

Без преувеличения, именно труд первым сформулировал, кто его противник. Однако, даже если оставить без внимания тот тривиальный факт, что капитал создает рабочие места, пролетарии, в конце концов, также стали получать выгоды от капиталистической системы. В самом деле, самый быстрый экономический рост в XX веке страны ОЭСР переживали в тот же период, когда рабочее движение находилось на пике своего влияния. В итоге за последние 100 лет оппозиционность капитализму сменилась его признанием, пусть и не слишком охотным. Эта позиция, возможно, помогла рабочему движению приобрести необыкновенную устойчивость. Оно пережило смену нескольких политических, экономических и социальных эпох: либеральный порядок конца XIX века, межвоенный период, эпоха холодной войны, Вашингтонский консенсус, новейший период. Задача настоящей главы – рассмотреть эту историю как результат воздействия факторов, возникавших внутри страны и на международном уровне, относительное влияние которых менялось во времени в пространстве. Мое утверждение состоит в том, что факторы эти дополняли друг на друга и были взаимосвязаны. Это наблюдение выглядит банальным, однако его удивительно часто игнорировали.

Господствующий нарратив в истории рабочего движения почти всегда отдает первенство внутренним факторам. В своих основных чертах эта история хорошо знакома. Вдохновившись Великой Французской революцией, в течение века после битвы при Ватерлоо трудящиеся создавали свои формальные или неформальные организации, требуя лучших условий труда, сокращения чрезмерно долгого рабочего дня запрета на детский труд – а также своей доли в выгодах от индустриализации. Начиная с Энгельса, чьи взгляды впоследствии пропагандировал Эрик Хобсбаум (Hobsbawm 1988), в каждой стране эти события рассматриваются как часть национальной истории последних двух столетий, главной движущей силой которой выступает развитие национального государства.

В соответствии с этой логикой типичное сравнительное исследование обычно сопоставляет историю рабочего движения в разных странах, основываясь на их внутренних условиях и институтах, таких как доля рабочей силы, занятой вне сельского хозяйства, доля пролетариев, участвующих в голосовании, степень этнической неоднородности, характер политических и правовых структур и общий рост дохода[188]. На почве таких исторических исследований рождаются типологии, для обоснования которых используется почти тавтологическая аргументация. Так, согласно этой точке зрения, первым регионом, где укоренилось рабочее движение, была Западная Европа и ее богатые «ответвления». Причиной стало тяжелое положение рабочих и осознание ими этого положения. Исключением из этого правила были, в частности, Соединенные Штаты, где развитие рабочего движения находилось под сильным влиянием более широкой идеологии индивидуализма и открытия новых возможностей для человека. Что касается бедных регионов в Южной и Восточной Европе, колониальном мире и других частях мировой периферии, то там рабочее движение запаздывало из-за медленности структурных изменений. Но и там в конце концов повторился обычный ход событий. Рабочее движение, зарождавшееся в обрабатывающей промышленности, приняло активное участие в установлении демократического правления и, во многих случаях, в завоевании национальной независимости, пользуясь, в свою очередь, выгодами от этих социальных и политических изменений.

Нельзя сказать, что типичный подход к истории рабочего движения полностью исключал из рассмотрения внешние факторы, такие как распространение идей[189]. Еще чаще высказывалась точка зрения, что международная конкуренция была угрозой для рабочей силы из-за более низких зарплат в странах-конкурентах и беспрепятственного доступа к капиталу. Такая точка зрения выражена и в сочинениях о современном рабочем движении, которое обычно предстает жертвой глобализации (Tilly 1995)[190]. Но дело гораздо сложнее и взаимосвязь между внутренними и внешними силами не настолько прозаична. Силы глобализации, представлявшие собой нечто большее, чем совокупность общих для стран шоков, фундаментальным образом влияли на характер, рост и направленность рабочего движения в разных странах. Глобализация была в такой же мере служанкой рабочего движения, как и предвестницей его упадка.

Дивергенция, наблюдавшаяся перед 1914 годом между Старым и Новым светом в отношениях между трудом и капиталом, – это ключевой факт, подтверждающий мой тезис о взаимосвязи между внутренними и внешними силами. Технологический рывок, совершенный Старым Светом, а также относительное изобилие труда и капитала создали предпосылки для бурного развития обрабатывающей промышленности, этого бастиона рабочего движения. К началу войны сопротивление капитализму сменилось у европейских рабочих его приятием. Расширение иностранных рынков сыграло им на руку, и в итоге они смогли выменять свою поддержку внешней торговли на повышение зарплаты и улучшение условий труда. Интересы мировой торговли и рабочего движения оказались неразрывно связаны. В большей части Нового Света перед 1914 годом подобное благотворное влияние торговли ощущалось слабее, поскольку конкурентное преимущество стран Южной и Северной Америки заключалось в большой обеспеченности природными ресурсами. Конечно, в странах, которые стремились защитить экономику от конкуренции импорта, профсоюзы также смогли найти точку опоры, но и в этом случае это был результат глобализации, точнее, ее сворачивания. По мере того как периферия втягивалась в глобальную экономику, там усиливалась добыча природных ресурсов в ущерб местной обрабатывающей промышленности, что сулило мрачное будущее профсоюзному движению. В некоторых странах неравенство в доходах еще больше усугублялось вследствие высокой концентрации собственности на природные ресурсы. В еще более бедных странах рабочее движение было полностью обездвижено влиянием международной торговли и запретом на участие в политической жизни.

Соотношение сравнительных преимуществ не оставалось в неизменном виде. На протяжении второй половины XX века технологии распространялись за пределы индустриального центра. Увеличение доли занятых в обрабатывающей промышленности на периферии, которое описывает модель международной торговли Кругмана – Венейблса (Krugman and Venables 1995), изменило переговорные позиции рабочих внутри отдельных стран и на международном уровне. Перемещение обрабатывающей промышленности из старого центра глобальной экономики привело к снижению профсоюзного активизма в Европе и Северной Америке (см. табл. 13.1). Это заставило укоренившееся рабочее движение этих стран искать новые методы защиты зарплат, условий труда и социальных гарантий. Что касается стран с формирующейся экономикой, то там успех рабочего движения зависел от внутренней обстановки, в частности силы социальных групп, выступавших за расширение политического представительства. Развитие демократии, однако, не было чем-то независимым от наличия или отсутствия сил глобализации (López-C6rdova and Meissner 2008). В этом-то и суть. Если рабочее движение повсюду слабо, это вовсе не гарантирует успеха для глобального капитализма. Возрастающее неравенство может обратить неохотное согласие рабочих с капитализмом в открытый конфликт с непредсказуемыми для всей системы последствиями.

Я буду отталкиваться от той хронологии событий, составлявших процесс распространения капитализма по земному шару, которую дают во вводной главе к настоящему тому Кевин О’Рурк и Джеффри Дж. Уильямсон. Кроме того, я буду опираться на описание интеллектуальной генеалогиии тех групп, которые в итоге влились в рабочее движение, данное Жосе Луишем Кардозу в гл. 18 первого тома и Джеффри Фриденом и Рональдом Роговски в гл. 12 настоящего тома. Хотя я пользуюсь широким определением рабочего движения, которое включает формальные организации и неформальные группы давления на национальном и международном уровне, свое внимание я ограничу организованным рабочим движением и рабочими партиями, поскольку эту часть движения легче отследить и она чаще всего коррелирует с остальными составляющими. Первая волна глобализации оставила неизгладимый след на отношениях труда и капитала, сохранявшийся более столетия. Прежде чем перейти к межвоенному периоду и недавней эпохе глобализации, я уделю этому раннему периоду особое внимание.

Рабочее движение в старом свете в эпоху первой глобализации

Горнилом рабочего движения в эпоху современного капитализма стала фабрика. Пролетарии бросили вызов долгому рабочему дню, нездоровым условиям фабричного труда, жалкому и часто непредсказуемому заработку, а также желанию работодателей увольнять и замещать сотрудников по своему усмотрению. На пике индустриализации, на ее родине (в Великобритании) переговорная позиция рабочих была слабой, правовой статус профсоюзов оставался неопределенным, а доход распределялся в пользу капиталистов (Allen 2009). На первоначальном этапе рабочие организации стояли в принципиальной оппозиции к капитализму, питаясь воспоминаниями о «моральной экономике»[191], в рамках которой они получали честное вознаграждение за честный труд. Хотя в течение полувека, отделявшего закат чартизма (1848) от основания Лейбористской партии (1900), новые поколения британских рабочих сохраняли враждебность к капитализму и идею иной организации общества и экономики, они все же не отвергали коллективных переговоров с работодателями и избирательного бюллетеня. При этом они же неявно признавали фундаментальные основы капитализма. Параллельно такого же рода преобразования совершались и на континенте. Правда, о прекращении боевых действий открыто не объявлялось. Время от времени по Европе прокатывались волны забастовок или вооруженные восстания, такие как восстание Парижской коммуны 1871 года. Эти события делали более широкое рабочее движение в глазах его противников серьезной силой. Элитам приходилось считаться с угрозой социальных потрясений и признать официальное рабочее движение, предоставив место его представителям в политической сфере (Acemoglu and Robinson 2012; Аджемоглу и Робинсон 2016).

Традиционная история рабочего движения исходит из того, что опыт больших и богатых стран, таких как Франция, Германия и Великобритания, стал для остальных стран ролевой моделью в области социальных реформ. Расширение избирательных прав было одновременно причиной и следствием возраставшего влияния рабочих. В Великобритании конгресс тред-юнионов стоял во главе движения за избирательную реформу, тогда как в Германии электоральные достижения социалистической партии подтолкнули рост членства в профсоюзах (Crouch 1993). Центральным пунктом политической повестки были реформы в сфере труда. За десятилетие, предшествовавшее 1914 году, продолжительность рабочего дня, вне всяких сомнений, снизилась (Huberman and Minns 2007). Во многих странах, переживавших индустриализацию, рабочие получили доступ к некоторым ранним видам социального страхования, о чем подробно рассказывает в гл. 14 настоящего тома Питер Линдерт[192].

Альтернативное объяснение гласит, что вследствие повышения доходов и снижения стоимости свободного времени около 1870 года началась долгосрочная тенденция к снижению продолжительности рабочего дня (Vandenbroucke 2009). Но на фоне практически всеобщей понижательной тенденции определенные национальные и региональные особенности в продолжительности рабочего времени стали проявляться еще до 1914 года. Поскольку продолжительность рабочего дня, как и другие стандарты труда, составляли разновидность общественного блага, которое распространялось на всех работников фабрики или завода, была необходима определенная форма коллективного выбора (Wright 1987). Этот процесс протекал по-разному в разных странах, даже если они находились на одном и том же уровне экономического развития, в зависимости в том числе от гендерного и этнического состава и уровня квалификации рабочей силы, от используемых технологий и относительной переговорной силы рабочих. Конечно, некоторые группы трудящихся неизбежно исключались из этого процесса. В частности, на ранних этапах своей истории организованное рабочее движение было представлено почти исключительно мужчинами, занятыми квалифицированным физическим трудом – поэтому их требования сводились к тому, чтобы смягчить «зло» фабричной системы[193]. Запрет ночного труда для женщин служил эффективным средством ограничения конкуренции на рынке труда, тем самым повышая зарплаты мужчин, но при этом не обязательно вел к улучшению социального и экономического положения женщин[194]. Тем не менее общественная польза от реформ, вполне возможно, нивелировала эти эффекты. В соответствии с позднейшими выводами Ричарда Фримана и Джеймса Медоффа (Freeman and Medoff 1984) организованные в профсоюзы рабочие, чувствуя свою защищенность от увольнения, трудились более производительно. Кроме того, повышение минимального возраста для приема на работу и последующее увеличение продолжительности школьного образования давало долгосрочные экономические и социальные выгоды.

Уже на этом историческом этапе глобализация играла определенную роль. Глобальная конкуренция поставила перед рабочими специфические проблемы. Международная интеграция сделала спрос на рабочую силу более восприиимчивым к изменениям ее цены. В результате резкие колебания спроса стали приводить к гораздо более сильным сдвигам в оплате и совокупной продолжительности рабочего времени по сравнению с теми, что наблюдались в замкнутых экономиках первой половины XIX века (Rodrik 2011). Режим золотого стандарта лишь усугублял воздействие, оказываемое шоками торговли на зарплаты, поскольку в случае сокращения цен все тяготы новой обстановки ложились на плечи рабочих (Frieden 2006). Эта форма структурной адаптации была прообразом того давления, которое пришлось испытать организованному рабочему движению в развивающихся странах в десятилетия после 1980 года. К этой аналогии я вернусь позже.

Требование стабилизации доходов и занятости, которые выдвигало рабочее движение в секторах экономики, включенных в международную торговлю, наслаивалось на недовольство, издавна выражаемое реформаторскими движениями в разных странах. Краеугольным камнем политических платформ этих движений было регулирование трудовых отношений. Законодательство, ограничивавшее предложение труда, сокращало неравенство дохода, приводя, следовательно, к его перераспределению, и до некоторой степени предохраняло от неопределенности и колебаний, порождаемых глобальной торговлей[195]. В малых странах у рабочего движения было больше поводов для беспокойства, потому что в их экономике внешняя торговля занимала гораздо большее место, чем у крупных стран, поэтому оно требовало более прямой поддержки от государства, в частности социальных гарантий на случай рыночных колебаний и неопределенности. В Дании, относившейся к числу малых открытых экономик, рабочие выступали с требованием ввести социальное страхование, и в конце концов это требование было удовлетворено. За счет социальных взносов рабочая сила могла легче перемещаться из сжимающихся секторов экономики в расширяющиеся. Стоит добавить, что Дания не участвовала в походе против свободной торговли под знаменем протекционизма, к которому присоединились в этот период многие страны. Это хороший пример того, как пролетарии могут извлечь выгоду из повышения внешнеторговой открытости.

Свободу рабочего движения сковывало то обстоятельство, что оно не могло добиться реформ самостоятельно, без помощи политических союзников. Впрочем, такие коалиции позволяли рабочим прочно закрепиться в публичной политике. Согласно объяснительной схеме Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона (Acemoglu and Robinson 2012; Аджемоглу и Робинсон 2016), организованное рабочее движение в Западной Европе и Северной Америке в конечном счете стало частью плюралистической и инклюзивной системы политических институтов, являвшейся неотъемлемой предпосылкой экономического успеха этих стран. Характер этих ранних коалиций показывал, насколько взаимозависимы факторы, действующие на национальном и международном уровне. К примеру, исходя из теоретических соображений богатая трудовыми ресурсами Бельгия должна была бы в силу многих причин поддерживать свободную торговлю. Еще больше оснований для такой поддержки появилось в 1880-е годы, когда в Бельгии расширилась сеть железных дорог и, следовательно, повысилась внутренняя мобильность рабочей силы[196]. После расширения избирательных прав в начале 1890-х годов Бельгийская рабочая партия вступила в коалицию с либеральными партиями, электоральную базу которых составляли промышленные и торговые круги. В парламенте представители рабочих поддерживали низкие пошлины в обмен на регулирование трудовых отношений и повышение социальных гарантий. Если говорить точнее, пролетарии получили свою долю выгод от глобализации в форме сокращенного рабочего дня и улучшенных условий труда. Важно, что одни внутренние факторы не позволяли добиться социальных реформ, поскольку рабочие в одиночку не могли диктовать политическую повестку. Глобализация создала предпосылки для образования новых коалиций, которые сместили баланс политических сил в сторону реформ. В итоге возникло то, что можно назвать ранним прообразом «Большой сделки», которая после Второй мировой войны связала воедино интересы труда, капитала и государства в Европе.

Конечно, в разных странах Старого Света траектории развития рабочего движения различались. На периферии Европы создание неформальных и формальных организаций происходило медленно, поскольку основная часть рабочих была занята в сельском хозяйстве, а избирательными правами пользовалось ничтожное меньшинство населения. Но из этого правила были исключения. В Каталонии текстильная промышленность стала колыбелью социализма и анархизма. В своем требовании реформ рабочие добились успеха, и к 1914 году продолжительность рабочего дня в Испании соответствовала показателям в других частях континента (Huberman and Minns 2007). В отсталых экономиках, таких как Россия, иностранные инвесторы, обеспокоенные политической и социальной обстановкой, присоединились к рабочему движению в его требованиях улучшения фабричных условий (Gorshkov 2009). Еще один вариант развития иллюстрировали малые развивающиеся страны Европы, которым в этом отношении примыкали, впрочем, и более крупные, например Италия. В некоторых случаях более богатые государства, являвшиеся их партнерами по торговле и обеспокоенные дешевизной труда у своих конкурентов, заставляли их принимать фабричное и трудовое законодательство. Поскольку эти процессы явились прообразом недавних устремлений со стороны ВТО и Международной организации труда (МОТ) законодательно установить минимальные стандарты занятости во всех странах, то есть создать единые правила игры для всех. Ниже я подробнее расскажу об этих правилах.

Рабочее движение в переселенческих экономиках и колониях

Рабочее движение на вновь заселенных территориях, как возникшее среди туземного населения, так и привнесенное извне, имело возможность опереться на идеи, опыт и законодательство Старого Света – хотя пролетарии в этих регионах сталкивались с разными политическими и экономическими условиями и к 1914 году их пути разошлись. Некоторые историки считают, что, несмотря на большее распространение избирательных прав в переселенческих экономиках, федеративное устройство государств Нового Света в ряде случаев разделяло и ослабляло нарождающееся реформаторское движение. Дело в том, что трудовое законодательство относилось к компетенции властей регионального уровня, будь то правительства провинций или штатов. Однако успех австралийского рабочего движения опровергает этот аргумент[197]. Во многих отношениях трудовое законодательство в Новом Свете опережало законодательство Европы. Мексиканская конституция 1857 года провозглашала право на свободный труд, тогда как в Великобритании Закон о хозяине и слуге вплоть до 1875 года позволял штрафовать рабочих, если они покидали свое место работы (Suarez-Potts 2012: 38)[198]. Также высказывалось мнение, что в Новом Свете государство чаще вставало на сторону работодателя и проявляло большую готовность прибегнуть к силе, чтобы прекратить забастовку, чем в Старом Свете (Friedman 1998). Но по большому счету это верно только в отношении США. Следуя британской модели, Канада после периода большой забастовочной активности создала арбитражные комиссии, целью которых было усадить стороны за стол переговоров и разрешить спор (Craven 1980). С более фундаментальной точки зрения то богатство возможностей, которое создавалось просторами США и, до некоторой степени, Канады и делалось доступным благодаря высокой мобильности труда, хорошо объясняет будто бы врожденную склонность находить индивидуальные способы преодоления трудностей вместо коллективных действий.

Были и другие причины, вследствие которых международная торговля вызывала у рабочего движения в Старом и Новом Свете разное видение своих целей и по-разному влияла на его результаты. Для европейских стран, относившихся к центру мировой экономики, большую важность имела торговля ограниченными категориями товаров[199]. Таким путем образовывались межклассовые и межстрановые коалиции, которые оказывали давление на правительства, упорствовавшие в своем нежелании улучшать условия труда. Примером того, как внешнее давление повлияло на внутреннюю политическую повестку, служит франко-швейцарская торговая война начала 1890-х годов. Первоначально Швейцария не стремилась ввести ограничение на продолжительность рабочего дня, опасаясь, что если она примет такой закон раньше своих основных торговых партнеров, то потеряет экспортные рынки. Германия и Франция все же ограничили применение женского труда в 1891 и 1892 годах. После того как Франция объявила Швейцарии торговую войну, последней не удалось найти иные способы сбыта своего экспорта, представленного дорогими хлопчатобумажными и шелковыми тканями, часами и сыром. В 1894 году Швейцария уступила требованиям французских производителей, совпадавшим с требованиями швейцарских реформаторов, и согласилась на ограничение ночного труда и на 11-часовой рабочий день для женщин.

В Новом Свете внутриполитические вопросы преобладали над всяким давлением извне. Располагавшие сравнительно большими земельными ресурсами регионы недавнего заселения, в основном экспортировали продовольствие и сырье, торговавшиеся на мировом рынке по твердым ценам. В результате власти этих стран нельзя было принудить к принятию законов их основных партнеров по торговле, поскольку угроза потери доли на рынке не выглядела правдоподобной. Так, торговая война, которую Германия вела против Канады в 1903–1910 годах в ответ на преференции, предоставленные Оттавой Лондону, не привели к сокращению экспорта пшеницы из Канады. На самом деле ущерба от этих действий опасались британские промышленники и рабочие. Этот ход рассуждений не вполне верен в случае Соединенных Штатов, которые начали экспортировать изделия обрабатывающей промышленности до 1914 года, хотя доля сырья в их экспорте все равно оставалась высокой. В любом случае значительная часть экспортируемых ими промышленных товаров имела высокую степень стандартизации и экспортеры могли менять рынки сбыта без серьезных потерь. Принимаемое в США трудовое законодательство в значительной мере представляло собой простую кодификацию существующей практики либо было результатом общего повышения благосостояния (Fishback 1998). На этой почве возник усиливающийся разрыв между социальной Европой и либеральной Америкой.

Международная миграция углубляла различия между общественными движениями в Старом и Новом Свете. Прежняя зависимость экономики Атлантики от рабства и законтрактованного труда ослабла. На смену принуждению пришла ничем не ограниченная добровольная массовая миграция. Приток неквалифицированной рабочей силы из Старого Света, усилившийся в конце столетия, оказывал давление на зарплаты в сегменте наиболее низкооплачиваемого труда. Постоянное привлечение рабочих-мигрантов в качестве штрейкбрехеров стало испытанием мобилизационных возможностей рабочего движения (Rosenbloom 2002). Хотя квалифицированные рабочие Нового Света по большому счету не чувствовали на себе этого давления, того же нельзя сказать об их организациях. Все возраставшая неоднородность рабочих мешала им добиваться коллективных и общественных благ.

Опыт Канады показателен. Он свидетельствует о постоянной дилемме, с которой сталкивалось рабочее движение, балансируя между требованиями улучшения условий труда и призывами ужесточить миграционный контроль (Goutor 2007). Поскольку труд в Канаде был сравнительно редким ресурсом, рабочие канадской обрабатывающей промышленности имели все основания поддерживать экономическую программу «национальной политики», введенную в 1879 году. Эта программа продолжала определять структуру таможенных пошлин даже в 1930-е годы. Импортозамещение способствовало росту рабочего движения, состоявшего почти исключительно из квалифицированных мужчин. На первоначальном этапе государство покровительствовало рабочим, приняв новое законодательство, гарантировавшее права профсоюзов. Но, как и их бельгийские собратья, канадские рабочие вынуждены были вступить в межклассовый альянс, чтобы добиться введения трудового законодательства. Очень скоро союз рабочих с промышленными кругами распался. Введение регулирования было отложено, поскольку оставалось нерешенным, относится ли такое законодательство к юрисдикции федерации или провинций (Drummond 1987: 234). Еще важнее оказалось то, что капиталисты не проявили готовности пойти дальше самых элементарных ограничений детского и женского труда, заявив, что без сопутствующих изменений в таможенных пошлинах им не удастся переложить издержки регулирования на своих потребителей. Попытки организованного рабочего движения найти точки соприкосновения с аграриями и экспортерами оказались столь же безуспешными. Исключение среди регионов Нового Света в этом отношении составляла лишь Австралия, где рабочим удалось выстроить коалицию с аграриями. Канадские фермеры проявили гораздо меньшую готовность к сближению, поскольку опасались повторения прошлого опыта, когда регулирование железнодорожных перевозок привело к повышению транспортных издержек. Таким образом, в условиях мирового рынка введение норм трудового законодательства означало бы повышение издержек в экспортном секторе[200].

К началу XX века требования регулирования в сфере труда отошли на второй план, уступив место призывам ввести квоты на приток мигрантов. Таможенный протекционизм, вопреки своему первоначальному замыслу, по-видимому, еще крепче привязал судьбу пролетариев к международной экономической обстановке. Рабочие места и уровень заработков в Канаде, которые обеспечивала торговая политика доминиона, стали отличной приманкой для иностранных рабочих. В течение десятилетий, предшествовавших 1914 году, канадскому рабочему движению предстояло потратить огромную долю своей политической энергии на то, чтобы его требование покончить с политикой открытых дверей было услышано. В отличие от вопросов трудового законодательства, вопросы иммиграции относились к федеральной юрисдикции, однако и на этом уровне создавать коалиции было трудно и рабочим не удалось найти влиятельных союзников в промышленных или сельскохозяйственных кругах. В первые годы XX века Профессиональный и рабочий конгресс Канады пригрозил отказаться от поддержки таможенной политики, полагая, что таким образом он заставит прислушаться к своей позиции по вопросам миграции.

Тогда как рабочих правительственная поддержка иммиграции вынуждает продавать свой труд по наименьшей расценке, соперничая со всем миром, работодатели защищены от иностранной конкуренции таможенными пошлинами, зачастую превышающими 50 % (цит. по: Craven 1980: 277).

Канадские промышленники отказались признать связь между иммиграцией и таможенной политикой. Сельскохозяйственные производители, зависевшие от сезонного притока рабочих рук, тоже не имели причин поддерживать квоты. Новые ограничения на въезд в Канаду были введены в 1910 году, но, в отличие от более ранних законов, они имели ограниченную сферу применения и масштаб. Лишь в 1920-е годы у политики миграционных квот образовалась широкая база поддержки, и в первую очередь это была реакция на американскую политику (Hatton and Williamson 2005: 177). Всякое вложение политического капитала в ограничение въезда иностранных рабочих приводило к тому, что требовать более высоких стандартов регулирования труда и социальных гарантий становилось труднее. В 1914 году продолжительность рабочего дня в Канаде была почти такой же, как и в 1880 году.

Центр притяжения европейских рабочих находился в другом месте – в самой Европе, поскольку считалось, что миграция в пределах континента не оказывает столь же отрицательного влияния на рынок труда. Приток неквалифицированной рабочей силы дополнял существующее обильное предложение труда, позволяя региону сохранить конкурентное преимущество в трудоемких секторах производства. Конечно, не все участники рабочего движения в странах европейского промышленного центра гостеприимно встречали иностранную рабочую силу. Однако это не мешало им продолжать требовать лучшего регулирования труда и социальных гарантий. Во Франции рабочие шелковой промышленности ответили восстанием на попытку заместить их итальянцами, однако к началу XX века рабочее движение перенаправило свои усилия на то, чтобы распространить имеющиеся социальные гарантии на иммигрантов. Хотя некоторые группы рабочего движения в Британии поддерживали Закон об иностранцах 1905 года (Hunt 1985: 186), Кейр Харди настаивал, что иммиграция не является причиной безработицы. Под влиянием его авторитета Лейбористская партия Британии направила всю свою энергию на достижение улучшения условий труда для всех. Позицию европейского рабочего движения по вопросам миграции разделяли и власти. Они стремились поддержать доверие к себе, а для этого им было необходимо оберегать установившийся общественный договор и более того, как будет показано ниже, распространять его за пределы своей территории.

В результате у канадского профсоюзного движения не осталось иного выхода, как обратиться к проверенным временем методам защиты и повышения уровня жизни рабочих. Примечательно, что интенсивность борьбы (если судить по числу забастовок) перед 1914 годом в Канаде была выше, чем в континентальной Европе, а развернутая агитация вызвала резкий всплеск профсоюзного членства, которое в 1902–1914 годах выросло в три раза (Huberman and Young 1999). Хотя и на континенте отношения между трудом и капиталом неизменно переходили в конфликт, природа трудовых конфликтов в Европе и в ответвлениях европейских государств отличалась. В Канаде, как и в Соединенных Штатах, центральной темой конфликтов была зарплата, так как на этом поприще у забастовщиков были хорошие шансы добиться успехов (Card and Olson 1995). В Европе конфликты разворачивались вокруг условий труда. Существовали различия и в форме профсоюзных организаций. Как это ни парадоксально, но в тот период международный характер профсоюзы имели только в Северной Америке. Вдоль всей сорок девятой параллели квалифицированные рабочие объединялись в общие организации, чтобы совместно противостоять рыночной позиции работодателя, все время угрожавшего вывозом капитала. Профсоюзный билет обеспечивал рабочим сопоставимую мобильность. Целое столетие такого рода общеконтинентальные профсоюзы были оплотом рабочего движения. Хотя капитал на европейском континенте пересекал границы государств так же легко, международные профсоюзы оставались там большой редкостью, а те, что возникли в период до 1914 года, не пережили возрождения национализма после Первой мировой.

За пределами европейского центра и его «ответвлений» рабочее движение достигло очень скромных успехов. В Японии, несмотря на бурный рост текстильной промышленности, в отношениях работников и работодателей продолжала властвовать идеология патернализма (Hunter and Macnaughtan 2010). На юге Азии миграционные потоки индийских и китайских рабочих достигали тех же масштабов, что и миграция между Европой и двумя американскими континентами (McKeown 2004). Доступ в богатые колонии Запада в Северной Америке и Австралии был им практически перекрыт, и поэтому им приходилось оседать в районах Южной Азии, Африки и Карибского бассейна, занимавшихся экспортом сырьевых товаров. После отмены рабства потоки труда в регионе были в основном представлены законтрактованными рабочими или мигрантами, получавшими ту или иную форму помощи от работодателя или правительства. Законтрактованные рабочие, в сущности, были лишены возможности перемещения, что делало их, по-видимому, абсолютно беззащитными перед колебаниями цен и зарплат[201]. Что касается движения работников, занятых в обрабатывающей промышленности стран периферии, то оно потеряло почву под ногами, поскольку силы международной торговли вынудили эти страны еще сильнее сосредоточиться на добыче ресурсов. По мере того как усиливалась деиндустриализация, в ресурсоориентированных экономиках все реже появлялись даже намеки на рабочее или реформаторское движение. В этом контексте можно утверждать, что заторможенное развитие рабочего движения на периферии было оборотной стороной его раннего расцвета в центре.

Признаки противоположной тенденции наметились перед 1914 годом. Цены на сырьевые товары начали снижаться, а импорт изделий обрабатывающей промышленности подорожал. В Бразилии местный бизнес, сосредоточенный в городских центрах, путем импорта иностранных технологий заложил основу для современной хлопчатобумажной промышленности, что создало предпосылки для перераспределения конкурентных преимуществ во второй половине XX века. Рабочие начали организовываться. Опять же, влияние иммиграции было противоречивым. Новые горожане замещали собой местное население и бывших рабов в качестве основной категории рабочей силы. Хотя многие профсоюзные активисты не понаслышке знали о том, как идеалы социальных преобразований воплощаются в Старом Свете, в своих попытках донести эти идеалы до рабочих они сталкивались с затруднениями.

Рабочие лидеры, приехавшие из Италии, не смогли вникнуть в специфику экономических проблем тех, кто недавно прибыл из Португалии <….> Даже спустя несколько десятилетий после начала XX века профсоюзные организации, вроде укладчиков кирпича в Сан-Паулу, должны были преодолеть большие препятствия, чтобы привлечь новых членов неитальянского происхождения, поскольку на собраниях и в пропаганде профсоюза использовался итальянский язык (Maram 1977: 258–259).

Эти трения накладывались на идеологические конфликты между анархистами, социалистами и сторонниками либеральных реформ (Wolfe 1993). Пик развития рабочего движения пришелся на межвоенный период, когда сложились иные экономические и политические условия.

Поскольку рабочие на периферии были лишены избирательных прав, поддержки либералов и сторонников реформ, а также не могли рассчитывать на давление торговых партнеров своих стран, всякое повышение их благосостояния зависело от наступления экстраординарных исторических событий. В Мексике рабочие с успехом воспользовались возможностями, созданными революцией, чтобы бросить вызов всевластию работодателей на рабочем месте. После 1910 года условия труда на мексиканских хлопчатобумажных фабриках коренным образом улучшились. В соответствии с нормами, действовавшими в Европе, рабочий день сократился с четырнадцати до восьми часов, была введена компенсация при несчастном случае (Bortz 2000). С долговым рабством благодаря революции было покончено (Suarez-Potts 2012). На фоне остальных стран глобальной периферии Мексика резко выделялась.

В бывших колониях имперское владычество наложило неизгладимую печать на рабочее движение и отношения между трудом и капиталом. Если бы в начале XX века Индия получила независимость, то, учитывая высокий процент занятых в сельском хозяйстве и неформальном секторе, потребовалось бы очень сильное давление, чтобы она приняла серьезное трудовое законодательство. В колониальной Индии первые нормы были направлены против рабочих, разрешая штрафовать их, если они покидали работу до истечения срока действия договора (Hensman 2011: 95_99). На плантациях эти нормы законодательства применялись с особой жестокостью. Начиная с 1880-х годов стали появляться первые ограничения власти работодателей. Развитие фабричного законодательства, а также формирование основ местного рабочего движения были связаны с поддержкой, в том числе финансовой, со стороны владельцев фабрик в Ланкашире, стремившихся сохранить свою конкурентоспособность на международном уровне. И все равно между нормами в Индии и Британии сохранялся большой разрыв. Закон 1881 года в Индии запрещал использовать труд детей до семи лет – в Великобритании этот возраст составлял одиннадцать лет; закон 1891 года ограничивал рабочий день для женщин одиннадцатью часами – в Великобритании он был ограничен примерно девятью часами (Huberman 2012). Что самое важное, немало рабочих оставались не охваченными фабричным законодательством. Это наследие колониализма продолжало влиять на законодательство уже после того, как Индия обрела независимость.

Международное рабочее движение в эпоху глобализации

Хотя глобализация подталкивала рабочих Старого и Нового Света к выполнению одних и тех же требований, достигнутые результаты зависели от положения той или иной страны в международной экономической системе. Очень рано сторонники социальных реформ убедились, что давление глобальной экономики делает национальное законодательство об ограничении рабочего дня или детского труда бессильным. В целях гармонизации условий труда Роберт Оуэн, основоположник современного рабочего движения в Британии, в 1830-е годы предложил ввести рекомендуемые нормы на международном уровне. На континенте его призыв был услышан другими деятелями, и в 1870-е годы это движение стало набирать силу. Во многих отношениях цели и достижения международного движения в эпоху первой глобализации напоминали таковые в эпоху второй глобализации конца XX века.

Как и на заре XXI века, на ранних этапах реформ их сторонники руководствовались очень разными мотивами: рабочие организации, социальные активисты и европейские правительства проводили свои конференции раздельно. Конгрессы рабочих можно интерпретировать несколькими способами. Согласно первой интерпретации рабочих вдохновлял идеал международного социалистического братства, описанный Фриденом и Роговски в гл. 12 настоящего тома. Согласно второй рабочие выступали от лица различных гуманитарных групп, поставивших своей целью устранение детского труда и сокращение рабочего дня для женщин, а международные конгрессы товарищества были удобным местом, где договаривались о пути достижения этих целей. Согласно третьему прочтению рабочие видели, какие фундаментальные изменения вносит снижение расходов на перевозку товаров в международную систему торговли, и, путая национальные и классовые интересы, использовали международные конгрессы для защиты конкурентных преимуществ своих отраслей. Их сохранение, по мнению рабочих, гарантировало соблюдение норм регулирования и стандартов труда, а также общественного договора, установления которых рабочим удалось добиться.

Последняя интерпретация, похоже, ближе всего к истине. Созванные рабочими конференции недалеко продвинулись в гармонизации национальных стандартов труда. На первоначальном этапе делегаты собирались под эгидой Международного товарищества рабочих, однако конфликты между сторонниками социалистической революции и международным либерализмом раскололи движение. В итоге начиная приблизительно с 1890 года представители рабочего движения стали собираться по секторальному или отраслевому признаку (Donald 2001). Хотя эти группы продолжали проповедовать международное братство, это воображаемое сообщество не могло скрыть глубоких расхождений. Рабочие, использовавшие дискурс, чрезвычайно похожий на дискурс их работодателей, проявляли гораздо большее желание получить реальные выгоды за счет своих конкурентов и в конечном счете защищать существующую экономическую структуру. Когда идеалы и интересы вступили в противоречие, первые, по всей видимости, были принесены в жертву.

На уровне отдельных отраслей рабочих объединяли как неформальные, так и формальные организации. В 1900 году британские профсоюзы хлопчатобумажной промышленности пригласили коллег из Бельгии, Франции и Германии на поездку в Ланкашир. В прежние времена профсоюзы текстильной промышленности стояли в авангарде движения за всеобщее избирательное право и введение фабричных законов, хотя постепенно в преследовании своих целей они стали полагаться на торг с капиталистами в большей степени, чем на законодательство. К началу века в Британии продолжительность рабочей недели была на 20 % ниже, чем на континенте, что, по общему убеждению, ставило ланкаширскую промышленность в невыгодное конкурентное положение, учитывая высокую степень заменимости отечественной продукции более дешевой иностранной, обусловленную техническими улучшениями в хлопкопрядении. Британский профсоюз рассчитывал показать европейцам, насколько лучше организован труд на фабриках в Ланкашире и насколько это выгодней для материального и морального положения рабочих. Если бы этот план удался, европейские рабочие оказали бы на своих хозяев и правительство давление и добились бы сокращения рабочей недели. Но британский план провалился. Приехав в Ланкашир, иностранные профсоюзы выяснили, что там на фабриках трудится гораздо больше детей, чем в Европе. Они были готовы выступить за сокращение рабочего дня, но при условии, что британские профсоюзы выступят за ограничение детского труда. Но опасаясь, что они и дальше будут терять иностранные рынки, британские рабочие (мужчины) воспротивились этой договоренности. «Голосом» раздраженных англичан выступили Сидней и Беатриса Бэбб[202] (Webb 1902: 868):

Если бы нам и правда удалось прийти к минимальному международному стандарту в уровне образования, санитарно-гигиенических условиях, времени труда и отдыха, ниже которого ни одна страна не разрешила бы нанимать работников ручного труда в какой бы то ни было отрасли, то время, когда промышленность высасывала все соки из рабочего, осталось бы позади. Но подобный интернационализм – своего рода таможенный союз (Zollverein), основанный на Всеобщем фабричном законе и законе о справедливой заработной плате, – это, несомненно, утопия.

Когда стало ясным, что вожди профсоюзного движения не способны выровнять условия игры, определять программу реформ начали социальные активисты. После того как в 1888 году Бразилия отменила работорговлю, визитной карточкой сторонников реформ по всему миру стала защита промышленных рабочих. К началу 1890-х годов оформилось широкое движение, которое поставило своей целью гармонизировать стандарты труда в разных странах. Многие предводители этого движения были родом из Бельгии и Швейцарии. Эти страны принадлежали к числу малых открытых экономик и могли извлечь большие выгоды из принятия единых международных стандартов. Первые съезды этого движения в 1897 году в Брюсселе и Цюрихе собрали пеструю коалицию представителей рабочих, социалистов, католических деятелей, сторонников либеральных реформ. Однако вскоре стало очевидно, что рабочее движение не разделяет направленности и целей этого движения. На учредительной конференции международной Ассоциации по юридической защите трудящихся (АЮЗТ) в 1900 году, состоявшейся в Париже, повестку определяли сторонники социальных реформ. Международная организация труда, возникшая после войны, во многом заимствовала свою модель работы у АЮЗТ.

АЮЗТ была в первую очередь экспертным сообществом, которое ставило своей основной целью выработку политических предложений, основанных на эмпирических фактах, и их дальнейшее продвижение (Van Daele 2005). АЮЗТ полагалась на свои национальные отделения в части сбора стандартизированной информации об условиях труда и впоследствии распространяла эту информацию по своей сети. Сторонники реформ рисовали в самых мрачных тонах состояние трудового законодательства в своих странах и превозносили зарубежные достижения. Первую скрипку на съездах играли представители Европы. Япония, хотя и присылала делегатов, оказывала на ход решений лишь незначительное влияние, а Кэролл Райт, основатель Министерства труда США, участвовал как непостоянный наблюдатель от Нового Света. АЮЗТ сыграла новаторскую роль: хотя в истории движения были примеры подобных организаций, АЮЗТ стала первой, кто поместил вопросы регулирования в сфере труда в контекст глобализации. Сторонники реформ были уверены: даже несмотря на волатильность и повышение рисков занятости вследствие международной торговли, рабочие могут выиграть от экономической интеграции, если будет достигнуто правильное регулирование труда. На съездах МАТЗ глобализация не оспаривалась. Напротив, их делегаты бичевали протекционизм; многие из лидеров организации всецело поддерживали свободу торговли.

На самих съездах АЮЗТ гармония царила не всегда. Концепция «базовых стандартов», непременный виновник дискуссий о международном трудовом кодексе в XXI веке, так и не была юридически проработана. Происходили пикировки по поводу сравнительных преимуществ тех или иных стран или недостатков тех или иных проектов стандартов в сфере труда, и, как и в ходе профсоюзных съездов, делегаты в очередной раз вспоминали о праве своих стран на самостоятельность в сфере законодательства. Уже на первых порах активисты из Италии и Норвегии выступали против рекомендаций законодательно повысить возраст трудоспособности для детей, утверждая, как это делают и бедные страны сегодня, что посредством подобных международных стандартов богатые страны защищают свое место на мировом рынке. Что касается применения женского труда в ночное время, то делегаты Бернской конференции 1905 года выступили с рекомендацией гарантировать женщинам право на двенадцатичасовой непрерывный отдых. В то же время Бельгия, выступавшая первоначально спонсором этого мероприятия, требовала десяти часов отдыха, чтобы оградить интересы своих экспортеров. Компромиссным решением стали одиннадцать часов, на которые Бельгия согласилась лишь после того, как получила гарантию, что принятие нового закона будет отложено на четыре года. Еще одна тема Бернской конференции касалась охраны труда. По итогам обсуждения было достигнуто соглашение о содержании фосфора в спичках. Но если большинство стран в итоге внедрило положения об охране труда в законодательство, то Соединенные Штаты отказались это делать, ссылаясь на то, что их главный конкурент, Япония, осталась в стороне от соглашения (Huberman 2012).

Гармонизация законодательства, с которой связывалось столько надежд, наталкивалась на сопротивление. Полномочия АЮЗТ, как и появившейся на ее месте МОТ, были ограниченны и зависели от ее способности осуществлять моральное давление или мягкое принуждение; процедура обеспечения ратификации отсутствовала. И, как и в случае с сегодняшними соглашениями, не была обозначена связь между введением стандартов труда и гарантиями доступа к рынку. Даже главные архитекторы этого движения оценивали его как «главу, полную надежд», не имевшую под собой ничего, кроме «моральной силы» (Fontaine 1920: 181). То небольшое число конвенций, которые действительно были подписаны, по мнению Стэнли Энгермана (Stanley Engerman 2003: 37–38), произвели в лучшем случае скромный эффект, поскольку многие подписавшие их государства уже успели к тому времени претворить положения конвенций в жизнь. И все же АЮЗТ, вероятно, выполнила свою историческую миссию, показав путь к реформам. В течение пяти лет после Бернской конференции Бельгия, Италия, Португалия, Испания и Швеция, присоединившиеся к движению за реформы в числе последних, запретили ночной труд для женщин. По вопросу о продолжительности рабочего дня женщин и детей национальное законодательство разных стран также сблизилось (Huberman 2012). В течение десятилетия, предшествовавшего войне, представительность конференций росла, хотя наибольшее единение в целях демонстрировали те страны, которые имели схожую ресурсную обеспеченность. Энергичное участие в обсуждениях стали принимать даже британские делегаты, до этого, как правило, предпочитавшие отмалчиваться (Lyons 1963).

Для новаторской организации АЮЗТ оставила очень заметный след. Государства, отправлявшие своих делегатов в качестве наблюдателей заседаний, увидели, что АЮЗТ – это не радикальное движение и «экстремисты» в нем не имеют решающего влияния. Правительства извлекли пользу из той научной работы, которую проделала ассоциация, поскольку во многих странах министерства труда были созданы лишь недавно и не были в состоянии собрать необходимые первичные данные. Что еще важней, государства убедились, что заключение многосторонних соглашений требует больших затрат, а обеспечить их исполнение трудно. Поэтому государства избрали другой путь гармонизации стандартов труда: они все чаще заключали двусторонние соглашения в этой сфере. В отличие от деклараций АЮЗТ, эти двусторонние соглашения имели успех, поскольку были напрямую привязаны к внешней торговле.

Договор 1904 года между Францией и Италией дал реформаторскому движению образец для подражания. В 1886 году Франция и Италия вступили во взаимную торговую войну, по существу, продлившуюся вплоть до начала XX века. Особенно большой ущерб эта война нанесла Италии вследствие ее зависимости от экспорта марочных продуктов во Францию. Если итальянский шелк был продуктом стандартизированного производства и его изготовители легко нашли себе рынки сбыта в Швейцарии, то производителям марочного итальянского вина удача сопутствовала меньше и их погреба вскоре были переполнены. В качестве одного из условий соглашения, положившего конец торговой войне, Франция потребовала, чтобы Италия подняла стандарты труда в некоторых сферах до международного уровня, расширив своим экспортерам доступ к рынкам сбыта. В обмен Франция согласилась предоставить итальянским рабочим-мигрантам тот же уровень социальных гарантий, который имели французские рабочие. Еще одной уступкой, которой Франция хотела соблазнить своего партнера, стало снятие избирательных пошлин на итальянский импорт. Италия не была против инициативы французов. История трудового законодательства в этой стране началась лишь недавно, и либеральное правительство решило ею воспользоваться. Обойти сопротивление групп интересов, выступавших против социальных реформ, ему помог высокий избирательный ценз. Таким образом, итальянское рабочее движение получило поддержку от французского капитала, участвуя с ним в межклассовой и межгосударственной коалиции.

В течение десятилетия перед 1914 годом европейские государства подписали тридцать соглашений по образцу франко-итальянского[203]. Мотив, который преследовали правительства, подписывая эти соглашения, состоял в том, чтобы обеспечить рынки сбыта своим производителям уникальных экспортных продуктов. Таким образом, европейские правительства стали оказывать поддержку своему рабочему движению, потому что, в случае внедрения их торговыми конкурентами более высоких стандартов труда, экспорт из их стран становился относительно дешевле, а импорт, наоборот, дорожал. Следствием этого стало расширение внутриевропейской торговли и выравнивание условий игры в сфере трудового законодательства. Это позволяло избежать ситуации, при которой миграция труда и капитала привели бы к взаимным попыткам снизить условия труда. Эта основная идея, составлявшая предпосылку для двусторонних соглашений в сфере трудового законодательства, снова возродилась в ходе современных дискуссий о включении социальных пунктов в соглашения о торговле. К роли рабочего движения в этих дискуссиях на современном этапе я вернусь в заключении главы.

Рабочее движение в межвоенный период

Макроэкономические и политические потрясения межвоенного периода изменили баланс сил на рынках труда. Во время войны рабочие продемонстрировали патриотизм (социалистические партии поддержали свои правительства) и принесли немало жертв в тылу и на фронте. Этим они заработали «политический капитал», с которого теперь стремилось получить проценты рабочее движение, подстегиваемое примером революции в России. Непосредственным результатом стал повсеместный всплеск забастовок. Еще более фундаментальное изменение в правила игры внесло распространение избирательного права на мужское и женское население низших классов. Пожалуй, никогда в истории рабочее движение не имело такой силы, как в десятилетия между окончанием Первой мировой и прекращением Бреттон-Вудской эпохи. Падение золотого стандарта, по мнению Барри Эйхенгрина (Barry Eichengreen 1992), также было результатом новых реалий массовой политики. В 1920-е годы в ряде стран рост профсоюзного членства буксовал, однако Великая депрессия подхлестнула мобилизацию, повысив интерес рабочих к профсоюзам и ослабив сопротивления работодателей (Freeman 1998). Организованное рабочее движение расширялось за счет включения неквалифицированного труда и женщин. Это вовсе не обязательно значило полный разрыв с прошлым. Представители рабочих и законодатели в огромной степени опирались на опыт первой волны глобализации, и, хотя в разных странах рабочие отвечали на новую ситуацию очень по-разному, линии, разделявшие рабочее движение в Старом и Новом Свете перед 1914 годом, не только не стерлись, но, может быть, резче проявились. Как и раньше, силы, действовавшие внутри стран и оказывавшие влияние извне, оставались тесно переплетенными, даже после краха мировой торговли.

Если сокращение издержек торговли, происходившее перед 1914 годом, вызывало конвергенцию на мировых рынках труда, то бурные потоки экономического национализма, хлынувшие после Первой мировой войны, наоборот, понесли их в разные стороны. Великая депрессия и тот факт, что разные государства отвечали на нее по-разному, усилили разрыв между национальными экономиками. Значительную часть XX века, во всяком случае, до наступления современной эпохи глобализации в начале 1970-х годов, пространственные характеристики рынков труда диктовались государственными границами. В результате в разных странах правительство, бизнес и рабочее движение могли реализовывать разные социально-экономические проекты и они могли уживаться на карте мира, защищенные от международной конкуренции.

В Новом Свете повсеместно вводились ограничения на въезд мигрантов, которых рабочее движение добивалось уже давно: для лиц неевропейского происхождения въезд был полностью запрещен, а для европейцев ограничен квотами. Например, в начале 1930-х годов британские доминионы ограничили въезд подданных стран Британского Содружества. Благодаря этому труд укрепил свои позиции на рынке и в результате смог повысить свою долю в национальном продукте. По мере того как разброс в зарплатах сокращался, усиление эгалитаризма порождало, в соответствии с «парадоксом Робина Гуда» Питера Линдерта (Peter Lindert 2004), требования все новых программ перераспределения дохода. Как минимум к Северной Америке межвоенного периода вполне применимо замечание Милтона Фридмена, утверждавшего, что «свобода миграции и государство всеобщего благосостояния несовместимы» из-за нагрузки на государственный бюджет (цит. по: Razin, Sadka, and Suwankiri 2011).

Соединенные Штаты дают типичный для стран Нового Света пример того, как удача переметнулась на сторону рабочих. Прекращение массовой миграции из Европы сократило приток рабочей силы, и это привело к глубоким изменениям в работе рынков труда. Текучесть кадров стала снижаться, продолжительность работы на одном предприятии росла, система подбора персонала была усовершенствована. Создание кадровых отделов в компаниях служило прямым ответом на увеличение силы труда на рынке (Jacoby 1985). Накануне Великой депрессии средний рабочий в Америке был старше, лучше образован и сильнее мотивирован к фабричному труду (Wright 2006). Впоследствии законодательство, принятое в рамках Нового курса, закрепило достижения рабочих и расширило их. Закон Вагнера[204] способствовал созданию профсоюзных организаций в секторах с полуквалифицированной рабочей силой и под его действием уровень профсоюзного членства в несельскохозяйственном секторе экономики повысился в 1928–1939 годах вдвое, достигнув 21 %. В совокупности с мерами, ограничивавшими применение детского труда, и повышением длительности обязательного школьного обучения это привело к повышению заработков во всех слоях пролетариата, но, возможно, более всего – в нижнем сегменте распределения. Из-за новых ограничений на рынке труда безработица в 1930-е годы не оказывала того понижающего давления на заработную плату, которого в принципе следовало ожидать. Изменения на рынке труда эпохи Нового курса подготовили почву для золотой эпохи в истории американского рабочего движения, которая продлилась вплоть до начала 1970-х годов.

Общее направление изменений в Старом Свете труднее разгадать из-за большого разнообразия экспериментов в социально-экономической политике в разных странах. В Германии война стала поворотным пунктом в истории отношений между трудом и капиталом (Kaufman 2004: 475). Как и в других странах, в Германии нужды войны заставили правительство отказаться от прежней враждебности к профсоюзам в пользу сотрудничества с ними. Поражение Германии вызывало лавину народных восстаний и революционных захватов городов и фабрик. Крупнейшие профсоюзы, однако, опасались лишиться достижений, завоеванных столь большим трудом. Они заключили союз с бизнесом и встали на защиту представительной демократии и базовых принципов рыночной экономики. Впоследствии, с приходом к власти нацистов, рабочее движение сильно потеряло в независимости. Однако этот союз 1920-х годов стал образцом того, что позднее было названо «социальным партнерством». Он открыл дорогу для непрерывных социальных реформ и создания производственных советов, которые стали ключевым элементом отношений между трудом и капиталом в Германии, предопределившим успешный экономический рост во второй половине столетия.

В тех европейских странах, где рабочие партии достигли успехов на почве выборов, либеральная демократия расширила социальное законодательство и социальные гарантии предвоенной эпохи. В начале 1920-х годов новую жизнь обрела система страхования на случай безработицы. Даже несмотря на то, что многие страны не ратифицировали первую конвенцию МОТ о 8-часовом рабочем дне (подробней о ней я скажу ниже), продолжительность рабочей недели в среднем упала примерно с 56 часов перед войной до 48 часов в 1929 году. Кроме того, многие правительства ввели норму об оплачиваемом отпуске и к 1930-м годам европейские рабочие имели право на двухнедельный отдых. В равной мере рабочее движение обращалось к опыту прошлого, в большой степени опираясь на те проекты социальных реформ, которые циркулировали в международном сообществе перед 1914 годом. По вопросам миграции европейское рабочее движение продолжало проявлять гибкость – точнее сказать, реализм. Война вызвала значительные перемещения населения, и в ответ несколько государств попыталось заключить соглашения по примеру франко-итальянского договора 1904 года. Предполагалось, что эти соглашения гарантируют доступ к рынкам сбыта в обмен на расширение системы социальных гарантий и тем самым создадут равные условия игры. Франция предлагала подобные соглашения Польше и Чехословакии.

Исторические различия между рабочим движением в Старом и Новом Свете сохранялись. Примером служит разное отношение к системе разделения работы (worksharing) с наступлением Великой депрессии. Европа имела давнюю традицию сокращать рабочий день в периоды низкого спроса. Эта практика, изначально носившая характер неформального правила, в 1920-е годы была закреплена законом, в рамках пересмотренной и расширенной схемы страхования от безработицы, включавшей предоставление субсидий за время простоя. С другой стороны, у Соединенных Штатов не было традиции разделения работы, а эксперимент с внедрением этой схемы в 1930-е годы имел свою негативную сторону. Хотя многие рабочие места, возможно, и удалось сохранить, было распространено мнение, что менеджеры, реализуя эту политику, часто творили произвол и сталкивали одну группу рабочих с другой (Moriguchi 2005). В компании Bethlehem Steel объем работ в период Великой депрессии делился лишь среди «эффективных и лояльных работников» (Jacoby 1985: 212). После войны трудовые договоры в США не допускали возможности разделения работы, а порядок сокращения определялся стажем.

Хотя главные силы в межвоенный период, возможно, действовали внутри стран, чувствовалось и международное влияние. Межвоенный период стал эпохой наивысшего расцвета МОТ; она была создана Версальским договором и должна была содействовать признанию и законодательному закреплению базовых прав человека на рабочем месте, а также равноправных условий найма для мужчин и женщин[205]. В противоположность советской идеологии МОТ приветствовала достижение договоренностей между классами. Многие из ведущих деятелей МОТ в прошлом играли активную роль в АЮЗТ. В глазах основателей МОТ ее создание означало решительный отказ от либеральной экономической модели или того, что они называли «товарным подходом к труду» (Kaufman 2004: 205). Но, как это ни удивительно, ее архитекторы принадлежали к числу ярых сторонников свободного рынка и утверждали, что международная торговля – это путь к распространению высоких стандартов труда, или социальной справедливости, из промышленного центра к периферию. Международную организацию труда не затронула та волна недовольства глобализацией, которую подняли в межвоенный период сторонники рабочих и которую теоретически выразил Карл Поланьи в своем противопоставлении государства (то есть гаранта социальной защиты) и рынка (Polanyi 1944). Эмиль Вандервельде, покровитель Бельгийской рабочей партии, в прошлом – председатель II Интернационала, принимавший активное участие в формировании МОТ, предупреждал, что размывание международного торгового порядка не позволит развивающимся странам закрепить лучшие условия труда. Он предрекал трудности рабочему движению как богатых, так и бедных стран.

Таможенные пошлины выдавят малые нации с просторов мирового рынка, обрекут их на стесненное и изолированное существование, будут сдерживать развитие всякой отрасли их промышленности и душить прогресс реформ в сфере труда, достижение высоких стандартов жизни для рабочих – то есть решение задач Международной организации труда (Vandervelde 1920: 130).

В 1930-е годы, в обстановке нараставшего изоляционизма, МОТ, его осуждавшая, взяла на себя роль главного центра по исследованию политики в сфере труда, в равной мере ориентируясь на «построение научной базы» и «решение практических проблем» (Kaufman 2004: 210). Хотя многие страны не ратифицировали рекомендации о продолжительности рабочей недели, о длительности отпуска, а также о нормах в области охраны труда, эти советы тем не менее служили ориентиром для рабочего движения в разных странах. Даже когда мировая торговля рухнула, идеи продолжили циркулировать между странами. Печатным изданием, отражавшим исследовательскую работу МОТ, стал журнал The International Labour Review. К началу Второй мировой войны и те страны, которые рано встали на путь индустриализации, и те, что присоединились к этому процессу позже, имели одинаковые стандарты рабочего времени и условий труда. По иронии судьбы сближение между странами по продолжительности рабочего времени не было столь зримым, как в 1930-е годы, период отступления глобализации: продолжительность рабочей недели в Соединенных Штатах, Франции и Советском Союзе стала практически одинаковой (Huberman and Minns 2007). Едва ли это было простым совпадением. Стремление к гармонизации, порожденное эпохой первой глобализации, также сыграло свою роль.

В Латинской Америке в 1930-е годы начали возникать авторитарные режимы, которые оказывали государственную поддержку профсоюзам и включали рабочих в политическую систему. Но даже несмотря на безраздельную власть изоляционизма, МОТ сохраняла влияние на эти страны. Показательный пример в этом отношении – Бразилия. После Первой мировой войны она, следуя по стопам Канады и Соединенных Штатов, ввела ограничения на въезд мигрантов, и после этого рабочее движение стало набирать силу. Начиная с 1920-х годов государство стремилось оказать поддержку ключевым профсоюзам, действовавшим в городах, чтобы сохранить порядок в обществе. Политика в сфере труда диктовалась сверху и была включена в более широкую стратегию импортозамещения. Но когда в 1943 году президент Жетулиу Варгас собрал воедино все законы о регулировании труда и социальных гарантиях в единый трудовой кодекс, он активно использовал рекомендации МОТ (French 2004). В этот период бразильцы трудились столько же часов в неделю, как и рабочие по всему миру.

Даже в трудовых отношениях в колониях обнаруживались следы конвенций МОТ. Человеком, который дал первоначальный импульс институционализации профессиональных союзов в британской Африке, был Сидней Вэбб. Возглавляя Министерство по делам колоний в начале 1930-х годов, Вэбб выпустил циркуляр, в котором управляющим соответствующими территориями рекомендовалось принять законы о защите труда, а также аналог английского Закона о профсоюзах 1871 года – в интересах Великобритании. Выступая, как и всегда, в патерналистском ключе, он предупреждал глав колониальной администрации, что они должны действовать осторожно, поскольку, по его замечанию, «без заботливого присмотра за профсоюзами и без указания им правильного направления они могут направить свою деятельность по нежелательному и ложному руслу» (Kaufman 2004: 521). В Нигерии Ордонанс о тред-юнионах вышел в 1938 году, в том же году Закон о занятости приняла Кения. Однако дополнительный стимул к осуществлению этих законодательных инициатив был вызван тем, что Великобритания и другие страны-метрополии испытывали на себе давление, заставлявшее их подчиняться, или по крайней мере создавать видимость подчинения нормам трудового законодательства МОТ, таким как Конвенция о принудительном труде 1930 года.

Иначе протекал процесс взаимного усиления внутренних и международных факторов в Индии. К 1920-м годам спрос на законтрактованный труд спал, и наряду с ремесленным производством в Индии возникла своя обрабатывающая промышленность. Закон о тред-юнионах 1926 года, вдохновленный британским законом, позволял создавать профсоюз при наличии семи членов, а также допускал неограниченное число профсоюзов на одной фабрике. Хотя туземному рабочему движению и не удалось серьезно улучшить условия труда, оно продемонстрировало свой боевой характер и доказало, что готово на забастовки и способно их вести (Wolcott 2008). Данные свидетельствуют, что в этот период на Индийском субконтиненте коллективные трудовые конфликты случались чаще, чем в Великобритании и Соединенных Штатах.

По замечанию одного историка, пришествие МОТ «гальванизировало индийских рабочих» (Rodgers 2011: 47). В 1928 году МОТ открыла свое отделение в Дели, и не прошло года, прежде чем она сыграла серьезную роль в решении Королевской комиссии по труду о централизации трудового законодательства. Конвенции МОТ повлияли на нормы, принимавшиеся с 1930-х годов, хотя это не означало, что различия с богатыми странами в сфере законодательства были сразу устранены. Версальский договор позволил колониям и территориям, не имевшим статуса метрополий, закреплять в своих местных трудовых кодексах более слабые нормы (Rodgers et al. 2009: 41–42). В такой обстановке рабочим индийской текстильной промышленности оставалось рассчитывать на поддержку профсоюзов и владельцев фабрик в Ланкашире. Однако, столкнувшись с противодействием индийских работодателей, МОТ рекомендовала применять двойственный подход, который был характерен для всех предшествовавших соглашений в рамках АЮЗТ. К примеру, первая конвенция о продолжительности рабочего времени ограничивала рабочую неделю 48 часами в общем случае, оговаривая, однако, планку в 57 часов для Японии и 60 часов для Индии. В ходе обсуждения о возрасте трудоспособности МОТ советовала руководствоваться «принципом постепенности», чтобы «не задушить и не задержать нарождающегося промышленного развития Индии» (Rodgers 2011: 48). Сходные доводы применялись и по вопросу о принудительном труде, даже несмотря на то, что конвенция МОТ 1930 года ставила своей целью его полное искоренение. К этому моменту Индия успела ратифицировать одиннадцать из двадцати восьми конвенций МОТ.

Концепция местного трудового кодекса была отброшена после войны, в ходе деколонизации. После обретения независимости новое индийское государство внедрило целый корпус законодательных норм МОТ, включая положение о свободе ассоциации и коллективных переговорах, а также приняло более 200 актов трудового законодательства, содержавших в ряде вопросов наиболее полные свободы по сравнению с остальными развивающимися странами. Применение законтрактованного труда было запрещено, право уволить работника – сильно урезано (Rudra 2008: 112). Показательно, что Индия постколониального периода, несмотря на энтузиазм в отношении трудового законодательства, проявленный на раннем этапе своего развития, впоследствии занимала отнюдь не самые верхние места по числу внедренных международных норм об условиях труда. Эта трансформация отражала то общее воздействие, которое оказал на рабочее движение во всем мире рост экономического и политического влияния развивающихся стран.

Рабочее движение в эпоху бреттон-вудса

1 мая 1951 года Жетулиу Варгас обратился к бразильским рабочим со словами:

День труда имеет символическое значение и для меня, и для вас: он говорит о возврате утерянного единства рабочих и правительства. Восстанавливая эту связь, мы испытываем глубокое чувство. <….> Никогда рабочие не приходили ко мне из эгоистического, узкого интереса. Они говорили от лица всего коллектива, к которому принадлежат, желая признания своих прав, улучшения условий жизни, исправления несправедливостей по отношению к членам своего класса, благосостояния тех, кто сталкивается с теми же невзгодами. <…> Я нуждаюсь в вас, рабочие Бразилии так же, как вы нуждаетесь во мне (цит. по: Rudra 2008: 200).

Таково, по всей видимости, было мнение не только Варгаса, но многих политических лидеров 1950-х годов – даже президенты Труман и Эйзенхауэр могли бы обратиться к американским рабочим примерно с теми же словами. Период, непосредственно следовавший за 1945 годом, был отмечен всплеском профсоюзного членства и оживлением тяги к социальным изменениям. Организованное рабочее движение вышло за пределы обрабатывающей промышленности как своей базы и распространилось на сферу образования, услуг и государственный сектор. Численность женщин в профсоюзах поднялась до рекордных величин. При режиме Бреттон-Вудса внутренние факторы, по всей видимости, оказывали главное влияние на судьбу рабочего движения. В 1970-е годы настал переломный момент. Повсюду углубление международной экономической интеграции явилось серьезным вызовом. Помимо существовавших длительное историческое время различий между рабочим движением в Старом и Новом Свете стали все резче проявляться различия между Севером и Югом, по мере того как лидерство в области обрабатывающей промышленности переходило к развивающемуся миру[206].

В Соединенных Штатах модель отношений между трудом и капиталом, сформировавшаяся в эпоху Нового курса, заложила фундамент для «золотого века» рабочих. Она продлилась до начала 1970-х годов и была описана в литературе как эпоха установления общенационального режима высоких заработных плат (Rosenbloom and Sund-strom 2011). Хотя закон Тафта – Хартли 1947 года лишил рабочее движение некоторых его завоеваний 1930-х годов, в США охват работников профсоюзами достиг в этот период пикового значения. В огромном сегменте экономики профсоюзы выступали эффективной силой, оказывавшей противодействие нанимателям. Введение минимальной заработной платы создавало неснижаемый порог в оплате труда, продолжительность рабочей недели снижалась. Активные забастовки рабочих автомобильной промышленности, выступавших локомотивом движения, заставили профсоюзы и бизнес заключить Детройтское соглашение, которое быстро покрыло другие сектора экономики благодаря стратегии профсоюзов делать соглашения типовыми и распространять их на других работодателей. По этому соглашению менеджмент оставлял за собой право решать, в каком направлении развивать производство, однако профсоюзы могли диктовать, как эти решения будут воплощаться на конкретных рабочих местах. Чтобы внести полную ясность, нужно сказать, что часть гарантий, достигнутых путем переговоров, не распространялась на меньшинства и женщин, однако среднестатистическому рабочему соглашение позволяло получить часть выгод от роста производительности (Levy and Temin 2011).

Доля внешней торговли в ВВП в золотую эпоху труда была низкой. В Канаде и Соединенных Штатах рабочее движение старалось извлечь выгоды из превосходства их промышленности своих стран на зарубежных рынках, о чем свидетельствует его поддержка плана Маршалла. В отсутствие сильной конкуренции извне официальное рабочее движение не сопротивлялось увеличению внешнеторговой деятельности. Поскольку первоначально уровень таможенных пошлин был высоким, даже небольшое его снижение приводило к существенным выгодам в сфере внешней торговли и оказывало лишь незначительное влияние на распределение дохода (Rodrik 2011). По всей видимости, рабочие были вполне за это вознаграждены – зарплаты повсеместно росли. Однако вскоре рабочее движение изменило свою позицию: по мере того как перераспределительные эффекты внешней торговли набирали силу, оно отказывалось от поддержки внешней торговли. Схожим образом, организованное рабочее движение не противилось внесению в 1965 году изменений в американский Закон об иммиграции, которыми был разрешен въезд мигрантов из Азии и введена квотная система для выходцев из Западного полушария. И вновь причиной эволюции в установках рабочих были внутренние и внешние факторы. Сохранять дискриминационную политику в отношении стран, становившихся все более важными торговыми партнерами, становилось трудно. Социальные и политические изменения, происходившие на заре движения за гражданские права, толкали рабочих в ту же сторону.

Парадокс послевоенной истории рынка труда состоял в том, что в Европе профсоюзы проявили большую готовность смягчать свои требования, чем их коллеги в Северной Америке. Европейское рабочее движение отказалось от враждебного отношения к внешней торговле межвоенного времени и признало ее роль как фактора устойчивого роста. Рабочие избрали политику сдерживания зарплат, которая была легче осуществима в странах с централизованными институтами коллективных переговоров (Германия и Скандинавия), чем в странах с децентрализованными институтами (Франция и Великобритания). В той части сделки, которая касалась бизнеса, рабочие смягчили зарплатные требования в обмен на реинвестирование прибылей в передовые технологии. В той ее части, которая касалась государства, рабочие приняли на себя обязательство поддерживать общественный мир, довольствуясь гарантией дальнейшего расширения страхования от безработицы и пенсионного и медицинского обеспечения, а также перспективой увеличения отпуска. Одним из условий этого общественного пакта было согласие всех сторон на повышение международной открытости экономики, что также выполняло дисциплинирующую функцию. Таково было долгосрочное соглашение, хорошо служившее европейцам вплоть до 1990-х годов. Рабочие не завышали требования по зарплате, опасаясь, что в конечном счете в цепочке повышения цен они окажутся крайними. Фирмы старались обновить свои заводы и оборудование под давлением жесткой конкуренции с импортом. Государства гарантировали своим торговым партнерам доступ к рынку в обмен на выгоды от участия в политических и торговых союзах (Eichengreen 2008). Учитывая нехватку рабочей силы в центре капитализма, одной из составляющих этой формулы была контролируемая иммиграция. За проявленную умеренность европейцы были вознаграждены: начиная с 1960-х годов продолжительность рабочей недели постепенно падала, а число дней отпуска росло.

При этом европейцы, во всяком случае специалисты в сфере международной торговли, поддерживали преемственность с прошлым. В 1955 году решением МОТ была создана комиссия под председательством Бертиля Олина, выпустившая отчет о «социальных аспектах проблемы европейской экономической кооперации». Комиссия хотела выяснить (ILO 1956: 1), являются ли «различия в издержках на рабочую силу и в особенности в уровне социальных взносов между странами» препятствием для экономической интеграции; требует ли «более высокая степень свободы международного рынка» «более активного обмена опытом и кооперации на международном уровне, чем существуют в настоящее время»; и, наконец, приведет ли «более свободное передвижение рабочей силы между странами» к обратному воздействию на существующие стандарты в сфере труда и социальные гарантии (ILO 1956: 1–4). В своей работе комиссия использовала теоретические наработки 1950-х и исторические данные, собранные еще во времена АЮЗТ. Первый тезис, который сформулировали Олин и его коллеги, гласил: различия в области стандартов труда могут органично сосуществовать, даже несмотря на расширение торговли, поскольку несоответствия в условиях труда вытекают из разницы в уровне производительности, которая сама следует из расширения международной торговли. И все же, «работу в области повышения жизненного уровня рабочих, возможно, до некоторой степени стоит согласовывать» в тех случаях, когда зарплаты в том или ином секторе ниже, чем в среднем по экономике, что может быть связано со слабым положением на рынке (ILO 1956: 61). Чтобы поднять эти секторы до приемлемого уровня, может потребоваться давление со стороны международного сообщества. «Подобные меры по гармонизации не следует рассматривать как необходимое условие либерализации торговли, однако их необходимо предпринимать в переходный период» (ILO 1956: 73). Имея гарантии доступа к мировому рынку, страны с низкими стандартами, продолжал Олин, имеют достаточно стимулов, чтобы улучшать условия занятости – этот процесс и происходил в первую эпоху глобализации. Схожим образом, мобильность рабочей силы не представляет угрозы для социальной политики богатых стран, пока барьеры для внешней торговли остаются низкими. «Подходя к вопросу о разрешении въезда иностранных рабочих, страны придут к большей гибкости, и, на наш взгляд, это бы хорошо дополнило свободу международной торговли» (ILO 1956: 75). Опять же, в период до 1914 года соглашения такого рода действовали.

Доклад Олина дал ориентиры европейскому рабочему движению при вступлении в эпоху второй глобализации. Внешнеэкономическая открытость не рассматривалась как нечто противоположное социальной защите – даже несмотря на то, что трудовые нормы в странах были разными, а условия игры не были выравнены. Сильную обратную связь между регулированием труда и торговлей следует учитывать в горячих спорах о воздействии трудового законодательства и социальной защиты на производительность и занятость. По мнению некоторых, регулирование в сфере труда противопоставляло инсайдеров и аутсайдеров рынка труда[207]. Согласно этой точке зрения введение мер законодательной защиты занятости замедлило накопление человеческого капитала у одной группы работников, сведя на нет всякое повышение производительности, связанное со стабильными условиями занятости у другой группы[208]. Однако в условиях экономической открытости, установившихся после 1945 года, по мере того как регулирование ограничивало предложение труда и повышало его стоимость, сравнительные преимущества европейских стран стали сосредоточиваться в производстве более дорогостоящих и капиталоемких товаров. Таким образом, социальная защита выразилась в улучшении условий внешней торговли. Паоло Эпифани и Джино Ганча (Paolo Epifani and Gino Gancia 2009: 630) писали:

Если цена телефона Nokia частично отражает высокие налоги в Финляндии, то каждый проданный на зарубежном рынке аппарат означает субсидирование финского государства всеобщего благосостояния.

Расширение рынка в равной мере оказывало влияние на уровень производительности в секторе, производившем экспортируемые и неэкспортируемые товары. В условиях высокой социальной защищенности и благодаря ей европейские рабочие имели все основания сохранять приверженность международной торговле.

Однако на других континентах, где обстановка была иной, не стремились перенимать европейскую модель. Отчасти это свидетельствовало о снижении политического влияния Старого Света. Советский Союз предлагал альтернативную модель отношений работников и работодателей, которая вызвала еще больше интереса, когда в 1954 году СССР присоединился к МОТ. Эта организация оказалась единственным международным органом из созданных Версальским договором 1919 года, который смог дожить до окончания Второй мировой, но поскольку ее также затронули дебаты между сторонниками разных идеологий и моделей развития, ее авторитет не был безусловным. Американцы постарались заполнить образовавшуюся нишу. В 1954 году Кларк Керр и Джон Данлоп вместе с другими образовали Межуниверситетский проект по изучению проблем труда в экономическом развитии (Kaufman 2004: 307). Группа руководствовалась убеждением, что исследование трудовых отношений в США носило очень узкий характер и что исследовательские горизонты можно раздвинуть, сравнив процесс индустриализации в разных странах. Среди прочего, группа ставила своей целью привнести отдельные аспекты американских трудовых отношений в другие развивающиеся и развитые страны. Впоследствии МОТ подключилась к проекту, и Керр и его коллеги получили возможность работать в Египте, Индии и Японии.

Показательно, что в Латинской Америке Керр контактов не установил (Kaufman 2004: 537). Хотя этот регион изолировал себя от влияния сил международной торговли, для латиноамериканских рабочих это еще не значило приобретения тех выгод, которые ожидались от импортозамещения. В Аргентине Хуан Перон, занимавший тогда пост министра труда, вступил в союз с профсоюзами и более широкими кругами рабочего движения. Сначала военный переворот 1943 года приносил рабочим преимущественно выгоды (Acemoglu and Robinson 2012: 330; Аджемоглу и Робинсон 2016: 365); к середине 1950-х годов профсоюзное членство возросло до 48 %. В этот период влияние рабочих достигло своего пика. После вмешательства военных в 1966 и 1976 годах рабочие-активисты были вытеснены на периферию общества. В итоге к 2000 году уровень членства в профсоюзах упал до 25 %. Тем не менее возникший в результате спада рабочего движения вакуум заполнился различными протестными группами. Схожая картина наблюдалась после 1973 года в Чили и Уругвае.

В Бразилии рабочее движение подверглось гонениям быстрее. Сначала государство щедро вознаграждало бизнес и профсоюзы за поддержку на выборах. В итоге в 1990-е годы Бразилия вошла с самым высоким уровнем таможенных пошлин; ее трудовое законодательство было одним из самых жестких по международным и особенно по региональным меркам (она ратифицировала восемьдесят одну конвенцию МОТ – вдвое больше, чем Индия или такие развитые страны, как Канада). Это, однако, не означало социального мира. Сельскохозяйственные и низкооплачиваемые работники, составлявшие около 50 % рабочей силы (Rudra 2008: 204), были отрезаны от государственных благ, а в секторе экономики, охваченном профсоюзами, зарплаты отставали от темпов повышения производительности труда. Неравенство росло огромными темпами. В конце концов радикализация организованного рабочего движения создала атмосферу недоверия. В отсутствие дисциплинирующего воздействия внешней торговли, отношения между трудом и капиталом приняли антагонистический характер. И хотя в этот период наблюдался сильный экономический рост, подпитываемый внутренним и иностранным капиталом, бразильские рабочие, в отличие от европейских, не испытали своего «золотого века» (Colistete 2007). Когда в 1964 году установилась военная диктатура, рабочие оказались практически в полной изоляции. В последующие десятилетия их движению пришлось обратиться к своим истокам и, как и европейским пролетариям столетие назад, выступить на борьбу за (пере)учреждение демократии в качестве предпосылки к реформам, объединив свои ресурсы с партнерами по более широкому социальному движению.

В Индии трудовые отношения сохраняли на себе отпечаток колониальных времен. Хотя профсоюзы находились на передовой борьбы за независимость, Индийский национальный конгресс не желал терпеть самостоятельное рабочее движение. Законодательство не служило реализации прав на коллективные переговоры, по сути, присвоенных правительством. Узкой группе членов профсоюза время от времени удавалось оказывать влияние на правительственную политику импортозамещения (Visser 2003: 387). Однако, поскольку трудовое законодательство не охватывало работников небольших мастерских и фабрик, неформальные сферы занятости находились в дискриминируемом положении. В результате численность предприятий и рабочих мест в неформальном секторе возросла. В 1960-е годы, на которые пришелся период экономического застоя, были ознаменованы ожесточенной борьбой за рабочих между конкурирующими профсоюзами, вражда которых только усиливалась из-за приверженности разным политическим силам, а также расколов по региональному и этническому признаку. Профсоюзные объединения претерпели децентрализацию и лишились всяких остатков прежнего влияния.

Рабочее движение и гиперглобализация

Нефтяной шок 1973 года, сдвиг в идеологической сфере, внедрение информационных технологий и, наконец, нарастание глобализации в 1990-е годы заставили рабочее движение по всему миру перейти в оборону. Влияние каждого из этих факторов остается дискуссионным вопросом. В Соединенных Штатах информационная революция создала высокий спрос на труд квалифицированных и образованных работников. Поскольку темпы роста предложения их труда не всегда успевали вслед за спросом, разрыв в зарплатах между квалифицированным и неквалифицированным трудом увеличился. Изменение баланса сил в идеологической сфере, вызвавшее сокращение минимальной заработной платы в реальном выражении и падение профсоюзного членства с 1980-х годов, положило конец золотой эпохе труда. Но свою роль сыграли и изменения в международной обстановке. Согласно Дэни Родрику (Dani Rodrik 2011: 85), конкуренция со стороны импорта, с которой сталкивался оператор станка по пошиву обуви в США, усилилась в 1983–2002 годах примерно вдвое. «Нельзя представить, что это изменение могло не оказать существенного влияния на его или ее зарплату». Поскольку со времен расцвета Бреттон-Вудса торговые барьеры существенно снизились, получение дальнейших выгод от внешней торговли теперь требовало изменений в распределении дохода. Усиление неравенства совпало с ослаблением рабочего движения. Может быть, в тех секторах экономики, которые полагались на использование новых информационных технологий и квалифицированной рабочей силы, воздействие глобализации было больше воображаемым, чем действительным. Однако стимул к инвестированию в новые технологии сам по себе не был чем-то внешним по отношению к изменениям в глобальном торговом порядке. «Направление, в котором развивались новые технологии в обрабатывающей промышленности той или иной страны, определялось изменением ее положения в мировой экономике в результате изменения ее сравнительных преимуществ, а не диктовалось внутренними императивами технологий самих по себе» (Wright 2006: 152).

Вся окружающая обстановка давила на рабочее движение, даже в его вотчине – европейских странах промышленного центра, где его политическое представительство оставалось неприкосновенным. По словам Джеральда Фридмана, на всех континентах рабочее движение впало в состояние паралича (Gerald Friedman 2008); его поставили в оборонительную позицию упадок забастовочных сил и собственная неспособность переключиться на непривычные для себя секторы экономики и темы. До некоторой степени его жизнь поддерживали различные социальные движения, в том числе акции антиглобалистов и «Захвати Уолл-стрит». Тем не менее рабочее движение, даже понятое в узком смысле, смогло пережить политические потрясения последних десятилетий XX века. Только распад Советского Союза затормозил большое снижение уровня профсоюзного членства в мире. На Украине профсоюзы охватывают более 20 млн человек, то есть почти 100 % от рабочей силы (Visser 2003: 380).

В Японии боевую активность профсоюзов сдерживали изменения в организации бизнеса. Принятый сразу после Второй мировой войны закон, основанный на американском Законе Вагнера, гарантировал право на участие в профсоюзе. Это вызывало незамедлительную реакцию: осенью 1945 года – летом 1946 года численность членов профсоюзов увеличивалась на 500 тыс. человек в месяц, и в 1949 году профсоюзное членство достигло пика в 55 %. Достигнутый уровень сохранялся до тех пор, пока основной сферой занятости были крупные промышленные компании, так как японские профсоюзы были склонны ограничиваться этим сектором. Но усиление международной конкуренции и постепенное снижение доли занятости в крупных фирмах загнали рабочее движение в угол. В Китае рабочее движение прошло по сходному пути. Всекитайская федерация профсоюзов, покрывшая после революции всю страну, осуществляла повсеместный контроль над трудовыми отношениями с целью смягчить конфликты. До тех пор пока Китай придерживался политики автаркии, его политика в сфере труда не оказывала влияния ни на богатые, ни на бедные страны. Однако после открытия рынков в 1990-х годах менеджеры восстановили свой контроль. К огорчению экономических соперников Китая, численность членов профсоюза в секторе частных компаний с иностранным капиталом оставалась низкой – в районе 10–20 % рабочей силы (Visser 2003: 388). Уникален опыт Южной Кореи, где рабочие сумели противостоять схожему натиску. В автомобильной промышленности попытки японских многонациональных компаний и местных производителей внедрить новые автоматизированные технологии вызывали шквал забастовок, достигших кульминации в декабре 1996 года, когда прошла двадцатидневная всеобщая забастовка (Silver 2003: 61–64)[209].

В Европе вовлечение в рабочее движение государственного сектора и сферы услуг должны были смягчить прямое воздействие глобализации, однако главным источником тревог для рабочих стала иммиграция. Этот вопрос стал водоразделом, отмечавшим конец прежней эпохи. Для ряда стран ЕС, таких как Германия, где рабочая сила вследствие старения населения сокращалась, иммиграция, казалось, давала отсрочку от надвигающегося кризиса в системе пенсионного обеспечения и предоставления других социальных гарантий. Однако существует широко распространенное мнение, что мигранты, переселившиеся из стран, недавно вошедших в ЕС, склонны злоупотреблять льготами, которые им предоставляет государство всеобщего благосостояния. Однако нет исследований, которые бы подтверждали, что они получают больше трансфертов, чем местные, если учесть разницу в уровне образования и семейных характеристиках (Boeri 2010). Тем не менее низкоквалифицированные мигранты больше всего стремятся в богатые страны с наиболее развитой соцзащитой, и это является источником беспокойства для граждан ЕС. Кроме того, в этих странах звучит неподдельная тревога за будущее местных низкоквалифицированных рабочих, которых, как считается, вытесняют мигранты и которые сами впадают в зависимость от служб соцзащиты. Некоторые опасаются, что в отсутствие контроля над иммиграцией государство всеобщего благосостояния, это величайшее завоевание рабочего движения, будет прогрессирующими темпами сокращаться. Перефразируя Милтона Фридмана, Ганс-Вернер Зинн (Hans-Werner Sinn 2007: 269) отметил, что в случае Германии действует трилемма, «делающая попросту несовместимыми политику сдерживания зарплат, расширение государства всеобщего благосостояния и массовую иммиграцию».

Этот клубок противоречий породил требования ввести квоты на въезд, однако такая мера доказала свою безрезультатность, поскольку ограничения не останавливают нелегальной иммиграции. В качестве альтернативы рабочее движение настаивало на единых стандартах труда во всех странах ЕС – как в центре, так и на периферии (Boeri 2010). Вместе с тем европейский пролетариат не отрекся от своей приверженности международной торговле. История подсказывает рабочему движению путь, которым можно примирить его требование единых условий игры и приверженность внешней торговле. Стоит повторить, что изначально европейские государства благосостояния поощряли социальную интеграцию, в то же время, обеспечивая гармонизацию стандартов труда в странах – партнерах по торговле. Ярчайший пример: Франция, признала права итальянских рабочих после того, как Италия пошла на улучшение стандартов в сфере труда. Доступ к рынку создавал гарантию, что более высокие издержки труда Италии не повредят ее экспорту. Прилив поднимал все лодки.

В случае с развивающимися странами соотношение внутренних и внешних сил сместилось в пользу последних, что отражало наступление нового мирового торгового порядка, основанного на низких зарплатах, адаптации технологий на глобальном Юге и расширении аутсорсинга. С наступлением 1950-х годов главным проводником международных идей в этот регион была МОТ. Такие разные по своим установкам политические лидеры, как Варгас и Неру, ратифицировали международные конвенции, стараясь умиротворить своих сторонников в рабочем движении. По мере того как развивающийся мир снижал преграды для торговли и обогащался, государства начинали оспаривать роль МОТ. После обретения независимости Индия отказалась от своей прежней позиции и пренебрегала МОТ, ратифицировав лишь 41 из 189 конвенций. В 1990-х годах Бразилия пересмотрела свою политику и отменила гарантии защиты труда. Президент Фернанду Энрике Кардозу отменил ранее взятые Бразилией обязательства по Конвенции № 158 о прекращении трудовых отношений по инициативе работодателя, вместо нее введя гибкие краткосрочные контракты. Рабочее движение, которое Варгас и его преемники раскололи на инсайдеров и аутсайдеров, разделилось на сторонников и противников этой реформы, а также последующей реформы пенсионной системы, ставивших в привилегированное положение высококвалифицированных работников и работников государственного сектора (Rudra 2008: 189–203). В отличие от западноевропейского рабочего движения, бразильское не смогло связать повышение международной открытости экономики и систему социальной защиты; это имело серьезные последствия, учитывая глубоко укорененное в стране неравенство.

Еще более своеобразно развивалась динамическая связь между внутренними и внешними факторами в развитии африканского рабочего движения. Первоначально, по всей видимости, верх одерживали первые. По аналогии с историей рабочего движения в Европе ста годами ранее африканские профсоюзы были активной частью гражданского общества и играли ключевую роль в переходе от колониальной системы к демократии, а также в процессе ломки режимов апартеида. Во франкоговорящей Западной Африке рабочее движение содействовало расширению и углублению участия населения в политическом процессе (Phelan 2011a: 476). Процесс демократизации к 1980-х годам вызывал стремительное распространение профсоюзов. Однако низкие цены на экспорт и программы структурной перестройки, порожденные Вашингтонским консенсусом и ограничивавшие размер государственного сектора, лишь усугубили скрытые социальные и этнические конфликты, а также политическую нестабильность (Phelan 2011b). В результате уровень членства в профсоюзах снизился, а рабочее движение было вытеснено на обочину, уступив свое место в регулировании трудовых отношений правительству. Во франкоговорящей Западной Африке профсоюзы попали в зависимость от помощи иностранных организаций точно так же, как в колониальный период они зависели от помощи французских коллег.

Заключение

Дискуссия о внедрении международных стандартов в сфере труда, разворачивающаяся на заре XXI века, отсылает ко многим из тем, поднятых в настоящей главе. В странах, переживших индустриализацию, значительную часть XX столетия обрабатывающая промышленность была оплотом рабочего движения, однако новая эпоха глобализации бросила вызов рыночным позициям рабочих. В 1990-е годы, после того как советский блок распался, а Китай и Индия отбросили политику автаркии и протекционизма, общее предложение труда на мировом рынке, по одной из имеющихся оценок, выросло вдвое (Freeman 2005). В ряде стран учителя, медицинские сестры и работники государственного сектора превратились в основную силу профсоюзного движения, с 1980-х годов претерпевшего спад практически во всех странах (см. табл. 13.1).

С точки зрения рабочих старого промышленного центра, многие развивающиеся экономики ведут себя недобросовестно, обращая в торговое преимущество низкие зарплаты и слабое регулирование. В ответ на это представители рабочего движения богатых стран стали спонсировать ряд инициатив по гармонизации правил международной торговли и выравниванию условий игры. Они стали добиваться включения в региональные торговые соглашения положений о социальной политике, надеясь таким образом заставить своих торговых партнеров, проявлявших строптивость и пренебрежение к этим вопросам, привести свое регулирование в соответствие с наилучшими стандартами. На глобальном уровне богатые страны обращались к ВТО и МОТ с просьбой принять меры против тех, кто не торопился присоединиться к движению за реформы. Однако во многих развивающихся странах рабочие и их представители рассматривали международные рекомендации как уловку более богатых стран, желающих воспрепятствовать их торговле. Это останавливало бедные страны, опасавшиеся падения своих доходов, от принятия международных стандартов в сфере труда. Так называемые субстандартные условия труда в бедных странах не были результатом внешней торговли, а, как и в нынешних странах ОЭСР, переживших тот же процесс 100 лет назад, внутренней проблемой и возникли как побочный продукт индустриализации (Singh 2003).

В настоящий момент споры идут вокруг вопроса о соотношении национального суверенитета и полномочий международного сообщества. В последние 100 лет относительное влияние внутренних и внешних факторов на рабочее движение в богатых и бедных странах резко изменилось. В представлении многих современников главным ограничением влияния рабочего движения в странах промышленного центра до 1970-х годов были политические отношения внутри стран. Внешние факторы и условия, к примеру, влияние метрополий и МОТ, сказывалось в первую очередь на рабочем движении на периферии. К 2000 году ситуация в корне изменилась: в богатых регионах рабочие в своем стремлении выровнять условия игры стали апеллировать к международным организациям, тогда как рабочее движение бедных стран стало выступать против такого вмешательства.

Эти трения ярко проявлялись на конференциях ВТО и МОТ. МОТ, авторитет которой с 1960-х годов ослаб, не торопилась вставать на защиту рабочих промышленного центра и вмешиваться в ситуацию. В 1999 году в Сиэтле Соединенные Штаты выступили инициатором создания коалиции правительств и профсоюзных конфедераций ряда стран, куда вошли в том числе Американская федерация труда – Конгресс производственных профсоюзов и Международная конфедерация свободных профсоюзов. Задачей этой коалиции было оказать давление на ВТО, чтобы добиться от нее включения в торговые соглашения пунктов о социальной политике[210]. Однако развивающиеся страны поставили крест на этом замысле. В Индии в ответ на давление извне национальные профсоюзные федерации и правительство вступили в альянс против включения социальных пунктов (Hensman 2011). Увидев провал этого предприятия и попытавшись вернуть себе руководящую роль в вопросах труда, МОТ выработала концепцию «базовых стандартов», чтобы с ее помощью смягчить противоречия между входившими в организацию государствами[211]. Внедрение этих стандартов не было привязано к торговым договоренностям, однако взамен МОТ решила ужесточить надзор за исполнением последних.

Есть определенные поводы смотреть на будущее с оптимизмом. Рабочее движение превозмогло все потрясения прошедшего столетия. Сменялись политические режимы, технологические революции и общественные эксперименты, а рабочее движение сохранялось. В географическом отношении рабочее движение стало шире (см. табл. 13.1) По мере того как обрабатывающая промышленность выходила за пределы старого индустриального ядра, рабочее движение укоренялось в развивающемся мире, и в итоге в Азии уровень профсоюзного членства стал лишь немногим меньше, чем в Европе. Эти достижения, и значительные, явились результатом внутренних и внешних факторов, которые редко действовали независимо и настолько же дополняли друг друга, как и противодействовали.

Однако всякий оптимизм требует осторожности. Установившийся с 1980-х годов мировой торговый порядок бросил рабочим серьезный вызов, и трудно найти страну, где бы рост доходов успевал за ростом производительности (ILO 2012). Но в истории можно найти и другие примеры. Предыдущим поколениям рабочих удавалось извлечь выгоду из глобализации и добиться более высоких зарплат и улучшения условий труда. На протяжении всего периода рабочие не слагали оружия, но и капитал явно не готов был молча терпеть. Рабочее движение было сильно тогда, когда капитализм чувствовал твердую почву под ногами. Урок, который из этого можно извлечь, состоит в том, что у рабочих должно быть место за столом переговоров. Это не только в их интересах, но и в интересах капитала.

Литература

Аджемоглу, Д. и Джеймс Робинсон (2016). Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: АСТ.

Вебб, С. и Б. (1900). Теория и практика английского тред-юнионизма: в 2 т. СПб.: Тип. Скороходова.

Поланьи, К. (2014). Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. СП б.: Алетейя.

Родрик, Д. (2014). Парадокс глобализации. Демократия и будущее мировой экономики. М.: Издательство Института Гайдара.

Acemoglu, D. and J. A. Robinson (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. New York: Crown Business.

Allard, G. J. and P. H.Lindert (2007). “Euro-Productivity and Euro-Jobs since the 1960s: Which Institutions Really Mattered,” in T J. Hatton, K. H. O’Rourke, and A. M. Taylor (eds.), The New Comparative Economic History. Cambridge, MA: The MIT Press, pp. 365–394.

Allen, R. C. (2009). “Engels’ Pause: Technical Change, Capital Accumulation, and Inequality in the British Industrial Revolution,” Explorations in Economic Histor 4^6: 418-435.

Archer, R. (2007). Why Is There No Labor Party in the United States? Princeton University Press.

Atzeni, M. and P.Ghigliani (2007). “The Resilience of Traditional Trade Union Practices in the Revitalisation of the Argentine Labour Movement,” in C. Phelan (ed.), Trade Union Revitilisation: Trends and Prospects in34 Countries. Oxford: Peter Lang, pp. 105–121.

Bain, G. S. and F. Elsheikh (1976). Union Growth and the Business Cycle. Oxford: Blackwell.

Boeri, T (2010). “Immigration to the Land of Redistribution,” Economica 77: 651–687.

Bortz, J. (2000). “The Revolution, the Labour Regime, and Conditions of Work in the Cotton Textile Industry in Mexico, 1910–1927,” Journal of Latin American Studies 32: 671–703.

Card, D. and C. A. Olson (1995). “Bargaining Power, Strike Durations, and Wage Outcomes: An Analysis of Strikes in the 1880s,” Journal ofLabor Economics 13: 32–61.

Colistete, R. P. (2007). “Productivity, Wages, and Labor Politics in Brazil, 1945–1962,” Journal of Economic History 67: 93-128.

Cowie, J. R. (1999). Capital Moves: RCA’s Seventy-Year Quest for Cheap Labor. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Craven, P. (1980). “An Impartial Umpire”: Industrial Relations and the Canadian State 1900–1911. University of Toronto Press.

Crouch, C. (1993). Industrial Relations and European State Traditions. Oxford: Clarendon.

Deardorff, A. V. and R. M. Stern (2002). “What You Should Know about Globalization and the World Trade Organization,” Review of International Economics 10: 404–423.

Donald, M. (2001). “Workers of the World Unite? Exploring the Enigma of the Second International,” in M.H.Geyer and J.Paulmann (eds.), The Mechanics of Internationalism: Culture, Society, and Politicsfrom the 1840s to the First World War. Oxford University Press, pp. 177–204.

Drummond, I. (1987). Progress Without Planning: The Economic History of Ontario from Confederation to the Second World War. University of Toronto Press.

Eichengreen, B. (1992). Golden Fetters: The Gold Standard and the Great Depression, 1919–1939. New York: Oxford University Press.

–-. (2008). The European Economy since 1945: Coordinated Capitalism and Beyond. Princeton University Press.

Enflo, K. (2011). “The Institutional Roots of Post-war European Economic Underperformance: A Regional Approach,” European Review of Economic History 15: 329–355.

Engerman, S.J. (2003). “The History and Political Economy of International Labor Standards,” in K. Basu, H. Horn, L. Roman, and J. Shapiro (eds.), International Labor Standards: History, Theory, and Policy Options. Oxford: Blackwell, pp. 9-83.

Epifani, P. and G. Gancia (2009). “Openness, Government Size and the Terms of Trade,”Review of Economic Studies 76: 629–668.

Fishback, P. (1998). “Operations of ‘Unfettered’ Labor Markets: Exit and Voice in American Labor Markets at the Turn of the Century,” Journal of Econo – mic Literature 36: 722–665.

Fontaine, A. (1920). “A Review of International Labour Legislation,” in E.J.Solano (ed.), Labour as an International Problem. London: Macmillan.

Freeman, R. B. (1998). “Spurts in Union Growth: Defining Moments and Social Process,” in M. D. Bordo, C. Goldin, and E. N. White (eds.), The Defining Moment: The Great Depression and the American Economy in the Twentieth Century. University of Chicago Press, pp. 265-96.

–-. (2005). “The Great Doubling: Labor Policy in the New Global Economy,” Georgia State University, 2005 Usery Lecture in Labor Policy.

Freeman, R. B. and J. Medoff (1984). What Do Unions Do? New York: Basic Books.

French, J. D. (2004). Drowning in Laws: Labor Law and Brazilian Political Culture. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press.

Frieden, J. A. (2006). Global Capitalism: Its Fall and Rise in the Twentieth Century. New York: Norton.

Friedman, G. (1998). State-Making and Labor Movements: France and the United States, 1876–1914. Ithaca, NY: Cornell University Press.

–-. (2008). Reigniting the Labor Movement: Restoring Means to Ends in a Democratic Labor Movement. New York: Routledge.

Gorshkov, B. B. (2009). Russia’s Factory Children: State, Society, and Law, 1800–1917. University of Pittsburgh Press.

Goutor, D. (2007). Guarding the Gates: The Canadian Labour Movement and Immigration, 1872–1934. Vancouver: UBC Press.

Hatton, T. J. and J. G. Williamson (2005). Global Migration and the World Economy: Two Centuries of Policy and Performance. Cambridge, MA: The MIT Press.

Hensman, R. (2011). Workers, Unions, and Global Capitalism: Lessonsfrom India. New York: Columbia University Press.

Hobsbawm, E. (1988). “Working Class Internationalism,” in F.van Holthoon and M. van der Linden (eds.), Internationalism in the Labour Movement, 1830–1914. Leiden: E. J. Brill, pp. 3-16.

Huberman, M. (2012). Odd Couple: International Trade and Labor Standards in History. New Haven, CT: Yale University Press.

Huberman, M. and C. M. Meissner (2010). “Riding the Wave of Trade: The Rise of Labor Regulation in the Golden Age of Globalization,” Journal of Economic History 70: 535–567.

Huberman, M. and C.Minns (2007). “The Times They Are Not Changin’: Days and Hours of Work in Old and New Worlds, 1870–2000,” Explorations in Economic History 44: 538–567.

Huberman, M. and D. Young (1999). “Hope Against Hope: Strike Activity in Canada, 1920–1939,” Explorations in Economic History 39: 315–354.

Hunt, E. H. (1985). British Labour History, 1815–1914. London: Weidenfeld and Nicol-son.

Hunter, J. and H. Macnaughtan (2010). “Japan,” in L. H. van Voss, E. Hiemstra-Kupe-rus, and E. van Nederveen Meerkerk (eds.), The Ashgate Companion to the History of Textile Workers, 1650–2000. Farnham: Ashgate, pp. 305–332.

International Labor Organization (1956). Social Aspects of European Economic Cooperation. Studies and Reports, new series, no. 46. Geneva: ILO.

–-. (2012). Global Wage Report 2012/2013: Wages and Equitable Growth. Geneva: ILO.

Jacoby, S. (1985). Employing Bureaucracy: Managers, Unions, and the Transformation of Work in American Industry, 1900–1945. New York: Cambridge University Press.

Kaufman, B. (2004). The Global Evolution of Industrial Relations: Events, Ideas and the IIRA. Geneva: ILO.

Kott, S. (2010). “Constructing a European Social Model: The Fight for Social Insurance in the Interwar Period,” in M.Rodriguez Garcia, J. van Daele, and M. van der Linden (eds.), ILO Histories: Essays on the International Labour Organization and its Impact on the World During the Twentieth Century. Berne: Peter Lang, pp. 173–195.

Krugman, P. and A. J. Venables (1995). “Globalization and the Inequality of Nations,” Quarterly Journal of Economics 110: 857–880.

Levy, F. and P. Temin (2011). “Inequality of Institutions in Twentieth-Century America,” in P. W. Rhode, J. L. Rosenbloom, and D. F. Weiman (eds.), Economic Evolution and Revolution in Historical Time. Stanford University Press, pp. 357–386.

Lindert, P. H. (2004). Growing Public: Social Spending and Economic Growth since the Eighteenth Century. New York: Cambridge University Press.

Lopez-Cordova, J. E. and C. M. Meissner (2008). “The Impact of International Trade on Democracy: A Long-Run Perspective,” World Politics 60: 539–575.

Lowe, B. E. (1935). The International Protection of Labor: International Labor Organization, History and Law. New York: Macmillan.

Lyons, F. S. L. (1963). Internationalism in Europe, 1815–1914. Leiden: A. W. Sythoff.

Maram, S. L. (1977). “Labor and the Left in Brazil, 1890–1921: A Movement Aborted,” Hispanic American Historical Review 57: 254–272.

Mares, I. (2003). The Politics of Social Risk: Business and Welfare State Development. New York: Cambridge University Press.

McKeown, A. (2004). “Global Migration, 1846–1940,” Journal of World History 15: 155-189.

Menon, V. K. R. (1956). “The Influence of International Labour Conventions on Indian Labour Legislation,” International Labour Review 73: 551–571.

Moriguchi, C. (2005). “Did American Welfare Capitalists Breach Their Implicit Contracts During the Great Depression? Preliminary Findings from Companylevel Data,” Industrial and Labor Relations Review 59: 51–81.

Phelan, C. (2011a). “Trade Unions, Democratic Waves, and Structural Adjustment: The Case of Francophone West Africa,” Labor History 52: 461–481.

–-, ed. (2011b). Trade Unions in West Africa: Historical and Contemporary Perspectives. Oxford: Peter Lang.

Polanyi, K. (1944). The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time. Boston, MA: Beacon Press.

Razin, A., E.Sadka, and B.Suwankiri (2011). Migration and the Welfare State: Political-Economy Policy Formation. Cambridge: The MIT Press.

Rodgers, G. (2011). “India, the ILO and the Quest for Social Justice since 1919,” Economic & Political Weekly 46: 45–52.

Rodgers, G., E. Lee, L. Swepston, and J. van Daele (2009). The International Labor Organization and the Questfor Social Justice. Ithaca, NY: ILR Press.

Rodrik, D. (2011). The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy. New York: W. W. Norton.

Roediger, D. R. and P. S. Foner (1989). Our Own Time: A History of American Labor and the Working Day. Westport, CT: Greenwood.

Rose, S. O. (1992). Limited Livelihoods: Gender and Class in Nineteenth-Century England. Berkeley, CA: University of California Press.

Rosenbloom, J. L. (2002). Looking for Work, Searchingfor Workers. New York: Cambridge University Press.

Rosenbloom, J. L. and W. A. Sundstrom (2011). “Labor-Market Regimes in US Economic History,” in P. W. Rhode, J. L. Rosenbloom, and D. F. Weiman (eds.), Economic Evolution and Revolution in Historical Time. Stanford University Press, pp. 277-3^10.

Rudra, N. (2008). Globalization and the Race to the Bottom in Developing Countries. Who Really Gets Hurt? New York: Cambridge University Press.

Shotwell, J. T., ed. (1934). The Origins of the International Labor Organization. New York: Columbia University Press.

Silver, B. J. (2003). Forces of Labor: Workers’ Movements and Globalization since 1870. Cambridge University Press.

Singh, N. (2003). “The Theory of International Trade Standards From an Economic Perspective,” in K. Basu, H. Horn, L. Romain, and J. Shapiro (eds.), International Labor Standards: History, Theory, and Policy Options. Malden, MA: Blackwell.

Sinn, H.-W. (2007). Can Germany Be Saved? The Malaise of the World’s First Welfare State. Cambridge, MA: The MIT Press.

Steinfeld, R. J. (1991). The Invention of Free Labor. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press.

Suarez-Potts, W. J. (2012). The Making of Law: The Supreme Court and Labor Legislation in Mexico, 1875–1931. Stanford University Press.

Tilly, C. (1995). “Globalization Threatens Labor’s Rights,” International Labor and Working Class History 47: 1-23.

Tsuru, T. and J.B.Rebitzer (1995). “The Limits of Enterprise Unionism: Prospects for Continuing Union Decline in Japan,” British Journal of Industrial Relations 33: 459-492.

Van Daele, J. (2005). “Engineering Social Peace: Networks, Ideas, and the Founding of the International Labour Organization,” International Review of Social History 50: 435-466.

Van der Linden M., (2003). Transnational Labor History: Explorations. Aldershot: Ashgate.

Vandenbroucke, G. (2009). “Trends in Hours: The U.S. from 1900 to 1950,” Journal of Economic Dynamics and Control 33: 237–249.

Vandervelde, E. (1920). “Labour Reforms in Belgium,” in E. J. Solano (ed.), Labour as an International Problem. London: Macmillan, pp. 105–131.

Visser, J. (2003). “Unions and Unionism Around the World,” in J.T. Addison and C. Schnabel (eds.), International Handbook of Trade Unions. Cheltenham: Edward Elgar, pp. 366–413.

Webb, S. and B.Webb (1902). Industrial Democracy, new edn in one vol. London: Longmans, Green and Co.

Wolcott, S. (2008). “Strikes in Colonial India,” Industrial and Labor Relations Review 61: 46–84.

Wolfe, J. (1993). Working Women, Working Men: Sdo Paulo and the Rise of Brazil’s Industrial Working Class, 1900–1955. Durham, NC: Duke University Press.

Wright, G. (1987). “Labor History and Labor Economcs,” in A. J. Field (ed.), The Future of Economic History. Boston, MA: Kluwer, pp. 313–347.

–-. (2006). “Productivity Growth and the American Labor Market: The 1990s in Historical Perspective,” in P. Rhode and G. Toniolo (eds.), The Global Economy in the 1990s: A Long-Run Perspective. New York: Cambridge University Press, pp. 139–160.

Zolberg, A. (1995). “Response: Working-Class Dissolution,” International Labor and Working Class History 47: 28–38.

14. Расходы на социальную защиту: вклад частного и государственного сектора

Питер Х. Линдерт

Обзор

Основные проблемы

Естественно задаваться вопросом: насколько бедность и экономические риски можно устранить средствами частного сектора экономики, такими как благотворительность, частный рынок страхования и частный рынок капитала. Конечно, мы прекрасно знаем, что в период примерно с 1800 по 1980 год успешно развивавшиеся страны постепенно отказывались от исключительного упования на частное страхование и благотворительность. Однако на протяжении этих ста лет во всех богатых странах частная система социальной поддержки и социального страхования также испытывала рост.

Настоящая глава обобщает известные на сегодняшний день знания о причинах и следствиях развития системы социальной помощи, а также о результатах, к которым может привести сокращение государственной доли поддержки в XXI веке. Незамедлительно возникают следующие вопросы:

• Почему еще столетие назад масштаб благотворительности и страхования был так мал и почему рост этой сферы в последнее время в основном ограничивался богатыми индустриализованными странами ОЭСР? Насколько вероятно, что этот рост продолжится в XXI веке?

• Почему главным источником финансирования благотворительности и страхования стали налоги, а не частные расходы и продолжит ли доля налогов в общем объеме финансирования этих расходов и в процентах от ВВП увеличиваться?

• Если говорить о направлениях расходования средств, то почему число бедных и нуждающихся сильно сократилось среди пожилого населения, но не среди молодежи и сохранится ли такая ситуация в будущем?

• Можно ли говорить, что эти тенденции эффективны, то есть повышают, например, ВВП на душу населения?[212] Если да, то почему эти изменения произошли лишь в последние сто лет? Если нет, то почему они приобрели столь широкий масштаб?

Хотя эти проблемы относятся к долгосрочному периоду, для ответа на них не требуется столь же долгого экскурса, как для ответа на другие базовые вопросы истории. Оказывается, что применив стандартную экономическую теорию и здравый смысл, можно найти правдоподобные ответы, раньше остававшиеся без внимания.

Определения – узкое и широкое

Прежде чем углубиться в историю, нужно в первую очередь дать определения основным понятиям.

1) Широкое определение: социальные расходы. Начнем главу с рассмотрения концепции, которую авторы новейших работ, в том числе те из них, кто заведует базами данных SOCEXP, созданными под эгидой Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), называют «социальными расходами», или «расходами на социальное обеспечение». Этому термину стали придавать очень широкий смысл – настолько широкий, что польза от его применения стала падать. Существующая статистика расходов на социальное обеспечение, собираемая ОЭСР и другими исследователями, включает любые расходы, которые защищают человека от низкого уровня (или краткосрочного падения уровня) здоровья, дохода и благополучия в целом[213]. Некоторые показатели включают в себя расходы на образование, в то время как другие (например, показатель SOCX, составляемый ОЭСР) их не включают. В настоящей главе расходы на образование в ряде случаев включаются в рассмотрение, особенно если речь идет о государственных расходах, а иногда – не включаются, в зависимости от того, какая проблема рассматривается. Примечательно, что широкие показатели социальных расходов не накладывают никакого ограничения на круг их плательщиков или получателей[214]. Плательщики при этом не обязательно должны быть богаче получателей. Плательщики и получатели – это, как правило, представители разных семейств, но даже у этого правила есть исключения, как в случае «социальных» пенсионных расходов, которые финансируются из отчислений самого получателя.

2) Узкое определение: помощь наиболее уязвимым слоям населения. В настоящей главе внимание сосредоточено на более узкой, но также общепринятой концепции социальных расходов, а именно той категории социальных расходов, которая страхует от состояния крайней нужды (смягчает его). При этом считается, что индивид находится в состоянии крайней нужды, если он живет либо за чертой бедности, либо выше черты бедности, но испытывает большие физические ограничения, вследствие которых его материальное благосостояние сильно ухудшено[215]. Таким образом, в центре внимания настоящей главы находится та категория социального страхования и социальных расходов, которая всегда вызывала наибольшие споры, поскольку предполагает более значительное вертикальное перераспределение дохода[216].

3) Критерии успешности и эффективности. В дальнейшем при оценке частных и государственных институтов мы будем исходить из того, насколько они снижают уровень нищеты, степень физических страданий и дисперсию доходов в целевой выборке, а также позволяют поднять внутреннюю социальную норму отдачи и повысить ВВП.

Краткий обзор эмпирических результатов

Настоящая глава позволяет сделать несколько следующих предварительных заключений:

1) Тягу к частным пожертвованиям, по всей видимости, проявляет сравнительно узкий круг людей. Мотивом для частных пожертвований является прежде всего «подогретый» альтруизм жертвователя, и, за редким исключением, люди жертвуют представителям собственной социально-экономической группы. Объем частных пожертвований незначительно рос вместе с повышением доходов, хотя при этом он никогда не составлял большую долю в экономике.

2) Вопреки распространенным опасениям, подъем государственных расходов на социальное обеспечение не привел к вытеснению частных пожертвований. В действительности эти показатели тесно коррелируют во времени.

3) По всей видимости, рост государственных расходов в Новое время значительно увеличил социальную эффективность, ВВП и показатели благосостояния человека в более широком измерении, численную оценку которых приводит в гл. 15 настоящего тома Леандро Прадос де ла Эскосура[217]. Эта категория инвестиций в человека на протяжении тысячелетий сдерживалась слабостью государства, а также сосредоточением политической власти в руках немногих лиц, вследствие чего не могли возникнуть всеобщее школьное образование, помощь бедным семьям и государственное страхование здоровья. После того как распространение избирательного права открыло дорогу созданию масштабной системы всеобщего социального страхования, экономия за счет масштаба и экономия, связанная с всеобщностью покрытия, позволила сократить операционные издержки сбора налогов и инвестиций в социальную сферу.

4) И все же примерно в 1960-е годы дальнейшее расширение государственных социальных программ перестало давать результат в виде роста эффективности вследствие того, что журналисты называют «расползанием миссии». Ряд стран, в первую очередь, Япония, Соединенные Штаты, Италия и Греция, отступили от своей первоначальной миссии инвестировать в молодое поколение, продолжая межпоколенческие трансферты пожилому населению. Нет данных, однозначно указывающих на то, что это отступление привело к чистым потерям ВВП в конце XX века. Однако, поскольку в XXI веке население продолжит стареть, неизбежна реформа, которая ограничила бы поддержку пожилых определенным устойчивым уровнем, соответствующим стационарному росту.

Связь теории благосостояния и истории: наиболее очевидные факты

Не составит большого труда установить связь между экономической теорией и наблюдаемыми в истории общими закономерностями в развитии социального страхования и благотворительности. Специалисты по макроэкономике разработали ряд теоретических идей, которые, по всей видимости, обладают хорошей предсказательной силой. Некоторые из них были проверены на данных начиная с 1960-х годов. Понять общие исторические тенденции помогает одна опирающаяся на здравый смысл процедура, которая позволяет дать предварительные объяснения в преддверии более строго сформулированных статистических тестов. Эта процедура – простой качественный аналог метода «разность разностей», используемого в эконометрике. Установив в следующем параграфе общие исторические закономерности в развитии социального страхования и социальной помощи, мы подробно рассмотрим, насколько велика была разница в каждой из объясняющих переменных в различные периоды и на различных территориях, и увидим, как эта разница коррелировала с разницей в уровне социального страхования и помощи. Далее, основываясь на работах других авторов, мы можем сделать определенные выводы об удельном влиянии этих факторов, то есть о величине коэффициентов, стоящих перед ними.

В схематическом виде популярные объясняющие переменные сгруппированы в табл. 14.1. Сравнив два столбца, можно убедиться, что на уровень социальной помощи (правый столбец) и уровень социального страхования (левый столбец) влияют практически одни и те же переменные. Это сходство проще всего объяснить тем, что социальная помощь направлена на категорию населения, ТАБЛИЦА 14.1 Теоретические факторы объема социального страхования и социальной помощи живущую в условиях наибольшей бедности, которая в то же время является предполагаемой целевой группой системы социального страхования. Факторы, влияющие на первый показатель, воздействуют и на второй, хотя и в разной степени. В настоящей главе последовательно рассматриваются ключевые факторы из табл. 14.1 и параллельно – их влияние на социальное страхование и социальную помощь.

ТАБЛИЦА 14.1

Теоретические факторы объема социального страхования и социальной помощи

Само собой, объем социального страхования и системы социальной помощи зависит от сил предложения и спроса и факторов, их определяющих – в частности, уровня издержек, определяющего предложение, и триады факторов, включающей доход, цены и предпочтения, определяющих спрос.

Транзакционные издержки и проблема безбилетника[218]

Чтобы создать фирму или агентство, оказывающее страховые услуги, нужно каким-то образом устранить транзакционные издержки по созданию организации, согласовать частную инициативу с правовыми нормами и преодолеть противодействие групп интересов. В этом ряду и проблема, которую создают безбилетники (это могут быть потребители или производители, пытающиеся скопировать услуги). Чем выше число потенциальных участников, тем больше препятствий. Возможность преодолеть транзакционные издержки и проблему безбилетника экономисты оценивают с некоторым оптимизмом. Они отмечают, что в ряде случаев даже возможно оградить к благу доступ, оставив его частным, как в хрестоматийном примере с маяками, за которые взималась плата с ближайшего порта. Пора придать обсуждению несколько более исторический характер: когда, где и каким образом удавалось найти частное решение указанной проблемы?

Пожалуй, в случае частной социальной помощи решить проблему общественного блага еще трудней, чем в случае страхования. Многие из тех, кто получает выгоду от существования в обществе системы социальной помощи нуждающимся, могут решить «проехаться зайцем», зная, что их взнос, скорее всего, не окажет решающего влияния на итоговый объем помощи. В ряде случаев выход из затруднений – сосредоточить предложение пожертвований в руках узкого круга лиц, благодаря чему проблема безбилетника не приводит к недостаточному обеспечению. В иных случаях доноры не действуют как безбилетники просто потому, что движимы «подогретым» альтруизмом – они получают пользу, только если жертвуют сами. В третьих случаях крупный потенциальный донор может одержать верх над остальными донорами и заставить их участвовать в пожертвованиях, применяя долевое софинансирование, если его угроза отказать в помощи при отсутствии софинансирования выглядит убедительно[219].

Специалисты по теории государственных финансов и авторы учебников, как правило, выступают за активное вмешательство государственного сектора и обязательность взносов в тех случаях, когда проблема безбилетника стоит остро и не дает мобилизовать частный спрос на помощь в объемах, достаточных для ее организации как общественного блага. Однако государственная организация помощи также сталкивается с проблемой безбилетника, особенно при демократическом режиме. Эффективность избирательной кампании сторонников избирательной социальной политики снижается из-за того, что избиратели осознают малую значимость своего голоса и, следовательно, часто не идут на выборы. Создание групп давления в поддержку государственного решения проблемы сопряжено с теми же трудностями, что и усилия частных жертвователей. В дополнение к этому уже избранные представители могут испытывать желание стать безбилетником, которое заставит их отказаться от поддержки государственного решения из опасения разгневать избирателей, выступающих против такого решения. Следовательно, необходимо исследовать, как в истории возникали и преодолевались препятствия по созданию частной и государственной системы помощи и как эти изменения связаны с изменениями в уровне обеспечения помощью и страхованием.

Удельные операционные затраты

Очевидно, что система страхования или помощи расширяется, если в силу каких-либо причин снижается удельный уровень операционных издержек, в частности если снижаются издержки на администрирование или повышаются налоговые вычеты за страховые отчисления и оказание благотворительной помощи. Размер этих издержек – главным образом вопрос эмпирический и сравнительный, а не теоретический и концептуальный. Как будет показано ниже, эмпирические данные четко свидетельствуют о тенденциях изменения масштабов частной и государственной систем страхования и пожертвований, а следовательно, уровня удельных операционных издержек.

Эффекты дохода

Можно ли отнести страхование и социальную помощь к предметам роскоши, доля которых в экономике повышается с ростом доходов? Если речь идет о пожертвованиях, то теория отвечает «да». Что касается предложения частных страховых услуг, то доходы не влияют на него напрямую, как они влияют на поведение индивидуальных потребителей. Скорее эффект роста доходов сказывается на предложении частных страховых услуг опосредованно, благодаря тому, что тенденции экономического роста и развития сокращают стоимость капитала для страховых фирм. Поэтому можно допустить, что по мере сокращения стоимости капитала, которое присуще процессу экономического роста, частная система страхования должна расширяться.

На объем частной благотворительности доход оказывает гораздо более прямой (и положительный) эффект, чем на предложение страховых услуг, поскольку предложение благотворительности тождественно спросу потребителей на оказание помощи, а любой спрос реагирует на изменения в доходе.

Должен ли рост дохода повышать предложение государственных страховых услуг и государственной помощи? На этот вопрос теория не дает столь же ясного ответа, как в случае с частными пожертвованиями. Так называемый закон Вагнера постулирует, что с ростом ВВП доля государственных расходов в нем должна расти и, на первый взгляд, естественно предположить то же самое и для социальной составляющей государственных расходов. Однако закон Вагнера – это, скорее, выдумка под видом статистического закона и имеет мало подтверждений в данных, в отличие от кривой Кузнеца, связывающей неравенство и уровень развития, или кривой Филипса, действовавшей на макроэкономическом уровне в 1960-е годы[220]. Подходя к вопросу о возможной эластичности государственной помощи по доходу, мы не будем избирать какую-либо начальную гипотезу для тестирования.

Факторы предпочтений («подогретый» и чистый альтруизм, социальная близость и социальное разнообразие)

Влиятельная теория «подогретого» альтруизма как мотива частных пожертвований утверждает, что люди получают пользу непосредственно от акта пожертвования. Также это поведение можно обозначить как жертвование из чувства самоуважения или, в случае с верующим человеком, жертвование во искупление греха. Джеймс Андреони подчеркивает, что теория «подогретого» альтруизма отказывается считать благополучие получателя чистым общественным благом. Если бы оно им было, то пожертвования со стороны третьих лиц сокращали бы, или «вытесняли» бы, пожертвования самого индивида. Следовательно, теория «подогретого» альтруизма – это альтернатива теории чистого альтруизма как мотива частных пожертвований[221].

Также экономисты немало внимания посвятили разработке и проверке теорий, объясняющих, как люди выбирают получателей: кому помогают частные лица – людям, с которыми они чувствуют близость, или людям, находящимся в нужде? В настоящее время преобладают теории (подтверждающиеся недавними данными), которые утверждают, что у людей сильней желание помогать представителям своего непосредственного социального и экономического окружения, а не представителям социально далеких групп населения. Отсюда непосредственно вытекает вывод, что социальное разнообразие и экономическое неравенство сокращают уровень частных пожертвований, вне зависимости от структуры цен[222].

При обсуждении государственной системы социального страхования и помощи в теоретических и особенно эмпирических работах также, как правило, подчеркивается роль социальной близости групп населения, делающих взносы, и групп населения, их получающих. Как показывают эмпирические работы по отдельным странам и международные сопоставления, этническое и религиозное разнообразие, по всей видимости, отрицательно воздействуют на склонность населения поддерживать государственные программы помощи бедным. Чем более неоднородно население, тем, по-видимому, сильней сопротивляются государственным трансфертам и социальным гарантиям слои населения со средним и высоким доходом, видя в них перераспределение дохода от «нас» к «ним» посредством государства[223]. Из этого, по всей видимости, вытекает, что увеличенный приток мигрантов иного этнического происхождения и вероисповедания способен привести к сокращению государственной помощи.

Сторона спроса: «нуждаемость»

Формальная теория, как и простая интуиция, подсказывает, что уровень выплат по социальному страхованию должен быть выше, а социальная помощь доступнее в тяжелые экономические периоды и в бедных странах. Операциональное определение нуждаемости – это восприятие нуждаемости в обществе, которое проявляется либо в форме альтруизма («им нужна наша помощь»), либо в форме проецирования на себя («на его месте мог оказаться я», которое часто давало импульс кампаниям по сбору помощи и созданию новых программ страхования. Оценить, насколько сильно ощущалась нуждаемость относительно просто, используя исторические данные об уровне бедности и макроэкономических переменах, так как можно допустить, что восприятие следует за макроэкономической действительностью.

Еще одна важная переменная, отражающая степень «нуждаемости», – это жесткость ограничений ликвидности. На протяжении всей человеческой истории значительная часть населения была заперта в ловушке, не имея доступа к займам, которые позволили бы ей повысить свою производительность посредством инвестиций в человеческий капитал (например, в школьное образование) или иные виды капитала (например, в улучшение земли). На любой стадии развития социальное страхование и социальная помощь позволяют эффективно смягчать это ограничение и содействовать экономическому росту и равенству. Можно допустить, что по мере развития хозяйства выигрыш в эффективности от системы социального страхования и социальной помощи должен убывать.

Политическое участие

Каждая из теорий, введенных в рассмотрение выше, должна ответить на вопрос: «Кто принимает общественное решение о социальном страховании или социальной помощи?». Чтобы ответить на него, нужно перешагнуть в область политической экономии и обратиться к литературе, признающей, что исход политической борьбы вокруг перераспределения дохода зависит от соотношения голосов. Как подчеркивается в этой литературе, лоббистская мощь потенциальных налогоплательщиков из богатых слоев – это ключевая сила, которая препятствует вертикальному перераспределению дохода посредством государственных программ, финансируемых за счет налогов. С другой стороны, прогрессирующее наделение избирательными правами групп населения с все более низкими доходами повышает ожидаемую стоимость социального страхования и социальной помощи, финансируемых из налогов. Безусловно, если мы хотим понять вековые тенденции глобальной истории социальных расходов, необходимо учитывать, какие изменения претерпевали избирательное право и власть элит.

Социальные расходы с конца XVIII века

Чтобы разобраться, какие из этих наиболее популярных теорий больше всего помогают объяснить эти длительные тенденции в истории частной и государственной помощи, а какие – меньше всего, мы начнем данный параграф с прорисовки глобальных контуров этой долгой истории.

Немного о периоде до конца XVIII века

Хотя институтам социальной помощи в ранний период посвящено множество монографий и статей, до конца XVIII века страхование и помощь нуждающимся практически отсутствовали. Конечно, существовали немногочисленные частные организации, страховавшие своих членов, что подтверждало тенденцию к оказанию помощи из мотива социальной близости, то есть к обмену помощью внутри одной социальной группы. Имеющиеся в нашем распоряжении скупые данные, а также тот факт, что отсутствие данных, скорее, отражает отсутствие значительного объема помощи, позволяют заключить, что высшей точки частные институты страхования и взаимной помощи достигли, по всей видимости, в конце XVIII века в Англии и Уэльсе, а также Нидерландах (см. некоторые оценки в табл. 14.2).

ТАБЛИЦА 14.2

Церковная и частная помощь бедным в процентах к национальному продукту, XVIII и XIX век

Источник: Lindert (1998: 103–108) и источники, приведенные в этой работе.

Важно упомянуть недавнее исследование частных страховых касс второй половины XVIII века в Нидерландах, в котором Марко ван Леувен показал, что значительные пособия выплачивались на случай болезни, на оплату лечения, вдовам и старикам. Пенсии и пособия по старости составляли от 20 до 50 % обычной зарплаты тех, кто их получал. Однако охвачено помощью было лишь незначительное меньшинство общества, главным образом принадлежащие к средним классам члены больших ремесленных гильдий крупнейших городов. Ограничение оснований для оказания помощи и сужение круга ее получателей позволяло избегать отрицательного отбора[224].

Гораздо труднее обнаружить на рубеже XVIII–XIX веков хоть сколько-то значимые примеры частного страхования или помощи бедным, даже если учитывать помощь церковных учреждений и ограничиваться рассмотрением сравнительно благополучной Западной Европы. Частная и церковная благотворительность встречались повсеместно, но отбор был крайне скрупулезен, а масштаб ничтожен. В каждой стране десятки тысяч лиц завещали свое наследство на благотворительность. Богачи, стремясь спасти свою душу, не только подавали нищим, но основывали собственные фонды, как многие делают и теперь. Большинство благотворительных учреждений были рассчитаны не на бедняков, а на поддержку ученичества и больниц.

Самое большее, что можно сказать, опираясь на официальную статистику и позднейшие исторические работы, – это то, что в XVIII и XIX веках помощь церковных и частных благотворительных учреждений беднякам была незначительна (также см. табл. 14.2). В сравнительно процветающей Англии благотворительные учреждения, подававшие государству отчеты, оказывали помощь на сумму менее 0,4 % национального дохода, причем лишь часть этой помощи получали бедняки. Разумеется, эти данные не учитывают помощь, которая оказывалась лично. Однако в конце XVIII века и, можно предположить, в предшествовавшие столетия размеры пожертвований по современным меркам были низкими, даже если включить в общую сумму взносы на образование. В католических странах Западной Европы объем церковной помощи нуждающимся, скорее всего, был еще ниже и, предположительно, не превышал половины процента национального дохода[225].

Что касается государства, то наибольшая доля его поддержки в конце XVIII века приходилась на государственных служащих, в первую очередь, на военных. Но даже пенсии военным и поддержка ветеранов не были надежным источником дохода, пока не была гарантирована устойчивость самого государства. Рассчитывать на стабильную поддержку ветераны могли только в том случае, если возникало крепкое государство с сильной армией, как это было в Римской империи и в Европе раннего Нового времени. Часто пенсия назначалась в виде земельного владения[226].

До конца XVIII века государственная поддержка бедных, инвалидов и иждивенцев встречалась крайне редко. Некоторые из работ, посвященных Западной Европе, в поисках даты зарождения вспомоществования бедным заходят слишком далеко вглубь истории и создают ложное впечатление, будто оно стало вполне заметным явлением уже с принятием одного из старинных законов о бедных, таких как законы 1597 и 1601 годов, принятые при Елизавете. На самом деле замысел этих постановлений главным образом состоял в том, чтобы ужесточить, или по крайней мере упорядочить, уже действовавшую практику; при этом расширение финансирования не предусматривалось. Законодательство XVII–XVIII веков носило в значительной степени карательный характер и ужесточало наказание за бродяжничество. До середины XVIII века вспомоществование бедным не превышало 1 % от национального дохода, да и то в двух государствах – Нидерландах и Англии и Уэльсе, где оно достигло пикового значения примерно в 2,5 % накануне принятия закона о бедных 1834 года, кардинально сократившего объем помощи (рис. 14.1). Примечательно, что в тот период, как и тысячелетия до этого, мир не знал государственного образования, финансируемого из налогов. Правда, в некоторых государствах монархи приняли указы (например, Фридрих II Великий в Пруссии в 1753 году и Мария Терезия Австрийская в 1775 году), которые обязывали местные власти открывать школы, но и они не были подкреплены финансированием[227].

Постепенный рост расходов, 1800-1945

Даже в XIX и начале XX века расходы на социальное страхование и социальную помощь росли скромными темпами в сравнении со скоростью роста финансовых ресурсов. Частный страховой бизнес по-прежнему мало занимался семьями. Так, в 1929 году в Соединенных Штатах домохозяйства уплачивали лишь 880 млн долларов, или менее одного процента ВВП, на страхование жизни, и ничтожно малую сумму (2 млн долларов) на медицинское страхование. В послевоенную эпоху рост частных расходов на личные страховые услуги ускорился, и к 1999 году частные расходы на страхование жизни и частные пенсионные отчисления превысили 1 % ВВП, а частная оплата медицинских страховых полисов составила 0,7 % ВВП. Кроме того, в послевоенную эпоху сильно выросли взносы в рамках страховых программ, действующих на уровне отдельного работодателя[228].

РИС. 14.1

Расходы на вспомоществование бедным в процентах к национальному продукту, Европа и Соединенные Штаты, 1750-1880

Источник: Lindert (2004: vol. I, ch. 3).

Размеры частной благотворительности оставались скромными, и лишь малая ее часть направлялась бедным и больным. Такой вывод сделан исходя из данных по США (это одна из немногих стран, ведущих статистику благотворительности и, кроме того, это страна, где социальная помощь имела, по всей видимости, преимущественно частный характер). В табл. 14.3 приведены оценки доли частных пожертвований в ВВП в 1927 и 1970 годах. Даже если бы в 1927 году вся благотворительность направлялась на «социальное обеспечение», она не превышала бы 1,52 % ВВП, то есть была бы меньше, чем правительство Англии и Уэльса тратило на бедных столетием назад, когда еще действовал елизаветинский Закон о бедных 1601 года. Табл. 14.3 еще раз напоминает нам, что лишь очень малая часть благотворительности в США направлялась (или до сих пор направляется) на помощь бедным. В 1927 году лишь одна десятая процента ВВП выделялась на «услуги для молодежи, социальное обеспечение и расовые отношения». Скорее всего, часть средств, достававшихся бедным в рамках других категорий, уравновешивалась тем, что они не получали в рамках этой категории. Взносы частных лиц на «социальное обеспечение» были намного меньше, чем суммы, выделяемые церквам, приходским школам и учреждениям высшего образования (например, университетам «Лиги плюща» или Стэнфорду).

ТАБЛИЦА 14.3

Частные пожертвования по категориям получателей, США, 1927 и 1970 год, % от ВВП

Источник: статья профессора Ральфа Л.Нельсона в US Census Bureau (1976), строки H398-H411. Несколько иные оценки приведены в US Census Bureau (1973: Table 510).

Обилие данных по истории пожертвований в США позволяет установить еще один, не менее поразительный факт, связанный с поведением частных пожертвований после 1927 года, когда резко выросла нужда вследствие Великой депрессии. Эта динамика представлена на рис. 14.2, где два различных показателя частных пожертвований сравниваются с исторической кривой государственной помощи той же целевой группе. После 1920-х годов частная помощь продолжала расти, хотя и не так быстро, как государственная помощь, составлявшая до Великой депрессии малую долю национального дохода, а затем подскочившая в два раза. В то время как государственные расходы на помощь в эпоху Нового курса (впервые в истории нации) резко подскочили, частная благотворительность не претерпела значительных изменений. С одной стороны, она сильно не снизилась, поскольку и до того была мала, а с другой – сильно не повысилась, поскольку в 1929–1933 годах активы сильно обесценились и вследствие этого оказывать помощь наверняка стало затруднительней. Второе большое повышение государственных расходов на социальную помощь охватывало весь послевоенный период, сопровождаясь временным ускорением роста расходов в периоды рецессий. Примечательно, что частные пожертвования также продолжили двигаться вверх в послевоенную эпоху, вне зависимости от того, смотрим мы на более узкий показатель адресной помощи нуждающимся или более широкий показатель частных расходов на социальное обеспечение.

РИС. 14.2

Государственная и частная помощь нуждающимся в Соединенных Штатах, 1850–2009, % от ВВП

Примечания:

1) В период с 1850 по 1870 год показатель государственная помощь равняется показателю вспомоществование бедным из US Superintendent of the Census, Compendium of the Ninth Census (1872): 530-537- Эти данные, скорее всего, включают часть государственных субсидий частным благотворительным организациям. В период с 1902 по 1970 год этот показатель равен совокупным государственным расходам (федеральным, штатов и местных органов власти), Bicentennial Hist. Stats., Series Y533-Y566. Альтернативные оценки размера государственных расходов на социальное обеспечение, охрану здоровья и улучшение санитарных условий, а также образование за 1890, 1902, 1913 год, а также за более поздние даты, см. в: Musgrave and Culbertson (1953: 114). Оценки Масгрейва и Калбертсона использованы в: Lindert (1994). Stats., Series Y533-Y566. Для периода с 1995 по 2009 год взят показатель Бюро переписи США. Как говорится в пояснении к этому показателю самого Бюро переписи: «В показатель включаются федеральные пособия (продовольственные талоны, пособия по инвалидности, прямая помощь, выплаты некоммерческих организаций, помощь студентам и пособия военным пенсионерам и членам их семей на оплату медицинской помощи во вневедомственных медицинских учреждениях), а также пособия штатов (на медицинскую помощь по программе Medicare, помощь семьям с детьми на иждивении, пособия по инвалидности, помощь общего назначения, помощь на оплату услуг электроэнергии, помощь при стихийных бедствиях, помощь на оплату премий по медицинскому страхованию для малоимущих); финансируется из бюджетов штатов и федерального бюджета».

2) Частные пожертвования нуждающимся, альтернативные показатели: а) период с 1930 по 1970 год— расходы на «услуги для молодежи, социальное обеспечение и межрасовые отношения» (youth services, welfare, race relations), Bicentennial HSUS, Series H405-H411; б) 1955 и 1960–2009 годы – данные Giving USA, в том числе следующие показатели для соответствующих периодов: для 1955 года и 1960–1962 годов показатель «социальное обеспечение» (welfare) (он неприменим для периода 1963–1967 годов, так как перестает учитывать пожертвования на медицинские услуги населению, получающему эту категорию пожертвований); для 1964–1975 годов – «пожертвования на человеческие ресурсы (социальное обеспечение)», которые, в свою очередь, не включают пожертвования агентствам на медицинскую помощь; для 1960, 1965, 1970, 1973–1981 годов – пожертвования на «социальное обеспечение» (social welfare); для 1970, 1975–2009 годов – расходы на «человеческие услуги» (human service) и «государственные или частные пособия» (public/social benefit).

3) Частные расходы на социальное обеспечение — показатель «расходов на социальное обеспечение» в категории «частных социальных расходов» (Historical Statistics of the United States 2006). Этот показатель покрывает не только население, живущее за чертой бедности или имеющее ограниченные физические возможности.

4) ВНП в текущих ценах: Carter et al. (2006), показатель Ca10, сведенный Ричардом Сатчем. РИС. 14.3 Государственные социальные расходы, страны ОЭСР, 1890–2011, % от ВВП

РИС. 14.3

Государственные социальные расходы, страны ОЭСР, 1890–2011, % от ВВП

Источники: Lindert (1994), OECD (1985), банк данных Social Expenditure ОЭСР. Показатель не учитывает государственных расходов на образование.

Как видно из рис. 14.3., в других странах, как и в США, социальные расходы государства в XX веке также росли ускоряющимися темпами. Даже в 1930 году, то есть сравнительно поздний период, ни в одной стране государственные расходы на социальные программы не превышали 5 % ВВП, в том числе и в скандинавских странах, где позднее они закрепились на уровне 30 % ВВП. Теперь самое время вернуться к вопросу, который немедленно встает при взгляде на рис. 14.3: почему большую часть человеческой истории социальное страхование и социальная помощь имели столь незначительный размер и почему в разных странах они в итоге выросли в очень разных масштабах?

В 1980 году ОЭСР поменяла методику расчета этого показателя, в результате чего медианные расходы упали на величину в 2,2 процентных пункта ВВП.

Послевоенная эпоха: революция государства всеобщего благосостояния

По-настоящему сильное повышение государственных социальных расходов и, скорее всего, также частных социальных расходов, хотя и в меньшей степени, началось после Второй мировой войны, как, опять же, видно из рис. 14.1 и 14.2. Следовательно, если пользоваться той классификацией основных стадий формирования капитализма, которую приводят во введении к настоящему тому[229] Кевин О’Рурк и Джеффри Уильямсон, то рост социальных расходов соответствовал послевоенному периоду «распространения и углубления» глобального капитализма, а не межвоенному периоду его отступления. Хотя в государствах всеобщего благосостояния с наиболее высокими расходами эта тенденция после 1980 года оборвалась (как показывает пример Дании на рис. 14.3), во многих странах ОЭСР доля социальных расходов в ВВП продолжила расти. Резкий рост государственных социальных расходов после войны был обусловлен переходом от оказания помощи лишь лицам, доказавшим свое соответствие определенному критерию бедности, к системе всеобщих социальных гарантий. В частности, что касалось пенсионного обеспечения, благодаря государственной помощи абсолютная покупательная способность сильнее росла у населения со средними доходами, чем у бедного населения, поскольку пенсия была тем выше, чем больше человек зарабатывал в течение жизни. Соответственно, перераспределение от богатых к бедным отставало от роста государственных социальных расходов (Reynolds and Smolensky 1977; Baldwin 1990).

Как и в случае со многими другими показателями, рост социальных расходов подтолкнул государство к тому, чтобы разработать методику их измерения и наладить публикацию статистики. Революция государства всеобщего благосостояния вызвала обширный интерес к сбору данных о социальных расходах, сначала в десятке-двух стран ОЭСР, а затем и во всем мире. Это позволяет нам выяснить более четкую картину изменения расходов на разных континентах (см. табл. 14.4).

К 2007 году ОЭСР создала довольно четкую картину частных и государственных социальных расходов в широком смысле. В ряде стран, например в Швейцарии, делать взносы на частное социальное страхование граждан обязывает закон, тогда как в других странах, как в США, они в основном добровольны. В третьих странах сочетаются оба подхода. Представить, насколько большой сдвиг в сторону государственных расходов произошел в мире, помогает следующий факт: в 2007 году самый низкий уровень расходов на социальное обеспечение составлял 7,2 % ВВП (в Мексике), тогда как 1930-е годы, то есть сравнительно недавно, ни одна страна не достигала этой отметки[230]. Табл. 14.4 позволяет посчитать корреляцию между государственными и частными социальными расходами на международном уровне (в выборке из двадцати стран). Отрицательный коэффициент корреляции (-0,19) указывает на то, что проблема «вытеснения» частных взносов государственными программами сильнее выражена в межстрановом разрезе, чем в разные периоды истории одной и той же страны.

Поскольку государства с более низким доходом по-прежнему тратят на социальное обеспечение в процентном отношении к национальному доходу меньше, чем богатые страны, возникает вопрос: если им удастся догнать богатые страны по абсолютному уровню дохода, догонят ли они их также и по доле социальных расходов, как предсказывает закон Вагнера? Выясняется, что ответ на этот вопрос о догоняющем развитии для разных регионов разный. Страны бывшего советского блока, в том числе центральноевропейские государства, расходуют на социальное обеспечение определенно больший процент ВВП, чем Япония, Швеция и Соединенные Штаты в соответствующие периоды своего развития, когда они имели сопоставимый уровень дохода. С другой стороны, Корея, Сингапур и другие восточноазиатские страны тратят меньший процент своего дохода, чем должны были бы тратить, исходя из сравнения доходов. Другие страны – как латиноамериканские, так и ближневосточные, склонны расходовать на социальные цели больше, чем можно было бы ожидать, зная об их доходах (Чили и Турция, см. табл. 14.4). Напротив, страны Южной Азии тратят меньше. По всей видимости, мы являемся свидетелями того, как складываются региональные различия в уровне социальных расходов, обусловленные различиями в историческом прошлом. Нам предстоит увидеть, смогут ли неевропейские и некоммунистические страны развить у себя государство всеобщего благосостояния и достигнуть государственных социальных расходов выше, чем, скажем, 20 % ВВП[231].

ТАБЛИЦА 14.4

Частные и государственные социальные расходы в процентах к ВВП, 2007

Источник: Ademaetal. 2011: 21, 24. 2011: 21, 24.

Примечание: этот показатель ОЭСР не включает расходы на образование. Коэффициент корреляции между совокупной долей частных расходов в ВВП и совокупной долей государственных расходов составляет -0,19.

Почему рост начался так поздно

Почему взлета частных социальных расходов не произошло

Имея перед глазами эту широкую картину исторического развития – настолько широкую, насколько позволяют данные, – можно задаться вопросом: можно ли каким-либо простым сочетанием теоретических факторов объяснить направление и хронологию этого исторического движения? Не надо забывать о том, что в течение тысячелетий до конца XVIII века ни о каких сдвигах не было известно.

Первый вопрос: почему социальная помощь и страхование, которую предоставляли частные лица и учреждения, в том числе церковь, лицам, не принадлежавшим к их семействам и учреждениям, была столь ничтожной, особенно до начала XIX века? Существовали ли различия в том, как вели себя базовые переменные из табл. 14.1, до XIX века, включая весь XVIII век, или даже в XIX веке, когда частные пожертвования росли очень незначительно, по сравнению с XX веком?

Самое очевидное различие связано с бедностью потенциальных жертвователей в прошлом. И все же история подсказывает, что эффект дохода, скорее всего, имел ограниченное значение. Как мы уже видели, к началу XIX века, когда доходы состоятельных классов Западной Европы успели значительно вырасти, частные пожертвования по-прежнему не превышали 1 % дохода, и столь же низкими оставались в 1927 году в гораздо более богатых Соединенных Штатах. Тот факт, что состоятельные семейства и учреждения в начале XIX века были беднее, чем сегодня, не мог оказывать огромного влияния, учитывая, что нам неизвестно о каком бы то ни было экзогенном повышении издержек пожертвования или глобальном сдвиге в предпочтениях в ущерб пожертвованию, которые гипотетически могли бы нивелировать сильный положительный эффект дохода. В долгосрочном периоде эластичность по доходу не могла быть очень большой[232].

Схожим образом, исторические данные не позволяют утверждать, что цена частного социального страхования и пожертвований после налогообложения была до начала XIX века выше. Конечно, в прошлом развитие отрасли частного страхования сковывали слабость финансовых институтов и незащищенность права собственности. Можно предположить, что с дальнейшим развитием финансовой сферы способность отрасли предоставлять страхование по доступным тарифам значительно выросла. Тем не менее как было показано выше, опыт США позволяет предположить, что до послевоенной эпохи частные расходы на медицинское страхование не превышали 1 % ВВП. Что касается долгосрочной цены частной благотворительности, она также не могла сильно измениться, поскольку налогообложение доходов и размер налоговых вычетов на благотворительность в целом оставались неизменными.

Если уровень частных пожертвований и цены изменились мало, в то время как доходы на протяжении XIX–XX веков существенно выросли, то у нас остается три объяснения, почему в долгосрочном периоде частные пожертвования в процентах к доходу росли с таким запозданием и постепенностью. Могло произойти одно из трех:

1) Эффект дохода действительно был высок, однако стимул к пожертвованиям по большей части нивелировался из-за экзогенного сдвига в предпочтениях не в пользу благотворительности.

2) Эффект дохода действительно был высок, однако развитие государства всеобщего благосостояния вытеснило частные пожертвования, которые могли бы сделать альтруисты, чья целевая функция включала абсолютный размер средств, получаемых нуждающимися (иными словами, был вызван эндогенный сдвиг в предпочтениях).

3) В действительности эластичность по доходу была маленькой, а состоятельные слои населения никогда не испытывали большой тяги к пожертвованиям.

Поскольку не видно исторических причин, по которым предпочтения должны были измениться в ущерб благотворительности в то же самое время, как на протяжении всего XIX и XX веков рост доходов ускорялся, я пока оставлю без внимания первое объяснение. Второй вариант – большой эффект дохода, вытесненный государством всеобщего благосостояния – сработал бы, если бы были исторические свидетельства, подтверждающие рост частных пожертвований в течение долгого периода, когда доходы росли, а государство всеобщего благосостояния отсутствовало. Однако этому противоречит опыт США, где душевые доходы, скажем, в период с 1800 по 1927 год росли, а частные пожертвования не составляли ощутимой величины ни в начале, ни в конце этого периода.

Третье объяснение хорошо уживается с моделью «подогретого» альтруизма, принятой в современных работах по макроэкономике. В течение столетий люди жертвовали свои деньги, поскольку факт жертвования приносил им пользу, при этом сумма пожертвований не зависела от того, насколько много той же целевой группе дают другие люди (то есть не происходило вытеснения альтруистов). Такое простое прочтение истории означает, что в теорию «подогретого» альтруизма нужно внести лишь одну маленькую поправку: «подогретый» альтруист довольствуется очень малыми объемами пожертвований. Возможно, в течение столетий жертвователи удовлетворялись простым фактом оказания помощи и не испытывали потребности «отдать последнюю рубашку». Это позволяет объяснить, почему в истории всегда было так много благотворительных учреждений, но при этом разрыв бедности[233]не слишком сокращался.

Почему государство всеобщего благосостояния появилось так поздно

Далее, необходимо решить еще одну задачу по интерпретации истории, а именно выяснить, почему государственная система социального страхования и социальной помощи развилась так поздно, лишь после Второй мировой войны, и почему в ряде европейских демократий она приобрела такой масштаб? За этим следуют вопросы об эффективности фактически пройденной исторической траектории. Было бы более эффективно, то есть была достигнута более высокая норма отдачи и повысился бы уровень ВВП, если бы государство всеобщего благосостояния возникло раньше? Или же такие изменения могли дать эффект лишь в условиях послевоенного времени? Или, может быть, они вообще не были эффективны? Частично на эти вопросы мы отвечаем ниже, используя качественные сравнения в духе эконометрического метода рассмотрения «разности разностей».

Если бы в эпохи, предшествовавшие Второй мировой войне, на социальные расходы выделялась, как в настоящее время, более высокая доля дохода, было бы это эффективным? Ответ на этот вопрос, разумеется, заставляет тем или иным образом оценивать обстоятельства, препятствовавшие такому повышению в прошлом. Самый короткий путь к общему предварительному ответу на этот вопрос – это рассмотреть государственное начальное образование, финансируемое за счет налогов, одну из самых ранних разновидностей социальных расходов, финансируемых за счет налогов. Начать с государственного образования стоит потому, что о высокой и положительной отдаче на этот вид расходов прекрасно известно, особенно в условиях менее развитых стран, даже если не пытаться оценить выгоды от «экстерналий». Насколько можно судить, высокий эффект от расходов на начальное образование не связан с какими-либо модернизационными изменениями, которых необходимо было дождаться, – в последние шесть или более столетий этот эффект никогда не был низок. Грамотность и способность считать всегда окупалась, особенно в случае мужского населения. Даже в условиях, когда доступ в некоторые отрасли занятий, например чиновничество, искусственно ограничивался, молодой мужчина мог применить свое умение читать и считать к нерегулируемым сферам коммерции и ремесла. Главным препятствием для роста начального образования всегда был недостаток капитала. Поскольку частному рынку капитала так и не удалось прийти к финансированию всеобщего образования детей в счет их будущих доходов, начальное школьное образование всегда нуждалось в финансировании из налогов, с чем соглашались даже Адам Смит, Томас Джефферсон и Милтон Фридман[234].

Первый исторический шаг, который нужно было сделать, чтобы приблизиться к эффективным государственным инвестициям в начальное образование, – это сделать государство способным собирать налоги. Необходимо было свести к минимуму размер ошибок и коррупции в управлении государственными инвестициями, а также обеспечить займы по низкой ставке процента, которая отражала бы высокую кредитоспособность правительства. Как показывает Марк Динчекко, в разных странах выстроить налоговый аппарат удалось в разное время. Этот момент зависел от того, когда политическая история приготовит условия для ограниченного и вместе с тем централизованного правительства (в Англии, например, этот момент настал после Славной революции 1688 года).

Кроме того, Динчекко и Гэбриэл Кац показали, что образование фискального потенциала государства вело не только к повышению его военной мощи, но и к вложению в образование и инфраструктуру, что оказывало статистически значимое и существенное воздействие на рост ВВП (Dincecco 2011).

Но даже преодолев этот фискальный барьер, большинство государств несколько десятилетий не оказывало бюджетной помощи всеобщему начальному школьному образованию, из-за чего страдала не только экономика в целом, но и в ряде случаев сами доходы государства. В другой работе я количественно проанализировал два исторических примера – викторианской Англии и Венесуэлы в 1950-1980-е годы (Lindert 2009: Tables 5 and 6), – и пришел к выводу, что социальная норма отдачи на бюджетные инвестиции, недополученные начальным образованием, была высока. Само государство могло бы получить конкурентоспособную норму отдачи в виде дополнительных налогов с взрослого населения, окончившего школу за счет бюджета. В случае Англии имеющиеся у нас сведения о процентных ставках и надбавках к зарплате за квалифицированный труд позволяют предположить, что государство и общество упускало большую норму отдачи в течение всего периода примерно с 1717 года до принятия закона о начальном образовании в 1891 году. Должно быть, дальнейшее исследование новых исторических примеров даст новые доказательства prima facie[235] того, что гипотеза о больших упущенных выгодах школьного образования верна.

Какие еще виды социальных инвестиций могли принести высокую отдачу и почему эти инвестиции не были сделаны раньше?

Сокращение бедности – второе направление социальных расходов, которое могло бы принести высокую отдачу, измеряемую как рост ожидаемой продолжительности жизни, предложения труда и национального продукта. Родерик Флауд, Роберт Фогель, Бернард Хэррис и Сок-Чхоль Хон на обширном статистическом материале показывают, что улучшение питания в нижних десяти или двадцати процентах населения Англии и Франции в XVIII – начале XIX века позволило бы повысить предложение труда и его производительность. Если, далее, предположить, что вспомоществование бедным действительно достигало своей цели и улучшало питание нуждающихся, то английские меры по помощи бедным в период до 1834 года заслуживают признания как дававшие беднякам хлеб и повышавшие предложение их труда. Оценки Флауда, Фогеля, Хэрриса и Хонга показывают, что вспомоществование бедным оказало очень большое положительное влияние на выживаемость. В итоге воздействие на предложение труда было положительным – вопреки консерваторам, по мнению которых помощь бедным поощряет лень и разнузданность, что снижает предложение на рынке труда. К сожалению, расходы на вспомоществование бедным в Англии и Уэльсе были урезаны – сначала в 1834 году, затем еще раз в 1870 году, вследствие чего питание бедняков улучшилось лишь на исходе XIX века[236]. И, по всей видимости, сдерживая социальные расходы, общество вновь принесло эффективность в жертву.

Не исключено, что третьей областью упущенных возможностей были инвестиции в государственные мероприятия по охране здоровья, например в улучшение санитарных условий городов. По утверждению Джеффри Уильямсона, Британия начала инвестировать в улучшение санитарных условий городов лишь спустя пару десятилетий после того, как стало известно, что холера и другие заболевания передаются через воду[237]. Этот третий пример временного недоинвестирования не так показателен, как пример с начальным образованием, так как санитарная инфраструктура отстала не настолько сильно.

Почему так легко найти исторические примеры, подтверждающие, что инвестиции в социальную сферу, несмотря на высокую отдачу, оказались недофинансированы, хотя у государства был такой ресурс? Убедительный ответ на этот вопрос можно получить, если сравнить политику разных стран в разные периоды. Существовало еще одно важнейшее препятствие, которое было необходимо преодолеть: политическая власть сосредоточивалась в руках элит, выступавших против налогов, из которых государство могло бы финансировать инвестиции, полезные для экономического роста[238]. Пересилить эту монополию можно было, только передав часть политической власти потенциальным получателям социальных гарантий. На рубеже XIX–XX веков государства Европы и Северной Америки одно за другим принимали законы о расширении избирательных прав и тайном голосовании. Поскольку прежнее ограничение избирательных прав было выгодно богатым, их расширение, в частности, приводило к тому, что население со средними и низкими доходами постепенно увеличивало свое влияние на распределение государственного бюджета. Расширение избирательного права, несомненно, расширило государственные инвестиции в школьное образование, помощь неимущим семьям и в государственное здравоохранение[239].

Конечно, два этих объясняющих фактора – укрепление фискального потенциала и расширение политических прав – заслуживают, чтобы их рассматривали как главные движущие силы постепенного роста социальных расходов в период примерно до 1930 года. Однако к ним следует добавить и другие факторы, если наше историческое объяснение должно охватить также и дальнейшее ускорение государственных расходов в период примерно до 1980 года.

Долгосрочной причиной, вследствие которой масштабные социальные программы получали все большее и большее распространение, была их эффективность: они сокращали удельные операционные затраты по сбору налогов и по осуществлению расходов. Процветание и демократия позволили государствам сэкономить на административных расходах: они отказывались от налогов, которые имели узкую базу и сбор которых требовал больших издержек, в пользу налогов с более широкой базой и более широких гарантий. Что касается фискальной политики, то в XIX – начале XX века административные расходы в процентах от суммарного сбора косвенных налогов резко снизились, как в Великобритании, так и в Соединенных Штатах (рис. 14.4). В середине XIX века и более ранний период в обеих странах издержки по сбору налогов составляли более 4,5 % от суммарных поступлений. К середине XX века они упали до 2 % и продолжили снижаться. Экономия за счет масштабов снизила издержки бюрократии, и в результате, например, работа Налогового управления США сегодня обходится лишь в половину процента от суммы собранных налогов. В той мере, в которой тот же процесс происходил и в других странах, история роста социальных расходов государства подтверждает аргументацию Марка Динчекко, указывающего на повышение эффективности государства[240].

РИС. 14.4

Издержки по сбору налогов в % к сумме налогов, собранных центральным правительством, США и Великобритания, 1787/1796-2011

Примечания: Соединенные Штаты, данные двух главных налоговых органов: Данные о доле издержек до 1960 года включительно – это пятилетние средние, посчитанные на основе ежегодных отчетов казначейства США. Цифры за период 1966–2011 годов – это годовые данные, опубликованные в онлайн-ар-хиве IRSD ataB ook, www.irs.gov/taxstats. Я в долгу перед Джоэлем Слемродом из Университета Мичигана за то, что он обратил мое внимание на преемственность между этими двумя рядами данных.

Великобритания, данные основных налоговых ведомств: В период до Первой мировой войны цифры получены делением официальной оценки издержек по сбору налогов на валовые поступления, после Первой мировой войны – на так называемые чистые поступления. Это изменение в статистических определениях не играет большой роли, поскольку прибавление суммы издержек к знаменателю изменяет коэффициент лишь примерно на 1 %.

1787–1796 годы: Данные рассчитаны на основе «IV доклада по Великобритании», изданного Специальным комитетом по финансам 19 июля 1797 года. В этих данных издержки по сбору ограничены «бременем по управлению» сбором поступлений» и сравниваются с валовой величиной помощи.

1830–1860 годы: Главный источник – финансовый отчет палаты общин, Sessional Papers, 1862, т. xxx, 601. Каждая цифра этого отчета соответствует одному налоговому году, начиная с первого приведенного года. Вместе с тем коэффициенты по таможенным сборам за 1840, 1850 и 1860 годы представлены пятилетними средними величинами, посчитанными вокруг соответствующего налогового года.

1873–1900 годы: Ежегодные отчеты комиссий таможенного и налогового управлений. Цифры налогового управления, опять же, представляют собой годичные данные за соответствующий налоговый год, начинающийся 1 апреля, а цифры таможенного управления – пятилетние средние вокруг соответствующего года. Данные по таможенным пошлинам за 1855–1866 и 1876–1877 годы нужно скорректировать в сторону повышения, поскольку в них временно исключались издержки на содержание береговой охраны.

1926–1986 годы: Годичные цифры посчитаны на основе данных из годовых отчетов комиссий таможенного и налогового управлений.

Что касается расходования государственных средств на социальную сферу, то у нас нет данных об издержках на администрирование до 1930-х годов, однако можно сравнить государственные и частные системы социального обеспечения сегодня. На основе таких сравнений можно предположить, что переход от узко-адресной и жестко регламентированной социальной помощи к широкой системе государственных гарантий снизил издержки за счет экономии от масштаба и уменьшения работы по мониторингу. До XVIII века социальные программы в Европе в основном сводились к классическому вспомоществованию бедным. Филантропические общества старались заставить работать всех, кто на это физически способен, и поэтому делали упор на содержание бедных в домах призрения или работных домах. Помощь, оказываемая в рамках такого содержания, никогда не достигала и половины бюджета этих обществ. В равной мере в стенах этих учреждений не содержалось и половины всех получателей помощи. Тем не менее в той степени, в которой помощь имела форму содержания, административные расходы на нее были велики, часто составляя 25 % всех расходов. Причина была простой – за бедными нужно было следить и полностью их содержать. Напротив, после того как демократические права, экономическое процветание и другие изменения в обществе повысили готовность общества оказывать помощь людям, не вырывая их из дома, сводя при этом надзор к минимуму, административные издержки в процентах от суммарной помощи упали. Чем режим жестче, тем с большей бюрократией и издержками он сопряжен.

На рис. 14.4 данные таможенного и налогового управлений Великобритании представлены единой кривой, как если бы они были сопоставимы на всем временном промежутке. Это означает, что в этих данных игнорируется тот факт, что в 1900–1926 годах сбор акцизов был передан из налогового управления в таможенное (и акцизное) управление.

К началу послевоенной эпохи в странах ОЭСР с высоким доходом операционные затраты по государственным программам упали до пренебрежимо малой величины – как и в расходах на бедных, так и в пенсионных программах Данные международных сопоставлений по программам пенсионного обеспечения показывают, что издержки их администрирования во всех странах с высоким доходом не превышают 3 % от всего бюджета пенсионных программ, а зачастую составляют менее 1 %. Пространственные сравнения вслед за данными по разным историческим периодам показывают, что бремя издержек государственной пенсионной системы гораздо выше в развивающихся странах. Это отчасти объясняется тем, что в этих странах отсутствует всеобщее пенсионное обеспечение – пенсионная система представлена там довольно узкими программами, которые не носят отчетливо страхового характера и перераспределяют средства в пользу самого государственного сектора[241].

В сфере здравоохранения существуют схожие различия, хотя они проявляются как различия между двумя смешанными системами, а не между чисто государственной и чисто частной системой. Наиболее полно подкреплено эмпирическими данными то обстоятельство, что в системе здравоохранения Соединенных Штатов, носящей более частный характер, душевой уровень административных и накладных (то есть бюрократических) издержек гораздо выше, чем в системе всеобщего медицинского страхования, существующей в Канаде или Германий[242].

Также на более высокую эффективность государственных социальных программ по сравнению с частными указывают приблизительные данные об уровне административных издержек в современных благотворительных организациях. К примеру, в 2010 году их бремя равнялось примерно 8 % текущих расходов американского Красного Креста. В фонде Билла и Мелинды Гейтс на «программные и административные затраты» приходилась еще более существенная доля бюджета – 13,7 %. По всей видимости, еще выше бюрократическая нагрузка в фонде United Way – расходы на «общее, административное и фандрайзинговое» обеспечение занимали 10 % в бюджете 2010 года, а расходы на «бренд-лидерство, проведение кампаний и связи с общественностью» – еще 17,2 %. Помимо административных издержек в эти категории расходов может попадать и помощь в действительном смысле слова, однако доля первых у частных организаций, вероятно, все равно значительно превышает издержки государственных программ[243]. Вероятней всего, эта разница в издержках объясняется тем, что частные институты вынуждены больше тратить на отбор кандидатов и вести работу в малом масштабе из-за недостаточной щедрости благотворителей.

Помимо плавной тенденции к снижению операционных издержек по мере расширения государственных социальных программ, были и отдельные эпизодические события, сдвигавшие предпочтения общества в сторону системы всеобщего социального страхования и помощи населению. Прежде всего я имею в виду две мировые войны и Великую депрессию 1930-х годов, которые усилили в людях страх перед ухудшением своего положения и тем самым скрепили его узами социальной близости. В Соединенных Штатах и Швеции история «государства всеобщего благосостояния» началась в мирных условиях 1930-х годов. Однако в большинстве стран Западной Европы наиболее сильный толчок к созданию государства всеобщего благосостояния современного типа, по-видимому, дали мировые войны. Наряду с этим Вторая мировая война произвела революцию в социальной доктрине Римской католической церкви. До войны церковь была оплотом консерватизма, противостоявшим любому государственному вмешательству в социальное страхование. После войны она стала защищать социальное обеспечение нуждающихся за счет государства[244].

Хотя главные факторы, объясняющие хронологию ускорения государственных социальных расходов, – это фискальный потенциал государства, расширение избирательного права, повышение эффективности социальных программ с широким покрытием и шоковое воздействие двух мировых войн, чтобы объяснить географию их ускорения, нужно привлечь дополнительные факторы. Часто указывают на влияние расовой, этнической и религиозной раздробленности. Как отмечалось выше, с точки зрения теории вполне естественно, что любое обстоятельство, вызывающее эрозию социальной близости, потенциально препятствует использованию государства для смягчения нужды. Степень раздробленности – статистически значимый фактор, отрицательно влияющий на государственные социальные и инфраструктурные программы. Об этом, например, говорят сравнения государств Африки, американских штатов, а также основных стран ОЭСР, после того как в качестве контрольных переменных учтены различия в уровне дохода и другие факторы[245]. И все же влияние этого фактора при объяснении различий между странами не слишком велико. Можно взять два примера стран, не подтверждающих типичную отрицательную связь между степенью социальной раздробленности и уровнем социальных расходов государства. Население Южной Кореи этнически однородно, однако в этой стране государственные механизмы очень мало используются для того, чтобы вытянуть людей из бедности. Бельгия – это крайность противоположного характера. В ней существуют острые противоречия между фламандским и франкоязычным населением, иногда доходящие до раскола, однако бельгийская система социального обеспечения очень обширна[246]. Подобные исключения встречаются достаточно часто, чтобы можно было говорить о простой отрицательной корреляции между степенью этнической раздробленности и социальными расходами государства. Эта отрицательная связь возникает лишь после того, как зафиксирован уровень дохода и другие переменные. Можно допустить, что в некоторых странах рост этнического разнообразия, вызванный притоком мигрантов, размоет политический фундамент под системой всеобщих социальных гарантий[247].

«Седая власть», «Расползание миссии» и застой в эффективности

С учетом всего вышесказанного, история социального страхования и социальной помощи, финансируемых из налогов, выглядит как безусловная история успеха: благодаря им удалось обеспечить рост ВВП, а также усилить гарантии получения дохода. В конкретных странах этих успехов удалось достичь за счет разных видов социальных расходов. В одних случаях, в частности в США, экономический рост усиливался главным образом благодаря вложениям в государственное образование. В то же время в европейских государствах всеобщего благосостояния – преимущественно благодаря инвестициям в государственную систему здравоохранения и поддержку бедных слоев населения.

Однако начиная примерно с 1960-х годов социальный бюджет государства стал расти преимущественно не за счет инвестиций в человеческий капитал, дающих наибольший прирост ВВП, а за счет поддержки пожилого населения и средних классов, которая оказывала на ВВП более нейтральное воздействие. Настоящий параграф схематично показывает процесс изменения первоначальной миссии. Сначала рассматривается, как изменился критерий успешности ее достижения, затем исследуется воздействие этого процесса на структуру социальных расходов, наконец, делаются предположения о том, насколько эти изменения эффективны и какие последствия они могут иметь в будущем.

Начиная с 1960-х годов уровень нищеты сократился гораздо больше среди пожилого населения, чем среди детей или населения в трудоспособном возрасте. На рис. 14.5 показаны графики для Соединенных Штатов, а на табл. 14.5 – средние показатели для двух групп стран, входящих в ОЭСР. Начиная с 1960-х годов в Соединенных Штатах уровень нищеты резко сократился среди населения старше 65 лет, но не среди детей. Данные по более широкой выборке из стран ОЭСР ясно показывают, что существует различие в динамике этого показателя до и после наступления возраста в 50 лет. Во всех возрастных группах моложе 50 лет наблюдался рост уровня бедности по сравнению со средним уровнем во всем населении, тогда как в возрастных группах старше 50 лет бедность сокращалась быстрее, чем среди населения в целом.

Опережение, с которым уровень бедности сокращался среди пожилого населения по сравнению с детьми и населением в трудоспособном возрасте, очевидно связано с диспропорциональностью государственных расходов, в случае некоторых стран выраженной особенно сильно. Она не так очевидна, если рассматривать лишь показатель социальных расходов в процентах к ВВП, поскольку на него влияют также и изменения в возрастной структуре населения. Гораздо более красноречив такой показатель расходов, как коэффициент поддержки, который равен отношению социальных расходов на каждого пожилого к социальным расходам на каждого молодого. Такой коэффициент, конечно, должен превышать единицу, поскольку коэффициент демографической нагрузки для возрастной группы старше 65 лет выше, чем для групп молодого населения. Путем сравнения стран по уровню этих коэффициентов можно определить резко отклоняющиеся значения. Чтобы рассчитать такие коэффициенты, нужно затратить немало усилий, но, к счастью, эту работу уже сделали другие исследователи.

ТАБЛИЦА 14.5

Относительный риск бедности, по возрастным группам, страны ОЭСР, сер. 1970-х – сер. 2000-х годов

Источник: OECD (2008: ch. 5, Fig. 5.5), обновлено 12 сентября 2008 года.

ОЭСР-23 – средний уровень бедности по всем странам ОЭСР за исключением Австралии, Бельгии, Исландии, Республики Корея, Польши, Словацкой республики и Швейцарии.

ОЭСР-7 – средний уровень для Канады, Финляндии, Греции, Нидерландов, Швеции, Великобритании и Соединенных Штатов. Данные за середину 1980-х годов соответствуют данным ок. 1980 года для Чешской республики, Венгрии и Португалии; данные за середину 2000-х годов соответствуют данным ок. 2000 года для Австрии, Бельгии, Чешской республики, Ирландии, Португалии и Испании (по которым данные за 2005 год несопоставимы с данными за более ранний период). Данные основаны на денежных доходах.

На рис. 14.6 показана зависимость между такими коэффициентами межвозрастной поддержки, рассчитанными Джулией Линч, и долей всех социальных расходов в ВВП для ряда стран[248]. Значительная часть стран, отмеченных на рис. 14.6, находится на одном уровне коэффициента поддержки, вне зависимости, расходует эта страна на социальное обеспечение много бюджетных средств, как Франция и Швеция, или мало, как Австралия, Ирландия или Канада. Тем не менее четыре страны – Япония, Соединенные Штаты, Италия и Греция – представляют собой отклоняющиеся значения. В каждой из них существует большой перекос социальных расходов в сторону пожилого населения. В случае Соединенных Штатов сразу же приходит на ум тот факт, что на программы Social Security и Medicare, по которым помощь получают преимущественно американцы старше 65 лет, тратится больше, чем на государственную поддержку бедных трудоспособного возраста. Однако аномальные значения объясняются не тем, что эти государства очень уж великодушны по отношению к пожилому населению (то есть имеют высокие социальные расходы на душу пожилого населения по отношению к душевому ВВП). Скорее, они выделяются так сильно потому, что так мало тратят на население в трудоспособном возрасте и детей.

РИС. 14.5

Уровень бедности среди пожилого населения и молодежи, Соединенные Штаты, 1959-2010

Источник: www.census.gov/hhes/www/poverty/data/historical/people.html, дата обращения: 31 декабря 2011 года

РИС. 14.6

Завышение государственных социальных расходов на пожилое население, 1985-2000

Источник: Lynch (2006). Аналогичные цифры за 1980, 1985 и 1993 годы см. в: Lynch (2001).

Чтобы еще наглядней показать связь между диспропорциями в структуре социальных расходов и достижениями в сфере сокращения бедности, возьмем другой набор данных, куда включены страны, не попавшие в выборку Линч. Рис. 14.7 основан на исследовании ОЭСР, в котором государства сравниваются по уровню бедности среди трудоспособного населения и по уровню социальных расходов, направленных непосредственно на трудоспособное население. Страны, показывающие аномальные значения на рис. 14.6, – Япония, Соединенные Штаты, Италия и Греция – снова располагаются в нижней части статистического распределения; однако теперь к ним присоединяются Мексика, Корея, Турция и Канада. Эти государства проявляют наименьшую готовность инвестировать часть своего ВВП в население трудоспособного возраста, и, следовательно, по уровню бедности среди населения в возрасте 18–64 лет они находятся на одних из самых высоких уровней. Опять же, характерная особенность этих стран не в том, что они много выделяют на обеспечение пожилого населения, а в том, что они не слишком склонны инвестировать деньги налогоплательщиков в поддержку молодежи и населения в среднем возрасте. С другой стороны, если для той же выборки стран ОЭСР построить диаграмму, связывающую уровень бедности и величину расходов применительно к пожилому населению, каких-либо ярких различий не обнаруживается[249].

Приводит ли тот факт, что защита населения младше 65 лет получает относительно мало инвестиций, к потерям в уровне ВВП? Ответ на этот вопрос зависит от выбора альтернативного варианта расходования социального бюджета. Вот основные варианты:

Альтернатива A: Изъять часть государственных денег, затрачиваемых на пожилое население, и перенаправить ее на основополагающие типы социальных программ для детей и населения в трудоспособном возрасте (образование, профилактические амбулаторные обследования детей, переобучение работников и т. д.).

Альтернатива Б: Приватизировать пенсионное обеспечение, сократить налоги, законодательно обязать граждан откладывать самостоятельно на пенсию.

До сих пор в тексте предполагалось, что фактическое положение дел сравнивается с альтернативой А. При таком сравнении ответ безусловно «да» – предпочитая помогать пожилому населению, общество теряет в уровне ВВП. Это следует из того простого факта, что отдача от вложений в человеческое развитие тем выше, чем на более раннем этапе умственного и профессионального развития человека предпринимаются эти инвестиции. Недавно такие авторы, как Педру Карнейру и Джеймс Хекман, еще раз обратили внимание на это важное обстоятельство, показав, что даже в случае детей отдача тем выше, чем в более раннем возрасте в их развитие вмешиваются родители и общество[250].

С другой стороны, если сравнивать фактическое положение с альтернативой Б, то с уверенностью говорить о какой-либо разнице в уровнях ВВП нельзя. Самое большее, что можно сказать, отталкиваясь от панельных данных за XX столетие, – это то, что самостоятельное накопление пенсионных средств и их накопление за счет налогов могут обеспечивать одинаковый уровень ВВП при соответствующей корректировке параметров программ, рассчитанных на обеспечение пожилого населения. В этой связи можно отметить, что такие программы с всеобщим покрытием, как программа Social Security в США, сопряжены с меньшими административными расходами и меньшим риском дефолта, чем частные пенсионные схемы и самостоятельные инвестиции. В то же время обосновано беспокойство, что под действием политических процессов государственная пенсионная система столкнется с нехваткой средств. Панельные данные за XX столетие не позволяют нам отвергнуть гипотезу о том, что, отдавая предпочтение государственному пенсионному обеспечению по сравнению с самостоятельным накоплением пенсионных средств, общество ничего не теряет и не выигрывает в уровне ВВП. Это означает, что исторически наблюдаемое перетягивание средств налогоплательщиков в пользу пожилого населения, может приводить или не приводить к потере ВВП в зависимости от того, какая альтернатива берется для сравнения.

РИС. 14.7

Расходы на социальную защиту и уровень бедности, население трудоспособного возраста, ок. 2005 года

Источник: OECD 2008: 143; посчитано на основе данных опроса о доходах населения по возрастным группам ОЭСР и набора данных ОЭСР по социальным расходам (SOCX).

Примечание: Порог бедности равен половине медианного располагаемого дохода домохозяйств. Расходы на социальную защиту включают государственные расходы и обязательные взносы частных лиц в денежной форме (то есть не включают обеспечение в натуральной форме). Расходы на социальную защиту населения в трудоспособном возрасте включают пособия по инвалидности, детские пособия, пособия по безработице, на оплату жилья и другие виды пособий в рамках программ социальной помощи. Расходы на социальную защиту населения в пенсионном возрасте включают выплаты лицам, достигшим пенсионного возраста, а также ветеранам. Расходы на социальную защиту представлены в процентах от ВВП в факторных ценах. В случае всех стран данные об уровне бедности относятся к середине 2000-х годов. Данные по социальным расходам относятся к 2003 году в случае всех государств за исключением Турции (1999 год).

На основе сравнительного анализа возрастных групп ОЭСР в своем докладе (2008: 143–144) заключает: «Такая структура социальных расходов не только отражает тот факт, что в большинстве стран ОЭСР трудовая пенсия привязана к размеру заработка, но и позволяет предположить, что более существенного сокращения бедности можно было бы добиться, если бы часть расходов на пенсионные программы была бы перенаправлена на малоимущих людей в трудоспособном возрасте, а также их детей».

Если перераспределяющее средства системы социального страхования и помощи в пользу пожилого населения общество очевидным образом не выигрывает в уровне ВВП, почему так много стран пошло по этому пути? По всей видимости, дело в «седой власти». В послевоенную эпоху в демократических государствах постоянно возрастала доля пожилого населения, а также населения, приближающегося к пенсионному возрасту. Кроме того, пожилое население принимало относительно активное участие в политике. Какое бы воздействие это не оказало на ВВП, пожилым удалось добиться перераспределения в свою пользу за счет других поколений.

Но, как многие уже давно предупреждали, в новом XXI столетии этому должен прийти конец. Численность населения старше 65 лет в процентах ко взрослому населению продолжит расти, как она росла в течение последних веков. В Восточной Азии и Италии отношение численности пожилого населения к населению в трудоспособном возрасте растет просто зловещими темпами, но и другие страны не являются исключением. Главная причина – это подъем ожидаемой продолжительности жизни в пожилой возрастной группе. Естественно, общество могло бы решить эту проблему, если бы люди продолжали работать и в более пожилом возрасте. В таком случае удалось бы зафиксировать долю трудоспособного возраста в общей продолжительности жизни. Однако этому мешает снижение среднего возраста выхода на пенсию среди мужчин (хотя исторически этот фактор оказывал меньшее влияние на продолжительность получения пенсии, чем рост ожидаемой продолжительности жизни)[251]. По мнению некоторых авторов, избежать роста налогов, идущих на покрытие пенсий (а также медицинской помощи пожилым), общество может, если найдет способ привязать годовые пенсионные выплаты каждой из возрастных когорт к ожидаемой продолжительности жизни в пожилом возрасте. Условно-накопительная пенсионная система Швеции обладает этим положительным свойством, хотя Швеция, как и другие страны ОЭСР, по-прежнему ищет решение проблемам, возникающим из-за финансирования медицинской помощи пожилому населению[252].

Заключение

Хотя исследователи еще только приступают к написанию глобальной истории частного и государственного социального страхования и социальной помощи, в данной главе нам без труда удалось привести наиболее очевидные факты, отражающие связь между экономической теорией и экономической историей в странах Северо-Атлантического региона. Следующая наиболее очевидная задача – вырваться за рамки европейского и североамериканского опыта и погрузиться в историю социального страхования и социальной помощи за пределами семьи в других странах.

Развитие частного страхования и благотворительности, облегчаемое укреплением правопорядка и ростом доходов, по всей видимости, происходило медленно и его объем оставался очень скромным. Рост государственной помощи не привел к вытеснению частной помощи, поскольку она во все времена лучше объяснялась моделью «подогретого» альтруизма, чем моделью альтруизма, полезность которого для индивида определяется совокупным уровнем помощи нуждающимся.

В настоящей главе приводятся некоторые предварительные оценки того, насколько система социального страхования и социальной помощи была эффективной в исторической ретроспективе. Во все века и до сего дня в обоих секторах упускались многие возможности расширить систему обеспечения с пользой для экономического роста. Об этих возможностях свидетельствует высокая предельная отдача от вложений в целый ряд сфер, в частности в накопление человеческого капитала. Работу частного сектора чрезвычайно осложняют «проблема безбилетника» при предоставлении социальной помощи, асимметрия информации на некоторых рынках добровольного страхования и, прежде всего, невозможность гарантировать соблюдение долгосрочных договоров о заимствовании, которые обязательно окупили бы частным заимодавцам их инвестиции в человеческий капитал. Работу государственного сектора осложняют проблемы организационного характера, «проблема безбилетника», а также сосредоточение политического влияния у особых групп интересов, чьи цели могут противоречить достижению максимальной социальной эффективности.

В течение тысячелетий развитие государственной системы социального страхования и помощи тормозилось, пока государство не сформировало фискальный потенциал, а масса населения не получила избирательные права. Благодаря этим двум обстоятельствам была открыта дорога к менее дорогостоящей, более эффективной и менее бюрократизированной государственной системе обеспечения. Развитие всеобщего образования и здравоохранения, финансируемых из налогов, обеспечили огромный прирост ВВП, как, возможно, и вспомоществование бедным на ранних исторических этапах. Однако начиная с 1960-х годов повышение социальных расходов все в меньшей степени шло на устранение неравенства в обществе, препятствующего экономическому росту. Все большая доля доставалась пожилому населению, все меньшая направлялась на помощь молодежи. В XXI столетии стремительное старение населения должно положить этому конец.

Литература

Грубер, Д. (2012). Государственные финансы и государственная политика. М.: Бюджет.

Масгрейв, Р., Масгрейв, П. (2009). Государственные финансы: теория и практика. М.: Бюджет.

Стиглиц, Дж. Ю. (1997). Экономика государственного сектора. М.: Изд-во МГУ; ИНФРА-М.

Acemoglu, D. and J.A.Robinson (2006). “Economic Backwardness in Political Perspective,” American Political Scienсe Review 100 (1): 115–131.

Adema, W., P.Fron, and M.Ladaique (2011). “Is the European Welfare State Really More Expensive? Indicators on Social Spending, 1980–2012; and a Manual to the OECD Social Expenditure Database (SOCX),” OECD Social, Employment and Migration Working Papers, No. 124, OECD Publishing. Available at http:// dx.doi.org/10.1787/5 kg2d2d4pbf0-en (accessed January 17, 2012).

Alesina, A., R.Baqir, and W.Easterly (1999). “Public Goods and Ethnic Divisions,” Quarterly Journal of Economics 114 (4): 1243–1284.

Alesina, A. and E. Glaeser (2004). Fighting Poverty in the US and Europe: A World of Difference. Oxford University Press.

Andreoni, J. (1988). “Privately Provided Public Goods in a Large Economy: The Limits of Altruism,” Journal of Public Economics 35 (1): 57–73.

–-. (1990). “Impure Altruism and Donations to Public Goods: A Theory of WarmGlow Giving,” Economic Journal 100 (401): 464–477.

–-. (2006). “Philanthropy,” in S.-C. Koln and J. Mercier Ythier (eds.), The Handbook of Giving, Reciprocity, and Altruism. Amsterdam: North-Holland, pp. 1201–1269.

Andreoni, J. and A. Payne (2011). “Crowding-Out Charitable Contributions in Canada: New Knowledge from the North” (November). Available at http://econ.ucsd.edu/~jandreon/research.htm (accessed June 24, 2013).

Andreoni, J., J. Smith, and D. Karp (2011). “Diversity and Donations: The Effect of Religious and Ethnic Diversity on Charitable Giving” (October). Available at http://econ.ucsd.edu/~jandreon/research.htm (accessed June 24, 2013).

Ansell, B. W. (2010). From the Ballot to the Blackboard: The Redistributive Political Economy of Education. Cambridge University Press.

Aslund, A. (1997). “Social Problems and Policy in Postcommunist Russia,” in E. B. Kapstein and M. Mandelbaum (eds.), Sustaining the Transition: The Social Safety Net in Postcommunist Europe. New York: Council on Foreign Relations, 124–146.

Baldwin, P. (1990). The Politics of Social Solidarity and the Bourgeois Basis of the European Welfare State, 1875–1975. Cambridge University Press.

Bird, R. M. (1971). “Wagner’s ‘Law’ of Expanding State Activity,” Public Finance/Finan-ces Publiques 26 (2): 1-26.

Boyer, G.R. (1989). “Malthus Was Right after All: Poor Relief and Birth Rates in Southeastern England,” Journal of Political Economy 97 (1): 93-114.

Carneiro, P. and J.Heckman (2003). “Human Capital Policy,” in J.Heckman and A. Krueger (eds.), Inequality in America: What Rolefor Human Capital Policies? Cambridge, MA: The MIT Press.

Carter, S., S. S. Gartner, M. R. Haines, A. L. Olmstead, R. Sutch, and G. Wright, eds. (2006). The Historical Statistics of the United States: Millennial Edition, 5 vols. Cambridge University Press.

Charities Aid Foundation (2010). The World Giving Index Available at www.cafon-line.org (accessed June 24, 2013).

Clark, R.L., L.A.Craig, and J.W.Wilson (2003). A History of Public Sector Pensions in the United States. Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press.

Costa, D.L. (1998). The Evolution of Retirement: An American Economic History, 1880–1990. University of Chicago Press.

Dahlberg, M., K. Edmark, and H. Lundqvist (2012). “Ethnic Diversity and Preferences for Redistribution,” Journal of Political Economy 120 (1): 41–76.

Dincecco, M. (2011). Political Transformations and Public Finances: Europe, 1650–1913. Cambridge University Press.

Dincecco, M. and G.Katz. (in press). “State Capacity and Long-Run Performance” Journal of Economic Growth.

Easterly, W. and R. Levine (1997). “Africa’s Growth Tragedy: Policies and Ethnic Divisions,” Quarterly Journal of Economics 112 (44): 1203–1250.

Espuelas, S. (2012). “Are Dictatorships Less Redistributive? A Comparative Analysis of Social Spending in Europe, 1950–1980,” European Review of Economic History 16 (2): 211–232.

Estrin, A. (1988). “Administrative Costs for Social Security Programs in Selected Countries,” Social Security Bulletin 51 (88): 29–31.

Fishback, P. V. (2010). “Social Welfare Expenditures in the United States and the Nordic Countries, 1900–2003,” NBER Working Paper No. 15982 (May).

Fishback, P.V. and M.A. Thomasson (2006). “Social Insurance and Public Assistance,” in Carter et al. Vol. II, pp. 2-693-2-835.

Flora, P., F. Kraus, and W. Pfenning (1983). State, Economy and Society in Western Europe,18i5-1975. Frankfurt: Campus Verlag.

Floud, R., R. W. Fogel, B Harris, and S. C. Hong (2011). The Changing Body: Health, Nutrition,and Human Development in the Western World since 1700. Cambridge University Press.

Garfinkel, I., L. Rainwater, and T Smeeding (2010). Wealth and Welfare States: Is America a Laggard or a Leader? Oxford University Press.

Giving USA Foundation (2010). Giving USA Annual Report 2010. Glenview: Giving USA Foundation.

Go, S. and P. H. Lindert (2010). “The Uneven Rise of American Public Schools to 1850,” Journal of Economic History 70 (1): 1-26.

Gordon, J. (1940). “Comparative Costs of Administering Public Assistance: An Analysis of the Administrative Expenses of 28 Public Assistance Agencies during 1938-39,” Social Security Bulletin 3 (2): 11–20.

Gruber, J. (2005). Public Finance and Public Policy. New York: Worth.

Huberman, M. (2008). “Ticket to Trade: Belgian Workers and Globalization Before 1914,” Economic History Review 61: 326–359.

–-. (2012). Odd Couple: International Trade and Labor Standards in History. New Haven, CT: Yale University Press.

Karlan, D. and J.A.List (2007). “Does Price Matter in Charitable Giving? Evidence from a Large-Scale Natural Field Experiment,” American Economic Review 97 (5): 1774–1793.

–-. (2012). “How Can Bill and Melinda Gates Increase Other People’s Donations to Fund Public Goods?” NBER Working Paper No. 17954 (March).

Kramer, M. (1997). “Social Protection Policies and Safety Nets in East-Central Europe: Dilemmas of the Postcommunist Transformation,” in E.B.Kapstein and M. Mandelbaum (eds.), Sustaining the Transition: The Social Safety Net in Postcommunist Europe. New York: Council on Foreign Relations, pp. 46-123.

Kristov, L., P. Lindert, and R. McClelland (1992). “Pressure Groups and Redistribution,” Journal of Public Economics 48 (2): 135–163.

Lee, C. (1998). “Rise of the Welfare State and Labor Force Participation of Older Males: Evidence from the Pre-Social Security Era,” American Economic Review 88 (2): 222–226.

–-. (2001). “The Expected Length of Male Retirement in the United States, 1850–1990,” Journal of Population Economics 14 (4): 641–650.

Lindert, K. A., E. Skoufias, and J. Shapiro (2006). “Redistributing Income to the Poor andthe Rich: Public Transfers in Latin America and the Caribbean,” World Bank, SP Discussion Paper 0605 (August).

Lindert, P.H. (1994). “The Rise of Social Spending, 1880–1930,” Explorations in Economic History 31 (1): 1-37.

–-. (1998). “Poor Relief before the Welfare State: Britain versus the Continent, 1780–1880,” European Review of Economic History 2 (2): 101–140.

–-. (2004). Growing Public: Social Spending and Economic Growth since the Eighteenth Century. 2 vols. Cambridge University Press.

–-. (2009). “Revealing Failures in the History of School Finance,” NBER Working Paper No. 15491 (November).

Lynch, J. (2001). “The Age-Orientation of Social Policy Regimes in OECD Countries,” Journal of Social Policy 30 (3): 411–436.

–-. (2006). Age in the Welfare State. Cambridge University Press.

Mackie, T T. and R. Rose (1991). The International Almanac of Electoral History, 3rd edn. London: Macmillan.

–-. (1997). A Decade of Election Results: Updating the International Almanac. Glasgow: University of Strathclyde, Centre for the Study of Public Policy.

Moene, K. O. and M. Wallerstein (2001). “Inequality, Social Insurance, and Redistribution,” American Political Science Review 95: 859–874.

Musgrave, R. and P. B. Musgrave (1989). Public Finance in Theory and Practice, 5th edn. New York: McGraw-Hill.

Musgrave, R.A. and J.M.Culbertson (1953). “The Growth of Public Expenditures in the United States,” National Tax Journal 6 (2) 97-115.

North, D. C. (1981). Structure and Change in Economic History. New York: W. W. Norton.

–-. (1990). Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge University Press.

Organisation for Economic Cooperation and Development (OECD) (1985). Social Expenditure 1960–1990. Paris: OECD.

–-. (2008). Growing Unequal? Income Distribution and Poverty in OECD Countries. Paris: OECD.

Olson, M. (1965). The Logic of Collective Action: Public Goods and the Theory of Groups. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Reinhardt, U. E. (2000). “Health Care for the Aging Baby Boom: Lessons from Abroad,” Journal of Economic Perspectives 14 (2): 71–84.

Reynolds, M. and E. Smolensky (1977). Public Expenditures, Taxes, and the Distribution of Income: The United States, 1950, 1961, 1970. New York: Academic Press.

Rotemberg, J. J. (2011). “Charitable Giving when Altruism and Similarity Are Linked,” NBER Working Paper No. 17585 (November).

Stiglitz, J. E. (2000). Economics of the Public Sector, 3rd edn. New York: W. W. Norton.

US Census Bureau (1973). Statistical Abstract of the United States.

–-. (1976). Historical Statistics of the United States, Bicentennial Edition.

Van Leeuwen, M. H. D. (2000). The Logic of Charity: Amsterdam 1800–1850. Houndmills and New York: Macmillan.

–-. (2012). “Guilds and Middle-Class Welfare, 1550–1800: Provisions for Burial, Sickness, Old Age, and Widowhood,” Economic History Review 65 (1): 61–90.

Williamson, J. G. (1990). Coping with City Growth during the British Industrial Revolution. Cambridge University Press.

Woodlander, S., T.Campbell, and D.U.Himmelstein (2003). “Costs of Health Care Administration in the United States and Canada,” New England Journal of Medicine 349 (8): 768–775.

15. Капитализм и благосостояние человека

Леандро Прадос де ла Эскосура

КАК ИЗМЕНИЛОСЬ благосостояние с развитием капитализма в последние полтора столетия? Насколько оно выросло в развитых капиталистических странах Западной Европы и регионах расселения европейцев, а также в Японии (сокращенно – в странах ОЭСР, если брать состав организации до 1994 года) по сравнению с остальным миром? Внесли ли социальные расходы вклад в повышение уровня человеческого развития в странах ОЭСР? И если внесли, то какой? Насколько велико благосостояние на ранних этапах экономического развития в капиталистических странах по сравнению с социалистическими странами? Все это важные вопросы, требующие ответов, – и дать ответы должно историческое исследование.

Размытость понятия «капитализм» затрудняет всякую попытку оценить его воздействие на благосостояние людей. И все же споры по этому вопросу не утихают. Самый короткий список характеристик капитализма, по-видимому, включает использование рынка как основного способа размещения благ и факторов производства, а также преобладание частной собственности на ресурсы (Engerman 1997)[253]. Считается, что распространение капитализма связано с установлением свободных рынков и свободы контрактов, то есть с отсутствием вмешательства в решения частных агентов («отрицательной» экономической свободой). Однако усиление государственного вмешательства в экономику и возникновение социального государства не вписываются в подобную картину, что еще больше усложняет всякую оценку долгосрочного воздействия капитализма на благосостояние человека (Pryor 2010; Frieden 2006; гл. 12 настоящего тома). Хорошую возможность оценить достижения и недостатки разных видов капитализма дает возникновение после Первой мировой войны командных экономических систем (социализм, фашизм).

Оценивая воздействие капитализма на благосостояние, экономические историки долгое время уделяли главное внимание вопросу о том, как менялся уровень жизни в ходе британской промышленной революции. В исторической литературе этот ранний опыт современного экономического роста, как правило, оценивается отрицательно (так называемая пессимистическая гипотеза, по большому счету уходящая корнями в выдвинутый Марксом тезис об обнищании пролетариата) (Allen 2007; Feinstein 1998; Hartwell and Engerman 2003). Даже самые оптимистически настроенные экономические историки подчеркивают: несмотря на непрерывный экономический рост с конца XVIII века, уровень жизни рабочих начал существенно повышаться лишь в 1820-е годы (Lindert and Williamson 1983). Систематическое исследование уровня заработной платы подтвердило, что эти пессимистические оценки верны и для других стран и регионов. В доиндустриальной Европе (за исключением Англии и Нидерландов) уровень жизни стагнировал, пока в начале XIX века не начался его постоянный рост, связанный с индустриализацией, и не наметилось сильное отставание остального мира, в особенности Китая (Allen 2001; Allen et al. 2011; Liand Van Zanden 2010; Pomeranz 2000). Правда, с этой точкой зрения согласны не все (см.: Broadberry and Gupta 2006 и Maddison 2006).

Помимо индустриализации внимания заслуживает и воздействие, которое оказала на уровень благосостояния интеграция рынков товаров и факторов производства (то есть глобализация). Она не только привела к повышению уровня экономической активности в затронутых ею странах и регионах, а соответственно, и более высокому уровню дохода на душу населения. Она увеличила относительную отдачу на такой фактор производства, как труд, в то время имевшийся в изобилии (например, в Европе и Восточной Азии XIX века). Глобализация привела к снижению неравенства в доходах, чему также способствовала массовая миграция (Lindert and Williamson 2003; O’Rourke and Williamson 1999). Сравнение доиндустриальной и индустриальной эпохи приводит к выводу, что глобализация и экономический рост вызвали повсеместное повышение благосостояния, что выразилось и в росте среднего дохода, и в росте равенства (O’Rourke and Williamson 2005).

Эмпирические данные по уровню благосостояния и экономическому прогрессу доступны с начала XIX века и с течением времени они охватывают все более широкий круг стран. Так, в Западной Европе и ее «ответвлениях» на протяжении последних 200 лет уровень реальной заработной платы постоянно повышался. О росте благосостояния в современную эпоху также можно судить, опираясь на (грубую) оценку реального уровня ВВП на душу населения (Maddison 2010). Хотя споры, насколько этот показатель отражает благосостояние, не утихают, его продолжают широко применять (Engerman 1997).

Отмечалось несколько противоречий между альтернативными методами измерения благосостояния. В частности, тренды реальных зарплат, то есть доходов тех, кто находится в нижней части распределения, не совпадают с трендами среднего душевого дохода[254]. В действительности в низкой корреляции этих двух показателей нет ничего необычного, поскольку они относятся к разным составляющим дохода. Реальные зарплаты отражают отдачу на труд, а ВВП – отдачу на все факторы производства и, если только распределение дохода не остается неизменным во времени, нет никакой причины, чтобы они росли одинаковыми темпами (Williamson 2002)[255]. На самом деле, приблизительную оценку долгосрочных изменений в неравенстве можно получить, если сравнить уровень ВВП на душу населения (или, лучше всего, на душу занятого населения) с реальной заработной платой (это отношение называется коэффициентом Уильямсона). Коэффициент Уильямсона служит хорошим критерием функционального распределения дохода и, если считать дисперсию душевого дохода на каждый отдельный фактор (труда, капитал, землю) неизменной, также и распределения дохода между отдельными людьми. Насколько можно судить по обрывочным эмпирическим данным, вплоть до начала XX века в европейских странах функциональное распределение дохода хорошо отражало тенденции в распределении личного дохода (Dumke 1988; Prados de la Escosura 2008; Waldenstrom 2009). Существующие оценки показывают, что в течение XX века повсеместно действовала долгосрочная тенденция к снижению неравенства доходов, оформившаяся в начале-середине века и окончившаяся к 1980-м годам (Van Zanden et al. 2013).

Скорректировать душевой доход на уровень благосостояния и путем умножения душевого ВВП на уровень неравенства учесть распределение дохода впервые предложил Амартия Сен (Sen 1973) – Этот подход был использован в первых выпусках «Отчета о развитии человечества» (см.: UNDP 1993) – Поскольку исторических оценок распределения личного дохода в разных странах крайне недостаточно, долгосрочные тенденции неравенства можно оценить, соединив существующие оценки распределения личного дохода (к примеру, коэффициент Джини) с коэффициентом Уильямсона (или использовав в качестве критерия неравенства данные о распределении населения по физическому росту). Таким образом, основываясь на данных Мэддисона (Maddison 2010) о реальном душевом ВВП и коэффициентах Джини (или псевдокоэффициентах Джини), для регионов мира можно рассчитать историческую оценку благосостояния по методологии Сена, или уровень душевого дохода с поправкой на уровень неравенства (по формуле ВВП, умноженное на один минус коэффициент Джини). На рис. 15.1 представлены долгосрочные тенденции душевого ВВП с поправкой на неравенство для регионов мира. Хотя уровень благосостояния по методологии Сена во всех регионах увеличился, это увеличение меньше, чем в уровне душевого ВВП (1,2 % в год по сравнению с 1,5 % в год в 1870–2007 годах), причем разница эта преимущественно накопилась в эпоху до 1950 года. Кроме того, если для измерения использовать душевой ВВП с поправкой на уровень неравенства, то можно заключить, что разрыв между развитыми и развивающимися регионами расширялся, так как в странах ОЭСР с начала XX века вплоть до его окончания уровень неравенства снижался в отличие от развивающихся регионов, где он оставался высоким. На самом деле, в то время как в Западной Европе наметилась тенденция к сокращению отставания от США, Канады и Австралии по индексу благосостояния Сена, а в 1970-е годы такая же тенденция оформилась и в Азии, отставание Латинской Америки и Африки все возрастало. Относительное положение Восточной Европы ухудшилось после падения коммунизма, в результате как экономической стагнации, так и роста неравенства.

На более длительном историческом отрезке (последние пятьсот лет) эмпирические данные указывают, что индустриализация и глобализация оказали на благосостояние долгосрочное положительное воздействие не только путем повышения доходов, но и путем снижения неравенства.

РИС. 15.1

Уровень благосостояния по методологии Сена (реальный душевой ВВП с поправкой на неравенство) для регионов мира

В раннее новое время в Европе неравенство выросло, снизившись лишь в новейшее время, а именно в XX веке (Alvarez-Nogal and Prados de la Escosura 2013; Hoffman et al. 2002; O’Rourke and Williamson 2005). Недавние исследования, посвященные доле богатых в суммарных доходах населения, подтверждают, что на всем протяжении последних ста лет как в развитых, так и в развивающихся странах действовала устойчивая тенденция к снижению неравенства, даже несмотря на то что после 1990 года эта тенденция переломилась (Atkinson, Piketty, and Saez 2011). Эти наблюдения позволяют утвердительно ответить на вопрос, привела ли промышленная революция к повышению уровня жизни. Вместе с тем они не отвечают на вопрос, мог ли уровень жизни повыситься еще сильнее, если бы установились альтернативные режимы.

До сих пор говорилось об измерении благосостояния с помощью реальных зарплат и реального душевого ВВП с поправкой на уровень неравенства. Но по общему убеждению, человеческое благосостояние слагается из нескольких составляющих, помимо душевого дохода (и его распределения). На самом деле первые попытки найти более разносторонний показатель уровня жизни относятся к эпохе, когда современная система национальных счетов только зарождалась. Чтобы преодолеть жесткие ограничения, которые накладывает на измерение благосостояния концепция ВВП, использовались такие показатели, как детская смертность, ожидаемая продолжительность жизни при рождении, уровень грамотности взрослого населения, охват школьным образованием – по отдельности или в составе индексов (физического качества жизни, удовлетворения базовых потребностей и, если брать самый последний пример, человеческого развития). Таким образом, далее применяется многомерный подход к измерению благосостояния, основанный на показателе человеческого развития и таких его составляющих, как состояние здоровья и уровень знаний. Согласно определению человеческое развитие – это «процесс расширения возможностей выбора» (UNDP 1990: 10), а именно возможностей жить здоровой жизнью, приобретать знания и иметь достойный уровень жизни, благодаря которым люди могут «вести такую жизнь, которую у них есть основание ценить» (Sen 1997).

Сначала я обрисую основные тенденции в человеческом развитии на уровне мира и его главных регионов. Затем я рассмотрю, как с точки зрения человеческого развития отличаются свободно-рыночный и регулируемый капитализм, а также общества с рыночной (капиталистической) и командной (социалистической) экономикой на ранних этапах своего экономического развития. Наконец, я проанализирую, какой вклад в суммарный уровень человеческого развития вносит каждая из составляющих и насколько они помогают понять наблюдаемые различия между Западом и остальным миром.

Что касается выбора периода рассмотрения, то 1870-е годы представляются подходящей отправной точкой. Отчасти причина в том, что данные за более ранние десятилетия крайне скупы. Кроме того, именно в этот момент в Западной Европе и похожих на нее США, Канаде, Австралии, Аргентине начало улучшаться состояние здоровья широких слоев населения (в значительной степени это было обусловлено распространением микробной теории инфекционных заболеваний в 1880-е годы) и появляться система массового образования (Benavot and Riddle 1988; Lindert 2004). Также в конце XIX века в Западной Европе и ее «ответвлениях» начали расширяться социальные расходы (Lindert 2004; Riley 2001).

Стоит отметить несколько основных выводов, вытекающих из данных. Существенное повышение человеческого развития в мире наблюдается после 1870 года и в особенности после 1913 года. Хотя в абсолютном выражении разрыв между передовыми капиталистическими странами (ОЭСР) и остальным миром увеличился, в период с 1913 по 1970 год практически все развивающиеся регионы до некоторой степени сократили относительную дистанцию со странами ОЭСР. В последние сорок лет динамика различных регионов сильно разнилась. Азия во главе с Китаем и Индией и в меньшей степени Латинская Америка и Северная Африка смогли сократить отставание, тогда как Центральная и Восточная Европа (включая Россию) и Африка южнее Сахары его увеличили.

Наибольшего прогресса в области человеческого развития Запад добился в эпоху регулируемого капитализма, и особую роль в этом прогрессе, по всей видимости, сыграли государственное здравоохранение и образование. Что касается социалистических стран, то до конца 1960-х годов они не уступали капиталистическим экономикам в области человеческого развития, и в ряде случаев социализм имел явный успех, позволив поднять здравоохранение и образование с изначально низких уровней. В особенности это относилось к Советскому Союзу и коммунистическим или социалистическим режимам Центральной и Восточной Европы. Это позволяет понять, почему коммунизм выглядел привлекательно для африканских и азиатских государств, получивших независимость в середине столетия. Однако с конца 1960-х годов разрыв стал стремительно нарастать: относительный прогресс в ожидаемой продолжительности жизни и уровне душевого дохода остановился, и процесс догоняющего развития сменился увеличивающимся отставанием. Из этой тенденции выбивается Куба с ее успехами в увеличении продолжительности жизни и уровня образования. Не следует ли из этого, что между свободой и обеспечением государственных благ существует противоречие, по крайней мере на ранних этапах истории? Концепция человеческого развития отрицает такое противоречие, так как в качестве конечной цели принимает индивидуальный выбор и свободу человека. Таким образом, строго формальное определение человеческого развития низводит достижения коммунистических (и любых других тоталитарных) режимов до обеспечения лишь «базовых потребностей».

По всей видимости, ограниченный успех догоняющего развития на периферии в период до 1970 года основывался на прогрессе в образовании и в меньшей степени ожидаемой продолжительности жизни при рождении. С тех пор по индексу долголетия все регионы незападного мира стали отставать от стран ОЭСР. Первый эпидемиологический переход был в основном связан со снижением детской смертности, а не с повышением продолжительности жизни пожилого населения. Второй эпидемиологический переход на Западе был связан с опережающим повышением ожидаемой продолжительности жизни и увеличением доли «здоровой» жизни. В остальном мире существенный рост долголетия был достигнут только в эпоху первого перехода. Это во многом и объясняет, почему остальному миру не удалось догнать Запад, несмотря на ускоренный рост душевого дохода на рубеже XX и XXI веков.

Как измерить уровень человеческого развития

Различные составляющие объединяются в индекс в редуцированном виде: в качестве критерия здоровья населения используется ожидаемая продолжительность жизни при рождении, доступ к знаниям измеряется с помощью образовательных показателей (охвата школьным образованием и уровня грамотности), а все прочие составляющие благополучия измеряются с помощью дисконтированного душевого дохода (Anand and Sen 2000; UNDP 2001: 240).

Важна методика измерения этих параметров человеческого развития. Обычно исходные данные о социальных переменных (ожидаемая продолжительность жизни, охват школьным образованием) используются в непреобразованном виде (см., например, Acemoglu and Johnson 2007; Becker, Philipson and Soares 2005; Lindert 2004). Однако для того, чтобы социальные переменные, обычно имеющие форму асимптоты, можно было использовать для расчета индекса человеческого развития, ученые предложили привести их к индексной форме методом линейного преобразования. Это позволяет расширить область значений индекса за счет уменьшения знаменателя. Каждый показатель переводится из первоначальных единиц измерения (x) к индексному виду (I) по следующей формуле:

где M_0 и M— максимальные и минимальные значения показателя, или целевые ориентиры. Таким образом, каждый показатель лежит в промежутке между 0 и 1[256].

Далее, индекс человеческого развития вычисляется как геометрическое среднее из преобразованных значений этих показателей с равным весом, поскольку каждая из составляющих считается обязательной. Обозначив преобразованные нелинейные значения ожидаемой продолжительности жизни и уровня образования, соответственно, как ОПЖР и УО, а душевой доход с поправкой на неравенство как ДН, индекс человеческого развития можно вычислить по формуле:

ГИЧР = ОПЖР1/3 УО1/3 ДН1/3 [2]

Использование линейного преобразования для социальных показателей (кроме дохода) при расчете традиционного ИЧР (UNDP 2010) вызывает, однако, серьезные трудности при сравнении темпов уровней человеческого развития в разных странах и разные периоды. В линейно преобразованных данных абсолютный прирост не зависит от уровня показателя, при этом одинаковые абсолютные приросты отражают разные приросты в первоначальных данных. В результате кажется, что страны с более низким уровнем человеческого развития добиваются большего прогресса. На самом деле, индекс не должен был бы обладать таким свойством, поскольку, говоря словами Сена (Sen 1981: 292), «…чем выше уровень долголетия, тем большим успехом можно считать его дальнейшее повышение».

Еще ясней становится, сколь жесткие ограничения накладывает линейное преобразование, если принять во внимание качественную сторону показателей. Продолжительность жизни при рождении, уровень грамотности и охват школьным образованием – это лишь очень грубые показатели «долгой и здоровой жизни» и доступа к знаниям, которые в конечном счете и являются целью человеческого развития. К сожалению, информация об ожидаемой продолжительности жизни с поправкой на состояние здоровья и об уровне образования с поправкой на его качество доступна лишь для сравнительно недавнего периода. Исследования последних двух десятилетий приводят к выводу, что годы здоровой жизни повышаются с ростом суммарной продолжительности жизни, а с увеличением ожидаемой продолжительности жизни снижается степень инвалидизации в той же возрастной когорте (Salomon et al. 2012). Схожим образом качество образования, если измерять его как уровень когнитивных навыков, повышается более чем пропорционально с увеличением количественных характеристик образования (общего уровня грамотности и охвата образованием) (Hanushek and Kimko 2000). В результате чем больше продолжительность жизни и обучения, тем лучше состояние здоровья и образования в детском и взрослом возрасте (этот вывод верен как для временной, так и для пространственной статистической выборки).

Практическое решение проблемы, возникающей при линейном преобразовании данных, предложил Каквани (Kakwani 1993). Он построил нормализованный индекс, основанный на функции достижений, со следующим свойством: чем выше уровень развития, на котором находится страна, тем больше в абсолютном выражении ее прогресс.

где x — уровень жизни в стране, М и М_0 — максимальные и минимальные значения уровня жизни соответственно (log означает натуральный логарифм).

Эта формула означает, что первоначальные значения социальных показателей индекса (кроме дохода) преобразуются не линейно (как в выражении 1), а с помощью выпуклой функции (выражение 3). Таким образом, по мере количественного увеличения показателя его качественная составляющая растет более чем пропорционально[257].

Тренды ИЧР

Данные свидетельствуют о долгосрочной тенденции к повышению уровня человеческого развития. В период с 1870 по 2007 год он увеличился в шесть раз, то есть в среднем рос на 1,3 % в год. Можно выделить три основных этапа: во-первых, этап устойчивого, но умеренного прогресса, продлившийся до 1913 года; во-вторых, этап ускорения прогресса между 1913 и 1970 годом (не включая период Второй мировой войны); в-третьих, этап торможения в 1970-1980-е годы и возобновления роста начиная с 1990-х годов.

РИС. 15.2 Мировой индекс человеческого развития, 1870-2007

Тенденции, наблюдающиеся в уровне человеческого развития, не вполне соответствуют тенденциям реального душевого ВВП (рис. 15.3). Если говорить конкретнее, глобализация экономической жизни оказывала сильнейшее влияние на рост душевого дохода (Lindert and Williamson 2003), но не столь значимое на прогресс в человеческом развитии. Парадоксальное отсутствие связи между уровнем человеческого развития и душевым доходом отмечается в период перед Первой мировой войной. Хотя в конце XIX века наметился масштабный прогресс в области здоровья, вызванный распространением микробной теории инфекционных заболеваний (Riley 2001), а также большой шаг вперед сделало начальное образование (Benavot and Riddle 1988), в эпоху либерального капитализма прогресс в показателях человеческого развития отставал от экономического прогресса, обусловленного глобализацией и индустриализацией.

РИС. 15.3

Темпы роста мирового уровня человеческого развития и душевого ВВП, 1870–2007 (в %)

Медленное улучшение человеческого развития, характерное для конца XIX века, по всей видимости, связано с отрицательным воздействием урбанизации на ожидаемую продолжительность жизни и недостаточностью государственной политики в сфере образования и здравоохранения (Easterlin 1999; Lindert 2004). Еще примечательней второе обстоятельство: несмотря на стагнацию или даже сокращение реального душевого ВВП в межвоенную эпоху, на которую пришелся кризис глобализации, уровень человеческого развития продолжал устойчиво повышаться. В период экономического кризиса с 1914 по 1950 год число стран, где применялись новые практики в области здравоохранения и образования, постоянно увеличивалось. Можно ли допустить, что глобализация экономики оказала на человеческое развитие отсроченное воздействие? После 1950 года уровень человеческого развития повышался параллельно росту мировой экономики, хотя относительная скорость повышения была меньше в «золотую эпоху» 1950–1973 годов, как и после 2000 года.

РИС. 15.4

Относительный уровень человеческого развития в развивающихся регионах, 1870–2007 (ОЭСР = 1)

Глубже разобраться в мировых тенденциях человеческого развития можно сопоставив абсолютные показатели различных регионов между собой, а также с показателями ОЭСР (рис. 15.4). Усиливался ли с течением времени разрыв по уровню человеческого развития между ОЭСР и остальным миром? Ответ – нет. До 1913 года положение остального мира по сравнению с ОЭСР не менялось, а впоследствии оно начало улучшаться – более быстрыми темпами перед 1970 годом (не учитывая период Второй мировой войны) и более слабыми впоследствии. После 1970 года сокращение отставания от стран ОЭСР резко замедлилось, и в 2007 году показатель остального мира составлял лишь 50 % от показателя ОЭСР. В целом страны периферии гораздо больше преуспели в сокращении отрыва от стран центра по уровню человеческого развития, чем по уровню душевого дохода (Prados de la Escosura 2013b). В итоге к 2007 году по уровню человеческого развития остальной мир достиг показателей ОЭСР 1950 года, тогда как по уровню реального душевого ВВП – лишь 1938 года.

По своей долгосрочной динамике ИЧР развивающиеся регионы сильно различаются. Латинской Америке удавалось догонять ОЭСР вплоть до 1980 года, хотя в первой половине XX века процесс этот шел быстрее. В Африке устойчивое повышение ИЧР и сокращение отставания от ОЭСР происходило в 1920-1970-е годы. После 1980 года в Северной Африке этот процесс замедлился, а в Африке южнее Сахары и вовсе прекратился. В Азии, изначально находившейся на низкой стартовой позиции, ИЧР значительно повышался до 1970 года; новый этап роста начался на заре XXI века. Так как Центральная и Восточная Европа отставала от стран ОЭСР, а Азия (и в особенности Китай) и Северная Африка к ним приближались, с 1970-х годов наблюдался процесс конвергенции этих регионов, а также Латинской Америки, тогда как Африка южнее Сахары оставалась все больше позади.

Чем объяснить то, что богатым капиталистическим экономикам лучше удавалось повышать свой уровень человеческого развития? Ряд авторов доказывали, что системные провалы рынка делают необходимым государственное вмешательство, поскольку сам рынок не стал бы инвестировать в профилактику болезней, поощрять население к прививкам и стимулировать медицинские исследования (Easter-lin 1999). Сыграло ли вмешательство государства, расширение социальных расходов и учреждение государства всеобщего благосостояния ключевую роль в росте благополучия в странах ОЭСР? Линдерт (Lindert 2004: 20–21, 188; см. также его гл. 14 настоящего тома) связывает повышение относительного уровня социальных расходов с глобализацией, экономическим ростом, демократизацией и ростом долголетия. Отмечая связь между глобализацией и социальными расходами, авторы отталкиваются от того, что международная интеграция рынков повышает для стран внешнеэкономические риски и, следовательно, граждане начинают требовать руководящей роли государства в системе социальной защиты (Rodrik 1997). В эпоху первой глобализации (1870–1913) жизнь европейских рабочих стала зависеть от перипетий международной торговли. Чувствуя неопределенность, они требовали от государства создать систему социальной защиты и принять участие в «соглашениях между трудом и капиталом» (Huberman and Lewchuk 2003). Поэтому глобализация и социальная защита, по всей видимости, развиваются параллельно (Huberman 2012; см. также гл. 13 настоящего тома), а расширение свободы рынков коррелирует с экономическим процветанием и демократией.

РИС. 15.5

Индекс человеческого развития (по вертикали) и социальные трансферты (в % от ВВП, по горизонтали), выборка стран ОЭСР, 1880-2000

Повышали ли социальные расходы долголетие и уровень образованности населения, и, следовательно, уровень человеческого развития? На рис. 15.5 представлена диаграмма рассеяния, отражающая уровень человеческого развития в зависимости от уровня трансфертов (то есть всех социальных расходов, кроме вложений в образование) в процентах от ВВП для выборки из стран ОЭСР[258]. Диаграмма указывает на положительную нелинейную связь между расширением социальных расходов и человеческим развитием, причем связь эта становится пологой по достижении довольно низкого порога социальных трансфертов (в процентах от ВВП). Точки, расположенные в левой части диаграммы, показывают, что небольшие изменения в уровне социальных трансфертов сочетаются с большим увеличением ИЧР. Чем правее, тем с меньшими положительными изменениями в ИЧР связаны изменения в уровне социальных трансфертов. После того как социальные трансферты достигают 25 % от ВВП, кривая становится все более плоской, и при уровне более 30 %, по-видимому, отношение становится отрицательным.

Расширение государства всеобщего благосостояния в капиталистических странах совпало по времени с возникновением социализма как альтернативной экономической и общественной системы[259]. К каким выводам приводит сравнение капитализма и социализма? Часто утверждалось, что на ранних этапах экономического развития социалистическая система превосходит капиталистическую в прогрессе человеческого благополучия и в особенности его составляющих, отличных от дохода. Бросив беглый взгляд на данные Советского Союза, можно убедиться, что значительное повышение индекса человеческого развития произошло в 1920-1960-е годы, что позволило быстро сократить отставание от ОЭСР. После 1960-х годов прогресс, однако, уступил место стагнации, а с 2000-х годов, если сравнивать со странами ОЭСР, – резкому спаду, особенно сильному в 1990-е годы. Значительные достижения в области здравоохранения и образования, которые приводили к росту ИЧР в Советском Союзе до середины 1960-х годов и сокращали его отставание от стран ОЭСР, также можно наблюдать и в странах Центральной и Восточной Европы после 1950 года.

Более того, успехи в повышении долголетия и образовании, достигнутые Советским Союзом в середине XX века, сделали его после Второй мировой войны привлекательной моделью для новых независимых государств Азии и Африки, перед которыми стояла задача удовлетворить базовые человеческие потребности (Collier and O’Connell 2008; Ivanov and Peleah 2010). После революции 1959 года Куба, единственный пример социалистического эксперимента в Новом Свете, добилась большого повышения ИЧР. В основном оно было обеспечено составляющими, отличными от дохода. Что касается Азии, ИЧР значительно повысился в Китае в первой половине XX века. Его ускоренный рост начался при социализме и продолжался до 1960-х годов, а затем возобновился в 1990-е годы, после начала экономических реформ. Тем не менее попытки социальной инженерии в эпоху «культурной революции» в Китае и правления красных кхмеров в Камбодже обернулись бедствием для человеческого развития. В Индокитае социалистический эксперимент принес относительный успех лишь в конце XX века, когда в результате институциональных реформ была проведена либерализация экономики. Так, Вьетнам, Лаос и Камбоджа начали догонять средний восточноазиатский уровень лишь после 1990 года. В Африке южнее Сахары социалистические эксперименты не дали результатов в области человеческого развития, что иллюстрируют примеры Бенина, Эфиопии, Конго, Анголы и Мозамбика. Как, по-видимому, показывает опыт тропической Африки, политико-экономические искажения, в частности возникающие из-за отказа от рыночного размещения ресурсов, отрицательно связаны с индексом экономического развития (Prados de la Escosura 2013a). Из этой предварительной оценки можно сделать вывод, что нигде в развивающемся мире, за исключением России середины XX столетия и Кубы, социализм не имел преимущества в повышении уровня человеческого развития.

Упрощенный подход к «измерению» уровня человеческого развития, применявшийся до сих пор, не берет в расчет агентность[260] и свободу человека. Без учета агентности, то есть способности человека преследовать и достигать цели, которые он имеет основание желать, и без учета личной свободы индекс человеческого развития превращается в индекс «базовых потребностей» (Ivanov and Peleah 2010). Следовательно, чтобы всесторонне отразить человеческое развитие, нужно принять во внимание, насколько люди могут реализовывать свой политический потенциал и влиять на решения в обществе (Cheibub 2010; Dasgupta and Weale 1992). Вместе с тем после 1950 года между ИЧР и индексом демократизации наблюдается корреляция, и она становится тем сильнее, чем выше уровень соответствующих индексов (о чем свидетельствует положительный знак при квадратичном члене регрессионного уравнения, рис. 15.6)[261].

Эта оговорка особенно уместна при сопоставлении капитализма и социализма. Строго говоря, поскольку в социалистических странах индивидуальный выбор ограничивается – коллективизация, принудительная индустриализация и политические репрессии отрицательно воздействуют на агентность и свободу человека, – их достижения в области здоровья и образования граждан следует оценивать скорее как достижения в удовлетворении «базовых потребностей» человека, а не в области человеческого развития (Ivanov and Peleah 2010). С такой точки зрения гибель социализма после 1989 года следовало бы оценивать как фактор повышения уровня человеческого развития (Brainerd 2010a). Те же рассуждения верны и применительно к фашизму, а также другим тоталитарным режимам в рамках капитализма.

РИС. 15.6

Индекс человеческого развития (по вертикали) и индекс демократизации (по горизонтали) в мире, 1950-2007

Факторы роста уровня человеческого развития

Долгосрочное повышение уровня человеческого развития обеспечивается главным образом за счет прогресса составляющих, отличных от дохода – продолжительности жизни и образования. Индекс ожидаемой продолжительности жизни при рождении и индекс образования, рассчитанные по методологии Каквани, на протяжении рассматриваемого периода устойчиво повышались в разных регионах мира. Исключение составляли Центральная и Восточная Европа после 1960-х годов и Африка южнее Сахары после 1980-х, где индекс ожидаемой продолжительности жизни практически не менялся. Тем не менее по темпам повышения этих показателей остальной мир отставал от стран ОЭСР и либо вообще перестал сокращать разрыв (по индексу ожидаемой продолжительности жизни после 1970 года), либо не смог его до конца ликвидировать (рис. 15.7 и 15.8).

Можно проанализировать, какой вклад в итоговый прирост гибридного индекса человеческого развития (ГИЧР) вносят входящие в него показатели – ожидаемая продолжительность жизни при рождении (ОПЖР)

РИС. 15.7

Индекс ожидаемой продолжительности жизни в регионах мира, 1870–2007 (по методике Каквани, ОЭСР =1)

РИС. 15.8

Индекс образования в регионах мира, 1870-2007

(по методике Каквани, ОЭСР =1)

и доход с учетом неравенства (ДН). Раскладывая выражение [2] выше на приросты факторов (обозначаются строчными буквами):

Оказывается, что основной вклад в течение рассматриваемого периода вносили социальные показатели: ожидаемая продолжительность жизни была движущей силой в 1920-1940-е годы, а уровень образования определял итог в 1930-е, 1950-е и 1990-е годы (рис. 15.9).

Рост ожидаемой продолжительности жизни был вызван распространением профилактических мероприятий по борьбе с болезнями (Preston 1975; Riley 2005), техническим прогрессом в медицине (начало применения вакцин в 1890-е годы, сульфамидных препаратов в 1930-е годы и антибиотиков в 1950-е годы для лечения инфекционных заболеваний) (Easterlin 1999; Jayachandran, Lleras-Muney, and Smith 2010) и созданием государственной системы здравоохранения (Cutler and Miller 2005; Loudon 2000). Эти факторы стали ключевой предпосылкой эпидемио – логического перехода, в процессе которого смертность постоянно снижалась, выживаемость повышалась, а инфекционные заболевания в качестве главной причины заболеваемости и смертности уступили место хроническим болезням (Omran 1971; Riley 2005).

Почему к середине XX века повышение продолжительности жизни перестало вносить такой же ощутимый вклад в человеческое развитие? Яснее всего это становится, если сравнить опыт ОЭСР и остального мира. В случае развитых стран повышение продолжительности жизни было движущей силой роста ИЧР начиная с 1880 года (за исключением 1960-х годов) (рис. 15.10). Устойчивый прогресс в ожидаемой продолжительности жизни конца XX – начала XXI века связан с увеличением доли здоровых лет в общей продолжительности жизни до 90 %, произошедшим в странах ОЭСР на рубеже веков[262]. Таким образом, в странах ОЭСР наблюдается второй эпидемиологический переход, в процессе которого снижается смертность среди пожилого населения. Он обусловлен достижениями в лечении сердечно-сосудистых заболеваний и предшествовавшим улучшением здоровья и питания этой части населения в детском возрасте (Eggleston and Fuchs 2012).

РИС. 15.9

Факторы роста индекса человеческого развития в мире, 1870–2007 (%)

РИС. 15.10

Факторы роста индекса человеческого развития в странах ОЭСР, 1870–2007 (%)

РИС. 15.11

Факторы роста уровня человеческого развития в остальном мире, 1870–2007 (%)

Эти успехи в области здоровья не только увеличили продолжительность жизни, но и увеличили долю здоровых лет (Salomon et al. 2012).

Что касается остального мира, при всей значительности роста ожидаемой продолжительности жизни в 1913–1970 годах он не играл слишком большой роли в повышении ИЧР, особенно после 1970 года. Дело в том, что по завершении первого эпидемиологического перехода индекс ожидаемой продолжительности жизни, по всей видимости, замедлился, а главным фактором долгосрочного повышения ИЧР стало образование (рис. 15.11).

Сильней всего дистанция между остальным миром и странами ОЭСР сокращалась в период с 1913 по 1970 год и особенно быстро – в межвоенный период и 1950-е годы, когда Третий мир по большей части находился под властью колониальных империй. Ключевым фактором резкого замедления догоняющего развития после 1970 года стала ожидаемая продолжительность жизни. Это подтверждает точку зрения, согласно которой прогресс технологий и научных знаний в сфере здравоохранения, быстрее происходивший в развитом мире, усиливал неравенство между странами (Cutler, Deaton, and Lleras-Muney 2006: 117). Лишь после 2000 года сокращение дистанции возобновилось, и его главным фактором стал душевой доход.

Прояснить картину можно взглянув на динамику периферии в региональном разрезе. Основное повышение ИЧР в Восточной и Центральной Европе (включая Россию) произошло до 1970 года, и самое сильное – в 1890-е годы и в 1920-1950-е годы, когда дистанция с центром сокращалась быстрее всего. После 1970 года темпы человеческого развития рухнули и отставание от стран ОЭСР стало нарастать, начав лишь немного сокращаться после 2000 года. Основным фактором было образование, за исключением периода 1920-х и 1940-х годов, когда вперед вырвался индекс ожидаемой продолжительности жизни. После 2000 года основным фактором повышения уровня человеческого развития выступал доход. Если окинуть беглым взором, какие стадии развития прошла Россия, задающая динамику всего региона, то эта картина подтверждается и уточняется, хотя дистанцию эта страна сокращала в основном в 1890-е годы и в 1913–1950 годах.

Главный успех, которого Советскому Союзу удалось добиться, распространив систему здравоохранения на все население, – это наладить борьбу с инфекционными заболеваниями и снизить детскую смертность. С 1940 по 1965 год младенческая смертность стремительно сокращалась (Brainerd 2010b; Brainerd and Cutler 2°°5). Благодаря крутому подъему ожидаемой продолжительности жизни в течение четырех десятилетий к середине 1960-х годов Советский Союз по этому показателю практически догнал Западную Европу (Mazur 1969). Однако после 1965 года, вследствие снижения продолжительности жизни взрослого (мужского) населения индекс ожидаемой продолжительности жизни стал падать. Дьютон связывает это с заболеваниями системы кровообращения, повышением смертности от несчастных случаев, самоубийств, отравлений и алкоголизма. Рост младенческой смертности после 197° года усилил эту тенденцию к падению ожидаемой продолжительности жизни. В остальных социалистических странах Восточной Европы заметный рост ожидаемой продолжительности жизни закончился в середине 1960-х годов.

Крах социализма в Центральной и Восточной Европе и распад Советского Союза сопровождался падением ожидаемой продолжительности жизни, наиболее тяжелым и продолжительным на территории Советского Союза, где прежние показатели до конца так и не восстановились (Brainerd 2010a; Brainerd and Cutler 2005). Однако в бывших социалистических странах Центральной и Восточной Европы ожидаемая продолжительность жизни вскоре вернулась на прежний уровень и в середине 1990-х годов достигла новых высот, особенно в бывшей Чехословакии, Польше и Венгрии (Brainerd 2010a; Stillman 2006). Обвал ожидаемой продолжительности жизни в России связан с ростом смертности в средней и младенческой возрастных группах. По всей видимости, повышение смертности было вызвано в первую очередь ростом потребления алкоголя и повышением стресса (отсутствие гарантий занятости для работников среднего возраста, рост неравенства), которые сопровождали переход к рыночной экономике. Наряду с этим повлияли ухудшение рациона, проблемы в области здравоохранения и экономическая депривация (Brainerd 2010a; Cutler and Brainerd 2005; Shkolnikov, McKee, and Leon 2001). Что касается агентности, то в бывших социалистических странах Европы гражданские и политических свободы расширялись в очень неравной степени: на территории бывшего Советского Союза прогресс в этой области был крайне ограничен, тогда как Центральная Европа и республики Прибалтики сделали несомненный шаг вперед.

Страны Латинской Америки в период между 1880 и 1980 годом догоняли ОЭСР по индексу человеческого развития устойчивыми, пусть и умеренными темпами. Образование также играло ведущую роль в повышении уровня человеческого развития, особенно во второй половине XX века. В первые десятилетия XX века, особенно в 1940-е годы, когда латиноамериканские страны догоняли ОЭСР быстрее всего, особенно важным фактором была ожидаемая продолжительность жизни. Что примечательно, этот прогресс оказался возможен не столько благодаря широкому применению сульфаниламидных препаратов и антибиотиков в борьбе с инфекционными заболеваниями, а также вакцинации – для населения с низкими доходами они были недоступны, – сколько благодаря распространению среди населения гигиенических норм, о чем свидетельствует опыт Британской Гвианы начала XX века (Mandle 1970; Riley 2005). Так, например, на Ямайке в период с 1920 по 1965 год смертность резко снизилась, причем особенно сильно в конце 1920-1930-х годов, тогда как уровень душевого ВВП переживал относительный застой. До широкого применения антибиотиков главную роль в искоренении инфекционных болезней (острые кишечные инфекции, малярия и туберкулез), сыграли мероприятия, не требующие больших затрат от государства, а также распространение медицинских знаний (Riley 2005). Причины медленного сближения Латинской Америки с развитыми странами заслуживают дальнейшего изучения. В частности, необходимо лучше понять, насколько сильно в XX веке доступ к здравоохранению и образованию сдерживало неравенство.

Куба, единственный пример социалистического эксперимента в Америке, дает хорошую базу для сравнения с другими социалистическими странами. Как это ни поразительно, вопреки слабым экономическим достижениям острова после революции 1959 года, ожидаемая продолжительность жизни ее населения росла значительными темпами (Devereux 2010; Ward and Devereux 2010, 2012). Эта тенденция явилась продолжением тех изменений, которые произошли в первой половине XX века, когда Куба находилась под американской оккупацией. В то время было улучшено состояние очистных сооружений и усовершенствована государственная система здравоохранения, благодаря чему население, особенно бедные слои горожан, получило доступ к качественным медицинским услугам (Diaz-Briquets 1981; McGuire and Frankel 2005). Благодаря прогрессу в области здравоохранения, достигнутому в начале XX века, уже накануне революции 1959 года Куба стояла выше среднего латиноамериканского и европейского уровня. После 1959 года главной причиной успехов в борьбе с младенческой смертностью и, в конце концов, ее искоренения, была настойчивость политики социалистического государства (Devereux 2010). Таким образом, Куба в самой крайней форме выражает контраст между успешным удовлетворением «базовых потребностей» и сужением пространства индивидуального выбора, вследствие жесткого ограничения агентности и свободы политическим режимом.

Азия в последний век достигла значительного прогресса в области человеческого развития, хотя и крайне неравномерного в различных ее регионах. Китай резко сокращал отставание по уровню человеческого развития в последние сто лет, причем особенно быстро в межвоенный период (1913–1938 годы) и в ранние годы маоизма, когда главным двигателем прогресса было образование и рост продолжительности жизни. В последние сорок лет основным фактором повышения ИЧР в Китае был рост дохода – во многом благодаря экономическим реформам, проведенным после 1979 года, тогда как социальные показатели (ожидаемая продолжительность жизни в особенности) играли в этот период менее значимую роль. Замедление роста показателей здравоохранения рассматривается как непосредственный результат новой экономической политики (Cutler, Deaton, and Lleras-Muney 2006; Dreze and Sen 2002).

В Индии ИЧР непрерывно повышался, догоняя показатели стран ОСЭР с конца XIX века и на всем протяжении прошлого столетия, особенно быстро в 1920-е годы и с новой силой в 1940-е и 1950-е годы. В долгосрочной перспективе главным фактором повышения ИЧР предстает уровень образования, хотя в первой половине XX века (в 1913–1950 годы) основной движущей силой была ожидаемая продолжительность жизни при рождении. Улучшение санитарных условий, качества медицинской помощи и успешное предовращение голода, которые стали возможны благодаря новой транспортной сети, диверсификации экономики и системе государственной помощи, – помогли сократить ущерб от таких инфекционных заболеваний, как малярия, оспа и холера (McAlpin 1983;

Roy 2006: 311–312). Эти достижения тем более примечательны, что пришлись на период стагнации реальных душевых доходов (Maddison 2010; Roy 2006: 78). Любопытно, что значительный рост благополучия предшествовал обретению независимости, вопреки утверждениям о недостаточных инвестициях в инфраструктуру здравоохранения и ее низкое качество (Amrith 2009), вследствие чего возникает вопрос о влиянии колониального правления на уровень благосостояния. В последние три десятилетия наряду с образованием важнейшую роль в росте ИЧР играл показатель дохода: это обстоятельство, как и в случае Китая, было связано с воздействием рыночных реформ на экономику. Они способствовали сокращению уровня крайней нищеты на 50 % по сравнению с началом 1970-х годов (Kotwal, Ramaswami, and Wadhwa 2011). Что касается Китая, то ликвидация младенческой смертности там началась как раз с началом новой экономической политики (Dreze and Sen 2002).

В остальных странах Азии (исключая Японию) после 1870 года ИЧР непрерывно повышался, а отставание от стран ОЭСР, как указывают статистические данные, начало сокращаться после 1913 года и особенно быстрыми темпами – до 1938 года и в 1950-1960-е годы. В Юго-Восточной Азии прогресс ИЧР был результатом двух факторов – развития образования и состояния здоровья. Как и в случае Индии, основной прогресс в области здоровья произошел до обретения независимости: в Индонезии, на Филиппинах и в Тайване смертность от оспы, холеры и чумы удалось сократить благодаря специальным государственным мероприятиям в области здравоохранения в 1920-е годы (Preston 1975).

В Африке на севере региона и к югу от Сахары динамика сильно отличалась. В Северной Африке ИЧР непрерывно рос благодаря увеличению продолжительности жизни, особенно сильному в 1940-е годы, и уровня образования. В результате на всем протяжении XX века, а особенно – в 1940-е, 1950-е и 1970-е годы, отставание этого региона от стран ОЭСР сокращалось. Для Африки южнее Сахары период с 1913 по 1980 год также был периодом роста ИЧР и сокращения отставания. Однако ключевую роль в этом процессе ожидаемая продолжительность жизни играла лишь в 1930-е и 1940-е годы, после чего главным фактором повышения ИЧР стало образование – особенно в условиях, когда в последнюю четверть XX века рост душевого дохода рухнул. Уровень ожидаемой продолжительности жизни перестал повышаться – из-за того, что в регионе распространился ВИЧ и возобновились эпидемии малярии, а также из-за торможения экономического роста и замедления роста образования. К этому, по-видимому, привели главным образом ошибочная экономическая стратегия, хаос в политике и гражданские войны. В 2000-е годы ИЧР в регионе начал быстро повышаться благодаря восстановлению уровня экономической активности, а также повышению, хотя и не столь сильному, ожидаемой продолжительности жизни, остававшейся главной движущей силой роста ИЧР.

Заключение

Концепция человеческого развития позволяет оценить благополучие по нескольким параметрам. Реконструируя его динамику после 1870 года, можно измерить, насколько большой прогресс был достигнут при капитализме. С помощью этой концепции можно, кроме того, измерить разницу между развитыми капиталистическими государствами Запада и остальным миром, а также между развивающимися странами. Кроме того, она позволяет проследить, как изменялись основные элементы человеческого развития. В последние полтора столетия происходил значительный, хотя и ограниченный, прогресс в мировом уровне. Но наиболее быстрый и повсеместный рост благосостояния происходил в период между Первой мировой войной и нефтяными шоками 1970-х годов. В частности, период глобализации с 1920 по 1950 год стал этапом глобального распространения здравоохранения и образования, по итогам которого уровень человеческого развития в мире существенно повысился.

В последние четыре десятилетия темпы повышения ИЧР замедлились, а абсолютный разрыв между странами ОЭСР и остальным миром увеличился. Тем не менее под ярлыком «остального мира» скрываются регионы с чрезвычайно различными траекториями. В то время как значительные части Азии, Северной Африки и в меньшей степени Латинской Америки прогрессировали и догоняли ОЭСР, бывшие социалистические страны Европы и Африка южнее Сахары стагнировали и отстали от развитых стран.

Ключевое слагаемое продвижения на Западе – это долголетие, причем оно отражает не только более высокую продолжительность жизни, но и более высокое ее качество. Напротив, в остальном мире повышение ожидаемой продолжительности жизни помогало повышать ИЧР и сокращать отставание лишь до середины XX века, то есть в период демографического и эпидемиологического перехода. Затем роль этого показателя в динамике ИЧР ослабла. Вторая волна повышения долголетия, сопоставимая с той, что прошла на Западе, остальной мир так и не захлестнула. В результате за последние четыре десятилетия прогресс ИЧР в остальном мире был связан преимущественно с ростом образования, а фактором, который решающим образом повлиял на степень отставания от ОЭСР, стал доход. В случае Китая и Индии это влияние было положительным, в случае Африки южнее Сахары, России и бывших социалистических стран Европы – отрицательным.

Выбор экономической и социальной системы значительно повлиял на прогресс ИЧР в разных странах. В зависимости от того, была модель социалистической или капиталистической, разной была политика в сфере здравоохранения и образования, а также экономическая политика. Представленные в настоящей главе результаты показывают, что, несмотря на первоначальные успехи в удовлетворении «базовых потребностей», государствам социалистического эксперимента не удалось сохранить импульс и, за исключением Кубы, они стагнировали и все больше отставали, пока левые режимы не рухнули. К тому же из-за подавления агентности и свободы достичь настоящего прогресса в уровне человеческого развития было нельзя.

На основе этого обзора эмпирических данных можно сформулировать исследовательскую повестку. Почему происходят крупные изменения в режимах человеческого развития, в каждом из которых главенствует тот или иной параметр? В частности, почему в середине XX века ожидаемая продолжительность жизни перестала выступать главной движущей силой? Как только «первый» эпидемиологический переход состоялся, роль этого индекса упала. Почему «второй» переход, аналогичный тому, что происходит в настоящее время в ОЭСР, не запустился в остальном мире? Связано ли это с отсутствием должной государственной политики или с тем, что новые технологии по своей природе повышают неравенство? Или же это связано с тем, что здоровье и образование – это блага с высокой эластичностью по доходам?

Почему тенденции душевого ВВП и ИЧР слабо коррелируют во времени – хотя, казалось бы, повышение душевого дохода должно было бы улучшать продовольственное обеспечение, состояние здоровья и образования? Почему остальной мир приблизился к странам ОЭСР по уровню человеческого развития, ожидаемой продолжительности жизни и уровню образования, но не по уровню душевого ВВП? Связана ли эта разница в динамике с особенностями государственной политики – системой школьного образования, здравоохранения и развитием социального государства, – или же с тем, что медицинские технологии являются общественным благом?

Литература

Померанц, К. (2017). Великое расхождение. Китай, Европа и создание современной мировой экономики. М.: Дело.

Acemoglu, D. and S. Johnson (2007). “Disease and Development: The Effects of Life Expectancy on Economic Growth,” Journal of Political Economy 115: 925–985.

Allen, R.C. (2001). “The Great Divergence in European Wages and Prices from the Middle Ages to the First World War,” Explorations in Economic History 38: 411-447.

–-. (2007). “Pessimism Preserved: Real Wages in the British Industrial Revolution,” Oxford University, Department of Economics, Working Paper No. 314.

Allen, R.C., J.-P.Bassino, D.Ma, C.Moll-Murata, and J.Luiten Van Zanden (2011). “Wages, Prices, and Living Standards in China, 1738–1925: In Comparison with Europe, Japan,and India,” Economic History Review 64(S1): 8-38.

Alvarez-Nogal, C. and L.Prados de la Escosura (2013). “The Rise and Fall of Spain, 1270–1850,” Economic History Review 66: 1-37.

Amrith, S. S. (2009). “Health in India since Independence,” University of Manchester Brooks World Poverty Institute Working Paper 79.

Anand, S. and A. Sen (2000). “The Income Component of the Human Development Index,” Journal of Human Development 1: 83-106.

Angeles, L. (2008). “GDP per Capita or Real Wages? Making Sense of Conflicting Views on Preindustrial Europe,” Explorations in Economic History 45: 147–163.

Atkinson, A. T. P. and E. Saez (2011). “Top Incomes in the Long-run of History,” Journal of Economic Literature 49: 3-71

Becker, G.S., T.J.Philipson, and R.R.Soares (2005). “The Quantity and Quality of Life and the Evolution of World Inequality,” American Economic Review 95: 277–291.

Benavot, A. and P. Riddle (1988). “The Expansion of Primary Education, 1870–1940: Trends and Issues,” Sociology of Education 61: 191–210.

Brainerd, E. (2010a). “Human Development in Eastern Europe and the CIS since 1990,” UNDP Human Development Reports Research Paper No. 2010/16.

–-. (2010b). “Reassessing the Standard of Living in the Soviet Union: An Analysis Using Archival and Anthropometric Data,” Journal of Economic History 70: 83-117.

Brainerd, E. and D.M.Cutler (2005). “Autopsy on an Empire: Understanding Mortality in Russia and the Former Soviet Union,” Journal of Economic Perspectives 19: 107–130.

Broadberry, S. N. and B. Gupta (2006). “The Early Modern Great Divergence: Wages, Prices and Economic Development in Europe and Asia, 1500–1800,” Economic History Review 59: 2-31.

Cheibub, J. A. (2010). “How to Include Political Capabilities in the HDI? An Evaluation of Alternatives,” UNDP Human Development Reports Research Paper 2010/41.

Collier, P. and S.A.O’Connell (2008). “Opportunities and Choices,” in B.J.Ndulu, S. A. O’Connell, J. P. Azam, R. H. Bates, A. K. Fosu, J. W. Gunning, and D. Njin-keu (eds.), The Political Economy of Economic Growth in Africa, 1960–2000, 2 vols. Cambridge University Press, Vol. I, pp. 76-136.

Cutler, D. and G. Miller (2005). “The Role of Public Health Improvements in Health Advance: The Twentieth Century United States,” Demography 42: 1-22.

Cutler, D., A. Deaton, and A. Lleras-Muney (2006). “The Determinants of Mortality,” Journal of Economic Perspectives 20: 97-120.

Dasgupta, P. and M. Weale (1992). “On Measuring the Quality of Life,” World Development 20 (1): 119–131.

Devereux, J. (2010). “The Health of the Revolution: Explaining the Cuban Health Care Paradox” (unpublished).

Diaz-Briquets, S. (1981). “Determinants of Mortality Transition in Developing Coun-triesbefore and after the Second World War: Some Evidence from Cuba,” Population Studies 35: 399–411.

Dreze, J. and A. K. Sen (2002). India: Development and Participation. Delhi: Oxford University Press.

Dumke, R. (1988). “Income Inequality and Industrialization in Germany, 1850–1913: Images, Trends, and Causes of Historical Inequality,” Research in Economic History 2: 1-47.

Dutton Jr.,J. (1979). “Changes in Soviet Mortality Patterns, 1959-77,” Population and Development Review 5: 267–291.

Easterlin, R. (1999). “How Beneficient is the Market? A Look at the Modern History of Mortality,” European Review of Economic History 3: 257–294.

Eggleston, K. N. and V. Fuchs (2012). “The New Demographic Transition: Most Gains in Life Expectancy Now Realized Late in Life,” Journal of Economic Perspectives 26: 137–156.

Engerman, S. L. (1997). “The Standard of Living Debate in International Perspective: Measure and Indicators,” in R. H. Steckel and R. Floud (eds.), Health and Welfare during Industrialization. University of Chicago Press/NBER, pp. 17–45.

Feinstein, C. (1998). “Pessimism Perpetuated: Real Wages and the Standard of Living in Britain during and after the Industrial Revolution,” Journal of EconomicHis-tory 58: 625–658.

Fogel, R. W. (2004). The Escape from Hunger and Premature Death, 1700–2010: Europe, America and the Third World. New York: Cambridge University Press.

Frieden, J. (2006). Global Capitalism: Its Fall and Rise in the Twentieth Century. New York: Norton.

Gidwitz, Z., M. P. Heger, J.Pineda, and F.Rodriguez (2010). “Understanding Performance in Human Development: A Cross-national Study,” UNDP Human Development Reports Research Paper No. 2010/42.

Hanushek, E.A. and D.D.Kimko (2000). “Schooling, Labor-Force Quality, and the Growth of Nations,” American Economic Review 90 (5): 1184–1208.

Hartwell, R. M. and S. L. Engerman (2003). “Capitalism,” in J. Mokyr (ed.), The Oxford Encyclopedia of Economic History, 5 vols. New York: Oxford University Press. Vol. I, pp. 319–325.

Hoffman, P.T., D. S. Jacks, P. A. Levin, and P. H. Lindert (2002). “Real Inequality in Europesince 1500,” Journal of Economic History 62: 322–355.

Huberman, M. (2012). Odd Couple: International Trade and Labor Standards in History. New Haven, CT: Yale University Press.

Huberman, M. and W. Lewchuk (2003). “European Economic Integration and the Labour Compact, 1850–1913,” European Review of Economic History 7: 3-41.

Ivanov, A. and M.Peleah (2010). “From Centrally Planned Development to Human Development,” UNDP Human Development Reports Research Paper No. 2010/38.

Jayachandran, S., A.Lleras-Muney, and K.V.Smith (2010). “Modern Medicine and the Twentieth Century Decline in Mortality: Evidence on the Impact of Sulfa Drugs,” American Economic Journal: Applied Economics 2: 118–146.

Kakwani, N. (1993). “Performance in Living Standards: An International Comparison,” Journal of Development Economics 41: 307–336.

Kotwal, A., B. Ramaswami, and W. Wadhwa (2011). “Economic Liberalization and Indian Economic Growth: What’s the Evidence?” Journal of Economic Literature 49: 1152–1199.

Li, B. and J.L.Van Zanden (2010). “Before the Great Divergence? Comparing the Yangzi Delta and the Netherlands at the Beginning of the Nineteenth Century,” CEPR Discussion Paper No. 8023.

Lindert, P. H. (2004). Growing Public: Social Spending and Economic Growth since the Eighteenth Century, 2 vols. Cambridge University Press.

Lindert, P. H. and J. G. Williamson (1983). “English Workers’ Living Standards during the Industrial Revolution: A New Look,” Economic History Review 36: 1-25.

–-. (2003). “Does Globalization Make the World More Unequal?” in M.Bordo, A. M. Taylor, and J. G. Williamson (eds.), Globalization in Historical Perspective. University of Chicago Press/NBER, pp. 227–271.

Loudon, I. (2000). “Maternal Mortality in the Past and its Relevance to Developing Countries Today,” American Journal of Clinical Nutrition 72 (supplement): 241S-246S.

Maddison, A. (2001). The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD Development Centre.

–-. (2006). The World Economy. Paris, OECD Development Centre.

–-. (2010). Statistics on World Population, GDP and Per Capita GDP, 1-2008 AD. Available at www.ggdc.net/maddison/ (accessed June 24, 2013).

Mandle, J.R. (1970). “The Decline of Mortality in British Guiana, 1911–1960,” Demography 7: 301–315.

Mazur, D. P. (1969). “Expectancy of Life at Birth in 36 Nationalities of the Soviet Union: 1958-60,” Population Studies 23: 225–246.

McAlpin, M. B. (1983). “Famines, Epidemics, and Population Growth: The Case of India,” Journal of Interdisciplinary History 14: 351–366.

McGuire, J.W. and L.B.Frankel (2005). “Mortality Decline in Cuba, 1900–1959: Patterns, Comparisons, and Causes,” Latin American Research Review 40: 83-116.

Omran, A.R. (1971). “The Epidemiological Transition: A Theory of Epidemiology of Population Change,” Milbank Memorial Fund Quarterly 49: 509–538.

O’Rourke, K. H. and J. G. Williamson (1999). Globalization and History. The Evolution of a Nineteenth Century Atlantic Economy, Cambridge, MA: The MIT Press.

–-. (2005). “From Malthus to Ohlin: Trade, Industrialisation and Distribution since 1500,”Journal of Economic Growth 10: 5-34.

Pomeranz, K. (2000). The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton University Press.

Prados de la Escosura, L. (2008). “Inequality, Poverty, and the Kuznets Curve in Spain, 1850–2000,” European Review of Economic History 12: 287–324.

–-. (2013a). “Human Development in Africa: A Long-run Perspective,” Explorations in Economic History 50: 179–204.

–-. (2013b), “World Human Development, 1870–2007,” Universidad Carlos III Working Papers in Economic History 13–01.

Preston, S.H. (1975). “The Changing Relationship between Mortality and Level of Economic Development,” Population Studies 29: 231–248.

Pryor, F. L. (2010). Capitalism Reassessed. New York: Cambridge University Press.

Riley, J. C. (2001). Rising Life Expectancy: A Global History, New York: Cambridge University Press.

–-. (2005). Poverty and Life Expectancy: The Jamaica Paradox, New York: Cambridge University Press.

Rodrik, D. (1997). “Trade, Social Insurance, and the Limits to Globalization,” NBER Working Paper No. 5905.

Roy, T. (2006). The Economic History of India 1857–1947, 2nd edn. New Delhi: Oxford University Press.

Salomon, J. A., H. Wang, M. K. Freeman, T. Vos, A. D. Flaxman, A. D. Lopez, and C. J. L. Murray (2012). “Healthy Life Expectancy for 187 Countries, 1990–2010: A Systematic Analysis for the Global Burden Disease Study 2010,” Lancet 380: 2144–2162.

Sen, A. K. (1973). On Economic Inequality. Oxford: Clarendon Press.

–-. (1981). “Public Action and the Quality of Life in Developing Countries,” Oxford Bulletin of Economics and Statistics 43: 287–319.

–-. (1997). “Human Capital and Human Capability,” World Development 25: 1959–1961.

Shkolnikov, V., M. McKee, and D. A. Leon (2001). “Changes in Life Expectancy in Russia in the Mid-1990s,” The Lancet 357: 917–921.

Stillman, S. (2006). “Health and Nutrition in Eastern Europe and the Former Soviet Unionduring the Decade of Transition: A Review of the Literature,” Economics and Human Biology 4: 104–146.

United Nations Development Program [UNDP] (1990–2011). Human Development Report. New York: Oxford University Press.

Van Zanden, J. L. (2001). “Rich and Poor before the Industrial Revolution: A Comparison between Java and the Netherlands at the Beginning of the 19th Century,” Explorations in Economic History 40: 1-23.

Van Zanden, J.L., J.Baten, P.Foldvari, and B.van Leeuwen (2013). “The Changing Shape of Global Inequality, 1820–2000: Exploring a New Dataset,” Review of Income and Wealth 59 (4).

Vanhanen, T. (2011), Measures of Democracy 1810–2010 [computer file]. FSD1289, version 5.0 (2011-07-07). Tampere: Finnish Social Science Data Archive. Available at www.fsd.uta.fi/en/data/catalogue/FSD1289/meF1289e.html (accessed July 23, 2012).

Waldenstrom, D. (2009). Lifting All Boats? The Evolution of Income and Wealth Inequality over the Path of Development. Lund: Lund Studies in Economic History.

Ward; M. and J. Devereux (2010). “The Absolution of History: Cuban Living Standards after Fifty Years of Revolutionary Rule'” (unpublished).

–-. (2012). “The Road Not Taken: Pre-Revolutionary Cuban Living Standards in Comparative Perspective,” Journal of Economic History 72: 104–132.

Williamson, J. G. (1995). “The Evolution of Global Labor Markets since 1830: Background Evidence and Hypotheses,” Explorations in Economic History 32: 141–196.

–-. (2002). “Land, Labor, and Globalization in the Third World, 1870–1940,” Journal of Economic History 62: 55–85.

16. Будущее капитализма

Ларри нил и джеффри дж. уильямсон

В 2005 ГОДУ, когда возникла идея проекта «Кембриджской истории капитализма», казалось, что капитализм по всему миру празднует свой триумф. В газете Wall Street Journal от 31 июля 2007 года даже вышла колонка экономиста Дэвида Хейла под заголовком «Лучшее в истории самочувствие экономики». И на тот момент факты оправдывали подобный заголовок. Никогда в истории землю не населяло столько людей, а уровень бедности не был таким низким. Средний душевой доход в мире составлял 10 200 долларов в год в ценах 2006 года, опять же, больше, чем когда-либо. Мировой валовый продукт в реальном выражении каждый год рос больше чем на 5 %, что повышало душевые доходы населения на 2–4 % в год – опять-таки, невиданное экономическое достижение. Но летом 2007 года «лучшее самочувствие экономики» стало сменяться болезненными симптомами – сначала в Германии, затем в Соединенных Штатах, Великобритании и Нидерландах. За некоторое время до этого, в сентябре 2006 года, Международный валютный фонд (МВФ) в своих «Перспективах развития мировой экономики» превозносил достижения этих четырех стран. Их назвали мотором финансовых сдвигов, преобразующих глобальную экономику – а стояли за этими сдвигами дерегулирование и технический прогресс (IMF 2006: гл. 4). Теперь эти страны первыми подошли к краю глобального финансового кризиса – самого серьезного со времен Великой депрессии 1930-х годов.

В итоге, когда работа над двумя томами «Истории» – первым, «Подъем капитализма», и вторым, «Распространение капитализма», – близилась к завершению, будущее этой системы в привычном виде было окутано густым туманом. Не стоит и объяснять, насколько неловко писать главу о «Будущем капитализма» в обстановке, когда мир с таким трудом выбирается из затянувшейся рецессии. Некоторые критики проекта даже предложили нам сразу же приступить к написанию третьего тома – «Об упадке и гибели капитализма». Однако, если смотреть на продолжающийся кризис глобальной экономики в широкой исторической ретроспективе, которой посвящены два настоящих тома, то его можно счесть лишь новым приступом той прогрессирующей болезни, которая сопровождала капитализм с самого начала и на всем протяжении его развития. Не будет лишним вспомнить, что именно в 1848 году, взятом нами за точку отчета во втором томе, Маркс и Энгельс опубликовали свой «Манифест коммунистической партии», в котором предрекли гибель капитализма. Как показывают главы, собранные в настоящем томе, в десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне капитализм не только не погиб, но, наоборот, охватил весь мир, став, наконец, по-настоящему глобальной экономической системой[263]. В 1913 году, на пике глобализационного подъема, из-под пера Нормана Энджелла вышел бестселлер «Великая иллюзия», в котором он утверждал, что опасения всеобщей европейской войны беспочвенны. Он убедительно доказывал, что индустриальные страны обросли настолько плотными и взаимовыгодными финансовыми связями, что невозможно было бы себе представить войну между ними, которая не разрушила бы глобальную экономику. На деле, конечно, вышло иначе: государства дорого заплатили сначала за «Великую войну», как назвали Первую мировую, затем Великую депрессию, а затем еще большие страдания пережили во Второй мировой войне (см. гл. 11 настоящего тома и Broadberry and Harrison 2005). В исторической памяти твердо закрепились слова Ирвинга Фишера, виднейшего американского экономиста, который 17 октября 1929 года сказал: «цены на акции достигли высокой отметки и, похоже, больше не опустятся». Это случилось всего за несколько дней до «черного понедельника», наступившего 28 октября, когда на биржах начался обвал, вследствие которого акции к середине 1932 года потеряли почти 90 % своей стоимости. И даже когда капиталистический Запад вовсю переживал свой «золотой век экономического роста», в 1956 году, Никита Хрущев грозился его «догнать и перегнать», предсказывая, что Запад в конце концов рухнет, а советский коммунизм одержит верх (журнал Time, 26 ноября 1956 года).

Мы хотим уберечься от насмешек грядущих поколений экономистов и историков и поэтому в настоящей главе будем опираться на анализ, проделанный в предшествующих главах (а также в первом томе). Он указывает на вызовы, которые ждут капитализм в будущем. Кроме того, он повествует о том, насколько успешно или неуспешно капитализму удавалось справиться с ними в прошлом. По мере того как в последней четверти XX столетия капитализм охватывал земной шар, а альтернативные экономические системы терпели поражение, в разных странах и культурах устанавливались различные виды капитализма. Это происходило и в первую эпоху его стремительной глобализации, продлившуюся до 1914 года. Различия возникали потому, что в разных странах процесс приспособления к мировой экономике протекал различно, в зависимости от условий времени и места. Каждой стране, сталкивавшейся с вызовами глобальной экономики, следовало решить для себя, какие стороны капитализма для нее более всего привлекательны и какие ей легче всего встроить в существующую структуру экономических институтов. С завистью смотря на наиболее яркие исторические примеры процветания развитых стран, местные политики пытались разобраться, в чем же главный залог их успеха и как можно его повторить, хотя на первоначальных этапах они часто приходили к ошибочным выводам. Не так легко понять, какие условия необходимы для образования свободных рынков капитала, труда и товаров. Это особенно трудная задача в случае с рынком капитала. Государству необходим доступ к рынку капитала, как для того, чтобы запустить переход к капитализму у себя в стране, так и для того, чтобы этот процесс поддерживать. Но доступ этот не так легко получить, учитывая, насколько элиты могут легко экспроприировать финансовые ресурсы и тем самым еще сильней сосредоточить власть в своих руках.

Тем не менее во всех странах, перешедших в течение XIX века к той или иной разновидности капитализма, начался экономический рост современного типа. За этим последовал устойчивый рост душевого дохода, продлившийся по меньшей мере до начала Первой мировой войны, а в ряде случаев – до наступления во всем мире Великой депрессии. Тот факт, что капитализм, финансовые рынки и экономический рост современного типа возникли в одно и то же время, конечно, заставляет задуматься, есть ли между этими явлениями связь, является ли она причинно-следственной (и если да, то в какую сторону направлена), а также насколько эти явления устойчивы. Этот вопрос до сих пор открыт – даже несмотря на то, что в начале XXI века, наконец, настал тот момент, когда капитализм, по всей видимости, проник в самые удаленные уголки мира. Конец XX века стал периодом, когда огромное число стран впервые попыталось приспособить капитализм к своим условиям и, таким образом, отведать плоды экономического роста современного типа, которые до них сорвали капиталистические страны. В течение полувека, предшествовавшего 1914 году, капитализм также приобретал глобальный характер, однако развить его помешали события второй трети XX века (см. гл. 1 настоящего тома). Приведет ли бурное развитие капитализма, возобновившееся в первое десятилетие XXI века, к непрерывному экономическому росту во всем мире или же те трудности, о которых говорится в конце настоящей главы, обернутся гибелью капитализма или по меньшей мере его серьезной трансформацией? Для начала посмотрим, почему после Второй мировой войны возобновилось бурное развитие капитализма и к каким противоречиям это привело.

Переход к рыночной экономике, вашингтонский консенсус и копенгагенские критерии

До Первой мировой войны принято было считать, что ключевым фактором успешности американского капитализма была широта его внутреннего рынка, а британского – его глобальный охват, достигнутый благодаря зарубежным и, в первую очередь, колониальным рынкам. Попытки Германии, Японии и Италии повторить эту модель самодостаточной экономической империи в 1930-е годы провалились из-за поражения во Второй мировой войне. Опыт последней положил конец стремлению Германии расширить свой Lebensraum, а Японии – создать «Великую восточноазиатскую сферу взаимного процветания». Сверх того, события послевоенного времени положили конец и колониальным проектам Бельгии, Британии, Голландии, Франции и Португалии, и даже, в позднейшее время, США. После того как европейские державы завершили деколонизацию, должно было пройти по крайней мере одно поколение, прежде чем правительствам в остальном мире стало ясно: успех американского и британского капитализма объяснялся не только размерами рынка. Государства, пережившие войну, также вспомнили уроки конца XIX века: мировой рынок предоставляет даже малым и обделенным природными богатствами государствам возможность выиграть от эффекта масштаба и компенсировать недостаток естественных ресурсов. Итак, всплеск экономического развития капиталистических стран после Второй мировой войны совпал с деколонизацией (см. гл. 10 настоящего тома) и ростом мировой торговли. С другой стороны, Советский Союз и Китай сохраняли закрытость и проводили эксперименты по колонизации своих обширных евразийских пространств под руководством центральных плановых органов и партийных верхов. Советская империя рухнула, хотя империалистический и капиталистический проект Китая, по-видимому, продолжает жить. Эти эксперименты с альтернативными экономическими системами наталкивают на мысль, что наше понимание движущих сил развития капитализма в прошлом, а соответственно, и его развития в будущем, требует пересмотра. Хотя наличие внешних рынков позволяет отраслям промышленности реализовать экономию за счет масштабов производства, очевидно, что острота, с которой ведется борьба за технологическое превосходство внутри этих рынков, – пожалуй, еще более важный фактор устойчивого экономического роста.

Открытость для конкуренции в сочетании со способностью находить финансовые средства были главными факторами, лежавшими в основе непрерывного экономического роста и продвижения капитализма в «золотой век» ведущих индустриальных стран в период с 1950 по 1972 год. К концу 1980-х годов экономисты из МВФ и Всемирного банка, двух международных организаций, больше всего заботившихся о распространении капитализма после Второй мировой войны, резюмировали опыт этих стран в краткой формуле «Вашингтонского консенсуса». Такое название он получил потому, что штаб-квартиры обеих организаций располагаются в Вашингтоне. Странам, желавшим вкусить плоды капитализма, они рекомендовали экономическую стабилизацию, приватизацию и либерализацию. Это были основные условия, которые ставило МВФ при предоставлении кредитов странам, страдавшим от долгового кризиса (главным образом, Латинской Америке в 1980-е годы).

Эти же условия международные организации и банки выдвинули странам с формирующимся рынком, которым после распада Советского Союза необходимо было решать проблемы экономического перехода. В процессе они смогли на практике проверить свое понимание факторов успеха капитализма. Незамедлительно эти условия были поставлены перед Польшей, которая была первой страной, завоевавшей политическую независимость от Советского Союза и его коммунистической партии. В итоге страна, совершавшая переход сразу в нескольких областях – экономике, политике и обществе, – пережила тяжелый шок. Наблюдая за страданиями Польши от так называемой шоковой терапии, большинство остальных стран, покончивших с централизованным планированием и властью коммунистической партии, предпочли путь более постепенного перехода к рыночной экономике. В ГДР, самой успешной из стран, находившихся под гегемонией СССР, подавляющее большинство жителей в апреле 1990 года проголосовало за присоединение к Федеративной республике Германии в статусе пяти новых земель. К октябрю 1990 года, менее чем через год после падения Берлинской стены, процесс объединения Германии завершился. Восточная Германия присоединялась на условиях скорейшего внедрения у себя всех институтов западного соседа в их неизменном виде, в том числе валюты – немецкой марки. В обмен на согласие жителей ГДР с этими условиями жители Западной Германии брали на себя обязательство уплачивать дополнительные налоги, из которых финансировался процесс перехода восточногерманской экономики к капиталистическим институтам западногерманского образца.

Остальные восточноевропейские, южноевропейские и прибалтийские государства, завоевавшие независимость от Советского Союза, также выразили желание присоединиться к Европейскому союзу на условиях, максимально близких к условиям присоединения Восточной Германии к Западной. В отличие от ФРГ, которая, по всей видимости, охотно соглашалась нести расходы, вызванные поглощением соседа, ЕС не желал брать на себя такие траты и поэтому пошел по пути соглашений о присоединении с каждой из стран в отдельности. Лидеры ЕС совместно выработали критерии, которым должна была удовлетворять каждая из стран, прежде чем ее заявка на вступление будет одобрена, – так называемые Копенгагенские критерии, объявленные в конце 1993 года. В сущности, эти критерии должны были определить, располагает ли страна достаточно сильными институтами, чтобы капиталистическая экономическая система могла работать и получать поддержку населения. Кандидатам не нужно было переносить шоковую терапию, испытанную Польшей, или соглашаться с жесткими условиями, поставленными при объединении Восточной Германии. Но они должны были отвечать стандартам ЕС по таким параметрам, как функционирование политических институтов, конкурентоспособность фирм и способность бюрократии эффективно внедрять многочисленные директивы и нормы регулирования, принятые в ЕС.

«Вашингтонский консенсус» определял в качестве приоритетной задачи для стран с переходной экономикой макроэкономическую стабильность. В понимании экспертов МВФ это значило, что государственный бюджет должен быть сбалансирован, а центральный банк должен посвятить все свои силы поддержанию ценовой стабильности, управляя денежным предложением независимо от правительства. В то же время Копенгагенские критерии требовали прежде всего наладить работающие демократические механизмы, основанные на всеобщем тайном голосовании, честных выборах и защите прав человека. Решение макроэкономических вопросов оставлялось на будущее, хотя каждая из стран обещала, по крайней мере на финальном этапе, ввести у себя единую валюту, после того как получит на это согласие Европейского центрального банка (ЕЦБ).

На втором месте в «Вашингтонском консенсусе» значилась приватизация государственных предприятий. Одновременно государство должно было гарантировать права собственности для новых владельцев, что стало бы для них главным стимулом более эффективно применять капитал и труд, а также инвестировать в новые технологии. Учитывая опыт Западной Германии по приватизации государственных аграрных хозяйств и предприятий Восточной Германии после 199^0 года, ЕС в своих Копенгагенских критериях смягчил условия по этому второму приоритетному направлению. Он требовал только, чтобы фирмы в переходных странах были открыты для конкуренции со стороны компаний в действующих государствах – членах ЕС. Как это сделать, каждая страна могла решить сама. Вместе с тем ЕС не стал предоставлять субсидий или иных видов финансирования инфраструктуры, в отличие от ФРГ, а также списывать долги, как это было сделано в случае Польши.

Третья и финальная задача, которую ставил «Вашингтонский консенсус», – либерализовать рынки, чтобы тем самым высвободить силы конкуренции, которые определяли бы цены и распределение капитала, труда и производства товаров. С другой стороны, в рамках Копенгагенских критериев третьим приоритетом было обеспечить эффективное регулирование и надзор за экономикой силами административного аппарата государства. Это предполагало, что контроль над ценами и субсидии в отсталых регионах сельскохозяйственного производства могут быть сохранены, но только в размерах, согласованных всеми странами ЕС (Neal 2007: гл. 19).

Каждый раз, когда очередная страна, пострадавшая в 1990-е годы от финансового кризиса, в обмен на помощь от МВФ подчинялась предписаниям «Вашингтонского консенсуса», это приводило к политическим волнениям, затяжным экономическим бедствиям и в конце концов к переосмыслению того, насколько этот консенсус благоразумен. Было очевидно, что предписания, которые приходилось выполнять странам, остро нуждавшимся в помощи МВФ, не всегда приводят к ожидаемому результату, шла ли речь об усилении экономического роста, сокращении безработицы, снижении инфляции или о всех трех задачах. Поэтому, в частности, Малайзия, стремясь восстановить свою экономику после финансового кризиса конца 1990-х годов, проигнорировала МВФ и ввела временный контроль за движением капитала, прямо направленный против сингапурских банков. Другой пример: Аргентине удалось восстановить свою экономику, прибегнув в 2000 году к обширному дефолту (после которого страна была отрезана от международного рынка капитала), и в итоге ей удалось избежать страданий, связанных с глобальным финансовым кризисом 2008 года – по крайней мере на некоторое время. С другой стороны, Индонезия продолжала играть по правилам МВФ, а недомогание ее экономики сохранялось. Столь резко отличавшиеся результаты указывали на то, что «Вашингтонский консенсус» необходимо дополнить или даже заменить другими институциональными реформами. Когда в странах, игравших по правилам МВФ, экономика восстанавливалась быстро, предписания «Вашингтонского консенсуса» выглядели привлекательно. Когда страны – получательницы помощи, игравшие по этим правилам, впадали в затяжной политический и (или) экономический недуг, эти предписания вызывали отторжение. Привлекательности требований не способствовал и успешный рост стран, не слушающих МВФ. «Вашингтонский консенсус» со всей очевидностью нуждался в пересмотре.

С другой стороны, проблема, связанная с Копенгагенскими критериями, заключалась в том, что процесс создания организаций, необходимых для устойчивых институциональных изменений, занимает очень длительное время. Вхождение новых стран в состав ЕС началось в 2004 году, после десяти лет напряженного мониторинга и совместной работы чиновников ЕС и властей национальных государств. Кроме того, решение о приеме новых членов в большей степени диктовалось политическими, а не экономическими соображениями – все десять стран, претендовавших на членство, были приняты одновременно, несмотря на огромные различия в потенциале их институциональной структуры. Последний барьер, с которым предстояло справиться кандидатам (ввести у себя евро) к 2013 году перешагнули не все, поскольку кризис еврозоны, начавшийся после 2010 года, сказался на привлекательности валюты отрицательно.

Следить за процессом дальнейшего перехода к капитализму стран Евразии вошло в функции Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР). Опираясь на его наблюдения, мы можем оценить успешность политики, основанной на «Вашингтонском консенсусе» и Копенгагенских критериях, в большой выборке стран с очень разными условиями. ЕБРР, который был учрежден в 1990 году для содействия странам, переходящим от централизованно планируемой экономики к капитализму, сосредоточивает свое внимание одновременно на институциональных Копенгагенских критериях и на основных экономических параметрах «Вашингтонского консенсуса». После двадцати лет реализации проектов и сотрудничества между национальными государствами и банком, ЕБРР мог констатировать в своем «Докладе о процессе перехода» (Transition Report) за 2010 год, что самые высокие строчки в рейтинге занимают страны, которые прошли через процедуру проверки кандидатов ЕС, прежде чем стать полноценными членами в 2004 году (EBRD 2012: 9, Table 1.1). Первыми двумя случаями, где шоковая терапия как стратегия перехода к рыночной экономике была подвергнута проверке, стали Польша и Восточная Германия. Они лучше остальных пережили кризис субстандартной ипотеки и перенесли кризис еврозоны. В значительной степени их относительный успех объясняется более длительным опытом перехода, а не просто поддержкой со стороны МВФ, Всемирного банка и ЕС. Таким образом, по крайней мере отчасти, их успех определялся тем, что с самого начала, с 1990 года, они продемонстрировали полную приверженность переходу к рыночной экономике – в отличие от «осколков» бывшего Советского Союза, где политика отличалась импульсивностью (Aslund 2002).

В 2003 году Всемирный банк начал выпускать ежегодный доклад «Ведение бизнеса» (Doing Business). Он охватывает более широкую выборку стран по сравнению с «Докладом о процессе перехода», и к 2013 году она возросла до 185 стран. Хотя в докладе «Ведение бизнеса» рассматривается только законодательство и нормы государственного регулирования частного сектора, его авторы также обнаруживают положительную связь между значением «индекса легкости ведения бизнеса» и уровнем душевого дохода. Также этот доклад отмечает продолжающееся смягчение регулирования и законодательных ограничений, препятствующих открытию нового бизнеса. Больше всего обнадеживает сравнительно быстрое улучшение ситуации в беднейших странах с наиболее слабой экономикой, в основном расположенных в Африке южнее Сахары, а также позитивные реформы регулятивного режима в странах, наиболее сильно пострадавших от финансового кризиса еврозоны (Греция, Италия, Португалия и Испания). Хотя в последнее десятилетие переход к капитализму в разных странах совершался легче, прогресс в этой области все равно идет медленно. Чтобы выстроить взаимодействие различных элементов капиталистической экономики, действующей в условиях глобального рынка (в особенности финансовых элементов), требуется определенное время, о чем история капитализма не перестает свидетельствовать.

Государственный долг и переход к капитализму

Доступ к капиталу был ключевым условием перехода государств к капитализму – как в Европе доиндустриальной эпохи и в эпоху глобализации XIX века, так и в новейшую эпоху глобализации. В XIX веке главным каналом, через который страны, находившиеся в процессе перехода, привлекали капитал, был выпуск государственных облигаций с размещением на биржах Лондона и Парижа (см. гл. 8 и 9 настоящего тома). Хотя тогда прямые иностранные инвестиции многонациональных компаний также играли важную роль, главным способом финансирования экономического перехода они стали к началу XXI века. Причиной послужило то, что с 1970-х годов многонациональные компании все большую долю своих инвестиций направляли на формирующиеся рынки (см. гл. 6 настоящего тома).

Хотя основную часть международного финансирования страны с переходной экономикой страны с формирующимся рынком и развивающиеся государства получали от частного, а не от государственного сектора, выпуск государственного долга также использовался для финансирования частных проектов, а также государственных предприятий и инфраструктуры. В то же время доля государственного долга в суммарном ВВП продолжает увеличиваться в развитых капиталистических странах. Более того, пока в начале 2010 года не разразился кризис еврозоны, постоянно росла доля этого долга, находившаяся в руках зарубежных инвесторов. Самым ярким примером является государственный долг США, огромная часть которого принадлежит Китаю и Японии. Широчайшее хождение государственного долга среди частных зарубежных инвесторов на фоне низких процентных ставок по государственным облигациям США и Германии показывает, что государственный долг продолжает играть ту же важнейшую роль в глобальных финансовых отношениях, какую он играл на заре капитализма и в стадии его распространения.

Подобная ситуация возникла давно, даже очень давно. Авторы усматривали связь между, с одной стороны, подъемом государственных финансов и созданием национального долга в Англии после Славной революции 1688–1689 годов и, с другой стороны, подъемом капитализма (Dickson 1967; Neal 1990; North and Weingast 1989). По окончании Наполеоновских войн другие европейские государства попытались повторить успешный опыт Британии, что прекрасно запечатлено в работе Жозе Луи-ша Кардозу и Педру Лайнса (Jose Luis Cardoso and Pedro Lains 2010). Британская модель создала современный вид акцизного налогообложения потребительских товаров с потенциально массовым рынком. Такой вид налогов центральному правительству было легко администрировать и легко собирать (см. гл. 14 настоящего тома). Эти налоги Британия использовала для обслуживания все возраставшего государственного долга (см. гл. 12 первого тома и Daunton 2010). Соперникам Британии казалось, что стабильного источника налоговых поступлений достаточно для легкого обслуживания долгосрочного долга, однако повторить этот успех оказалось не так просто. Правящие элиты Европы не сразу поняли, что существует фундаментальная взаимосвязь между стабильностью налоговых поступлений, зависящей от процветания потребителей, и привлекательностью государственного долга для процветающего среднего класса, ищущего способ долгосрочного вложения своих сбережений. Когда прогремели революции 1848 года, даже юнкерам, правящему классу в Восточной Пруссии, пришлось смириться с мыслью, что для успокоения рабочих в городах Западной Пруссии нужно расширить возможности для найма и инвестировать в инфраструктуру, в первую очередь в железные дороги. Любые инвестиции такого рода требовали серьезного источника финансирования (Spoerer 2010; Tilly 1966).

Следовательно, наивысшая степень взаимодополняемости между рыночной экономикой и либеральным государством покоится не только на защите права частной собственности и беспристрастного правоприменения частных контрактов, каким бы фундаментальным ни было значение этих условий для эффективности рынков. И, конечно, основу рыночной экономики не составляли низкие налоги, так как в капиталистической экономике во все времена уровень налогообложения был выше, чем в экономике традиционного типа (см. гл. 14 настоящего тома). Напротив, стало ясно, что взаимодополняемость капитализма и либерального государственного устройства неизбежно означает превращение облигаций в наиболее предпочтительный вид долгосрочных вложений у общественности (опять же см. гл. 12 первого тома и MacDonald 2003). Как фирмам, так и домохозяйствам правительственный долг дает страховку от превратностей каждодневной жизни, тогда как предприниматели используют его в качестве залога, признаваемого широким кругом инвесторов, даже лично с ними не знакомых и находящихся от них на большом расстоянии. Вне зависимости от того, насколько большая часть населения имеет избирательные права, серьезные вложения в государственный долг также свидетельствуют о степени политической поддержки правительства. Сегодня это верно не в меньшей мере, чем в 1848 году или даже в гораздо более ранние эпохи.

Федерации, союзы и финансы

По мере расширения рыночного капитализма с конца Второй мировой войны и до 1973 года, рос и размер правительства, на что указывает увеличение налоговых поступлений и размера государственного долга. Нефтяные шоки 1970-х годов, положившие конец «чуду экономического роста» в передовых индустриальных странах, вместе с тем подхлестнули дальнейшее увеличение государственного долга. Открытость глобальной экономики, измеряемая как отношение суммы импорта и экспорта к валовому внутреннему продукту, вследствие первого нефтяного шока 1973 года усилилась. Промышленные капиталистические страны испытали этот масштабный и отрицательный шок в условиях внешней торговли после того, как страны – экспортеры нефти, в основном еще не прошедшие через индустриализацию и настроенные подозрительно по отношению к капитализму, сговорились повысить цену сырой нефти. Таким образом, повышение показателей открытости капиталистической экономики отчасти было обусловлено удорожанием импорта, вызванным взвинчиванием нефтяных цен государствами из Организации стран – экспортеров нефти (ОПЕК).

Однако чтобы оплачивать эти издержки импорта, закрепившиеся на новом высоком уровне, требовалась перестройка экономики по многим направлениям, в том числе принятие нового подхода к международным финансовым отношениям. Первоначальные правила членства в МВФ допускали контроль над движением капитала. Теперь был найден способ его обойти: с помощью рынков евродолларов нефтедоллары, заработанные странами ОПЕК, возвращались на Запад в виде кредитов. К началу 1980-х годов страны ОЭСР пришли к общему мнению, что контроль над движением капитала следует упразднить. По мере того как новые рынки евродолларов и нефтедолларов делали контроль над движением неэффективным, становилось невозможно сохранять свободу торговли внутри таможенного союза, в котором каждая из стран была суверенна в вопросах эмиссии валюты, одновременно поддерживая фиксированные и стабильные валютные курсы. ЕС вышел из этой так называемой трилеммы: большинство стран, входивших в ЕС, согласны пожертвовать своим контролем над предложением национальной валюты. Выбрав такой вариант решения макроэкономической трилеммы, ЕС перешел к свободному движению капитала, твердому обменному курсу (между странами-участницами, но не с остальным миром) и отказался от независимости стран в денежной политике.

Однако такой отказ имел свою цену: присоединившись к евро, каждая страна настаивала на независимости своей бюджетной политики в решениях о внутреннем уровне налогов и размере расходов, рассчитывая таким образом компенсировать себе утрату контроля над внутренним предложением денег. Технические особенности построения европейской банковской системы в итоге привели к ее крушению. Не имея единого налогового органа, ЕС не мог выпускать общие облигации, имеющие хоть сколько-то надежное обеспечение в глазах инвесторов. Вместо общих облигаций ЕС существовали лишь деноминированные в евро облигации стран-участниц. Тем не менее, предоставляя краткосрочный кредит банкам стран-участниц, ЕЦБ принимал в качестве залога суверенные облигации национальных правительств так же, как если бы они были частью общего облигационного выпуска ЕС. В результате высокорисковые облигации Италии, Греции, Португалии и Испании обладали тем же высоким качеством, что и низкорисковые облигации Германии, Нидерландов и Франции, когда речь заходила об обеспечении краткосрочных займов, выдаваемых на всей территории ЕС. Поскольку банковский надзор по-прежнему относился к компетенции стран-участниц, подобный оптимизм относительно стоимости их суверенных облигаций порождал в одних странах (Ирландия и Испания) избыточное кредитование, а в других (Италия, Греция и Португалия) – большой государственный дефицит. Низкие процентные ставки по уже выпущенному долгу создавали у правительств стимулы наращивать расходы и долг.

От того, как ЕС справится с кризисом еврозоны, зависит, удастся ли сохранить евро в рамках сложившейся зоны свободной торговли и интегрированного рынка труда, а также сохранят ли государства-члены бюджетную автономию. Будущее капитализма в ЕС также зависит от того, как эти решения повлияют на основополагающие правила функционирования международных финансов. Хотя в США быстрые и решительные действия казначейства и Федерального резерва придали уверенности в будущем американского капитализма, оно также в значительной степени зависит от последствий политики ЕС. Финансы, как наиболее зримое выражение современного капитализма, подвержены самому сильному политическому давлению (Rajan and Zingales 2004) – как со стороны элит, стремящихся сохранить свое положение, так и со стороны разгневанных граждан, жаждущих мщения за свои потери от финансового кризиса и программ экстренной помощи банкам. И все же два защитных механизма помогли сохранить жизненную энергию капитализма и веру в его будущее, и оба эти механизма прошли проверку кризисом. Во-первых, повышалась конкуренция местных фирм с зарубежными – за счет максимального снижения торговых барьеров. Во-вторых, повышалась внутренняя конкуренция – благодаря доступу новых, динамично развивающихся предприятий, к финансированию.

Что нас ждет на финансовом фронте

С какими бы конкретными вызовами ни сталкивалась страна в данный момент времени, ее экономическая политика должна быть направлена на поощрение производительного использования капитала. Сегодня капитал состоит не только из зданий и оборудования (физический капитал) и земли (доступные для эксплуатации природные ресурсы), но и всего того, что воплощено в людях (человеческий капитал). Кроме того, для производительного применения различных видов капитала требуется постоянно решать проблемы координации, возникающие на разных временных горизонтах. История вновь и вновь показывает, что первоначальные достижения могут улетучиться, если капиталисты, упоенные успехами, завоюют расположение правительства и уговорят его защитить их привилегированное положение. Это, по-видимому, и случилось во всем мире, когда после Первой мировой войны началось полномасштабное сворачивание глобализации (Rajan and Zingales 2004: гл. 9). Однако сохранить первоначальный успех возможно, если он постоянно подкрепляется новыми, дополняющими его инициативами в других областях экономики. Примером могут служить семейные фермы, которые справлялись со снабжением городов продовольствием гораздо лучше, чем коллективные хозяйства и плантации (см. гл. 3 настоящего тома и книгу Federico, Feeding the World [2005]).

В 1970-е годы, после того как в течение нескольких десятилетий развивающиеся страны получали правительственную помощь – главным образом от колониальных держав и созданных ими международных агентств, – были сняты ограничения на движение частного капитала, и он устремился в Африку, Южную Америку и Азию, первоначально приняв форму прямых инвестиций в местные капиталистические предприятия. Приток частного капитала оказался на порядок больше, чем помощь, которую в первые десятилетия после войны предоставляли международные агентства и правительства в виде займов и субсидий. С тех пор мы могли убедиться, что капиталистические предприятия, ведущие глобальные операции, могут выступать союзниками репрессивных режимов. Это часто случалось в странах, которые располагают природными ресурсами, требующими шахтной добычи или бурения. Крупные корпорации, эксплуатирующие государственный контроль над природными ресурсами, обычно без труда получали доступ к финансовым ресурсам биржевых рынков акций и облигаций, пользуясь их обезличенностью. Это удавалось и Ост-Индским компаниям Англии и Голландии XVII века, и многонациональным нефтяным и горнорудным компаниям нашего столетия. Найти правильную структуру источников финансирования, от которой выигрывало бы население в целом, – задача государства. Всякий раз, когда в результате внешнего шока, будь то война, природные бедствия, голод, болезни или финансовый кризис, создается критическая ситуация, перед государством встает дилемма: из каких средств финансировать решение этих проблем. В будущем правительства капиталистических стран неизменно будут сталкиваться с вызовами: как сохранить у капиталистических предприятий стимул создавать все новые продукты и повышать производительность и, следовательно, обеспечивать повышение уровня жизни и политическую поддержку правительству. Однако одна частная инициатива может не справиться с этой задачей.

Рост и будущее капитализма

Будущее капитализма в XXI веке будет зависеть от того, насколько удастся поддерживать быстрый экономический рост, мирные отношения между странами на глобальном уровне, а также эффективную работу глобальной торговли и глобальных рынков факторов производства и финансовых ресурсов. Рост привлекательности капитализма для некапиталистических стран в период после 1848 года в огромной мере обусловливался индустриализацией и ростом душевого ВВП в ведущих капиталистических странах. В XXI веке потребуется то же самое. Однако и в первую эпоху глобальной экономики, продлившуюся до 1913 года, и во вторую, наступившую после 1950 года, был необходим коренной слом социальных и экономических отношений, который затрагивал всех их участников. Среди прочего предстояло приспособиться к импорту новых и более дешевых продуктов, к огромному притоку мигрантов из-за рубежа, к новым технологиям, к сложным финансовым институтам и к изменениям в распределении военной и политической мощи. На эти изменения победители и проигравшие реагировали самыми разнообразными способами. Происходило это и на уровне отдельных государств, и на международном уровне. Иногда эта реакция принимала насильственную форму. Чтобы капитализм и глобализация в XXI веке продолжились, эти изменения должны быть жизнеспособны, и в той степени, в которой капитализм и глобализация относятся к общественным благам, эти изменения входят в сферу ответственности государства. В этом вопросе интересные идеи могут подсказать некоторые исторические наблюдения. Тексты, собранные в настоящих двух томах как раз и содержат хронику того, как по мере созревания капитализма в XIX–XX веках попеременно возникали новые вызовы и на них давались новые ответы – то созидательные, то разрушительные.

Даже несмотря на то, что глобальный капитализм всегда будет порождать борьбу между победителями и проигравшими (что прекрасно показано в гл. 1, 10, 11, 12 и 13 настоящего тома), стремительный экономический рост – это тот общий пирог, который делает всех участников более терпимыми к финансовым кризисам и конкурентному процессу подстройки экономики. Участники европейского клуба капиталистических держав в течение XIX века опережали остальных по темпам экономического роста, и в результате все большее число европейских стран и их заморских «ответвлений» стремилось к этому клубу присоединиться. Это заслужило капитализму терпимое, а то и восторженно-примирительное отношение. В межвоенный период замедление роста и наступление Великой депрессии поколебали прежнее восприятие. Стало казаться, что пирог в виде экономического роста будет больше, если перейти к конкурирующим экономическим системам, таким как коммунизм и фашизм, экономика которых в тот момент росла быстрее капиталистической. В годы после Второй мировой войны капитализм снова одержал верх. Почему? Потому что пирог экономического роста снова стал увеличиваться. С другой стороны, как показывают в гл. 14 и 15 настоящего тома соответственно Питер Линдерт и Леандро Прадос де ла Эскосура, в капиталистических странах были запущены программы социального обеспечения, одновременно способствовавшие и экономическому росту (за счет улучшения образования, питания и здоровья населения), и благосостоянию (жизнь людей стала дольше, здоровее и полнее возможностями для счастья). В результате капиталистические институты сохраняли политическую легитимность, несмотря на временами болезненные перемены, которые требовались для возобновления быстрого экономического роста.

Итак, что можно сказать об увеличении экономического пирога в XXI веке?

Чтобы ответить на этот вопрос, для начала повторим наблюдение, высказанное в начале главы: с наступления XXI века и до недавней Великой рецессии мировой ВВП в реальном выражении рос более чем на 5 % в год, что было невиданным экономическим достижением. Следует добавить, что это достижение капитализм мог полностью записать на свой счет. Насколько вероятно, что этот стремительный экономический рост продолжится в течение века? Почти наверняка этого не случится. В последнее время резкий скачок мировой экономики был главным образом вызван «чудом» экономического роста в крупнейших странах с формирующимся рынком, таких как Китай, Индия, Индонезия, Бразилия и Россия. Любая страна с формирующимся рынком по мере того, как она догоняет лидеров, как правило, переживает эпизод экономического чуда. Это предсказывает неоклассическая экономическая теория (Barro 1991, 1997; Solow 1956), а также подтверждают новейшие работы по теории эндогенного роста (Helpman 2004; Lucas 1988; Romer 1986, 1990). Дело в том, что наилучшие технологии, институты и модели экономической политики переносятся в бедные страны и замещают там старые и неэффективные. Чем быстрее бедные страны их переносят и адаптируют, тем более чудесным выглядит их рост. Но по мере того как страны с формирующимся рынком догоняют лидеров, разрыв между наилучшей зарубежной практикой и их реалиями сокращается и в результате истощаются возможности для «чудесного» роста.

Существует и еще одна причина замедления роста в странах с формирующимся рынком – это демография. По мере того как эти страны переходят от доиндустриальной нищеты к индустриальному достатку, они также совершают так называемый демографический переход (Bloom and Williamson 1998; Williamson 2013). Уровень младенческой смертности снижается, удельный вес детской когорты в возрастной структуре населения увеличивается. В итоге через два десятилетия доля трудоспособного населения повышается, что приводит к усилению роста душевого дохода. Иначе говоря, демографический переход приносит «демографический дивиденд». Вследствие всех трех причин, о которых говорят неоклассическая экономика, теория эндогенного роста и демография, экономический рост принимает облик «чуда». Но «брошенное вверх яблоко должно упасть». Так и эти страны завершают процесс перехода, и в стадии зрелости достигают некоего стационарного состояния, во многом так же, как и индустриальные лидеры. Это, естественно, замедлит темпы роста мировой экономики. Единственное, что могло бы оттянуть это будущее замедление Третьего мира, – это появление новых стран с формирующимся рынком, например в Африке южнее Сахары или на Ближнем Востоке, и начало «чуда» экономического роста там. Но по мере того, как число бедных и доиндустриальных стран убывает, мировое замедление становится все более и более неизбежным.

Что можно сказать об уровне экономического роста в так называемом стационарном состоянии стран-лидеров? Замедлится ли он? Это выглядит возможным и даже вероятным. Во-первых, эти страны также продолжают демографический переход, и по мере того как население стран ОЭСР будет стареть, все большая сила будет тянуть темпы душевого экономического роста вниз. Но есть и другие причины, по которым рост в богатых капиталистических странах, скорее всего, затормозится. Роберт Гордон (Gordon 2012) полагает, что существует пять дополнительных причин для замедления роста в ведущих экономиках Северной Америки и ЕС: изменения в сфере образования, энергетике и окружающей среде, глобализация, а также груз потребительского и государственного долга. Нам представляется, что помимо демографии пятерка причин Гордона также имеет значение. Во-первых, в ведущих странах образование приносит все меньший экономический рост. Отчасти причина в том, что относительные издержки хорошего среднего и высшего образования резко выросли и продолжат расти, что, вероятно, сделает его доступным лишь для высших классов. Ситуация усугубляется тем, что государственные инвестиции в школьное образование, скорее всего, будут снижаться, поскольку пожилые граждане претендуют на все большую долю государственного пирога. Во-вторых, рост стоимости электроэнергии и требование более высокого качества окружающей среды (особенно в крупных странах с формирующимся рынком и еще не отказавшихся от «загрязнения» окружающей среды) будут способствовать дальнейшему замедлению экономического роста. В-третьих, начиная с 1970-х годов развитие глобального капитализма шло рука об руку с усилением неравенства в наиболее значимых государствах – как лидерах (Соединенные Штаты), так и догоняющих (Китай и Россия). Приведет ли расширение разрыва между богатыми наверху пирамиды и бедными в ее основании, а также сжимание среднего класса к политическому кризису и резкому торможению экономического роста? Вне зависимости от того, какой позиции по этим вопросам придерживается читатель, в этом столетии мировые темпы роста упадут: они наверняка замедлятся в странах догоняющего развития и с высокой долей вероятности – в странах, сегодня занимающих место лидера.

Глобализация, конечно, способна компенсировать действие этих сил, снижающих экономический рост, повышая уровень жизни по всему миру – напрямую, за счет улучшения в распределении труда и капитала между странами, и опосредованно, за счет усиления вытекающей из этого специализации. Но будут ли государства так же благоволить к свободной торговле, массовой миграции и действию глобальных рынков капитала? Возможно, да. Однако мы наблюдали и обратный эффект

в 1914–1950 годы (см. гл.1 настоящего тома). Что касается рынков финансового капитала, в этой заключительной главе мы их обсудили подробно. Но что можно сказать о рынках труда и торговле? Нет признаков, которые бы указывали на скорую отмену миграционных ограничений, действующих в капиталистических странах с высоким уровнем зарплат. В то же время новые «фабрики мира» в Азии никогда не имели своей традиции иммиграции (Hatton and Williamson 2005). Кроме того, после 1848 года развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки много раз выражали сомнения относительно свободной торговли (Williamson 2011), а те из них, кто в конце XX века открыл свою экономику, сегодня задумываются о правильности своего решения.

Разумеется, на экономическом росте все не заканчивается. Конечно, правительства капиталистических стран могут продолжить вмешиваться в экономику, руководствуясь принципами, которые, по мнению Леандро Прадоса де ла Эскосуры (см. гл. 15 настоящего тома), действительно повышали человеческое благосостояние в первую эпоху отступления глобализации в 1914–1950 годы. Чтобы расчистить завалы долгов, как частных, так и государственных, потребуется некоторое время, однако маловероятно, что это станет долгосрочным препятствием для политики стимулирования экономического роста, если только правительства проявят нужную политическую волю, чтобы перераспределить ресурсы в пользу образования и НИОКР, особенно в сфере биомедицинских технологий.

И все же, не предъявит ли мир капитализму счет за долгое замедление экономического роста в XXI веке, точно так же, как долгое ускорение мировой экономики с начала XIX века было записано ему в актив? Если это произойдет, то станет ли мир искать альтернативу? Или же капиталистическим странам удастся приспособиться к возможному замедлению роста благодаря экономической политике, которая продолжит облегчать удел человеческий?

Литература

Зингалес, Л., Раджан, Р. Г. (2004). Спасение капитализма от капиталистов. Скрытые силы финансовых рынков – создание богатства и расширение возможностей. М.: Институт комплексных стратегических исследований.

Хелпман, Э. (2012). Загадка экономического роста. М.: Издательство Института Гайдара.

Энджелл, Р. Н. (2009). Великое заблуждение: Этюд об отношении военной мощи наций к их экономическому и социальному прогрессу. М.: Социум.

Angell, N. (1913). The Great Illusion: A Study of the Relation of Military Power to National Advantage, 4th rev. and enl. edn. London: G. P. Putnam & Sons.

Aslund, A. (2002). Building Capitalism: The Transformation of the Former Soviet Bloc. Cambridge University Press.

Bank for International Settlements (2012). Annual Report. Basel: BIS.

Barro, R. J. (1991). “Economic Growth in a Cross Section of Countries,” Quarterly Journal of Economics 106: 407–443.

–-. (1997). Determinants of Economic Growth. Cambridge, MA: The MIT Press.

Bloom, D. and J.G.Williamson (1998). “Demographic Transitions and Economic Miraclesin Emerging Asia,” World Bank Economic Review 12 (3): 419–455.

Broadberry, S. and M.Harrison, eds. (2005). The Economics of World War I. Cambridge University Press.

Cardoso, J. L. and P. Lains (2011). Payingfor the Liberal State: The Rise of Public Finance in Nineteenth Century Europe. Cambridge University Press.

Daunton, M. (2010). “The Case of Great Britain,” in J. L. Cardoso and P. Lains (eds.), Payingfor the Liberal State: The Rise of Public Finance in Nineteenth Century Europe. Cambridge University Press, pp. 27–56.

Dickson, P. G. M. (1967). The Financial Revolution in England, A Study in the Development of Public Credit, 1688–1756. New York: Macmillan.

European Bank for Reconstruction and Development (2012). Transition Report, 2012. London: EBRD.

Federico, G. (2005). Feeding the World: An Economic History of Agriculture, 1800–2000. Princeton University Press.

Gordon, R.J. (2012). “Is U.S. Economic Growth Over? Faltering Innovation Confronts the Six Headwinds,” Working Paper 18315, Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research (August).

Hatton, T J. and J. G. Williamson (2005). Global Migration and the World Economy: Two Centuries of Policy and Performance. Cambridge, MA: The MIT Press.

Helpman, E. (2004). The Mystery of Economic Growth. Cambridge, MA: Harvard University Press.

International Monetary Fund (2006). World Economic Outlook, 2006, Washington, DC: IMF.

–-. (2012). Global Financial Stability Report, April 2012, Washington, DC: IMF.

Lucas, R. E. (1988). “On the Mechanics of Economic Development,” Journal of Monetary Economics 22: 3-42.

MacDonald, J. (2003). A Free Nation Deep in Debt: The Financial Roots ofDemocracy. New York: Farrar, Straus & Giroux.

Neal, L. (1990). The Rise of Financial Capitalism: International Capital Movements in the Age of Reason. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

–-. (2007). The Economics of Europe and the European Union, Cambridge University Press.

–-. (2010). “The Monetary, Fiscal, and Political Architecture of Europe, 1815–1914,” in J. L. Cardoso and P. Lains (eds.), Payingfor the Liberal State: The Rise of Public Finance in Nineteenth-Century Europe. Cambridge University Press, pp. 279–302.

North, D. C. and B. Weingast (1989). “Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in 17th Century England,” Journal of Economic History 48 (4): 803–832.

Rajan, R. and L.Zingales (2004). Saving Capitalism from the Capitalists: Unleashing the Power of Financial Markets to Create Wealth and Spread Opportunity. Princeton University Press.

Romer, P. M. (1986). “Increasing Returns and Long Run Growth,” Journal of Political Economy 94: 1002–1037.

–-. (1990). “Endogenous Technological Change,” Journal of Political Economy 98: S71-S102.

Solow, R.M. (1956). “A Contribution to the Theory of Economic Growth,” Quarterly Journal of Economics 70: 65–94.

Spoerer, M. (2010). “The Evolution of Public Finances in Nineteenth Century Prussia,” in J. L. Cardoso and P. Lains (eds.), Payingfor the Liberal State: The Rise of Public Finance in Nineteenth Century Europe. Cambridge University Press, PP. 103-13^1.

Tilly, R. (1966). “The Political Economy of Public Finance and the Industrialization of Prussia, 1815–1866,” Journal of Economic History 4 (26): 484–497.

Williamson, J. G. (2011). Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind. Cambridge, MA: The MIT Press.

–-. (2013). “Demographic Dividends Revisited,” Asian Development Review 30 (3): 1-25.

World Bank (2013). Doing Business 2013: Smarter Regulationsfor Small and Medium-Size Enterprises. Washington, DC: International Finance Corporation and World Bank.

ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНСТИТУТА ГАЙДАРА

Институт экономической политики имени Егора Тимуровича Гайдара – крупнейший российский научно-исследовательский и учебно-методический центр. Институт экономической политики был учрежден Академией народного хозяйства в 1990 году. С 1992 по 2009 год был известен как Институт экономики переходного периода, бессменным руководителем которого был Е. Т. Гайдар.

В 2010 году по инициативе коллектива в соответствии с Указом Президента РФ от 14 мая 2010 г. № 601 институт вернулся к исходному наименованию, и ему было присвоено имя Е. Т. Гайдара.

Издательство Института Гайдара основано в 2010 году. Задачей издательства является публикация отечественных и зарубежных исследований в области экономических, социальных и гуманитарных наук, трудов классиков и современников.

Примечания

1

Англ. offshoots, термин введен британским историком экономики Энгасом Мэддисоном (1926–2010). Под «ответвлениями» имеются в виду Соединенные Штаты, Канада, Австралия и Новая Зеландия. – Прим. пер.

2

Материал данного параграфа в основном взят из: O’Rourke and Williamson 1999; Findlay and O’Rourke 2007 и Williamson 2011.

3

Материал настоящей главы основан на: Hatton and Williamson 2008: ch. 2.

4

Материал данного параграфа взят из O’Rourke and Williamson 1999.

5

Очень схожие тезисы выдвигались относительно источников глобальных дисбалансов в 2000-е годы.

6

Соотношение численности иждивенцев моложе и старше трудоспособного возраста и численности населения трудоспособного возраста. – Прим. ред.

7

Трилемма гласит, что ни одна страна не может одновременно иметь свободу кредитно-денежной политики, свободное движение валюты и фиксированный валютный курс. Это значит, что при фиксированном обменном курсе страна вынуждена либо отказаться от свободы кредитно-денежной политики, либо установить контроль над движением валюты. – Прим. пер.

8

Эта глава основана на Allen (2009, 2011); Аллен (2013, 2014). Подробные ссылки можно найти в этих двух работах.

9

Комплекс изменений в сельском хозяйстве развивающихся стран (1950-1970-е годы), в результате которых мировая сельскохозяйственная продукция значительно выросла. При «зеленой революции» выводили более продуктивные сорта растений, изобретали новые техники ирригации, новые удобрения, пестициды. – Прим. ред.

10

В выборку входят все европейские страны, кроме Норвегии и балканских стран, а также Канада, Соединенные Штаты, Аргентина, Чили, Уругвай, Индия, Индонезия и Япония (Federico 2004).

11

Ряды получены путем объединения данных за период до 1938 года из Aparicio, Pinilla, and Serrano (2009)и данных ВТО (www.wto.org, дата обращения – 13 марта 2013 года). Я исходил из гипотезы, согласно которой торговля сельскохозяйственными товарами в 1953 году была на 13 % выше, чем в 1937 году.

В 1953 году объем торговли составлял 96 % от уровня 1937 года, однако эти цифры не включают коммунистические страны (Yates 1959). В том же году торговля с коммунистическими странами составляла 18 % от торговли между странами с рыночной экономикой (United Nations 1952, 1960). Данные о численности населения взяты у Мэдисона (www.ggdc.net/mad-dison/ maddison-pro-ject/home.htm, дата обращения – 22 июля 2013 года).

12

Данные по США взяты из Carter et al. (2006) и продлены до 2010 года с помощью данных Федерального резервного банка Сент-Луиса (https://rese-arch.stlouisfed.org, дата обращения – 13 марта 2012 года). Удельная стоимость экспорта сельскохозяйственных товаров и промышленных товаров заимствована из базы ВТО (www.wto.org, дата обращения – 13 марта 2012 года).

13

Данные взяты с сайта www.fao.org/ corp/statistics/en, дата обращения: 1 марта 2010 года.

14

Corn Belt, область на Среднем Западе Соединенных Штатов, где традиционно главной сельскохозяйственной культурой была кукуруза. – Прим. пер.

15

Ley de Desamortizacion de Bienes de Manos Muertas – Закон об отчуждении недвижимости мертвой руки – закон, который передавал всю собственность «гражданских корпораций» (под определение которых подпадали и индейские общины) и церкви в собственность арендаторам, то есть крупной буржуазии и латифундистам. – Прим. пер.

16

Grameen banks – собирательное понятие по названию первого банка такого типа «Грамин» – микрофинансовой организации, основанной в 1983 году в Бангладеш Мухаммадом Юнусом для кредитования беднейших слоев населения. В 2006 году Юнус удостоился за свой проект Нобелевской премии мира. – Прим. пер.

17

Джозеф Генри Гилберт (1817–1901) – английский химик, совместно с Джоном Беннетом Лоусом исследовал проблемы применения химии, метеорологии, ботаники, физиологии животных и растений к сельскому хозяйству. – Прим. пер.

18

Жан Батист Буссенго (1802–1887), один из основоположников агрохимии, учитель К. А. Тимирязева. – Прим. пер.

19

Под паритетом имеется в виду соотношение двух индексов: индекса цен на сельскохозяйственную продукцию и на промышленные товары и услуги. Целью сельскохозяйственной политики «Нового курса» был назван возврат к паритету 1909–1912 годов. – Прим. пер.

20

Whitehead 1925: 98, Уайтхед 1990: 155.

21

Следует отметить, что этот сдвиг, при всей своей глубине, вовсе не был связан с каким-то конкретным технологическим прорывом: как показывает Мокир (Mokyr 1990; Мокир 2014), к нему привело соединение двух уже известных технологий (паровой тяги и стального корпуса корабля). Более того, развитие паровых буксиров благоприятно сказалось как на паровом, так и на парусном транспорте, повысив эффективность портовых операций (Harley 1988).

22

Так, Филип Скрэнтон (Scranton 1997) показал, насколько сильно на экономику США в XIX веке повлияло расширение ассортимента в таких отраслях, как выпечка хлеба, изготовление обуви и одежды, мебели, а также шорное дело. Кроме того, Берг (Berg 1994) обратил внимание на ту роль, которую в Великобритании сыграла мелкая металлообработка, в том числе изготовление застежек, пряжек и т. п., металлической посуды, ручного инструмента и бытового инвентаря.

23

Как подчеркивается в гл. 16 первого тома, важную роль на ранних этапах промышленного роста Великобритании сыграло развитие товарных отношений на рынках, поставлявших сельскому хозяйству факторы производства, и на самих рынках сельскохозяйственных товаров. Эти процессы начались еще в конце Средних веков.

24

Учитывая, что в США и Латинской Америке выпуск этих и других товаров характеризовался более высоким уровнем производительности, сокращение ценовой разницы, значительное давление на сельскохозяйственные расценки и, соответственно, доходы во многих странах Европы способствовали массовому оттоку населения из Европы в Северную и Латинскую Америку, а также страны Британского Содружества.

25

По замечанию Эмсдена, «для стран, с задержкой вступивших на путь индустриализации, ставить целевые ориентиры развития той или иной отрас – ли промышленности было довольно легко. Хотя при этом и сохранялась рыночная неопределенность, отсутствовала по крайней мере технологическая неопределенность, столь затрудняющая целеполагание в наукоемких отраслях развитых стран» (Amsden 2001: 138).

26

Bruland 1989: 149, 151.

27

«Вплоть до середины XIX века никто не мог составить конкуренцию британским слесарям-инструментальщикам, у которых на вооружении находились токарные станки, позволявшие обрезать вращающиеся металлические заготовки, продольно- и поперечно-строгальные станки для механической обработки плоских поверхностей, буровые станки для изготовления цилиндров и различные измерительные инструменты для достижения желаемой точности. В одном ряду с этими машинами стоял и паровой молот Несмита – это воплощение мощи и точности, – допускавший мельчайшую обработку металлических заготовок, как малых, так и крупных» (Milward and Saul 1973: 205–206).

28

Как отмечает Этэк (см. гл. 17 первого тома), эта структурная трансформация промышленной деятельности и в США, и в других странах проходила постепенно. Еще в 1900 году форму корпорации имели лишь 41 тыс. из 500 тыс. компаний обрабатывающей промышленности, включенных в перепись американской обрабатывающей промышленности.

Тем не менее на долю этого меньшинства фирм приходилось более половины всего выпуска обрабатывающей промышленности страны.

29

Именно по совету своего департамента исследований компания AT&T решила купить трехэлектродную лампу у независимого изобретателя Ли де Фореста. Оно же порекомендовало высшему звену управляющих компании приобрести индуктор электронагревателя у Пупина (Reich 1985). Исследовательское подразделение компании General Electric отслеживало зарубежные технологии производства нитей накала, а также изобретения других фирм или отдельных лиц и охотилось за патентами на новинки по всему миру (Reich 1985: 61). Компания Standard Oil of New Jersey учредила собственный департамент развития с целью дорабатывать технологии, приобретенные вовне, даже в большей степени, чем проводить собственные исследования (Gibb and Knowlton 1956: 525). Отдел НИОКР компании Alcoa также тщательно отслеживал и в итоге часто приобретал патенты на инновационные процессы производства, разработанные на стороне (Graham and Pruitt 1990:145–147).

30

Как пишет Миллард, «Эдисон считал, что деньги за патент не компенсируют даже толики тех усилий, что были вложены в самое пустяковое изобретение. Он на своем опыте знал, что, продавая патенты бизнесменам, изобретатель всегда остается в проигрыше. Доходы от новой идеи по большей части доставались финансисту или фабриканту, пока изобретатель бегал по судам, стараясь защитить свой патент и получить свою долю от прибылей. Нельзя было ограничиваться патентом, равно как и изобретением. Незаурядную идею следовало превратить во что-то более осязаемое, чем патент, – ее нужно было довести, или «усовершенствовать», до состояния рабочей модели, или прототипа… Только после этого можно было надеяться на финансирование» (Millard 1990: 43). См. также (Hughes 1971), где дается оценка изобретательской и коммерческой деятельности Элмера Сперри.

31

См.: Stigler 1968. В ходе рассмотрения дел «Trans Missouri Association» в 1898 году и «Addyston Pipe» в 1899 году Верховный суд постановил признать незаконными любые соглашения между фирмами о ценах или долях на рынке. Данные, приводимые в (Thorelli 1954) и (Lamoreaux 1985), указывают на всплеск слияний в период 1895–1898 и 1899–1902 годов. Ламоро (Lamoreaux 1985) считает, что волна слияний в США была в первую очередь вызвана другими факторами, в том числе повышением капиталоемкости технологий производства и соответствующим повышением постоянных издержек, хотя она признает (p. 109), что Закон Шермана также сыграл в этом всплеске слияний важную роль. Кроме того, Ламоро отмечает, что более жесткое регулирование в рамках Закона Шермана после 1904 года дало фирмам стимул искать альтернативные стратегии получения или поддержания власти над рынком вместо слияния или картелизации.

32

Так, в ответ на обострение конкуренции, обусловленное истечением их основных патентов, и American Telephone and Telegraph, и General Electric основали или расширили свои внутренние лаборатории (Reich 1985; Millard 1990: 156).

33

«Многие авторы расценивают публикацию в 1840 году „Органической химии в ее взаимосвязи с сельским хозяйством и физиологией“ Юстуса фон Либиха как поворотный пункт в истории сельскохозяйственных исследований, после которого началась эра научно обоснованных сельскохозяйственных технологий» (Ruttan 2001: 208).

34

См.: Trebilcock (1969, 1973), McNeill (1982), Макнил (2008) и Cooling (1979). Все трое авторов подчеркивают то большое влияние, которое в Германии, Великобритании и США посредством оборонного заказа оказали на совершенствование технологий военные ведомства. В тот период частные фирмы государственных средств на разработку военных инноваций практически не получали.

35

В британской патентной системе подобных усилий максимально распространить информацию о запатентованных в стране изобретениях не предпринималось, и, отчасти из-за нехватки информации об этом, более заметную роль в процессе подачи заявок в Британии играли патентные агенты и брокеры.

36

США, которые всегда относились враждебно к идее авторского права, не поддержали его гармонизацию, происходившую в тот период на международном уровне, и отказались подписать Бернскую конвенцию 1886 года, присоединившись к ней лишь в 1988 году (Khan 2005: 302–303).

37

Политика в области авторского права в США резко отличалась от политики в области патентного права. Сенатор от штата Мэн Рагглз, инициатор закона о реформе патентной системы 1836 года, считал защиту прав авторов своего рода налогом, снижающим благосостояние общества и препятствующим свободному распространению информации. Его позиция нашла свое законодательное воплощение в Законе об авторском праве 1790 года, в котором на работы иностранных авторов лицензионная защита не распространялась. Хотя с каждым новым статутом конгресса сфера действия авторского права в XIX веке постепенно расширялась, США в этом отношении постоянно отставали от большинства других стран на протяжении всего рассматриваемого периода. И лишь в 1991 году работы иностранных авторов получили защиту на территории США.

38

«Когда американская компания Sterling Products купила [в 1917 году] имущество Bayer, она немедля продала красильное подразделение компании Grasselli Chemical. И теперь, когда завершилась война, и Sterling Products, и Grasselli Chemical нуждались в немецких ноу-хау и специалистах, чтобы успешно применить свои приобретения. <…> Собственность над активами Bayer перешла в руки американцев, но специалисты по – прежнему поступали из Германии, как и технологии» (Wilkins 2004: 124). Схожим образом попытки американских властей наладить синтез аммиака на государственном заводе в Шеффилде, штат Алабама, во время Первой мировой войны и по ее окончании успехом не увенчались, несмотря на изъятые у BASF патенты с описанием технологического процесса.

39

Вот как Саполски в своей истории Управления морских исследований США описывает американские военные разработки времен Первой мировой войны: «…Военные сначала не хотели признавать, что для разработки новых видов вооружений им нужна какая-либо помощь извне. Это привело к тому, что научные исследования пришлось начинать в спешном порядке уже когда американские войска вступили в боевые действия, и теперь военные всячески пытались эту работу поставить под свой контроль. Ученые, желавшие внести свой вклад в дело войны, разрабатывая вооружения, чаще всего вынуждены были подчиниться предписаниям генералов. Исследовательские приоритеты расставлялись военными, которые не заботились о том, как связать разработку новых видов вооружений с их дальнейшим применением на практике. Хотя в сфере вооружений случилось несколько крупных прорывов, на исход войны это не оказало почти никакого влияния, лишь увеличив и без того ужасающее число ее жертв» (Sapolsky 1990: 13). Дюпри (Dupree 1986: ch. 16) описывает события аналогичным образом и добавляет, что опыт военных лет, в свою очередь, дал мощный толчок частным инвестициям в НИОКР в промышленности в 1920-е годы, в результате которых во время Второй мировой войны между государством и частной промышленностью действовали уже совсем другие отношения.

40

До 1940 года доля федерального правительства США в совокупных расходах страны на НИОКР была лишь немногим больше, чем доля правительств штатов (National Resources Planning Board 1941).

41

Можно упомянуть один важный «положительный внешний эффект», который был связан с НИОКР в военной сфере и который в определенной мере возник за стенами университетов. Это работа по экономическому анализу НИОКР, проводившаяся на деньги Военно-воздушных сил США в рамках корпорации RAND. Этот некоммерческий аналитический центр был основан в 1946 году в качестве филиала Douglas Aircraft Corporation и выделился из него в 1948 году в самостоятельную некоммерческую организацию. ВВС США хотели понять, как лучше управлять скопившимся у них набором сложных исследовательских проектов, и запустили несколько специальных мероприятий, для работы над которыми была собрана плеяда блестящих экономистов, в том числе Армен Алчиан, Кеннет Эрроу, Бертон Кляйн, Эндрю Маршалл, Томас Маршак, Ричард Нельсон и Сидни Уинтер. Они работали над вопросами, связанными с обороной, и написали ряд статей, заложивших основу для современного экономического изучения технологических инноваций, в том числе: Nelson (1959, 1961), Arrow (1962), Marschak, Glennan, and Summers (1967) и Marshall and Meck-ling (1962). Описание ранних работ корпорации RAND по экономике НИОКР см. в: Hounshell 2000.

42

Не все отрасли американской экономики смогли извлечь выгоду из этих расходов на оборонные НИОКР и оборонного заказа. Выполняя заказ ВВС США, американское машиностроение подготовило для аэрокосмической отрасли ряд сложных высокотехнологичных разработок, практически не нашедших гражданского применения (Mazzoleni 1999). В этой связи также можно упомянуть американскую атомную энергетику. В нее вливали огромные федеральные средства, стараясь использовать для «мирного атома» те технологии выработки электричества, которые возникли в рамках американской программы ядерных подводных лодок. Однако к концу 1980-х годов ее звезда атомной энергетики закатилась (Cowan 1990).

43

National Institutes of Health – сеть институтов и научно-исследовательских центров, подчиненная Департаменту здравоохранения США. – Прим. пер.

44

Мы опираемся на данные ОЭСР, которые охватывают шесть крупнейших на 1987 год промышленных экономик: Францию, Великобританию, Германию, Нидерланды, Японию и США – По подсчетам Хендерсона и соавторов (Henderson et al- 1999: Table 7–1), США направляли на медико-биологические науки почти половину (48,9 %) всего федерального бюджета научных исследований-Намного меньше эта доля была в Германии (36,6 %) и в среднем по шести промышленным странам (36,3 %) – По совокупной величине государственных средств, выделяемых на научные исследования, различия между странами тоже были разительные: если США выделяли на них почти 15 млрд долларов (по паритету покупательной способности), то Германия, вторая по величине научно-исследовательских расходов, тратила лишь 4 млрд долларов- Иными словами, и по доле государственных расходов на биомедицинские исследования, и в целом по уровню государственного бюджета НИОКР США стояли выше всех остальных стран, причем как в эти годы, так и на протяжении всего послевоенного времени.

45

Вопреки обыденному представлению, многие изобретения и технологии впервые появились в Китае. В том числе Нидэм указывает следующие: чугун, часовой механизм, магнитный компас, ксилография и печать подвижными литерами, плуг, стремя и порох (Needham 1950–2004).

46

Birchal 2001.

47

«Однако собственных технологий в текстильной промышленности Бразилия в тот период не создала и бразильским предпринимателям приходилось закупать машины, оборудование и квалифицированный труд за рубежом» (Birchal 2001: 50).

48

«Если бы британцы захотели защитить индийский рынок, то Индия в короткий срок переняла бы текстильные технологии у Ланкашира. Но они, напротив, пускали британский импорт в Индию безо всяких пошлин» (Maddison 2007: 128).

49

Процесс получения стали из жидкого чугуна, позволявший перерабатывать чугун с высоким содержанием фосфора. Открыт в 1878 году английским изобретателем Сидни Томасом (1850–1885) и его двоюродным братом, химиком Перси Гилкристом (1851–1935). – Прим. пер.

50

О том, что «открытие» Японии вовсе не было обоюдным желанием сторон, свидетельствует и подписание в 1858 году режимом Токугава так называемых неравноправных договоров с Великобританией, Нидерландами, Соединенными Штатами, Францией и Россией. Эти договоры резко сузили возможность Японии повышать таможенные пошлины до уровня, сопоставимого с уровнем в промышленно развивающихся странах, таких как США. Поэтому пока в 1911 году условия этих договоров не были пересмотрены, Япония не могла полноценно применять стратегию «взращивания» молодых отраслей с помощью таможенного протекционизма.

51

Эти государственные заводы, часто достававшиеся в результате приватизации бывшим самураям, которые решили заняться промышленностью, легли в основу многих будущих дзайбацу – крупных промышленных конгломератов, действовавших в Японии до 1945 года (Yamamura 1978).

52

В 1907 году крупнейшим предприятием машиностроения в Японии была судоверфь в Куре, на которой трудилось более 2°° тыс. рабочих (Odagiri and Goto 1993).

53

Две страны из трех – Корея и Тайвань – находились под японским колониальным владычеством значительную часть XX века, тогда как бывшая британская колония Сингапур отделилась от Малайзии в 1965 году.

54

Согласно Элстону и Пэрди (Alston and Pardey 2006: 18–19), среднегодовые темпы роста государственных инвестиций в сельскохозяйственные НИОКР в Африке снизились с 1,25 % в 1980-е годы до 0,82 % в 1990-е годы. Если исключить Нигерию и Южную Африку, получим, что сельскохозяйственные инвестиции в Африке сокращались в 1990-е годы на 2,5 % ежегодно.

55

«Гражданские конфликты и войны привели к бегству научных кадров или по крайней мере заставили их отказаться от исследований. К примеру, когда в начале 1980-х годов закончилась гражданская война в Уганде, многие научные учреждения лежали в руинах. Сегодня трудно даже представить, что когда-то Конго обладал самой совершенной научной инфраструктурой в колониальной Африке, сопоставимой по материально-техническому и кадровому обеспечению с наиболее развитыми странами того времени» (Alston and Pardey 2006: 23).

56

«Если говорить о технологиях, открытых в 1950–1975 годах, то лишь четвертая часть развивающихся стран, достигшая уровня проникновения хотя бы в 5 %, смогла впоследствии пересечь планку в 25 %, причем все эти страны принадлежали к числу с доходом выше среднего <…> Чем новее технологии, тем лучше эти показатели. Последние технологии не только быстрее распространялись по странам, но кроме того, доля стран, достигших уровня проникновения в 25 %, выше и составляет 33 %. По сути дела, сегодня развивающиеся страны достигли того же среднего уровня проникновения мобильной связи, который наблюдался в странах с высоким доходом в 1995 году» (World Bank 2008: 7). Вероятно, более быстрый процесс внедрения технологий мобильной связи во многих странах с низким уровнем дохода вызван тем фактом, что государственные предприятия чаще всего не участвовали в оказании этих услуг.

57

Термин «фискально-военное государство» (fiscal-military state) изобрел американский историк Джон Брюер, чтобы подчеркнуть роль государственных заимствований в военном и политическом усилении Англии в XVIII веке. См.: Brewer John. The Sinews of Power: War, Money and the English State, 1688–1783. Harvard University Press, 1990. – Прим. пер.

58

Критику этих рассуждений см. в: Munro 2003: 505–562; Sussman and Yafeh 2006.

59

Ни в коем случае нельзя сказать, что только эти четыре области важны для функционирования экономики. К ним можно было бы добавить и другие, например конституционное право, право о банкротстве, деликтное право, банковское право и вексельное право. Даже ограничиваясь этими четырьмя областями, можно было бы рассматривать иные доктрины, скажем, вместо земельных кадастров – законодательство об экспроприации, вместо свободы заключения контракта – механизмы обеспечения исполнения контрактов, вместо акционерной формы финансирования корпораций – долговое финансирование. В своем выборе я руководствовался как ограничениями объема главы, так и личными предпочтениями. Здесь я упомяну лишь два наиболее примечательных исследования того, как взаимосвязаны правовая традиция и показатели функционирования экономики, на примере областей, мною не рассмотренных, а именно права о банкротстве (Sgard 2006) и права о долговых обязательствах акционерных обществ (см.: Musacchio 2008).

60

Понятие реляционного контракта ввел американский юрист Йен Макнилл, чтобы подчеркнуть, что в любом контракте, сколь угодно подробном, содержатся неявные пункты, исполнение которых зависит от долгосрочных отношений доверия между сторонами. – Прим. пер.

61

Французский гражданский кодекс, ст. 1108–1122. www.napoleon-series.org/ research/government/code/book-3/c_title03.html#section6a

62

Парцелла во Франции – участок земли, принадлежащий одному собственнику. Границы парцелл изначально определялись с налоговыми целями. – Прим. пер.

63

Следует отметить, вся земля в Англии считается собственностью короны и лишь находится в разных формах владения у различных лиц. – Прим. пер.

64

Материал, посвященный Англии, взят из: Harris 2004. Статут запрещал короне выдавать всякие монополии без согласия парламента. Однако был достигнут компромисс и допускалось несколько исключений из запрета. Согласно статье 6 Статута, под него не подпадали королевские жалованные грамоты, которые предоставляли монополию «первому и подлинному изобретателю новых изделий на срок до четырнадцати лет». Эта статья заложила статутную базу для английского патентного права на два века вперед. Она означала, что королевская власть и дальше может даровать монополии на изобретения своим единоличным решением. Подобное решение принималось безо всяких процедур или критериев. Как и любой другой королевский патент, хартия или франшиза, такая жалованная грамота находилась под защитой суда. Корона жаловала патент ex post, по факту изобретения, по своему усмотрению и преследуя собственные цели. Поэтому люди не могли рассчитывать, что получат патент, а законодательство не создавало потенциальному изобретателю твердой уверенности, что его затраты времени и труда окупятся.

65

Дополнительную информацию об истории развития корпораций в США см. в гл. 17 первого тома.

66

Доктрина прецедентного права, согласно которой акционеры признавались ответственными перед кредиторами корпорации в случае ее банкротства на сумму, по меньшей мере равную разнице между стоимостью номинала акции и стоимостью, фактически уплаченной ими при размещении. – Прим. пер.

67

General partnership (англ.) – товарищество, учредители которого несут неограниченную ответственность по долгам общества. – Прим. пер.

68

Gessellschaft mit beschrankter Haftung (нем.), общество с ограниченной ответственностью. – Прим. пер.

69

Вопрос о том, как на практике применялась организационная форма акционерных обществ, и в особенности о том, как создавались группы корпораций, более подробно рассмотрен в гл. 7 настоящего тома.

70

Статья 23 Устава Лиги наций заявляла, кроме прочего, следующие цели: соблюдение постановлений международных соглашений; обеспечение и сохранение гуманных условий труда; контроль над соглашениями по поводу торга женщинами и детьми, торговли опиумом и другими вредными веществами; поддержание свободы сообщений и транзита, а также справедливого режима для торговли всех членов Лиги.

71

См. Устав УНИДРУА от 1993 года: www.unidroit. org/mm/statute-e. pdf

72

Ведущие капиталистические страны, которые и являлись мотором этих организаций, подталкивали их к выработке политики, благоприятствующей глобализации и позволявшей создать инфраструктуру международных и глобальных рынков и усиливать экономический рост (см. гл. 1 настоящего тома).

73

Подробнее о том, какую большую роль сыграл ЕС в гармонизации права, см.: Gierczyk 2005–2006: 154–160; Curran 2001: 65–69; Heb 2002.

74

Подробнее о том, как развивалась классификация правовых семейств, и о различных классификациях, см.: Pargendler 2012: 1043–1074.

75

Подробнее о создании Китайской народной республики (КНР) и победе коммунистического режима Мао Цзэдуна, а также о китайских экспериментах в области права в период правления Мао см.: Chen 2008: 44–50.

76

Grand Trunk Railway Co. v. Vogel, 11 S.C.R. 612 (1886); Saskatchewan Cooperative Wheat Producers Ltd. v. Zurowski, 2 W.W.R. 604 (1926); Trakman 1985: 666–674.

77

Папуа и Фиджи были еще двумя юрисдикциями, где была внедрена система Торренса. См.: Hogg 1920: 8-10. 17.

78

Система Торренса также была введена в следующих юрисдикциях Британской империи: Ямайка, Тринидад и Тобаго, Восточная Африка, Уганда и Судан (Hogg 1920: 5, 17–18).

79

Европейские капиталистические институты, а также европейское право, их воплощающее, также проникли и в Африку благодаря имперской политике Франции и Британии (Joireman 2001: 576–581) – На Ближнем Востоке правовое и институциональное влияние оказали три господствовавшие там империи: Османская, Французская и Британская, а также исламское право, занимавшее в регионе не менее сильные позиции (Mallat 2007; НШ 1977–1978: 284–297).

80

www.wipo.int/treaties/en/ip/paris.

81

Согласно ла Порта, Лопес-де-Силанесу, Шлейферу и Вишни, к группе с общим правом относятся следующие страны: Австралия, Канада, Гонконг, Индия, Ирландия, Израиль, Кения, Малайзия, Новая Зеландия, Нигерия, Пакистан, Сингапур, Южная Африка, Шри-Ланка, Таиланд, Великобритания, США и Зимбабве-

82

Аббревиатура от Cultural, Administrative, Geographical and Economic – модель оценки культурной, административной, географической и экономической близости стран, предложенная индийским экономистом Панкаджем Гемаватом. – Прим. пер.

83

«Всеобъемлющие торговые фирмы» – компании, охватывающие все отрасли экономики, занимающиеся оптовой торговлей и продвижением товаров, как в Японии, так и за ее пределами. – Прим. пер.

84

Договор между судовладельцем и отправителем груза (фрахтователем) о перевозке морских грузов. – Прим. пер.

85

Это определение, введенное ла Порта, Лопес-де-Силанесом и Шлейфером (La Porta, López-de-Silanes, and Shleifer, 1999), стало общепринятым в литературе по финансам. Другие определения бизнес-группы – шире и включают японские кэйрэ-цу, куда входят корпорации, связанные между собой перекрестным владением небольшими долями акций, и даже фирмы, объединенные личными дружескими связями и знакомством их генеральных директоров (Khanna and Yafeh 2007).

86

Схожие пирамидальные группы, обычно контролируемые отдельными семействами, преобладают в экономике Аргентины (Fracchia, Mesquita, and Quiroga 2011), Бразилии (Aldrighi and Postali 2010), Чили (Khanna and Palepu 2000a, 2000b), Колумбии (Trujillo et al. 2012), Восточной Азии в целом (Claessens et al. 2002; Lefort 2011), Индии (Khanna and Palepu 2005; Sarkar 2011), Израиля (Kosenko and Yafeh 2011; Kosenko 2007), Италии (Aganin and Volpin 2005), Мексики (La Porta and López-de-Silanes 1999; Hoshino 2011), России (Guriev 2011), Пакистана (Haque and Kabir 2001), Сингапура (Tsui-Auchand Yoshikawa 2010), Южной Африки (Goldstein 2011), Южной Кореи (Bae et al. 2002; Kim 2011), Тайваня (Chung and Mahmood 2011), Таиланда (Charumilind, Kali, and Wiwattankantang 2006; Suehiro and Wailerdsak 2011), Турции (Colpan 2011), Западной Европы в целом (Barca and Becht 2001; Faccio and Lang 2002) и в глобальной экономике в целом (La Porta, López-de-Silanes, and Shleifer 1999; Masulis, Pham, and Zein 2011).

87

В Америке конца XIX – начала XX века бизнес-группы имели структуру голосующих трестов – это была уникальная организационная форма, необходимость которой вызывалась законодательным запретом для корпораций владеть акциями фирм, расположенных в других штатах (Becht and De Long 2005). Следовательно, в данном контексте (в отличие от других) американская ситуация не слишком подходит в качестве мерила для сравнения с историей других стран. Поэтому в настоящей главе мы активно используем примеры из истории Канады. Эта страна во многих отношениях похожа на США, однако в ее экономической истории, как на этапе индустриализации, так и после ее завершения, бизнес-группы принимали более нормальный вид (Morck et al 2005). Мы просим проявить снисходительность американских читателей, которые обоснованно могли бы рассчитывать на большее число примеров из истории своей страны. Политэкономические причины, заставлявшие американские штаты устанавливать и сохранять подобные ограничения вплоть до момента, когда на рубеже XIX и XX веков штат Нью-Джерси не разрушил стройность рядов, не вполне ясны (Becht and De Long 2005).

88

Свое название этот период получил по имени Уилфрида Лорье, седьмого премьер-министра Канады (1896–1911). – Прим. пер.

89

Считается, что автором этого ироничного замечания о Бразилии является Шарль де Голль. – Прим. пер.

90

Настоящий параграф представляет собой очень беглый конспект работы Morck and Nakamura 2005, 2007.

91

См. гл. 4 настоящего тома, где рассматривается роль дзайбацу в обогащении продуктового ассортимента и улучшении производственных процессов, а также их связь с системой образования.

92

См. источник, упомянутый в прим. 3 о трестах. Бехт и Де Лонг (Becht and De Long 2005) дают подробное описание этих изменений в законодательстве. Если коротко, то критика трестов за организацию монополизации привела к принятию антимонопольных законов, нацеленных непосредственно против них. Нанятые бизнесменами лоббисты убедили штат Нью-Джерси принять поправку к своим законам, позволявшую создание пирамидальных структур в качестве альтернативного механизма, позволявшего единоличному магнату или семейству контролировать большое число на первый взгляд независимых фирм.

В 1930-е годы многие бизнес-группы в США были на редкость специализированными, сосредоточившись на оказании коммунальных услуг и железнодорожном транспорте.

93

Относящиеся к вопросу эмпирические свидетельства взяты главным образом из современных экономик (Leff 1978; Khanna and Palepu 2000; Khanna and Fisman 2004; Khanna and Yafeh 2007). Так, Ханна и Палепу (Khanna and Palepu 2005) приводят данные, которые показывают, что фирмы, принадлежащие к крупной индийской бизнес – группе под контролем семьи Тата, имеют большие преимущества в сфере инноваций по сравнению с независимыми компаниями. Кроме того, Морк, Стангеланд и Ёнг (Morck, Stangeland, and Yeung 2000) приводят оценки, согласно которым фирмы, входящие в канадские бизнес-группы, имеют более низкие издержки на капитал, чем их независимые аналоги.

94

Более высокие агентские издержки приводят к тому, что акции фирмы торгуются по заниженным ценам. Считается, что это влечет за собой недружественное поглощение такой фирмы инвестором. Инвестор сначала скупает акции фирмы, затем прекращает их обращение на бирже, далее, чтобы смягчить агентские проблемы, меняет структуру фирмы, убеждая рынок, что введенные против менеджеров ограничения действительно мешают им максимизировать полезность в ущерб прибылям, и, наконец, возвращает акции фирмы на биржу по более высоким ценам, чем в момент приобретения. В странах, где корпоративные поглощения в порядке вещей, вроде США и Великобритании, таким образом фирмы постоянно испытывают на себе давление со стороны инвесторов, которое заставляет их снижать агентские издержки (Shleifer and Vishny 1997). Фрэнкс, Мэйер и Росси (Franks, Mayer, and Rossi 2005) утверждают, что инвесторы финансируют недружественные поглощения за счет постоянного выпуска новых акций, размывая тем самым свою долю в собственных фирмах, и считают широкую деятельность по поглощению одной из причин большой роли фирм с широким кругом акционеров в этих странах.

95

Изложенное ниже относится к бизнес-группам с пирамидальной структурой, которая, по общему признанию, является наиболее часто встречающейся формой организации крупных бизнес-групп как в истории, так и в страновом разрезе. Рассматриваемые вопросы также касаются американских бизнес-групп XIX века, которые были организованы как голосующие трасты (voting trust), иногда немного видоизмененные. Бизнес-группы под контролем государства, вроде тех, что заняли большое место в фашистской Италии (Aganin and Volpin 2005) или в значительной степени составляют «частный сектор» современной экономики Китая (Fan, Wong, and Zhang 2012), потенциально несут в себе агентские проблемы совсем иного рода, связанные с преобладанием политической повестки над экономической эффективностью.

96

Негативное воздействие, которое оказывает концентрация голосов у контролирующего акционера на работу фирм, тем выше, чем сильнее число голосов у него превосходит его права на денежные потоки, то есть действительное владение акциями компании (Claessens et al. 2002; Edwards and Weichenrieder 2004; Faccio and Lang 2002). Кроме того, Эттиг (Attig et al. 2006) показывает, что этот дисбаланс коррелирует с более низкой ликвидностью акций, обращающихся на бирже, то есть не включенных в пирамиду контроля, а находящихся в собственности у сторонних инвесторов.

97

Бонбрайт и Минз (Bon-bright and Means 1932) полагали, что завышение или занижение стоимости услуг внутри группы, которое легче скрыть, чем искажение стоимости товаров, – один из самых излюбленных способов туннелирования. К примеру, инжиниринговая или финансовая фирма может продавать услуги по завышенным ценам другой фирме той же группы, выкачивая таким образом из нее средства, и в то же время продавать услуги по урезанным ценам третьей фирме группы, нуждающейся в субсидиях.

98

Наличие корреляции напрямую не говорит о направлении причинно-следственной связи. Быть может, преобладание крупных бизнес-групп, находящихся под семейным контролем, препятствует развитию экономики той или иной страны, а возможно, наиболее благоприятные условия для появления бизнес-групп с семейным контролем возникают в странах, находящихся на ранних стадиях своего развития. Наконец, может быть верно и то и другое. Подавляющая часть эмпирических данных, правда, косвенно, указывает на вариант «и то и другое». Таким образом, предположение о двусторонней направленности причинно-следственных связей играет ключевую роль в рассуждениях ниже.

99

Извлечение административной ренты (Krueger 1974) возникает в том случае, если фирмы вместо инвестирования в производительные активы вкладывают в политические связи. Баумоль (Baumol 1990) утверждает, что сильное, агрессивное и коррумпированное правительство может сделать извлечение административной ренты самым доходным видом инвестиций для большинства фирм и что это способно затормозить экономическое развитие. Такая ситуация может стать устойчивой – дела у извлекающих ренту фирм могут идти хорошо, так как их инвестиции в связи с правительством могут приносить высокие доходы в форме субсидий, защиты их торговых интересов, налоговых вычетов и установления заградительных барьеров на вход в отрасль.

Столь же хорошо могут идти дела и у покровительствующих им политиков. Однако экономика при этом страдает от нехватки инвестиций в активы, действительно способные увеличивать производительность, и, следовательно, испытывает застой (Morck, Wolfenzon, and Yeung 2005). Эту ситуацию мы называем «ловушкой среднего уровня дохода».

100

«Восемь бессмертных Коммунистической партии Китая» – термин для обозначения восьми влиятельных руководителей КПК старшего поколения, пользовавшихся значительной властью в 1980-е и 1990-е годы. Термин отсылает к «восьми даосским святым». Дэн Сяопин, Ван Чжэнь, Чэнь Юнь, Ли Сяньнянь, Пэн Чжэнь, Сун Жэньцюн, Ян Шанкунь и Бо Ибо – имеют в официальной китайской истории статус почти мифических героев – вроде статуса Вашингтона, Джефферсона, Гамильтона или Линкольна в истории США. – Прим. пер.

101

В качестве одной из выгодных черт пирамидальных бизнес-групп принято рассматривать то, что они избавлены от необходимости демонстрировать высокие краткосрочные показатели в угоду публичным акционерам, что позволяет бизнесу и государству сотрудничать в сфере развития новых технологий. К примеру, фирма L. M. Ericsson, входящая в пирамидальную группу Валленбергов, при финансовой поддержке государства разработала цифровые технологии, сыгравшие большую роль в телекоммуникационной сфере. Впрочем, утверждение о том, что давление со стороны акционеров принуждает менеджеров показывать высокие краткосрочные результаты, в основном доказывается ссылкой на отдельные примеры. Эмпирические исследования, однако, говорят об обратном: когда выходит новость о том, что компания увеличивает расходы на НИОКР, котировки ее акций резко подскакивают. См. исследования по США (Jaffe 1986; Chan, Martin, and Kensinger 1990; Douka-sand Switzer 1992; Chan, Lakonishok, and Sougiannis 2001), Канаде (Johnson and Pazderka 1993) и Европе (Hall and Oriani 2004). Хотя влияние государства в финансировании базовых исследований сохраняется во всех развитых экономиках мира, коммерциализация технологий, созданных при финансовой поддержке государства, как правило, увеличивает политическую ренту (Gompersand Lerner 2004, гл. 13).

102

Аганин и Вольпин (Aganin and Volpin 2005) приводят свидетельства, что пирамидальные бизнес-группы под контролем семейств находились в тени подконтрольных государству структур начиная с 1920-х годов и вплоть до запуска приватизации в 1990-е годы. Впоследствии бизнес-группам под семейным контролем удалось вернуть себе господствующие позиции начала XX века.

103

Политэкономические аспекты этих реформ запутанны, но, без сомнения, очень важны. Пьер Трюдо, чей отец Шарль Трюдо контролировал небольшую бизнес-группу, в 1972 году отменил налог на наследство. Взамен был введен налог на реализацию прироста капитальной стоимости к моменту смерти наследодателя. Однако в 1974 году была принята поправка, позволявшая семейным трастам уплачивать этот налог лишь спустя поколение или еще более длительный срок. Политический нажим со стороны состоятельных семейств тем не менее не прекращался. В 1986 и 1991 годах одна из ветвей династии Бронфманов обратилась к правительству за разрешением вывести из страны средства на 2,2 млрд долларов, находившиеся в подобном трасте, минуя процедуру реализации, то есть, по существу, избежав налогов на наследование. Насколько известно, налоговая служба Канады в этом отказала, однако ее решение было отменено министерством финансов и средства были выведены.

См.: Peter C. Newman “The soft touch of an ace tax collector,” Maclean’s, June 10, 1996; Diane Francis (2000) “The crusade to know what went on at Revenue Canada,” National Post, August 26, 2000.

104

Regression to the mean – статистический принцип, согласно которому после выпадения крайнего значения случайной величины, скорее всего, выпадет значение, более близкое к среднему (будет наблюдаться «регрессия к среднему»). – Прим. пер.

105

Мэхони (Mahoney 2012) отмечает, что многие пирамидальные группы в США имели в своем составе компании сферы коммунального хозяйства, тарифы на услуги которых регулировались государством и устанавливались по методу «издержки плюс». Эти компании были не только «дойными коровами» для группы в целом, то есть источником субсидий для остальных фирм, но и позволяли превращать большие издержки в большие прибыли (метод ценообразования «издержки-плюс» означает, что прибыли всегда будут составлять определенный процент от издержек). Озабоченность несправедливыми преимуществами, которые таким образом получали остальные фирмы группы, имевшей подразделение в сфере коммунального хозяйства, привела к принятию в 1935 году Закона о холдинговых компаниях в сфере коммунального хозяйства, который ограничил число уровней в пирамидальных группах этой отрасли двумя. Этот закон, несомненно, стал главным фактором, который принудил к ликвидации пирамид, опиравшихся на прибыли фирм коммунального хозяйства с регулируемыми тарифами. Хотя среди американских пирамид многие действительно были вовлечены в оказание коммунальных услуг (Bank and Cheffins 2010), также большая их часть имела свои железнодорожные, финансовые и промышленные компании (Morck 2009). Насколько важную роль подобные «дойные коровы», входившие в пирамидальные группы и имевшие тарифы, регулируемые по методу «издержки плюс», играли в других странах, пока исследовано недостаточно.

106

Poison pills – совокупность методов защиты компании от недружественного поглощения. Каждый из методов дает акционерам определенный вид права на выкуп большого числа акций по низкой цене в случае недружественного поглощения компании. – Прим. пер.

107

Несмотря на богатую разработку темы «разновидностей капитализма» социологами (Hall and Soskice 2001), перед экономической и финансовой наукой стоит в этой области еще много нерешенных вопросов- Очевидно, что они требуют дальнейшего изучения.

108

Проблема временной несогласованности (Kydland and Prescott 1977) встречается в самых разных областях экономики – всякий раз, когда в узком смысле оптимальная стратегия при успешном ее осуществлении меняет условия задачи и становится субоптимальной.

109

Капиталы, часто перемещаемые из страны в страну из-за опасения обесценения. – Прим. пер.

110

Англ. underwriting, разновидность инвестиционно-банковской операции, при которой банк, занимающийся размещением ценных бумаг на рынке, принимает на себя обязательство самостоятельно их выкупить по определенной минимальной цене в случае, если более выгодного предложения не поступит. – Прим. пер.

111

Тем не менее Белич (Belich 2009) говорит, что в середине XIX – начале XX века наступил новый виток экономической «реколонизации», в ходе которой у колонистов укрепилось ощущение, что они могут взаимодействовать с Британской империей на равных. Хопкинс (Hopkins 2008) доказывает, что решающий шаг в сторону независимости от Британии Австралия, Новая Зеландия и даже Канада сделали позже, чем обычно считалось.

112

Теория зависимости гласит, что экономическая отсталость и политическая нестабильность развивающихся стран является результатом их интеграции в мировую экономику и систематического давления со стороны развитых держав. Центральное положение теории – что государства «периферии» беднеют в результате того, что их ресурсы и капитал утекают в богатые страны «центра». – Прим. пер.

113

Обзор левых теорий о взаимосвязи между капитализмом и империализмом см. в: Brewer 1990. Довольно язвительный рассказ об истоках и развитии теории зависимости и мир-системного анализа см. в: Warren 1980.

114

Злая ирония, конечно, состоит в том, что для «хорошей» в этом смысле слова колонизации требовалось лишить туземное население собственности на землю (Guha 2012: 30). Термин «поворот фортуны» характеризует изменение в благосостоянии территории в целом, а не ее туземного населения (Acemoglu, Johnson, and Robinson 2002: 1232n1).

115

Важно отметить, что по вопросу об исто – рии взаимоотношений капитализма и империи существует два отдельных корпуса исследований – о метрополиях и о колониях и в них рассматриваются разные вопросы. Очень немного ученых можно поместить в один ряд с Э. Дж. Хопкинсом по тому вкладу, который он сделал в оба направления (Falola and Brownell 2011). Предмет этого параграфа сам по себе заслуживает отдельной главы. Однако в ином контексте некоторые его мотивы рассматриваются также и в других частях двух томов.

116

В качестве примера территорий, включенных в неформальную империю, чаще всего приводили страны Латинской Америки. Мнение Галлахера и Робинсона, которые считают, что таким методом Британия осуществляла контроль над латиноамериканскими странами с момента их основания и до наступления Первой мировой войны, было оспорено Платтом (см., например: Platt 1972). Все же, хотя британское правительство редко напрямую вмешивалось для поддержки интересов британского бизнеса в регионе, коммерческое и финансовое доминирование Британии было настолько сильным, что неправдоподобно описывать эту «взаимозависимость» британской и латиноамериканской экономик как отношение равных (Cain and Hopkins 2001: 243–274).

117

Следует отличать вопрос об общих причинах промышленной революции от вопроса о том, имели ли индустриальные инвестиции в том или ином частном случае своим источником прибыли, полученные от перевозки рабов по морю и применения их труда на плантациях. Уильямсон действительно приводит такие свидетельства. При условии достаточно конкурентного рынка капитала, происхождение тех или иных сбережений не обязано оказывать значимое влияние на общий уровень или даже состав инвестиций. Это, конечно, не снимает с отдельных фирм вины за денежную связь с рабовладением.

118

Систематический разбор концепции «колониального извлечения ренты» на основе двух классических примеров см. в: Frankema and Buelens 2012.

119

То есть нациям, основанным британцами, в частности таким доминионам, как Австралия и Новая Зеландия. – Прим. пер.

120

За исключением Макао, который вернулся в состав Китая лишь в 1999 году, когда Китай выразил такое желание.

121

Точка зрения британского правительства резко поменялась несколькими годами позднее, когда Биафра попыталась отделиться от Нигерии, что вызывало опасения относительно будущего нефтяных месторождений и политического развития ситуации в стране (Uche 2008). Смена позиции, возможно, объяснялась стратегическим значением нефти или тем, что были затронуты интересы особенно крупных компаний.

122

Позднее французские мыслители не стеснялись выражать открыто свое неудовольствие трудностями, мешавшими мобилизации труда в африканских колониях (Cuvillier-Fleury 1907).

123

Примечательно, что его длинное, несколько бессвязное, но местами просто блестящее «Письмо из Сиднея, главного города Австралазии, сопровождаемое наброском системы колонизации» было написано во время заключения в английской тюрьме (Wakefield 1829).

124

Среди обширной литературы, эмпирически опровергающей тезис Поланьи, особенным систематизмом отличаются Law 1977, 1992. В них рассмотрен тот же пример, которому посвятил свою последнюю книгу Поланьи.

125

В случае Бирмы и Таиланда их процветание продолжалось вплоть до 1930-х годов, когда вызванная Великой депрессией волна ксенофобии заставила их вернуться на субконтинент (Baker 1981).

126

В государствах средневековой Индии феодальный наследственный держатель земли. – Прим. пер.

127

Анализ тонкостей этого закона см. в: Charlesworth 1985.

128

О том, какую роль сыграло имперское могущество в либеральной международной финансовой системе, см. в: Balachandran 2008.

129

Squatter – поселенец, самовольно занимающий свободный необрабатываемый участок земли. – Прим. пер.

130

Точнее, Гершенкрон (Gerschenkron 1962) полагал, что страны, где нет предпосылок для стихийной индустриализации, могут создать промышленность, лишь заместив недостающие элементы. Если недостаток подобных условий выражен сильнее, чем, например, в Германии середины XIX века, то возместить его должно государство.

131

Вместе с тем полномочия вводить таможенные пошлины правительство Южной Родезии получило только в 1930-е годы.

132

При всем этом, как показывает Прадос, в 1820–1870 годах Латинской Америке удалось улучшить свое экономическое положение относительно остального мира (исключая Северную Америку) (Prados de la Escosura 2009).

На сегодняшний день ставший классическим спор о том, почему бывшие британские колонии Северной Америки росли гораздо быстрее, чем бывшие иберийские колонии в Центральной и Южной Америке в десятилетия после обретения своей независимости, не укладывается в хронологические рамки настоящей главы (период после 1850 года). Этот спор впервые возник внутри американской экономической истории и разворачивался вокруг вопроса, сыграли ли решающую роль институциональные различия или же сами институциональные различия были результатом разной наделенности экономическими ресурсами. Интересующийся вопросом читатель может обратиться к следующим работам: Engerman and Sokoloff (1997), North, Summerhill, and Weingast (2000), Grafe and Irigoin (2006) и Mahoney (2010).

133

Этим осторожным эпитетом Итэмед (Etemad 2012) характеризует все колониальное наследие в целом.

134

В дискуссии о государственной политике до сих пор отсутствует должное понимание того факта, что обширная мировая торговля дает большие военно-стратегические преимущества. Об этом свидетельствуют продолжающиеся споры о «продовольственной безопасности» и «энергетической безопасности», которые ведутся в наших обществах. Многие люди по-прежнему отождествляют безопасность с самодостаточностью, хотя история последних двух столетий указывает на ошибочность этого взгляда. Чтобы показать, что такая точка зрения характерна для обеих главных политических партий в США, можно привести два недавних примера. 19 декабря 2007 года президент США Джордж У. Буш подписал Закон об энергетической независимости и безопасности, призванный «повысить уровень энергической независимости и безопасности Соединенных Штатов». А 16 октября 2008 года бывший президент США Билл Клинтон в своей широко цитируемой речи на заседании ООН, приуроченном ко Всемирному дню продовольствия, сказал: «Продовольствие не просто товар. Нужно вернуться к политике максимальной продовольственной самодостаточности. Безумство думать, что мы можем помочь развитию стран мира, не увеличив их способности самих себя прокормить». На самом деле автаркичность и безопасность – это не одно и то же, а возможно даже, связь между ними отрицательная. Как раз ведение торговли на дальние расстояния, в основе которой лежит специализация, и принесло капиталистическим странам процветание, и вместе с тем эта торговля, даже в военное время, обеспечила им безопасность.

135

Great Moderation – так ученые в 2000-е обозначили новую эпоху развития глобальной экономики, начавшуюся в 1980-е.

Для этой эпохи характерно смягчение макроэкономической волатильности и «скачков» экономических циклов. Однако кризис 2008–2010 годов поставил под вопрос адекватность данного термина. – Прим. пер.

136

Statusquo bias, когнитивное искажение, при котором агент склонен предпочитать сохранение текущего положения вещей возможным изменениям. – Прим. пер.

137

Схожим образом, Кристофер Хитченс (Hitchens 2006) так прокомментировал назначение бывшего военного министра Рауля Кастро президентом Кубы, где вооруженные силы контролируют ни много ни мало 60 % экономики (Gershman and Gutierrez 2009: 68): «Как говорили когда-то о Пруссии, Куба – это не страна со своим войском, а войско со своей страной».

138

Хотя приоритет перевооружения и формирования военной мощи для Сталина, вне всяких сомнений, был высок, все же есть риск его переоценить. Так, Виктор Суворов (Суворов 1992) утверждает, что сталинское перевооружение было продиктовано планом завоевательной войны (см. также: Raack 1995; Weeks 2002). Согласно этой точке зрения, в 1941 году Сталин намеревался использовать Гитлера как «таран» против Запада. Советский план заключался в том, чтобы воспользоваться возможностями, открывающимися благодаря войне Германии против англо-американского альянса, начать завоевательную войну и оккупировать Европу. Гитлер напал первым, чтобы не дать этому плану реализоваться. Если этот взгляд соответствует действительности, то из него следуют далеко идущие выводы: в таком случае, политическая (и нравственная) ответственность за появление в войне Восточного фронта легла бы не на Гитлера, а на Сталина. Опровержение этого взгляда см. в: Glantz 1998, Uldricks 1999 и Gorodetsky 1999.

139

«Государственные тайны», 10-я серия телевизионного сериала BBC «Да, господин премьер-министр», вышла на экраны 10 декабря 1987 года.

140

В частности, 24 % респондентов дали более высокую моральную оценку политике своей страны по сравнению со средней оценкой, а 21 % – более низкую моральную оценку. Внешнюю политику США (если не включать в выборку респондентов из США) 20 % оценили выше среднего, а 32 % – ниже. “Most People Think Their Nation’s Foreign Policy Is Morally No Better Than Average,” January 22, 2009, www. WorldPublicOpinion.org.

141

Стандартным изложением истории этого периода до сих пор является Woodward 1962: 25–30 и первая глава первой части этой книги. Гораздо более полное описание дано в: Buttle 2011.

142

Даже после того, как этот акт получил одобрение в палате общин, палата лордов, где господствовали аристократы-землевладельцы, угрожала его не принять. Их сопротивление удалось сломить лишь после того, как король под давлением премьер-министра и более склонных к уступкам консерваторов пригрозил даровать столько новых титулов, сколько потребуется для одобрения закона. Ему не пришлось претворять угрозу в жизнь – как только стало понятно, что король настроен решительно, лорды сдались, – однако этот конституционный кризис показал, насколько высоки ставки в игре и насколько сильно баланс сил уже изменился.

143

Роберт Пиль (1788–1850), британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании в 1841–1846 годах. – Прим. пер.

144

Осман Жорж Эжен (1809–1891), французский государственный деятель, градостроитель. – Прим. пер.

145

Нашествие филлоксеры (виноградной тли), уничтожившее во Франции огромное количество виноградных лоз, лишь ненадолго задержало производство. Ценители вина согласятся, что Америка сполна отблагодарила Лафайета, подарив Франции сорта винограда, корневища которых были достаточно мощны, чтобы не пострадать от этой болезни.

146

Можно вспомнить, как редко в романах Бальзака парижанин связывает свои мечты о богатстве с промышленностью или даже коммерцией и как часто – с государственной милостью, назначением на государственный пост, покровительством какого-нибудь аристократа или (что, как ни странно, означает все вышеперечисленное) успехом в искусствах.

147

Несомненно, французская революция и опыт наполеоновских завоеваний усилили тягу художников и писателей к добропорядочному и идиллическому прошлому. Однако, за редкими исключениями, интеллигенция стремилась к доиндустриальному прошлому в большей степени, чем к дореволюционному.

148

Поэма Гейне «Бедные ткачи» (нем. «Die armen Weber»), получившая популярное название «Силезские ткачи» и впервые появившаяся в 1844 году в редактируемой Карлом Марксом газете Vorwarts, быстро угодила в Пруссии под запрет из-за своих «подрывных тенденций».

149

Джон Най (Nye 2007) утверждает, что степень либерализации британской внешней торговли переоценивалась. Хотя его доводы представляют интерес, они выходят за рамки общепринятого среди историков консенсуса.

150

Помещики Восточной Пруссии, по замечанию Баррингтона Мура, в то время играли примерно такую же роль, что и владельцы плантаций на юге США. И те и другие в основном полагались на экспортные рынки и выступали категорически против введения протекционистских пошлин.

151

Исторические данные по ВВП Мэддисона, Maddison Historical GDP Data: 38. Прекрасный обзор этого периода можно найти в: Marsh 1999.

152

O’Rourke and Williamson 1999: 209.

153

Если рассматривать душевые темпы экономического роста, то цифры выглядят еще более впечатляющими. Согласно историческим данным по ВВП Мэддисона (Maddison Historical GDP Data: 264), в период с XI века по 1820 год душевой ВВП вырос всего на 50 %, с 435 долл. до 667 долл., а затем, к 1913 году, удвоился, достигнув 1510 долл. Все величины приведены в международных долларах в ценах 1990 года.

154

Когда используют это клише, почему-то не упоминают о завоевательных войнах Пруссии, жестокостей Парижской коммуны и настоящей кровавой бойне, которой стала Гражданская война в США (тогда, вероятно, погиб каждый двадцатый взрослый американец). Считается, что эти события не идут ни в какое сравнение с мясорубкой Первой мировой войны.

155

Эту Великую депрессию правильней было бы называть Великой дефляцией, так как она сопровождалась снижением номинальных цен на продукцию и в первую очередь на сырье.

156

Ключевой темой выборов 1896 года в США, в результате которых произошла «партийно-политическая перегруппировка» (realigning), был золотой стандарт. Популисты и значительная часть демократов объединились вокруг Уильяма Дженнингса Брайана, сторонника серебряного биметаллизма. В то же время основная масса городских рабочих отвергла Брайана, выступив за сохранение ортодоксального золотого стандарта.

157

В тот период Европа превосходила все остальные части мира по изобилию трудовых ресурсов: в Центральной Европе проживало 120 чел. на один квадратный километр, в Южной Европе – 70, на северо-западе Европы – 55, в Восточной Азии, втором по плотности заселения регионе, на одном квадратном километре проживало 45 человек (United Nations 1961: 41).

158

В каждом из парламентских округов был составлен список избирателей из числа мужского населения. Они упорядочивались в зависимости от объема прямых налогов, уплаченных в предыдущем году (от большего к меньшему). Далее подсчитывалась общая сумма прямых налогов, уплаченных данным округом. Затем государственные чиновники брали верхнюю часть списка, соответствовавшую одной трети всех уплаченных налогов. Эти избиратели относились к «первой избирательной курии». Численность их редко превышала 10 % от всех избирателей – иногда в округах, где господствовали крупные землевладельцы, в эту курию мог входить один человек. Далее, взяв ниже по списку избирателей, плативших вторую треть прямых налогов, чиновники определяли состав «второй избирательной курии». Налогоплательщики, которые уплачивали последнюю треть всех прямых налогов, относились к «третьей избирательной курии». Каждая курия подавала голоса отдельно от других, причем выбирались не напрямую делегаты в парламент, а по трое членов «избирательной коллегии» от каждой из курий. После того как подсчет голосов населения был закончен, победившие девять «выборщиков» избирали уже члена парламента. Таким образом, на практике богатейшее меньшинство избирателей, как правило, имело две трети голосов, которые и решали, кто будет представителем того или иного округа.

159

Успеху Бисмарка ничуть не мешал тот факт, что он был, по большому счету, чужд антисемитизму того времени – об этом, по крайней мере, говорили его дела, хотя и не всегда его публичные выступления. Он позаботился, чтобы верующие иудеи регулярно принимались при дворе, обменивался визитами и приглашениями на обеды со своими друзьями-евреями, покровительствовал получению дворянских титулов иудеями (включая, прежде всего, Бляйхрёдера в 1872 году). Возможно, самым смелым поступком с его стороны было то, что он в сотрудничестве с Бляйхрёдером и другими превратил берлинский район Груневальд, на тот момент представлявший собой болото, в район вилл (Villenviertel) в городской черте. Там евреи имели право купить дом на общих основаниях, и к 1933 году действительно около 40 % жителей этого района составляли евреи. Строительные проекты в Груневальде принесли Бисмарку еще и личное обогащение: он не сильно ограничивал себя соображениями о конфликте интересов (что, возможно, в то время считалось нормой), и вложил существенную часть своего состояния в проект.

160

Stern 1977.

161

Была образована специальная комиссия, которая совершила мировое турне, чтобы изучить различные западные модели государственного управления, в том числе американскую, британскую, испанскую, французскую и немецкую. Само собой, наиболее достойной подражания комиссия сочла прусско-германскую модель.

162

Подробно история одной из таких партий, а также историческая обстановка, в которой она возникла, рассматривается в: Norda 2009.

163

Несмотря на запрет, социалисты продолжали вести активную деятельность в подполье. Более того – им удавалось публиковать свои газеты и выбирать своих представителей в рейхстаг (конечно, без открытого обозначения своей принадлежности к партии).

164

На выборах 1890 года Католическая партия центра оказалась на втором месте с результатом в 18,6 %, Национал-либеральная партия и Прогрессистская партия завоевали примерно по 16 % голосов каждая; остальные голоса разделили консервативные и региональные партии. Уже на этом этапе партии, в будущем составившие господствующую «Веймарскую коалицию» первой республики, – социалисты, центристы и левые либералы, – располагали большинством голосов электората (примерно 55 %).

165

На национальных выборах 1912 года в Германии социалисты получили 34,8 % голосов, левые либералы – 12,3 %, а центристы (Католическая партия)– 16,4 %. В сумме консерваторы набрали лишь 11,5 % голосов, а Национал-либеральная партия, наиболее последовательно выступавшая за неограниченный капитализм, завоевала голос лишь каждого восьмого избирателя (13,6 %).

166

В качестве примера можно привести Западную Африку. Классическое рассмотрение этой темы – Hopkins 1976.

167

Исторические данные по ВВП Мэддисона, Maddison Historical GDP Data.

168

См. обзор этого вопроса в: Tomlinson 1993.

169

Исторические данные по ВВП Мэддисона, Maddison Historical GDP Data.

170

Подробное освещение этого периода дано в: Frieden (2006: chaps 6-10).

171

Не только в США, но и в других странах, люди могли бы задать вопрос словами популярной американской песни того времени: «Как запереть на ферме тех, кто увидел Париж?» («How are you gonna keep them down on the farm, after they’ve seen Paree?»).

172

Чаще всего в своих убеждениях они доходили до полного отрицания современного (или, как выражались нацисты, «дегенеративного») искусства и музыки. Италия, где движение футуризма в искусстве тесно смыкалось с фашизмом, составляла редкое исключение.

173

Немецкая народная партия традиционно опиралась на крупную промышленность и квалифицированных специалистов высшего звена, Немецкая демократическая партия – на мелкий бизнес и более широкий слой специалистов.

По меткому выражению того времени, внештатный профессор голосует за НДП, штатный – за ННП.

174

Lipset 1960: гл. 5.

175

Работа Адама Туза к настоящему моменту стала одним из наиболее авторитетных исследований экономической политики нацистов в Германии: Tooze 2006; Туз 2018.

176

В Испании, однако, коммунисты часто стреляли в анархистов, от чего выигрывал только Франко: Orwell 1952.

177

Коммунистическая партия Германии, отказавшись от всякого сотрудничества с социал-демократами, которых она заклеймила как «социал-фашистов», внесла весомый вклад в приход нацистов к власти.

178

Настоящий параграф основан на материале Frieden 2006: chs. 11–12, где дается более подробное изложение и приводятся ссылки на литературу.

179

ГАТТ было, по сути, «промежуточным» решением, которое было продиктовано нежеланием американских законодателей одобрить договор о создании Международной торговой организации в его первоначальном виде.

180

Это позволило сформулировать «закон Мура», согласно которому каждые восемнадцать месяцев стоимость единицы вычислительной мощности падает примерно вдвое.

181

Этот термин был изобретен в 1989 году экономистом Джоном Уильямсоном, но впоследствии приобрел несколько иной и более широкий смысл, чем тот, который изначально вкладывал в него сам Уильямсон. Более уничижительные термины вроде «золотой смирительной рубашки» и «неолиберализма» имеют в целом то же значение.

182

Permit raj по аналогии с British raj – «британское владычество». Система государственного регулирования, введенная в начале 1950-х годов, в которой частные предприниматели должны были получать у государства лицензии, регламентировавшие объем выпускаемой продукции. – Прим. пер.

183

NAFTA, North American Free Trade Agreement, Североамериканское соглашение о свободе торговли – заключенный в 1992 году трехсторонний договор между США, Канадой и Мексикой о свободе торговли и инвестиций. – Прим. пер.

184

Тот факт, что подобных воззрений придерживались специалисты по макроэкономической теории, не обязательно должен был вызывать беспокойство. Увы, среди наиболее ярых приверженцев этой ультраортодоксальной секты был председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен. Он не предпринял ничего, чтобы сдуть образовавшийся фондовый пузырь (более того, он отвергал возможность его возникновения).

185

Позднее, во время публичных слушаний в парламенте, Гринспен признавался, что, наблюдая за этими событиями, он «не мог поверить своим глазам».

186

Напрашивалась зловещая историческая параллель: в 1920-е годы США являлись главной нацией-кредитором, а послевоенная Европа (в частности, Германия) выступала заемщиком.

187

Цифры за 1900 и 2000 год взяты из Friedman (2008) и Visser (2003). Там же см. оценочные показатели по отдельным странам.

188

В качестве примера эмпирического исследования такого рода см.: Bain-and Elsheikh (1976).

189

Переход к транснациональному рассмотрению истории рабочего движения см. в: Vander Linden (2003).

190

Типичны в этом контексте слова Цолберга (Zolberg 1995: 28): «в постиндустриальном обществе рабочие, борьба которых и создала наше представление о «трудовых правах», стремительно исчезают и сегодня представляют собой вымирающий вид».

191

Moral economy, термин, введенный британским историком-марксистом Э. П. Томпсоном (1924–1993). совокупность представлений низших слоев английского населения в XVIII–XIX веках о том, какое экономическое поведение законно и не законно, основанных на традиционном народном понимании социальных норм, а также на представлениях о хозяйственных функциях, долге и особых обязанностях определенных членов общества. – Прим. пер.

192

В Mares 2003 рассмотрено несколько примеров, показывающих связь между рабочим движением и государством благосостояния в Европе.

193

Рёдигер и Фонер отмечают «великое единодушие», с которым выдвигалось требование сократить рабочий день.

194

Об участии в британском профсоюзном движении женщин см.: Rose 1992.

195

Иначе дело обстояло в Старом Свете. Подробнее см. ниже.

196

О связи рабочего движения и торговли в Бельгии см.: Huberman 2012.

197

Ознакомиться с воздействием, которое оказывал федерализм на рабочее движение в разных странах, можно в: Archer 2007.

198

О правовом статусе свободного труда см.: Steinfeld 1991.

199

Последующие два параграфа основаны на: Huberman and Meissner 2010.

200

Сравнение ситуации в Австралии и США проводится в: Archer 2007.

201

Как следствие, маятник зарплат в регионах с применением законтрактованного труда колебался гораздо сильней, чем в экономиках со свободным трудом (Hatton and Williamson 2005).

202

Британские экономисты, социологи, деятели социал-демократического движения первой половины ХХ века. Основатели Лондонской школы экономики и политических наук. – Прим. пер.

203

Лоув (Lowe 1935) приводит полный список соглашений в сфере труда.

204

Принятый в 1935 году закон о регулировании трудовых отношений. Провозгласил право рабочих на заключение коллективных договоров, забастовку и т. д. – Прим. пер.

205

О ранней истории МОТ см.: Shotwell (1934), об истории МОТ в межвоенный период см.: Kott (2010).

206

Рассмотрение случаев отдельных стран см. в: Silver (2003).

207

Insider-outsider theory, макроэкономическая теория, предложенная в 1980-е годы Ассаром Линдбеком и Деннисом Сноуером, согласно которой действующие сотрудники фирмы, в том числе защищенные профсоюзами, могут препятствовать найму потенциальных сотрудников по более низкой ставке заработной платы, снижая тем самым экономическую эффективность. – Прим. пер.

208

Эллард и Линдерт (Allard and Lindert 2007) обнаружили, что меры защиты в сфере занятости оказывают затяжное негативное воздействие на уровень производительности, который сохраняется два или три десятилетия. Воздействие законодательства о защите занятости на рабочие места оказалось слабее. Энфло (Enflo 2011) обнаружил те же результаты.

209

Очевидно, не всегда капиталу удается добиться своего. Стратегия многонациональных компаний по поиску дешевого труда часто оборачивалась для них большими расходами. Анализ случая с компанией «RCA» (Radio Corporation of America) см. в: Cowie 1999.

210

Дирдорф и Штерн (Deardorff and Stern 2002) дают взвешенную оценку событий в Сиэтле.

211

Базовые стандарты включают: свободу ассоциаций, упразднение всех форм принудительного или обязательного труда, упразднение детского труда и устранение дискриминации при найме на работу и выборе профессии.

212

Чтобы получить более точную меру благосостояния, экономисты корректируют ВВП множеством способов. В контексте настоящей главы особенно важен один такой корректив. Частные пожертвования индивидов, в отличие от социальных трансфертов и социального страхования, финансируемых за счет налогов и взносов работодателей, – это такой вид потребительских расходов, полезность от которого индивидуальный жертвователь получает напрямую. Ту часть пожертвований, которая направляется в денежной форме, можно учитывать как часть денежных расходов на потребление. Система национальных счетов тем не менее рассматривает ее как разновидность трансферта, а не как расходы на приобретение производительных услуг. Время, которое жертвуют волонтеры, в равной мере можно было бы рассматривать как их потребление, однако и оно не учитывается в стандартной системе национальных счетов.

213

В своих официальных документах ОЭСР определяет социальные расходы следующим образом: «Предоставление частными и государственными институтами пособий и финансовой помощи домохозяйствам и индивидам, нуждающимся в поддержке в силу обстоятельств, отрицательно сказывающихся на их благосостоянии. Не включаются пособия и финансовая поддержка, которые выделяются целевым образом на приобретение определенных товаров и услуг и на основании индивидуально заключенного контракта или соглашения о пожертвовании». Adema et al. 2011: 90.

214

Примеры широких определений расходов, охватывающих большой спектр их видов, см. в: Fishback (2010); Garfinkel, Rainwater, and Smeeding (2010) и Adema, Fron, and Ladaique (2011).

215

Как и в случае с широким определением социальных расходов, в узком определении, предполагающем более ограниченный круг получателей помощи, расходы на образование включаются или не включаются в зависимости от контекста.

216

В настоящей главе внимание сосредоточено на расходах в денежной и натуральной форме. Время, затрачиваемое на помощь, не учитывается. Такой подход, опять же, позволяет сосредоточиться на видах трансфертов, оценка которых более неоднозначна. Глобальная статистика по менее спорному виду помощи, затратам времени волонтеров, приведена в Charities Aid Foundation (2010) и Giving USA (2010).

217

В гл. 15 настоящего тома (рис. 15.8 и 15.9) отмечается, что на международном уровне существовала тесная корреляция между благосостоянием (в широком измерении Прадоса де ла Эскосуры) и долей социальных трансфертов в ВВП. В статье, на которой основана глава, автор более детально анализирует историческую связь между социальными расходами и стандартными показателями благосостояния.

218

Обобщенное объяснение того, как транзакционные издержки и институциональные барьеры мешают развитию частного бизнеса и государственных институтов, см.: North (1981, 1990). О проблеме безбилетника и ее возможных решениях см.: Olson (1965), а также обзоры в учебной литературе: Musgrave and Musgrave (1989), Stigtoz (2000)и особенно Gruber (2005: Part II).

219

Карлан и Лист (Karlan and List 2007, 2012) приводят данные экспериментов, показывающих достоинства схем софинансирования с участием крупных доноров. Согласно их теории, отчасти эти достоинства объясняются тем, что мелкие доноры с большей готовностью делают пожертвования, будучи уверенными в способности крупных инвесторов осуществлять эффективный мониторинг работы благотворительной организации.

220

См.: Bird (1971). Первоисточник – книга Адольфа Вагнера «Основание политической экономии» (1863).

221

См.: Andreoni (1988, 1990, 2006) и Andreoni and Payne (2011).

222

Rotemberg 2011; Andreoni et al, 2011. Конечно, степень воздействия неравенства доходов на уровень частных пожертвований зависит от налоговой структуры. Если размер налоговых вычетов с повышением дохода растет очень резко, то с ростом неравенства доходов до налогообложения размер благотворительности может расти.

223

Теория, объясняющая перераспределение дохода деятельностью групп давления и подчеркивающая важность в этом процессе социальной близости, представлена в: Kristov, Lindert, and McClelland (1992). Эмпирическое подтверждение того, что этническая раздробленность снижает государственные расходы на социальную сферу и инфраструктуру, можно найти в: Easterly and Levine (1997); Alesina, Baqir, and Easterly (1999); Alesina and Glaeser (2004); Dahlberg, Edmark, and Lundqvist (2012).

224

Van Leeuwen 2000, 2012. Более крупные гильдии решали проблему отрицательного отбора, заставляя своих членов делать взносы в страховой фонд.

225

Lindert 2004: vol. 1, 40–45. Конечно, в процентном отношении к доходу жертвователей эти расходы были выше, чем в процентном отношении к национальному доходу. Здесь в качестве делителя используется национальный доход потому, что этот показатель проще узнать, и потому, что низкий процент пожертвований в национальном доходе показывает, насколько малая его доля перераспределялась и направлялась на сокращение бедности.

226

Clark, Craig, and Wilson 2003: ch. 2–3.

227

См.: Lindert 1998 and 2004: vol. I, ch. 1, 3 и 5.

228

См.: Cartere-tal, 2006: показатели Cd44, Cd48, Cd206 и Cd214.

229

См. гл. 1 настоящего тома.

230

За исключением, возможно, Советского Союза – данных о его уровне социальных расходов в период до 1930 год включительно у нас недостаточно.

231

Мы говорим «неевропейские и некоммунистические», опуская исключительный случай Кубы.

232

Эти рассуждения, конечно, очень грубые и предварительные. Статистически идентифицировать эластичность пожертвований по доходу и цене чрезвычайно трудно. Даже в случае Соединенных Штатов, для которых имеются многочисленные данные, сложно отделить экзогенное влияние дохода или цены пожертвования после налогообложения, отчасти потому, что налоговый вычет, предоставляемый за благотворительность, – это эффект цены, напрямую привязанный к величине дохода. Исчерпывающий анализ сложностей, возникающих при измерении эластичности пожертвований по доходу и цене, см. в: Andreoni (2006: 1233–1258).

233

Англ. povertygap, средняя разница между доходом населения, живущего за чертой бедности, и доходом, соответствующим черте бедности. – Прим. пер.

234

Рассуждения об истории государственного начального образования в настоящем параграфе основаны на: Go and Lindert (2010) и Lindert (2009).

235

Достаточные, при отсутствии опровержения. Прим. пер.

236

Эмпирические данные о связи между качеством питания и предложением труда бедняков в Англии и Франции, см. в: Fliud et al. (2011: 125–225) – Сверх того, следует принять во внимание взаимосвязь между вспомоществованием бедным и рождаемостью, а также между рождаемостью и предложением труда. Бойер (Boyer 1989) показал статистически, что вспомоществование бедным в Англии способствовало повышению рождаемости, тем самым повышая долгосрочное предложение труда.

237

Williamson 1990: 276-298

238

Процессы, схематически изображенные здесь, шли параллельно тому, что Джеффри Фриден и Рональд Роговски в гл. 12 настоящего тома называют развитием «новых альтернатив либеральному капитализму». То, что элиты, прочно закрепившие за собой власть в обществе и не чувствующие угрозы политической конкуренции, блокируют инновации и инвестиции, которые усиливают экономический рост, подозревали давно. Современную теоретическую модель, формализующую эту точку зрения, см. в: Acemoglu and Robinson (2006).

239

Хронологию расширения избирательного права и повышения активности избирателей см. в: Flora, Kraus, and Pfenning (1983) и Mackie and Rose (1991,1997).

При изучении государственных социальных расходов и их финансирования из налогов избирательное право представляется более полезным критерием, чем часто используемые индексы ограничений в отношении исполнительной власти и ограничений партийной конкуренции, публикуемые в рамках проекта Polity. О роли избирательных прав в обеспечении школьного образования, вспомоществования бедным и государственного здравоохранения в период до 1930 года см.: Lindert (2004: chaps 4, 7, 15, and 16), Go and Lindert (2010) и Williamson (1990: 294–298).

О таком же влиянии голосования на расходы в сфере образования в послевоенную эпоху, но уже на глобальном уровне, см. в: Ansell (2010).

240

Lindert (2004: vol. 1, Fig. 12.1 и сопровождающий его текст) и, опять же, Dincecco (2011).

241

Административные расходы управления социального обеспечения США составляли в 2012 бюджетном году 1,6 % от суммы выплат. По прогнозам, в 2013 году они составят 1,4 %. См.: www.ssa.gov/budget/FY13Files/ 2013KeyTables.pdf (там же данные за 2012 год). Статистику за конец XX века см. в: Estrin (1988). Статистику, показывающую немного более высокие расходы в программах с меньшим покрытием в начале XXI века, см. в: Gordon (1940). О более высоких административных расходах в развивающихся странах Латинской Америки см.: K. Lindert, Skoufias, and Shapiro (2006: РР. 76–78).

242

Woodlander, Campbell, and Himmelstein (2003: особенно 771) и Reinhardt (2000).

243

Данные о расходах американского Красного Креста за 2010 год см. на сайте: www.red-cross.org/flash/ Annual-Report/2010/AnnualRe-port.html. Данные по фонду Билла и Мелинды Гейтс см. на сайте: www.gates-foundation.org/annualre-port/2010/Pages/overview. aspx; по UnitedWay – на сайте: www.unitedway. org/pages/2010-annual-report. Дата обращения ко всем веб-сайтам: 27 апреля 2012 года.

244

Lindert 2004: ch. 7, 16 и 17. В Испании, однако, этот переход начался лишь в 1960-е годы, на втором этапе диктатуры Франко. Вплоть до этого времени церковь оставалась союзником Франко, выступая против больших социальных программ. Такой же союз церкви с Салазаром существовал в Португалии. Однако в странах, где существовала угроза победы на выборах коммунистов, таких как Италия и Франция, церковь более лояльно относилась к созданию сетей социальной поддержки.

245

Опять же, см.: Easterly and Levine (1997), Alesina et al. (1999) и Alesina and Glaeser (2004).

246

Объяснение, каким образом Бельгии в начале XX века удалось достичь общественного согласия по поводу социального обеспечения за государственный счет, несмотря на споры, см. в: Huberman (2008, 2012 и гл. 13 настоящего тома).

247

Опять же, см.: Dahlberg, Edmark, and Lundqvist (2012), где показано, что регионы Швеции, испытывающие сегодня наибольший приток мигрантов, в то же время выражают наибольшие сомнения по поводу государства всеобщего благосостояния.

248

Lynch 2001, 2006.

249

OECD 2008.

250

См.: Carneiro and Heckman (2003), а также цитируемые там источники.

251

Об исторических тенденциях пенсионной демографии Соединенных Штатов см., например, Costa (1998) и Lee (1998, 2001). Вместе с тем стоит отметить, что во многих странах ОЭСР после 2000 года тенденция к более раннему выходу на пенсию мужчин переломилась.

252

О необходимости применения в пенсионном обеспечении формулы, ограничивающей уровень налогообложения, которая привязывала бы выплаты к продолжительности жизни и уровню участия в рабочей силе пожилого населения, а также о реформе 1998 года в Швеции см.: Lindert 2004: vol. 1, chaps. 9 и 11.

253

Прайор дает следующее определение: «Капитализм – это экономическая система, в которой блага, труд, земля и финансовые услуги обмениваются посредством относительно конкурентных рынков и в которой средства производства находятся преимущественно в частной собственности» (Pryor 2010: 8).

254

В то время как одни авторы доказывали, что реальные зарплаты (Maddison 2001) и (построенные на догадках) оценки душевого ВВП концептуально неприменимы в качестве критерия благосостояния, другие предприняли попытку примирить эти показатели (Angeles 2008; Van Zanden 2001).

255

Сравнение Голландии и Явы, проведенное Ван Занденом (Van Zan-den 2001), показывает, что по уровню заработной платы неквалифицированного рабочего они были ближе, чем по уровню душевого дохода, из чего можно сделать вывод о более высоком уровне безработицы в метрополии.

256

Здесь используются целевые ориентиры для так называемого гибридного ИЧР (Gidwitz et al. 2010: 3) (все данные взяты из Prados de la Escosura 2013b). Верхняя и нижняя граница для ожидаемой продолжительности жизни приравниваются соответственно к 83,2 и 20 годам. Для уровня образования (уровень грамотности среди взрослого населения и охват начальным, средним и высшим образованием) максимальное и минимальное значение составляют соответственно 100 и 0, затем эти показатели объединяются с весом две трети и одна треть соответственно.

Что касается уровня душевого ВВП, то в качестве максимального и минимального значения используются фактически наблюдаемые в период с 1870 по 2007 год максимумы и минимумы душевого ВВП, выраженные в международных долларах Гири— Хамиса 1990 года и логарифмированные. Они составляют соответственно 42 916 долл. США и 206 долл. США (Maddison 2010).

257

Подробнее об используемой методологии, а также об источниках данных и процедуре построения индексов человеческого развития и его основных составляющих см. в: Prados de la Escosura 2013b.

258

Данные по социальным трансфертам в процентах от ВВП для стран ОЭСР (Австралия, Бельгия, Канада, Дания, Финляндия, Франция, Германия, Греция, Ирландия, Италия, Япония, Нидерланды, Новая Зеландия, Норвегия, Швеция, Швейцария, Великобритания и США) соответствуют десятилетним интервалам в период 1880–2000 годов (в период после 1960 года – пятилетним интервалам) и взяты из Lindert (1994) и банка данных Алларда – Линдерта OECD 1950–2001, размещенного на сайте Питера Линдерта, http://lindert.econ.ucdavis.edu (дата обращения: 18 августа 2012 года).

259

Я выбрал термин «социалистическое», а не «коммунистическое» общество, потому что в соответствии с марксистским учением, последнее было целью, которую предстояло достигнуть посредством социализма.

См. дискуссию по этому вопросу в: Ivanov and Peleah (2010).

260

Англ. agency – способность лица совершать действия и определять собственную судьбу. – Прим. пер.

261

Индекс демократизации взят из Vanhanen (2011) и для сравнимости с гибридным ИЧР приведен к нормальной форме делением на максимально возможное значение, в результате чего он ранжирует от 0 до 1.

262

Подробнее см.: www.confe-renceboard.ca/hcp/details/ health/life-expec-tancy. aspx#quality

263

Справедливости ради надо отметить: сам Маркс предсказывал, что благодаря высвобождению энергии буржуазный капитализм быстро завоюет весь мир, прежде чем рухнет.

Content

Кембриджская история капитализма. Том 2: Распространение капитализма: 1848 – наши дни
Под редакцией Ларри Нила и Джеффри Уильямсона

1. Введение: глобальный капитализм расширяется и встречает сопротивление Кевин Х. О'Рурк И Джеффри Дж. Уильямсон

Как капитализм становился глобальным: общий план

Итоги промышленной революции

Капиталистические институты на национальном уровне

Глобальное взаимодействие

Глобализация капитализма в международном масштабе

Первый глобальный век: взлет торговли

Первый глобальный век: роль массовой миграции

Первый глобальный век: роль рынков финансового капитала

Отступление глобализации в межвоенное время и ее возобновление после 1945 года

Рынок и глобализация под ударом

Геополитические факторы

Экономические факторы

Углубление и расширение капиталистических институтов в глобальном контексте

Литература

2. Распространение промышленности Роберт Аллен

Долгосрочная перспектива

Британский вызов и ответ экономической политики

Стандартная модель в Европе

Технологический прогресс в ныне богатых странах

Колониализм и экономическое развитие

Модель догоняющего развития: Мексика

Модель догоняющего развития: Россия

Модель догоняющего развития: импортозамещающая индустриализация в Латинской Америке

Модель догоняющего развития при более активном участии государства в XIX веке: Египет

Модель догоняющего развития при более активном участии государства В XIX веке: Япония

Индустриализация «Большого толчка»: Советский Союз

Индустриализация «Большого толчка»: Япония

Индустриализация «Большого толчка»: Китай

Заключение

Литература

3. Рост, специализация и организация мирового сельского хозяйства Джованни Федерико

Введение

Основные факты: рост сельскохозяйственного производства в XIX–XX веках

Формула успеха: экстенсивный рост

Формула успеха: интенсивный рост

Права собственности современного типа: непременное условие?

Капиталистический подход к организации сельскохозяйственного производства: тупиковый путь?

Методы финансирования сельского хозяйства – формальные и неформальные

Мягкое государство: защита потребителей и поддержка сельскохозяйственных исследований

Отход от капитализма свободного рынка

Заключение

Литература

4. Технологии и распространение капитализма Кристин Бруланд и Дэвид Ч. Моуэри

Введение

В чем суть технологий и инноваций

Краткая хронология

Инновации и распространение капитализма: основные сюжеты

Инновации меняют структуру капитализма

Капитализм преобразует процесс инноваций: структурированный подход к получению знаний

Капитализм, инновации и государство

Право интеллектуальной собственности

Первая мировая война: усиление роли государства в поддержке инноваций и выборе их направлений

Вторая мировая война: дальнейшее усиление роли государства в инновациях

Международный перенос технологий и глобальное распространение капитализма

Где и почему инновации и перенос технологий ускорили капиталистическое развитие в глобальном контексте

Новые технологии и рост империй

Процесс догоняющего развития и перенос технологий в XIX – начале XX века

Догоняющее экономическое развитие в послевоенный «Золотой век», 1945–1973: успехи и неудачи

Экономическое восстановление Японии и догоняющее развитие в Восточной Азии после 1945 года

Провал догоняющего развития за пределами Восточной Азии в период «золотого века»

Провал догоняющего развития некапиталистического типа: Советский Союз и страны Варшавского договора, 1973–1989 годы

Заключение

Литература

5. Распространение правовых нововведений, определяющих частную и публичную сферу Рон Хэррис

Закон и экономическое развитие

Зарождение капиталистического права в Европе

Принцип свобод контрактов

Появление земельных кадастров

Патентное право

Корпорации

Заключение

Распространение правовых инноваций

Как право распространялось по империям

Как право распространялось на транснациональном и международном уровне

Отступление перед социализмом и возврат позиций

Распространение контрактного права

Распространение земельных кадастров

Распространение патентного права

Распространение корпоративного права

Заключение

Литература

6. Фирмы и глобальный капитализм Джеффри Джонс

Коммерческие предприятия и глобализация: 1848-1914

Межвоенный период

Деловые предприятия после Второй мировой войны

Деловые предприятия на современном витке глобализации

Заключение

Литература

7. Модели предприятий: независимые фирмы и семейные империи Рэнделл Морк и Бернард Ён

Введение

Основные факты о бизнес-группах

Уроки истории

Роль бизнес-групп в индустриализации Японии

Роль бизнес-групп в странах поздней индустриализации

Роль бизнес-групп в странах, сохраняющих статус развивающихся

Обряд инициации

Инсайдеры и аутсайдеры

Олигархи и батраки

Комиссары и спецы

Выпускное испытание

Бизнес-группы в тупике истории?

Конец истории для бизнес-групп?

Есть ли будущее у тех, кто сопротивляется истории?

Заключение

Литература

8. Финансовый капитализм Роналд Мичи

Введение

Финансовые инновации

Финансовые продукты

Финансовые рынки

Финансовые организации

Финансовое регулирование

Финансовый сектор

Заключение

Литература

9. Международное движение капитала и глобальный порядок Гарольд Джеймс

Текущий счет

Золотой стандарт

Опыт межвоенного периода

Эра Бреттон-Вудса

Глобализации современности

Заключение

Литература

10. Капитализм и колонии Гарет Остин

Империализм в метрополиях

Причины: «капиталистические» элементы имперской экспансии

Влияние колоний на экономику метрополий

Конец империй

Заключение

Политическая экономия капитализма в колониях

Виды колоний после 1850 года

Наделенность ресурсами и колониальные стратегии

Туземный капитализм и ограничения для колониальных стратегий

Колониализм как источник капитализма?

Развитие в колониях

Капиталистическая и антикапиталистическая оппозиция колониализму

Заключение

Литература

11. Капитализм и война Марк Харрисон

Капитализм, антикапитализм и война

Способность вести войны

Инновации в военной сфере

Способность взимать налоги

Управление военными рисками

Война как «бесплатный обед»

Склонность к развязыванию войн

Военный лоббизм

Отвлекающие войны

Войны капитализма

Воздействие войны

Заключение

Литература

12. Современный капитализм: приверженцы, противники и реформаторы Джеффри Фриден и Рональд Роговски

Меркантилистская прелюдия

Промышленная революция: 1770-1850

Подъем современного промышленного капитализма

Приверженцы

Противники

Профсоюзное движение

Ранние представители социализма

Расцвет современного промышленного капитализма и политика laissez-faire: 1850-1914

Приверженцы

Этатистская альтернатива

Прогрессисты и реформаторы

Реакционеры из среднего класса и предтечи фашизма

Социалистическое рабочее движение

Глобализация приносит капитализм в остальной мир: 1870-1914

Приверженцы

Отрицатели

Капитализм между двумя войнами: 1918-1939

Сторонники капитализма и их поражение

Отрицатели и их победы

Фашизм

Коммунизм

Современный капитализм

Приверженцы: компромиссы Бреттон-Вудса

Скептики: деколонизация и ориентация на развитие

Отрицатели: советский блок

Глобализация: «Вашингтонский консенсус»

Глобализация и ее тревожные тенденции: кризис 2007-?

Заключение

Литература

13. Рабочие движения Майкл Хуберман

Рабочее движение в старом свете в эпоху первой глобализации

Рабочее движение в переселенческих экономиках и колониях

Международное рабочее движение в эпоху глобализации

Рабочее движение в межвоенный период

Рабочее движение в эпоху бреттон-вудса

Рабочее движение и гиперглобализация

Заключение

Литература

14. Расходы на социальную защиту: вклад частного и государственного сектора Питер Х. Линдерт

Обзор

Основные проблемы

Определения – узкое и широкое

Краткий обзор эмпирических результатов

Связь теории благосостояния и истории: наиболее очевидные факты

Транзакционные издержки и проблема безбилетника

Удельные операционные затраты

Эффекты дохода

Факторы предпочтений («подогретый» и чистый альтруизм, социальная близость и социальное разнообразие)

Сторона спроса: «нуждаемость»

Политическое участие

Социальные расходы с конца XVIII века

Немного о периоде до конца XVIII века

Постепенный рост расходов, 1800-1945

Послевоенная эпоха: революция государства всеобщего благосостояния

Почему рост начался так поздно

Почему взлета частных социальных расходов не произошло

Почему государство всеобщего благосостояния появилось так поздно

«Седая власть», «Расползание миссии» и застой в эффективности

Заключение

Литература

15. Капитализм и благосостояние человека Леандро Прадос де ла Эскосура

Как измерить уровень человеческого развития

Тренды ИЧР

Факторы роста уровня человеческого развития

Заключение

Литература

16. Будущее капитализма Ларри нил и джеффри дж. уильямсон

Переход к рыночной экономике, вашингтонский консенсус и копенгагенские критерии

Государственный долг и переход к капитализму

Федерации, союзы и финансы

Что нас ждет на финансовом фронте

Рост и будущее капитализма

Литература

Примечания