Бунич Игорь Львович

Кейс президента: Историческая хроника

В весенний день 1991 года у здания ЦК КПСС остановился блестящий черный лимузин. Выскочивший адъютант открыл заднюю дверцу машины. Стоявшая у дверей охрана вытянулась по стойке «смирно». Офицеры взяли под козырек. Резкие звонки призвали к вниманию охрану внутри здания. Массивные двери бесшумно открылись, пропуская в здание, где определялась вся внешняя и внутренняя политика огромной страны, одного из самых высших должностных лиц СССР — Председателя Комитета Государственной Безопасности генерала армии Крючкова. Толстые ковровые дорожки заглушали шаги в широком коридоре, ведущем в комплекс помещений, занимаемых Генеральным Секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым. Последнее время, став президентом СССР, Горбачев редко посещал свой кабинет на Старой площади, но Крючков настоял, чтобы встреча произошла именно здесь.

Перед президентом страны он испытывал нечто напоминающее комплекс неполноценности. Президент! Что за президент СССР? Такого еще не было. А Генеральный секретарь — это понятнее и ближе, роднее даже. Брежнев, Андропов, Черненко, царство им небесное, были настоящими генсеками, а не лезли в какие-то там непонятные президенты, как на Западе. С генсеком и говорить проще, и понимания больше, особенно если честь, что сам Крючков член Политбюро ЦК, и приехал доложить Горбачеву сообщение чрезвычайной важности: ближайший сотрудник генсека-президента, такой же член Политбюро как и Крючков — Александр Яковлев — оказался старым и матерым американским шпионом. Новость ошеломила Горбачева. «Колумбийский университет!» — почти воскликнул генсек-президент, сразу догадавшийся, где могло произойти грехопадение Яковлева. Ведь тот учился в Колумбийском Университете Соединенных Штатов Америки. Крючков скорбно кивнул. Да, именно там завербовали одного из главных идеологов КПСС и прорабов перестройки. Горбачев сел на свое место за огромным столом из красного дерева, привезенным в свое время с дачи Орджоникидзе. Ходили слухи, что за этим столом сиживал сам Николай I. Взгляд президента стал строгим: «Доказательства есть?» Лицо Крючкова вытянулось: «Да… То есть какие нужны доказательства, Михаил Сергеевич, когда и так все ясно…» «Что ясно?» «Что шпион». «Вам ясно. Мне нет. Представьте документы. Вынесем на закрытое заседание Политбюро». «Колумбийский университет», — напомнил Крючков. «Да, Университет, — согласился Горбачев, — вот мы с вами, Владимир Александрович, Колумбийских Университетов не кончали…» Что-то резануло Крючкова по сердцу. Внимательно взглянул на генсека, но не нашел ответного взгляда. Куда-то вверх смотрел Горбачев, откуда хитро прищуривался Ильич с портрета. А уж его-то где только ни могли завербовать: и в Германии, и в Австрии, и во Франции. «Доказательства есть?» — снова спросил Горбачев, с каким-то непонятным интересом рассматривая шефа КГБ: шутит он или серьезно? Наверное, переутомился, но снимать его с должности нельзя. Именно на реакции Крючкова основан весь план, который уже нельзя изменить.

Садясь в машину, шеф КГБ не мог отделаться от мысли, что думает о том, сколько времени провел за границей президент-генсек… В июле 1991 года только что выбранный президент Российской Федерации Борис Ельцин и его верный соратник Руслан Хасбулатов уединились в помещении, которое, как они надеялись, не прослушивалось КГБ. «Они уходят и уничтожают Союз, — сказал Ельцин, протягивая Хасбулатову ксерокопию секретного-секретного совещания на Старой площади. «Да, — согласился тот, — Указ о департизации уже не успеет сработать». «Может быть, еще успеет, — не согласился Ельцин, — если удастся нейтрализовать Крючкова и его команду. Ельцин всегда был идеалистом. Разве можно нейтрализовать монстра, который подчинялся собственным инстинктам, а вовсе не Крючкову. Взгляд Хасбулатова засветился каким-то странным огнем. Так неожиданно светятся заснеженные вершины гор его родины, которая столько лет жила надеждами на свободу. «Мы уже ничего не успеем сделать, — покачал головой Хасбулатов, — нам не сорвать их выступление. Да и нужно ли это?» Президент России взглянул на часы. Приближалось время играть в теннис, а Ельцин еще со времен свердловского обкомства любил жить по строгому распорядку.

В августе 1991 года молодой, широкоплечий, подтянутый десантный генерал с Золотой Звездой Героя Советского Союза стоял перед председателем КГБ СССР Крючковым. Генерал нравился Крючкову, с такими парнями не страшно начинать любое дело. «Задачу поняли? Всю эту сволочь арестовать и отвезти на одну из наших баз. А там посмотрим». «Так точно, — ответил генерал, — задача понятна, не в первой нам. Все будет в лучшем виде…» В сейфе у генерала уже лежал приказ: по получении сигнала немедленно изолировать Крючкова. Подпись под приказом не оставляла сомнений в том, что он будет выполнен. Коммунистическая империя агонизировала. Военно-конспиративная по сути, кровожадная по духу, вскормленная на идеологии мирового господства океанами народной крови — она умирала долго и мучительно. Предсмертные судороги и конвульсии издыхающего монстра, продолжающего держать в своих звериных лапах несметный ядерный потенциал, будоражили и тревожили мир. И тем не менее, оставалась надежда, что былой авторитет и ответственность ядерной сверхдержавы даже на смертном одре предотвратят вспышку предсмертного безумия. Мир надеялся, но напрасно. Великая ядерная сверхдержава и экономически, и нравственно стремительно деградировала до уровня «банановой республики»…

Перестройка, задуманная в середине восьмидесятых годов в недрах политбюро и ЦК КПСС, ставила две основных задачи: как заставить рабов лучше работать, ибо были уже безрезультатно перепробованы все возможные методы принуждения вплоть до расстрела, и как получить остро необходимую помощь с Запада, ибо к этому времени фактически ни одна страна свободного мира не желала иметь никаких дел с «империей зла». За семьдесят лет своего существования внутренняя жизнь в СССР приняла все черты классического платоновского социализма. Общество четко разделено: немногочисленная, купающаяся в роскоши партийно-государственная элита, давно уже построившая для себя ежедневно обещаемый народу «коммунизм»; карательная и идеологическая стража, способная на любые преступления против собственного народа во имя права быть допущенной поближе к элитарной кормушке, на которую номенклатурная стража взирала с горящими от жадности глазами; многомиллионный, раздавленный, оболваненный, люмпенизированный народ, чье материальное и духовное обнищание стремительно двигалось к тому же самому беспределу, что и роскошь элиты. Зажатый между колючей проволокой лагерей, где томился цвет нации, и колючей проволокой границ, беспощадно обираемый, сознательно спаиваемый народ, лишенный свободы любого творческого порыва, впал в социальную летаргию и фактически не имел уже никаких желаний кроме инстинктивного желания выжить. Огромная армия, которую режим считал одной из своих главных опор, чьи трубы и барабаны по поводу побед полувековой давности заглушали любое живое слово в стране, преступно втянутая в афганскую авантюру, терпела унизительные поражения, демонстрируя свою полную беспомощность во всем диапазоне современного военного дела. Стагнировала промышленность и ее «святая святых» — военно-промышленный комплекс, безнадежно отставая от мировых стандартов и пожирая сам себя. Резкое понижение мировых цен на нефть — единственный продукт, за который еще можно было получать иностранную валюту — и сокращение объема ее добычи из-за в прах устаревшего оборудования болезненно уменьшили приток твердой валюты в страну, угрожая уже благосостоянию самой элиты, привыкшей купаться в долларах наподобие саудовских принцев. Совершенно секретные сводки ложились на стол перед маразматическими старцами из Политбюро, взывая к действию. Самая высокая в мире детская смертность, самая низкая продолжительность жизни, катастрофически падающая производительность труда. Коррупция, пронизавшая все общество по вертикали и горизонтали. Глобальное воровство всего: от с трудом полученных иностранных займов до тарелок в рабочих столовых. Одни воруют, чтобы выжить, другие уже просто не могут не воровать, закапывая в землю трехлитровые банки, наполненные золотыми монетами и бриллиантами. Вооруженные отряды партии — КГБ и армия — требуют Десятикратного увеличения своей численности и ассигнований, грозя выйти из-под контроля. Партийно-чекистскую и военную верхушку раздирают интриги, разлагает коррупция и вседозволенность, делая ее совершенно недееспособной. Один за другим мрут престарелые генсеки. Эта эпоха получила весьма мягкое название «период застоя», хотя ее скорее можно назвать «эпохой самопожирания». Ноги страны подломились под тяжестью ее окаменевшего, заполненного трупным ядом организма, и стало отчетливо видно, что уже невозможно двинуться ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево. Эпоха закончилась с появлением на сцене нового, небывало молодого, умного, хитрого и энергичного Генерального секретаря КПСС Михаила Сергеевича Горбачева.

Начиналась новая эпоха — эпоха Перестройки. Элита, сумевшая понять, что дряхлые и впавшие в прострацию кремлевские старцы своим нежеланием и неумением что-либо предпринимать для оживления режима ставят под угрозу сами условия существования элиты — те самые роскошные условия, которые партия большевиков построила для себя на народных костях и которые менять отнюдь не собиралась, выдвинула нового генсека в затаенной, но твердой надежде, что тот оживит систему, не меняя ее. Горбачев — плоть от плоти партийно-чекистской номенклатуры, выдвиженец знаменитого партгромилы Андропова, сунувшего его в политбюро на освободившееся место убитого заговорщика Кулакова, казалось, отвечал всем требованиям разлагающейся элиты и не мог не оправдать ее доверия. С бесстыдством и безответственностью, свойственным всем коммунистическим лидерам, начиная с Ленина, Горбачев начал новую эпоху с новых непродуманных авантюр. «Жилище-2000», антиалкогольная компания, грозившая перерасти в новый виток массового террора, всевозможные интенсификации и ускорения окончательно добили больную страну. Но новый генсек полон сил, его энергия подобна энергии вулкана. Стоит лишь обновить партийную и государственную номенклатуру и все проблемы решатся сами по себе. Один за другим выгоняются в отставку первые секретари республиканских компартий, крайкомов, обкомов, горкомов. Идет чистка до уровня секретарей первичек. Отупевшие от роскоши и безделья, они почти не сопротивляются, тем более, что Горбачев заручился поддержкой почти всех членов возглавляемого им всемогущего политбюро. Но на смену выгнанным мерзавцам и казнокрадам приходят новые, со всеми врожденными инстинктами своих предшественников, но более молодые и энергичные. Дорвавшись наконец до настоящей кормушки и не зная отпущенного им срока, они позволяют себе такое, на что не решились даже их разжиревшие предшественники в эпоху «застоя». Генсек не сдается, он гонит и их, но на смену приходят еще худшие негодяи. Партийные инкубаторы уже создали стойкий генетический тип руководителя. Казалось, что уже ничего сделать нельзя, но в молодом генсеке неожиданно просыпается настоящий политик.

Вслед за ПЕРЕСТРОЙКОЙ объявляется ГЛАСНОСТЬ. Сообщники по политбюро категорически против, но Горбачев доходчиво им объясняет, что иначе совершенно невозможно получить западные кредиты, без которых, как хорошо известно товарищам, не обойтись. Из лагерей освобождаются со скрипом и неохотой политические заключенные. Гласность выплескивает на страницы книг, журналов и газет, на экраны телевизоров всю страшную правду о семидесятилетием владычестве банды преступников, именующей себя коммунистами, над раздавленной и изнасилованной страной. КПСС — в панике. Сначала отдают на растерзание Сталина, которого обгладывают до костей и съедают сами кости. В ужасе КПСС пытается укрыться за черной дымовой завесой антисемитизма, отдавая толпе на растерзание не только давно уже съеденного Троцкого, но и Свердлова, чье имя еще носили города, заводы и боевые корабли. Но вместе со «зловещими евреями» из ленинского окружения мгновенно разорвали на куски и самого вождя мирового пролетариата. Далее отступать было некуда. Перепуганная партия, отказавшись от 6-й статьи Конституции, спряталась «в окопы», пытаясь сформулировать какую-то новую идеологию «во спасение» и выдвинув в сторожевое охранение уже совершенно карикатурных деятелей вроде Нины Андреевой и Ивана Полозкова. Армия, униженная Афганистаном и оплеванная при возвращении на Родину, открыто брюзжала, чугунно сопротивляясь каким-либо переменам и гласности. Сенсационный полет немецкого пилота Руста, пролетевшего через все зоны ПВО и посадившего свой самолет прямо на Красной площади в Москве, позволил Горбачеву сменить всю военную верхушку во главе с маршалом Соколовым. Новым министром обороны был назначен генерал Язов, никому ранее неизвестный командующий Дальневосточным округом и чем-то приглянувшийся Горбачеву во время поездки во Владивосток. Вместе с новым назначением Верховный Совет подписал Указ о ликвидации звания маршала Советского Союза в мирное время, дававший понять общественности мира, что былое значение армии в новом перестроечном обществе значительно понижено. Именно поэтому во главе ее и поставлен генерал, не принимавший ранее участия в военно-аппаратных играх и интригах, и «незамазанный афганской авантюрой». Однако и ссориться со старой армейской верхушкой Горбачев не захотел.

Оставшийся не у дел бывший начальник Генштаба маршал Ахромеев был назначен на специально созданный пост военного советника при Горбачеве, а рьяный исполнитель откровенных военных авантюр генерал-лейтенант Громов, командующий войсками в Афганистане, вместо отдачи под суд был произведен в генерал-полковники и назначен командовать Киевским военным округом. Но если партия, идеологически уйдя «в окопы», сохранила незыблемой всю свою структуру от ЦК до райкомов, если потрясенная и взбудораженная армия вынуждена была пожертвовать своей верхушкой, но сохранила свои мощные политорганы и прямое подчинение партии, то КГБ — самая зловещая из опор режима — не подвергся даже косметическим преобразованиям. Глава этого заведения генерал армии Чебриков по доброй сталинско-брежневской традиции был членом всемогущего Политбюро, постоянно напоминающего своему генсеку, что с ним будет, если он не оправдает оказанного ему доверия. Пытаясь вырваться из железных объятий своих сообщников, Горбачев, смело маневрируя, придумывает «институт президентства» и становится первым Президентом СССР. Должность выборная и уже никакой чрезвычайный пленум не может его с этой должности снять, если он не оправдает доверия Политбюро. Генерал Чебриков (правая рука покойного Андропова) идет с «повышением» в группу генеральных инспекторов, оставляя пост Председателя КГБ своему заместителю Владимиру Крючкову.

Как и большинство его предшественников, Крючков прошел закалку в сталинском комсомоле и бериевском МГБ. В 1956 году, во время народного восстания в Венгрии, будучи секретарем (от КГБ) советского посольства в Будапеште, вместе с послом Юрием Андроповым сделал все для кровавого подавления восстания. Особой его заслугой, первенство в которой, разумеется, досталось самому Андропову, было завлечение в советское посольство и арест венгерского премьера Имре Надя-первого, сделавшего попытку порвать с тоталитарной сталинской империей. (Ходили слухи, что Надь был повешен прямо на территории советского посольства, чему Андропов и обязан своей дальнейшей головокружительной карьерой.) Так это было или иначе, но Андропов не забыл своего сообщника и, став в 1967 году шефом КГБ, немедленно назначил Крючкова сначала начальником Первого Главного Управления КГБ (внешняя разведка), а затем одним из своих заместителей. Профессиональная деятельность Крючкова на вверенном ему поприще руководителя воспетой дешевыми детективами и телесериалами советской разведки ознаменовалась небывалым количеством провалов н повальным бегством огромного числа наших «штирлицев» на Запад. Однако это нисколько не отразилось на его карьере. Напротив, после организованного им убийства брежневского шурина генерала КГБ Цвигуна, Крючков с Андроповым вторично повязались кровью гнусного антиправительственного заговора. Став (с подачи Горбачева) Председателем КГБ и, естественно, членом Политбюро, произведенный в генералы армии, Крючков, казалось, сохранял в общем хаосе полное хладнокровие. Он не устраивал истерик, как многие партаппаратчики, не срывался на рык, как представители вооруженных сил, а молча и целенаправленно продолжал свою деятельность. Осведомительные сводки ясно говорили, что оснований для паники нет. Все партийные н государственные структуры остались незыблемыми. Демократические крикуны слабы и немногочисленны. Это очень даже хорошо, что они проявили себя. Списки наиболее опасных составляются и корректируются, вкладываются в компьютеры и рассылаются во все региональные Управления.

К сожалению, констатируют сводки, старая коммунистическая идеология и фразеология, так и не обновленная из-за общей деградации идеологических структур ЦК КПСС, действительно перестала действовать на широкие массы, чем и пользуются так называемые «демократы», воспевая совершенно чуждый нашему народу образ жизни. Для спасения режима необходима новая идеология, которую можно было противопоставить воплям о свободе, демократии и частной собственности. Пока в КГБ ломали голову над новой идеологией, понимая, что на одном антисемитизме далеко не уедешь, события стремительно начинали выходить из-под контроля. Как ветром сдуло марионеточные коммунистические режимы в Восточной Европе. Рухнула Берлинская стена и объединилась Германия. На телевизионных экранах всего мира калейдоскопом пошли кадры: трупы застреленных супругов Чаушеску, гебистские генералы с сорванными погонами, дающие дрожащими голосами показания следователям, плачущие от страха, недавно еще всемогущие генеральные секретари и партаппаратчики, арестованные или тайно вывезенные в СССР на Военных "самолетах". Громом прогремел указ нового президента. Польши знаменитого Леха Валенсы о лишении профессиональных партийцев пенсий и конфискации незаконно принадлежащей им недвижимости. Все это показывало парализованному от шока коммунистическому аппарату в нашей- стране, что его ждет в самом ближайшем будущем, если он будет продолжать трусливо отсиживаться в «окопах». Но генсек-президент еще в их руках. Обласканный президентом США и западно-европейскими лидерами, он получает, как и обещал, миллиардные кредиты, которые КПСС, молча и сопя от удовольствия, спешно распихивает по своим многочисленным бездонным карманам. В каждом своем выступлении президент-генсек подчеркивает свою приверженность социалистическому выбору и уверяет, что прячущаяся за его спиной партия может быть реформирована на основе обновленного марксизма.

Это повергает в шок уже почти весь мир, но дает возможность партаппарату чувствовать себя увереннее. Отчаянные крики демократов, что надо спасать не партию, а страну, президент-генсек не слышит. И.это вызывает недоумение, ибо страна действительно гибнет; а партия продолжает процветать. Начиная со страшной Чернобыльской катастрофы, погибающая сверхдержава сотрясается экономическими, политическими и стихийными катастрофами. Взрываются шахты, заводы и поезда, тонут атомные подводные лодки и шикарные океанские лайнеры, бьются самолеты. Страшные землетрясения накрывают Армению, Грузию и Азербайджан. Отовсюду идут сообщения об оползнях, смерчах, наводнениях и эпидемиях. Но и это не самое страшное.

Империя начинает рассыпаться. Первыми поднимают голову Прибалтийские республики, объявляя преступным давний сговор Молотова — Риббентропа, лишивший их независимости. Закавказские республики вторят им, напоминая, что они были оккупированы и лишены независимости в 1921 году. То же творится и в Молдавии, и в республиках Средней Азии. Все это дает шанс издыхающему режиму продлить свое существование. На смену затасканным марксистско-ленинским догмам приходят громкие фразы о «тысячелетней русской государственности», о «незыблемости Союза ССР», о «Великой России». Коммунисты быстро перекрашиваются в «державников», и страну потрясает новый поток хотя и плохо продуманных, но хорошо организованных преступлений. В Азербайджане, в страхе перед приходом к власти демократического Народного фронта, партия и КГБ организуют страшную резню армян. Диверсанты из КГБ взрывают телецентр. Под предлогом наведения порядка в Баку врывается армия, убивая всех подряд и приводя к власти члена ЦК КПСС Муталибова. В Тбилиси армия откровенно расстреляла мирную демонстрацию у здания местного ЦК, применив при этом разрывные пули и боевые отравляющие вещества. Резня начинается и в Средней Азии — страшная, азиатская резня друг друга, что помогает старому партаппарату сохранить власть под грубо перелицованными вывесками. Растет напряжение в Прибалтике, куда стягиваются войска специального назначения. Прибалтика — это не Кавказ и Средняя Азия. Она близка к Европе и географически, и по духу. Здесь нельзя действовать методами резни и погромов, но по-другому действовать режим не умеет…

Мрачными памятниками сталинской псевдоархитектуры во всех городах страны высятся огромные здания ЦК и обкомов. Зашторенные зеркальные окна, массивные казенные подъезды, охраняемые солдатами КГБ и ОМОНа с автоматами наперевес. Партия ушла в «окопы». Что творится за этими окнами? Какие указания передают телетайпы, какие приказы передаются по незаконно контролируемой правительственной спецсвязи? Куда спешат черные «Зилы», «Чайки» и «Волги»? Чем занимается миллионная армия аппаратчиков, инструкторов, лекторов? Какие сигналы идут через щупальца огромного спрута, парализовавшего всю экономическую жизнь страны? «Я знаю, чем они занимаются! — воскликнула по этому поводу мужественная московская журналистка Татьяна Иванова, — они бастуют!», но была права лишь отчасти. Потерпев сокрушительное поражение на выборах, обанкротившаяся КПСС, вместо того, чтобы публично покаяться и тихо уйти с политической сцены, занялась откровенным саботажем по старому сталинскому сценарию организации всенародного голода. Магазины даже в столицах бесстыдно сверкали абсолютно пустыми прилавками. В провинции выстраивались огромные очереди за хлебом. Исчезли и промтовары — от тканей до холодильников и телевизоров. В аптеках исчезли даже анальгин с аспирином. С партийных трибун в этом открыто обвинялись первые робкие кооперативы, затерроризированные налогами и милицией. Пришедшие номинально к власти, советы были бессильны что-либо противопоставить партийному монстру. Мужественные журналисты прорывались на переполненные товарами склады; снимали свалки с выброшенными тоннами продуктов; в советах требовали расследования, нити которого обрывались на порогах обкомов. КПСС ждала, когда отчаявшийся народ позовет ее обратно к власти. Народ голодал, но «родную партию» обратно к власти не звал, и становилось ясно, что и не позовет. Более того, выбранные народом советы стали формировать какие-то хулиганские комиссии, которые вместе с телеоператорами прорывались на роскошные дачи партийных бонз, демонстрируя нищему, ограбленному народу двухэтажные особняки, теннисные корты и плавательные бассейны за высокими непроницаемыми заборами.

Депутатов арестовывали, напускали, выгоняли, избивали. Армия развернула на подъездах к дачным комплексам бронетранспортеры и вооруженных солдат. Генерал-историк Филатов напомнил всем заинтересованным лицам, что и дело маршала Тухачевского начиналось с прибытия какой-то комиссии для проверки его дачи. Слушавшие грозно задвигали скулами. А из советов всех уровней, от местных до Верховного, уже неслись требования о департизации, деидеологизации, о национализации и разделе партийного имущества. Не реагировать уже было нельзя. Последовал приказ выйти из «окопов». Надвигались выборы первого Президента России, и партия, ничему не научившись на предыдущих выборах, снова решила проверить свои силы в политической борьбе. Став Президентом, Горбачев совершенно справедливо учредил и пост вице-президента, как это водится во всех цивилизованных странах. По конституции, вице-президент автоматически становится президентом в случае гибели или смерти президента, его болезни или изоляции. «Я хочу, — объявил Горбачев, — чтобы вице-президент стал как бы дополнением к президенту, беря на себя определенную часть работы. Это должен быть умный, деловой и пользующийся большим авторитетом человек». Зал Верховного Совета СССР затаил дыхание, ожидая, кого же Горбачев порекомендует на эту высокую должность. Шум, хохот и даже свист были реакцией зала, когда Горбачев ко всеобщему изумлению предложил утвердить вице-президентом Геннадия Янаева, ибо большего ничтожества было трудно придумать.

Выросший в недрах аппарата ВЛКСМ, Янаев славился повсюду как виртуозный матерщинник, постоянно напевающий песенку «Мимо тещиного дома просто так я не хожу», и умением завалить любую поручаемую ему работу. Он был настолько безнадежно туп, что КГБ, питавший свои кадры комсомольскими аппаратчиками, не решился взять его к себе, но, всегда лояльный к своим осведомителям и отдавая должное его исполнительности, сделал Янаева председателем Комитета молодежных организаций. Однако для этого комитета, который был всего лишь «крышей» для действий КГБ за границей, Янаев из-за своей серости совершенно не годился, а потому был передвинут на совершенно синекурную в СССР должность председателя ВЦСПС, сменив заворовавшегося и отправленного на пенсию Шибаева. Опомнившись от удивления, депутаты, невзирая на свои политические расхождения, дружно прокатили Янаева и предложили Горбачеву подобрать другого кандидата. Каково же было потрясение всех собравшихся в зале высшего законодательного органа страны, когда президент, поразмыслив, вышел на трибуну и… снова порекомендовал Янаева. Наступила гробовая тишина, ибо все пытались сообразить, что бы могло означать подобное нарушение всех процедурных норм со стороны президента-генсека. Простое неуважение к парламенту страны или нечто большее? Какой-то «народный» акын в тюбетейке выскочил на трибуну и стал, завывая в рамках своего жанра, убеждать депутатов не нарушать счастья президента, поскольку президент беззаветно любит Янаева, ибо вторгаться в чужую любовь и опасно, и безнравственно, о чем свидетельствует весь народный эпос Калмыкии.

Зал еще не пришел в себя, когда зычный голос Анатолия Лукьянова, назначенного Горбачевым Председателем Верховного Совета страны, предложил голосовать. Однокашник президента по Университету, где они оба, по путевке сталинского МГБ, учились на юридическом факультете, Лукьянов всей своей карьерой был обязан Горбачеву. По мере собственного продвижения к вершинам власти, Горбачев неизменно тащил Лукьянова за собой, сделав его членом ЦК, членом Политбюро и добившись его назначения сперва заместителем Председателя Верховного Совета, когда сам занимал должность президента. Вскормленный и вспоенный аппаратом ЦК, Лукьянов руководил Верховным Советом грубо и произвольно, проводя все решения, нужные партийной номенклатуре и блокируя неугодные. Предложив снова голосовать за Янаева, Горбачев и Лукьянов бросили открытый вызов законодателям, видимо отдавая себе отчет, что почти половина депутатов пришла в Верховный Совет от КПСС без выборов, фактически по назначению, как представители родовой аристократии в средневековых парламентах Европы. Но и результаты повторных выборов оказались неясными.

Горбачев и Лукьянов пошли на подлог выборов, изъяв более 400 бюллетеней «против», чтобы провести это заведомое ничтожество на должность второго лица в государстве. И правые, и левые недоумевали: «Зачем? Неужели именно так Горбачев реализует свое обещание «обновить руководство за счет наиболее' авторитетных представителей общества»?» И мало кто знал, что назначить Янаева на этот пост приказал Крючков звонком на Старую площадь. Понимая, что ему самому неэтично становиться при его должности главой государства, всемогущий шеф «государства в государстве» готовил себе будущее подставное правительство. И Горбачев ответил: «Есть!» Он с малого детства боялся КГБ и никогда не забывал, что и охранники, дежурившие ночью у дверей его спальни, подчиняются Крючкову. Но зачем Крючкову понадобился Янаев, президент еще не понимал… Между тем в «подвалах ЧК» родилась новая идеология, имперская по форме, национальная по духу и социалистическая по содержанию. Другими словами — национал-социалистическая.

На Старой площади новая идеология была встречена с восторгом. Структуры коммунистов и фашистов всегда были братьями-близнецами, поэтому верхушка партии не очень комплексовала при ничтожном сдвиге — от интернационализма к национализму. Как грибы после дождя, стали появляться всевозможные патриотические издания, громко требовавшие «наведения порядка в стране», который невозможен при нынешнем составе правительства. Им вторили бесчисленные советы ветеранов, состоящие главным образом из отставных офицеров армии и КГБ. Радиостанции с территорий воинских частей нагнетали напряжение в Прибалтике, Армении и Молдове, провоцируя антирусские настроения. Поток русских беженцев хлынул из национальных республик в Россию. Здесь их никто не ждал, и не было никакой возможности в условиях прогрессирующего экономического паралича оказать прибывшим какую-либо помощь. Сенсацией стало выступление по телевизору командующего Приволжским военным округом генерал-полковника Альберта Макашова, открыто призвавшего разогнать советы всех уровней и выразившего готовность немедленно под его личным руководством взять штурмом Верховный Совет РСФСР.

Генерал знал, что говорил. Он только что вернулся из Багдада, где провел совещание группы советских военных советников при иракском диктаторе Саддаме Хусейне. Активная внешняя политика, которую Горбачев вел с твердой последовательностью, привела к нормализации и значительному потеплению отношений с Соединенными Штатами и НАТО, размыла складывавшийся десятилетиями образ врага. А без врага коммунистическая система не могла существовать и начинала сразу задыхаться, как выброшенная на мелководье акула. Необходимо было что-то предпринять, чтобы резко дестабилизировать международную обстановку. Саддам Хусейн — самый гнусный из оставшихся на земле диктаторов, правивший Ираком с такой жестокостью, которой страна не знала со времен калифов, давно с нарастающей тревогой и без всякого удовольствия следил за переменами в СССР. В течение десятилетий Советский Союз снабжал его современным оружием и обучал огромную армию.

Ведя восьмилетнюю войну с соседним Ираном, Саддам Хусейн, хотя и не добился значительных успехов, но надежно обеспечил с юга советскую авантюру в Афганистане. Теперь, все поняв с полуслова, он с готовностью принял план Макашова, который полностью соответствовал его собственным устремлениям. Южный сосед Ирака, Кувейт, обладающий несметными нефтяными богатствами, но фактически беззащитный, должен был стать той естественной целью, удар по которой со стороны Ирака отвлечет внимание Соединенных Штатов и всего мира от событий в СССР. Так и случилось. В течение нескольких часов огромная армия Саддама Хусейна оккупировала Кувейт, объявив его своей провинцией и отказавшись вести какие-либо переговоры относительно законности своего поступка. Поставленный перед совершившимся фактом новой акции международного разбоя, потрясенный мир несколько ослабил внимание к событиям в СССР, чем и воспользовались сообщники генерала Макашова. Реакция грозно поднимала голову. Образованная в Верховном Совете так называемая депутатская группа «Союз», якобы обеспокоенная перспективами целостности страны, обнаглевшая от прямой поддержки аппарата КПСС, армии и КГБ, стала устраивать истерики на съездах и заседаниях Верховного Совета, обвиняя Горбачева и его ближайших сотрудников чуть ли не в государственной измене.

Плечом к плечу с ними стояли всевозможные коммунистические фракции, из которых наиболее крикливой и разнузданной оказалась партия коммунистов России, возглавляемая Иваном Полозковым. «Патриотические» газеты громко вопили о неизбежной гибели страны, стонущей «под игом сионистов и демократов». Уход войск из Восточной Европы рассматривался как национальная катастрофа. Истерика, умело раздуваемая партийными структурами, сопровождается какими-то странными передвижениями войск вокруг Москвы. Танки, бронетранспортеры, десантники в полном боевом снаряжении группируются и сосредотачиваются на подступах к столице. На все официальные запросы Министерство обороны отвечает, что войска подняты для сбора картошки, не собранной по вине демократов на подмосковных полях. Абсурдность этого утверждения понятна всем, но шеф КГБ Крючков на официальный запрос публично отвечает на сессии Верховного Совета: «…по данным военной контрразведки, никаких передвижений войск, которые бы настораживали, не наблюдается». Все ждут реакции Президента. И она последовала: генералу Язову указом Горбачева присваивается звание Маршала Советского Союза, которое Горбачев совсем недавно упразднил для мирного времени также своим специальным указом.

Окрыленные поддержкой президента-генсека, боевые отряды партии, сосредоточившиеся в группе «Союз», переходят в решительное наступление на 4-м внеочередном съезде народных депутатов СССР. Выдвинув вперед двух наиболее воинственных и крикливых из своих членов — полковников Алксниса и Петрушенко, они открыто обвиняют представителей демократического движения страны в прямых связях с ЦРУ США. Ледяным холодом тридцатых и сороковых годов повеяло в зале. Полковник Виктор Алкснис, внук расстрелянного Сталиным знаменитого комкора, таинственно закатывая глаза и ссылаясь на имеющийся у него доступ к секретной информации Главного разведывательного управления Генерального штаба, сообщает, что в одной из прочитанных им шифровок говорилось о встрече резидента ЦРУ с руководителями демократических движений Прибалтики, Белоруссии, Украины и России «в одной из восточно-европейских стран». Резидент проводил совещание на тему «Как развалить СССР и образовать Балтийско-Черноморский союз».

Получив указание «шефа», демократы-агенты ЦРУ разъехались по своим республикам, чтобы продолжить свое «грязное дело». Насладившись эффектом от своей разоблачительной речи, полковник переходит к открытым угрозам в адрес министра иностранных дел Эдуарда Шеварнадзе, обвиняя его в «капитуляции» перед империализмом, выразившемся в уходе советских войск из Восточной Европы, а затем берется за самого Горбачева. «Президенту пора определиться, с кем он, — рычит с трибуны Алкснис, — иначе мы будем ставить вопрос персонально о вас, Михаил Сергеевич!» Президент сидит с непроницаемым лицом. Он только что вернулся из-за границы, где, излучая улыбки, уверял западно-европейских лидеров в неизменности своего курса на реформы и преобразования, о необратимости происходящих в СССР процессов демократизации. После возвращения из-за рубежа Горбачеву пришлось выслушать массу нотаций от своих сообщников на Старой площади, куда приехал из своей резиденции на Лубянке сам Крючков. Преобразования и реформы зашли слишком далеко! Пора остановиться, ибо под угрозу уже ставится сам социалистический выбор, о неизменной приверженности которому президент говорит при каждом удобном случае. Серые глаза Крючкова буравят его насквозь. Президент молчит. Он молчит и на съезде, никак не реагируя на злобные нападки завравшегося полковника, на которого с отцовской гордостью благодушно смотрит новоиспеченный маршал Язов. Но тут лопается терпение у Шеварнадзе. Министр иностранных дел поднимается на трибуну и заявляет о своей отставке, открыто предупреждая приникшую к телеэкранам страну о готовящемся военном перевороте и наступлении диктатуры. Шеварнадзе подчеркивает, что воинственные полковники — всего лишь визгливые шавки, за которыми прячутся гораздо более грозные силы. Информационная служба МИДа может соперничать с любой разведструктурой, а сам Шеварнадзе — бывший генерал КГБ и первый секретарь ЦК Компартии Грузии — имеет и личные, абсолютно надежные каналы информации, чтобы непродуманно бросаться словами. Но президент молчит.

Отставка Шеварнадзе принимается. Его заменяет Александр Бессмертных — бывший посол СССР в США, известный даже в своем ведомстве под прозвищем «Бесхребетных», более занятый своей третьей молоденькой женой и убранством роскошного особняка, нежели проблемами страны. Такой сделает все, что ему прикажут. Однако этого мало наступающим после выхода из своих комфортабельных окопов коммунистам. Их уже не устраивают ни премьер-министр страны Николай Рыжков, ни министр внутренних дел Вадим Бакатин. Николай Рыжков, хотя и является верным слугой партаппарата, в новых конкретных условиях проявил себя трусливым и нерешительным. Это стало ясно по его поведению во время шахтерских забастовок и в громком скандале с разоблачением опекаемого премьером кооператива АНТ. Подчиняясь приказу, Рыжков, симулируя сердечный приступ, уходит в отставку. Он охвачен более всего страхом за судьбу собственной дачи, которую благодарная партия подарила ему в пожизненное пользование, мелкая возня вокруг дачи вызвала бурю возмущения в демократической печати. На место премьера выдвигается ранее мало кому известный Валентин Павлов, бывший министр финансов, выпускник Московского финансово-экономического института, активный комсомольский работник, он уже тогда обратил на себя внимание жестким прагматизмом и любовью цитировать и к месту, и не к месту живых «классиков» марксизма. КГБ обратил внимание на расцветающего экономиста, но не взял его к себе из-за непомерной самовлюбленности и слишком сильной склонности Павлова к сибаритству. Начальству на Лубянке импонировала фарсовая самонадеянность Павлова, его активные выступления на партсобраниях, где похожий на раздувшегося упыря финансист боевито доказывал, что «в белых перчатках политику не делают», и если ты настоящий коммунист, то главный твой принцип — активное нападение. На кого? Это было ясно, когда в КГБ прочли и одобрили рукопись книги Павлова «О налогах с населения» (вышла в 1990 году).

Внедренный в министерство финансов и перемещенный в нужный момент на пост министра, Павлов сделал очень много, чтобы экономически перестройка буксовала на месте или откатывалась вспять. В стране наступил финансовый хаос. Арестовывались и блокировались счета. Сотни невнятных и противоречивых инструкций, поступающих в банки, не давали возможности работать не только зарождающимся малым предприятиям и кооперативам, но, порой, и государственным индустриальным гигантам. Срывалась земельная реформа. Налоги и система их сбора превращали любую экономическую деятельность в бессмысленную мастурбацию. Но это было только начало. Основную свою задачу, оказавшуюся не по силам вялому Рыжкову, предстояло еще выполнить. С ужасом взглянув на нового премьера, Горбачев махнул рукой — делайте, что хотите. Промолчал и утвердил. Министр внутренних дел Вадим Бакатин, несмотря на свое партаппаратное прошлое, вызвал ненависть со стороны своих старых друзей со Старой площади, обвиняющих его в бездействии власти и потакании экстремистам. Лукьянов, уже задавивший своими аппаратными методами и ловкими ротациями Верховный Совет, обвинил Бакатина виновным в параличе исполнительной власти, поскольку министра внутренних дел никак нельзя было подбить на разгон и арест Верховных Советов Прибалтийских и прочих республик, упорно принимающих законы о собственной независимости, что естественно, противоречило законам СССР, принятым еще в славные времена Иосифа Виссарионовича. В своем обращении к Лукьянову 19 ноября 1990 г. Вадим Бакатин разумно писал: «Зря мы ищем причины паралича власти в недостатках милицейских структур. Это уже следствие. Есть немало причин более высокого порядка, но одна из главных в том, что у нас за 73 года не создан, да и не мог быть создан правовой и исполнительный механизм, пресекающий беззаконие власти…»

Если Бакатин и хотел что-либо доказать своим посланием, то доказал только то, что с такими мыслями, ему совсем не место на занимаемом посту. Его с треском гонят с занимаемой должности и из Президентского совета. На пост министра внутренних дел назначается Борис Пуго. Начав свою карьеру на комсомольской работе в.60-х годах, Пуго своей почти садистской жестокостью обратил на себя внимание КГБ, куда и перешел в 1976 году, стремительно продвигаясь по скользкой от грязи и крови чекистской-служебной лестнице. Всего через четыре года — в 1980 году — он стал уже председателем КГБ Латвии, а в 1984 году — первым секретарем ЦК Компартии Латвии, совмещая, по андроповской задумке, оба поста. Начавшиеся в стране перемены сделали положение Пуго в Риге, где он беспощадно подавлял всякое инакомыслие, распихивая тысячи людей по концлагерям и спецпсихушкам, несколько шатким. Он был отозван в распоряжение ЦК КПСС и вскоре всплыл на Старой площади в качестве председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. То, что Старая площадь делегировала своего «старого бойца» на пост министра внутренних дел, говорило о подготовке «последнего и решительного боя», который загнивающая партия считала себя еще в силах дать новорожденному демократическому движению.

И чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, что времена либеральной говорильни заканчиваются, заместителем Пуго был назначен знаменитый «афганский герой» генерал Борис Громов, карьерист самого худшего пошиба, прославившийся холодной беспощадностью как к собственным солдатам, так и к гражданскому населению. Командуя армией в Афганистане, Громов лелеял мечту получить за себе бездарное руководство Золотую Звезду героя. В высоких коридорах министерства обороны ему дали понять, что он может рассчитывать на «звезду», если деблокирует Хост — крупный афганский город, который партизаны держали в осаде уже в течение нескольких лет. Все попытки советских войск прорвать кольцо осады приводили лишь к большим потерям, но не давали никакого результата. И тут выяснилось, что деблокировать Хост не так уж сложно. Командиры партизанских отрядов и старейшины племен, блокирующих Хост, заявили, что за деньги они готовы увести свои отряды в горы и освободить ведущие в город дороги. Все зависит от суммы. Сумма была названа. Вожди и старейшины, посовещавшись, заявили, что за названную сумму они готовы деблокировать Хост на две недели. Этого было вполне достаточно для получения вожделенной звезды героя. Но, предупредили честно представители партизан, все дороги заминированы итальянскими и американскими минами. Мин тысячи и как их разминировать, знают только инструкторы в Пешеваре. Специалисты в штабе Громова быстро подсчитали, что нужно минимум месяца четыре, чтобы очистить дороги от такого количества мин, устройство которых в советской армии знали считанные профессионалы. «Это ваши дела», — сказали представители партизан и, забрав деньги удалились. Ни минуты не колеблясь, генерал Громов погнал свои войска на мины. Это была старая традиция, восходящая к временам Великой Отечественной. Вечный дефицит необходимого саперного снаряжения и презрение к человеческой жизни делали подобный способ разминирования оперативно быстрым и тактически наиболее эффективным. Хост был деблокирован, о чем с упоением, под звуки фанфар, сообщила вся Советская пресса.

Генерал Громов — уже с Золотой Звездой героя — вскоре был вынужден увести остатки своей измученной и деморализованной бесконечными неудачами армии из Афганистана, что было представлено средствами массовой информации как очередная великая победа. Теперь генералу предстояло применить отработанные в Афганистане методы на собственном народе. (Киевляне еще когда-нибудь оценят, как им крупно повезло, что генерал Громов был убран с поста командующего Киевским военным округом в Москву на полицейское поприще.) Наступление реакции тем временем продолжается. Из президентского совета с шумом и улюлюканием гонят Бакатина, Шаталина, Примакова, Шеварнадзе, Яковлева — всех, с кем Горбачев начинал свои реформы. На их место приходит классическая советская тройка — Крючков, Пуго и Язов — два генерала КГБ и маршал, Зюганов и Дзасохов — от ЦК КПСС, Павлов — выпестованный ими премьер и мало кому известный, предпочитающий пока держаться в тени — Олег Бакланов. Последний, по-своему, особенно интересен. Секретарь ЦК КПСС, в прошлом генеральный директор крупного оборонного завода, а затем министр общего машиностроения, в это время он курирует от ЦК Военно-промышленный комплекс страны — тот самый непосильный груз, который страна уже нести не в состоянии.

Задуманный еще Лениным в мечтах о мировой революции, возведенный Сталиным на крови и костях миллионов человеческих жизней, Военно-промышленный комплекс представлял из себя всю работоспособную промышленность страны. Военная индустрия постоянно модернизировалась и расширялась, продолжала ковать оружие, заваливая им страну и весь мир. Страна в страшном экономическом кризисе. Останавливаются хлебозаводы, мясокомбинаты, текстильные, прядильные и обувные фабрики, фармацевтические предприятия, мукомольные комплексы. Построенные до революции, некоторые еще в царствование Александра III, они ни разу не модернизировались, отремонтировать их невозможно, поскольку уже нигде в мире нет запчастей к французским и немецким машинам начала века. А ВПК продолжает заваливать страну оружием. Новые реактивные истребители и бомбардировщики, продемонстрированные в Бурже, вызывают восхищение всего мира. Советские подводные лодки — самые бесшумные среди существующих. Танков уже столько, что не хватает экипажей, чтобы их обслуживать, но конвейеры, работая круглосуточно, продолжают ежемесячно добавлять в огромный арсенал все новые и новые сотни боевых машин.

Положение становится нелепым до предела. В стране нет продовольствия, одежды, лекарств и жилищ. По дорогам Европы идут колонны автомашин с западной продовольственной помощью. В аэропортах садятся камуфлированные военно-транспортные самолеты США и НАТО, набитые ящиками с макаронами и банками с тушенкой. С экранов телевизоров раздаются призывы дать валюту для умирающих детей, чтобы они могли лечиться за границей. Их много — они повсюду. Вымирающее будущее нашей страны. На Родине для них нет ни лекарств, ни больниц, ни врачей. Киевский ЦК КПСС сорвал эвакуацию детей Чернобыля, но поступиться хоть чем-нибудь из своих несметных богатств уже даже не для спасения, а для облегчения их смерти, не хочет, даже не слушает. И в это же самое время, впервые в нашей истории (гласность!) все видят, как со стапелей Николаевского завода спускаются на воду огромные авианосцы, а от стапелей Ленинградских заводов уходят в море атомные крейсеры, превышая по своим размерам былые линкоры, президент с супругой идут по пирсам Полярного вдоль строя чудовищных по размеру подводных лодок. Мир недоумевает. Уже пять лет Горбачев бегает по. миру с сумой, вымаливая кредиты для своей нищей страны. Во имя этих кредитов он ввел гласность в тоталитарной стране, пожертвовал сателлитами из Восточной Европы, пообещал (подумать только!) восстановить дипломатические отношения с Израилем. И при этом продолжает строить авианосцы, атомные лодки и несметное количество другой вполне современной военной техники. «Может быть стоит ее выпускать чуть меньше?» — осторожно советуют деликатные лидеры европейских стран. Есть такое понятие — конверсия, когда военные заводы, отдавая должное обороне, выпускают также и товары широкого потребления. Однако первые же робкие упоминания о конверсии вызывают бурю в Военно-промышленном комплексе. Директора военных заводов, увешанные лауреатскими медалями и учеными степенями, решительно отказываются выпускать какие-то нелепые инвалидные коляски (тысячам афганских инвалидов коляски поступают из ФРГ) и утюги. Их куратор в ЦК КПСС — Бакланов — полностью согласен со своими подопечными. Зачем народу коляски, утюги и разные там кастрюли, когда у него столько танков, самолетов и даже авианосцев! Он устраивает президенту встречу с директорами военных предприятий. Несокрушимым фронтом директора убеждают Горбачева, что страна идет к гибели. Пора кончать с либерализмом и гласностью, а прежде всего — хватит заигрывать с Западом. Те же слова звучат на совещании первых секретарей обкомов и крайкомов. Стая буквально рвет на куски своего вождя. Прежде всего необходимо отменить гнусный закон о печати, распустивший средства массовой информации; пора кончать с реформами и признать, что они провалились. На совещании звучат выспренные завывания по поводу «идеалов социализма», «завоеваний социализма», «исторического выбора нашего народа» и прочие речитативы в жанре партийного плача. Президент уверяет собравшихся, что не только он, но еще и его дед сделали «социалистический выбор», с которого он никогда не свернет. Он не решается отменить закон о печати, хотя и заикается об этом на весь мир, давая понять немногочисленным демократическим газетам и журналам, что они все печатаются в партийных типографиях и на бумаге, выделяемой КПСС. Его ставленник Леонид Кравченко блокирует телевидение и радио, разгоняя журналистов и ведущих, запрещая ненавистные партаппарату программы.

В здании ЦК на Старой площади в огромном кабинете генсека проходят секретные совещания Государственного совета обороны. Председательствует Горбачев. Присутствуют его товарищи по партии: секретари ЦК Зюганов, Шенин и Бакланов (официального зама генсека — Ивашко — не допускают. Личность бутафорская). От КГБ: естественно, сам Крючков, его заместитель генерал Грушко. От армии: маршал Язов, начальник генерального штаба Моисеев и начальник ГРУ генерал Михайлов. Обстановка складывается более чем благоприятно. Американцы попались на наживу, которую им товарищ Саддам Хусейн подсунул, захватив Кувейт. Наши прогнозы оправдываются. Соединенные Штаты, снимая корабли и войска с многих направлений, стягивают их в Персидский залив, пытаясь оказать давление на Багдад. Но Саддам Хусейн тверд и смел. Он смеется над американскими угрозами. Его армия огромна и прекрасно оснащена самым современным нашим оружием, обстреляна восьмилетней войной с Ираном и рвется в бой, чтобы окончательно сокрушить империализм и сионизм. Кроме того Ирак имеет большие запасы химического и бактериологического оружия, а также иа пути к созданию атомной бомбы.

В таких условиях американцы вряд ли решатся yа конфликт, а если и решатся, то потерпят сокрушительное поражение. Это означает, что Хусейн захватит и Саудовскую Аравию и будет контролировать более половины мировых запасов нефти. Итак, американцы зажаты между перспективой полной потери лица в случае невмешательства и нового Вьетнама — в случае развязывания войны. Это открывает перед нами широкие, возможности. Не следует забывать, что мы связаны с Ираком договором о дружбе и союзе. Во-вторых, американцы, стягивая войска к заливу, ослабили многие направления, что коренным образом изменило обстановку в Центральной Европе и создало предпосылки… «Насколько точны эти сведения?» — интересуется президент. Генералы раскрывают свои секретные номерные папки. Колонки тщательно выверенных цифр, графика, диаграммы. Последние данные и анализы, обработанные на современнейших компьютерах, тайно вывезенных из США и Японии. Расчеты огневой мощи, оперативной насыщенности, пропускной способности дорог, стратегических ресурсов. Разведданные о боевой подготовке армии США, ее моральном состоянии, ее проблемах, связанных с материальным обеспечением, наркоманией, алкоголизмом и расовыми отношениями. Их вывод основан не на пустозвонстве, не на слепом пренебрежении к потенциальному противнику, а на строго научном анализе: в случае конфликта американцев ждет весьма чувствительное поражение. Генералы совершенно искренни. Они далеки от мысли обманывать генсека-президента или как-то вводить его в заблуждение. Как и все сидящие в кабинете на Старой площади, они еще не понимают, что время отсчитывает им последние часы, безвозвратно уходя в историю. Что общая деградация страны очень сильно коснулась и их самих и созданной ими военной науки. Привязанные собственными мифами ко Второй мировой войне, они во многом думают и планируют по давно устаревшим критериям, не заметив революции в военном деле, сделавшей всю их огромную военную машину совершенно бессмысленной и устаревшей.

Генерал Макашов, чей доклад (после возвращения из Ирака) лег в основу этого совещания, не только безответственный политический экстремист, призывающий штурмовать и разгонять советы всех уровней. Он прежде всего генерал, окончивший с золотой медалью две академии, и дело свое, военное дело, знает превосходно. Он все проверил сам, и его план захвата Кувейта, несмотря на несколько упрощенное его выполнение иракским командованием, был блестяще воплощен в жизнь. Несметные богатства Кувейта захвачены за несколько часов и без всяких потерь. Все это хорошо, но президент не давал санкции на проведение подобной акции. «Это, товарищи военные, знаете ли чревато, — пытается на ходу сформулировать свои мысли президент, что у него всегда плохо получается, — это, знаете ли, самодеятельность…» «Почему самодеятельность, — обижаются генералы, — с Ираком действуют двусторонние договоры о дружбе и союзе, секретные протоколы к которым предусматривают и сотрудничество в ситуациях, подобных обсуждаемой… Договор заключен в стародавние брежневские времена, и о нем как-то забыл Горбачев в водовороте своей кипучей деятельности, а о протоколах просто ничего не знал, равно как и о протоколах к пакту Молотова — Риббентропа.

Секретарь ЦК КПСС Зюганов берет генералов под защиту. Товарищ Зюганов, отвечающий за международные связи КПСС, напоминает генсеку, что создание в мире режимов наподобие саддамовского осуществлялось в так называемых рамках «радикализации» мирового рабочего движения с целью ускорения ликвидации прогнившей системы империализма, дни которой, как известно, сочтены. Президент обдумывает ситуацию, мысленно прикидывая, сколько удастся «содрать» с президента Буша за нейтральную позицию Советского Союза, ибо валютные поступления — главное, что ныне интересует Горбачева. Именно это он обещал своей партии. Однако такая распущенность военного руководства совсем его не радует. Беспокойство генсека разделяет и Крючков. В армии, благодаря предательской деятельности группы «Щит» и ряда народных депутатов — агентов ЦРУ — падает авторитет политорганов и парторганизаций, а вместе с тем и дисциплина. Безусловно, необходимо создать параллельную структуру вооруженных сил, независимую от министерства обороны и способную нейтрализовать любые неожиданности, которые может преподнести армия. Крючков предлагает перевести в подчинение КГБ три воздушно-десантные и две танковые дивизии. Подобные мероприятия, наряду с уже находящимися в подчинении КГБ сухопутными, морскими и воздушными частями погранвойск, многочисленными отрядами спецназа и подчиненными Пуго внутренними войсками и милицией, создадут надежный противовес армии.

«Может быть, информируем Верховный Совет?»— произносит Горбачев, подписывая необходимые распоряжения. Презрительные усмешки играют на лице Крючкова и его заместителей. Лукьянов еще не до конца выдрессировал депутатов, чтобы им можно было доверять подобную информацию, которая неизбежно тут же попадет к противнику. Кого имел в виду шеф КГБ под словом «противник», он не уточнял. Впрочем, никто уточнения не требовал. Противник был хорошо известен. Более семидесяти лет он вызывал панический страх своей многочисленностью и ненавистью. Именно он заставлял огромную военно-карательную машину действовать в условиях постоянной конспирации, бесстыдно лгать, изрыть все крупные города системами подземных ходов на случай непредвиденного бегства, держать вертолеты на крышах официальных зданий и заграничные паспорта в сейфах. Против этого противника вели все виды войн. Войну на истребление — подвергая его массовому уничтожению, войну электронную, тратя миллиарды на глушилки, войну психологическую, оболванивая его всеми возможными способами, войну биологическую, вызывая мутацию продуманными рецептами «бормотух» и продовольствия, и даже ядерную с химической, как показал опыт Чернобыля и Киришей. А противник все не сдавался. Пять лет уже бурлил огромный концлагерь, занимающий шестую часть суши с 300 миллионами то ли заключенных, то ли военнопленных…

Опасения Крючкова были не напрасны. Как ни старался член Политбюро ЦК КПСС Анатолий Лукьянов, протащенный Горбачевым на пост председателя парламента (а именно это слово употреблялось все чаще), в Верховном Совете, пусть редко и слабо, но еще звучали голоса протестующих и требующих разъяснений. Кто санкционировал более чем странные передвижения крупных воинских контингентов в Прибалтику, в Закавказье и в Молдову? Что делал генерал Макашов в Ираке? Почему Витебская десантная дивизия переподчинена КГБ? Почему не расселяются отравленные Чернобылем села Украины и Белоруссии? Слабые голоса тонут в рыке воинственных полковников, визге «народных учительниц» и в завываниях «акынов». Меняется и тон самого Горбачева. В его лексикон прочно входит определение «так называемые демократы», которых президент открыто обвиняет в развале страны и в параличе экономики. Верный Лукьянов волком смотрит на депутатов, умело пресекая любые попытки неповиновения.

Куда-то исчезли Шеварнадзе, Бакатин, Петраков и Шаталин. Затравлен экономист Явлинский вместе со своей программой выхода из экономического кризиса. На экранах телевизоров все чаще появляются Крючков, Пуго, Язов, Янаев и Зюганов с Дзасоховым. Режут слух уже почти позабытые формулировки: «Пребывание члена Политбюро ЦК КПСС товарища Зюганова в…» В подобной обстановке взоры измученного народа все более и более устремляются к мощной фигуре Бориса Ельцина. Бывший первый секретарь одного из крупнейших обкомов — Свердловского — Ельцин на заре перестройки был вызван Горбачевым в Москву, включен в Политбюро и назначен первым секретарем МГК с фантастической задачей реформировать партию в лице ее боевого авангарда — московского горкома, разжиревшего до полной бесформенности на воровстве и взятках. О бывшем шефе МГК Гришине ходили легенды как об Гарун-аль-Рашиде.

Приняв порученное ему дело за чистую монету, Ельцин начал с того, что позакрывал горкомовские спецраспределителн, посадил аппаратчиков на зарплату, назначил ряд финансовых расследований и стал преследовать тех, у кого обнаружилось более трех дач и пяти автомобилей. Эти действия совпали по времени с сенсационными разоблачениями следственной группы Гдляна и Иванова, раскрывшей хищения государственной собственности в таких масштабах, что вся страна стала копаться в справочниках, вспоминая, какая цифра идет после миллиарда. Из полуфеодальных среднеазиатских республик следы преступников явно вели в Кремль. В печати замелькали фамилии партийных вельмож вроде Лигачева, Соломенцева и Чебрикова. Следственную группу немедленно разогнали, а московские аппаратчики взбунтовались против, своего первого секретаря. На XIX партконференции Ельцина со скандалом выгнали со всех партийных постов и запрятали куда-то на должность замминистра по строительству. Однако даже не подтвержденные слухи о том, что он пытался закрыть спецраспределители и нескрываемая ненависть со стороны партийной верхушки создали ему такую популярность, что на выборах народных депутатов Ельцин набрал огромное количество голосов, а несколько позднее буквально пробился в яростной борьбе с лидером РКП Иваном Полозковым на пост Председателя Верховного Совета России. Ельцин немедленно вышел из КПСС, увеличив свою популярность еще больше, хотя со всех сторон был обложен хищными и беспринципными партийными функционерами, пробившимися на посты его заместителей. Все это происходило под аккомпанемент самого грязного шельмования Ельцина всеми партийными газетами от «Правды» до журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Центральная «Правда» поведала читателям, что Ельцин, как и всякий русский человек, является пьяницей, пьет непрерывно с утра до вечера, а во время недавнего визита в США в состоянии смертельного опьянения даже выступал по телевидению. Видимо боясь, что подобное заявление, не дай Бог, еще пуще увеличит популярность Ельцина, журнал «Молодая гвардия», редактору которого Анатолию Иванову позавидовал бы и сам Юлиус Штрейхер, не будь он повешен в Нюрнберге, помещает целое «научное» исследование, доказывая, что фамилия Ельцин не более, чем сознательно измененная еврейская фамилия Эльцер… Как председатель Верховного Совета России Ельцин фактически не имеет реальной власти. Добрую половину депутатов составляет так называемая группа «Коммунисты России» во главе с Иваном Полозковым. К ним примыкает группа «России» — шовинисты, возглавляемые молодым, нахальным авантюристом Сергеем Бабуриным. Демократы весьма настороженно присматриваются к Ельцину, не забывая его обкомовское прошлое. Совсем недавно демократическая Россия проводила в последний путь свое знамя — великого русского гуманиста академика Андрея Сахарова, безвременно умершего от издевательств и пыток в застенках КГБ. Сейчас они разобщены, лишь изредка выступая единым фронтом против полозковцев. Но положительной программы у них нет. Нет и общепризнанного лидера.

А между тем обстановка становится все более напряженной. Огненные зигзаги, пройдя через Алма-Ату, Фергану, Душанбе, Ереван, Тбилиси, Баку и Кишинев, перемещаются на север. Прибалтийские республики упорно стремятся к независимости. Все тверже и тверже звучат голоса, требующие роспуска компартий и национализации партийной собственности. На защиту своей собственности партия вызывает войска, которые захватывают типографии, издательства и радиостанции. Десантники, под предлогом поиска дезертиров и уклоняющихся от воинской повинности, врываются в литовские дома, хватают литовских парней прямо с больничных коек. На демонстрации протеста устраиваются контрдемонстрации спешно созданных на партийные деньги «интерфронтов», требующих покончить «с экстремизмом и национализмом». В лексиконе Горбачева появляется новое выражение «деструктивные элементы», с которыми будет вестись самая решительная борьба. 9 января 1991 года по каналам советской военной разведки и КГБ пришло экстренное сообщение: правительственные и военные структуры США заактивировали боевые средства связи и управления. Анализ агентурной и спутниковой информации убедительно показывал, что в понедельник 14 января американцы намерены начать боевые действия против Ирака. Несколько месяцев уговоров Саддама Хусейна уйтн из Кувейта не привели ии к чему. Багдадский диктатор становился все более воинственным, грозя Америке страшным ответным ударом и обещая на белом коне въехать в Иерусалим.

На Лубянке царило радостное возбуждение: вскоре американцы, втянутые в жестокие кровопролитные бои, терпя унизительные поражения, потеряют свой мировой престиж и не смогут уже давить на СССР, ставя свою финансовую помощь в прямую зависимость от проведения демократических реформ в коммунистической империи. Они будут платить только за то, что мы не вмешиваемся в конфликт на стороне Хусейна. А пока настал час навести, наконец, порядок в стране. Начать решено было в Прибалтике — в ее двух наиболее горячих точках: Вильнюсе и Риге. Командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Кузьмин, получив все указания из Министерства обороны, отнесся к затее без всякого энтузиазма. Он пытался возражать маршалу Язову, убеждая его «не подставлять армию». Пусть партия и КГБ разбираются сами. Договорились, что армия «окажет содействие» внутренним войскам н ОМОНу в наведении и поддержании порядка. Крючкову становилось ясно, что части Прибалтийского округа не слишком надежны и вовсе не горят желанием закрывать своими телами загнивающую партию от народного гнева.

Шеф КГБ принимает решение прислать в Вильнюс спецкоманду КГБ «Альфа» — отряд профессиональных убийц, созданный еще в андроповские времена и подчиненный наиболее секретному 7 управленню КГБ. Правда, командир «Альфы» полковник (позднее генерал) Карпухин с некоторой озабоченностью докладывал Крючкову, что общее «разложение» общества коснулось и его людей. Дистанционно управляемые роботы, запрограммированные только на «выполнение задачи», стали последнее время задавать своему командиру вопросы, наличие которых «программой» ие предусматривалось. В частности, среди вопросов были н такие позорные, как вопросы «о низкой зарплате» и «отсутствие жилья». Крючков пропустил мимо ушей слова Карпухина — «Альфа» недавно вернулась с юга, где парни проявили себя прекрасно, убивая всех, кого было приказано убить. Партия, самая трусливая из правящей триады (партия — КГБ — армия), в последний момент испугалась действовать открыто. В Вильнюс и Ригу со Старой площади полетели шифрограммы в адрес местных первых секретарей ЦК Бурокявичюса и Рубикса спешно сформировать «Комитеты национального спасения», которые должны быть анонимными и действовать от лица «трудящихся» с задачей захвата власти в республиках после разгона ненавистных народных фронтов. Напрасно Крючков и начальник Главного Политуправления Вооруженных сил генерал-полковник Николай Шляга, в недавнем прошлом руководящий работник секретариата ЦК, брошенный в ГлавПУР «для усиления кадров», пытались убедить перетрусивших вождей действовать открыто, а не скрываться, подобно террористической организации, под масками анонимных комитетов. ЦК было непреклонным, поскольку обстановка была, мягко говоря, весьма деликатной; с. тех пор как в Прибалтийских республиках к власти пришли Народные фронты, а компартии потеряли практически все влияние, именно этот регион привлекал внимание ЦК, поскольку там было очень трудно организовать беспорядки. Слишком высок был уровень почти европейской цивилизации. В отличие от других союзных республик, где уже во время перестройки почти повсеместно пролилась кровь (Казахстан, Узбекистан, Киргизия, Азербайджан, Армения, Грузия, Белоруссия), где совершались погромы, поджоги, убийства, террористические акции, в Прибалтике за все время существования новой власти не было ни одной жертвы, ни крупных беспорядков, ни погромов. Оснований для силового вмешательства, как ни крути, просто не было. Но и терпеть все эти безобразия дальше не было никакой возможности. Причем, речь уже шла не только о Прибалтике, но и о всей стране. Близость Литвы к Европе позволяла проверить реакцию Запада, глупость и гуманизм которого пока позволял беспрепятственно получать валюту, оседающую на партийных счетах.

После падения цен на нефть партия не брезговала никакими средствами для получения валюты, участвуя активно даже в мировом наркобизнесе через товарища Фиделя Кастро. Все богатства огромной страны были «экспроприированы» загребущими лапами КПСС. Правда, и расходы предстояли немалые. Товарищ Саддам Хусейн, например, потребовал за свои услуги три миллиарда долларов. Собрали секретариат, заслушали товарищей Дзасохова и Шенина, постановили: удовлетворить. На товарища Саддама сейчас много надежды. Доверие ему оказано большое. Могло ли быть такое решение принято без ведома Генерального секретаря в партии, организованной по образцу ордена «меченосцев», зажатой жесточайшими связями железной дисциплины? Не поддавайтесь на соблазн простых ответов… 11 января группа «Альфа», переодетая в форму внутренних войск, прибыла на военный аэродром под Вильнюсом. Карпухин объявил задачу: необходимо захватить телецентр, а затем здание парламента. Надо было, конечно, обе акции проводить одновременно, но не хотелось дробить силы. Генерал-полковник Кузьмин согласился только содействовать, а затем взять «объекты» под охрану, но участвовать в вооруженных акциях он войскам разрешения не даст. Кроме того, у него нет никакого конкретного приказа от министра обороны на применение оружия. Ладно, чистюли, содействуйте. Обойдемся без вас. Карпухин предупреждает своих людей, что здания телецентра и парламента оцеплены вооруженными «боевиками «Саюдиса». Надо их убить как можно больше по бакинскому варианту. Карпухин не видит никакого восторга на лицах вымуштрованных исполнителей. Мало того, происходит совершенно неслыханная вещь: лейтенант Шацких решительно отказывается принимать участие в акции, связанной с убийством людей. Такого еще не бывало за всю историю существования группы «Альфа», хотя мудрые инструкции предусмотрели возможность и такого события, естественно считая «расстрел иа месте» единственным выходом из подобной ситуации. Что и было иемедленно сделано. В душе Карпухин даже был доволен: труп лейтенанта Шацких было решено подкинуть к зданию телецентра в качестве доказательства существования «вооруженных боевиков». Завернутый в брезент труп мужественного офицера грузили в машину. Перепуганный представитель военного округа — генерал ВДВ Сергеев случайно увидел эту картину и спросил Карпухина: «У вас груз-200?» Тот ничего не ответил и сел в машину…[1]

Ночью 13 января группа «Альфа», убив 13 человек и ранив более ста, захватила здание телецентра в Вильнюсе. Их действия поддерживал армейский танк, который стоял вблизи здания, грозно крутя башней с задранным вверх орудием, но активного участия в событиях не принимал, если не считать одного задавленного им человека. Передав охрану телецентра десантникам, «Альфа» кинулась к парламенту, где ее ждал сюрприз и весьма неприятный. Здание парламента по призыву президента Литвы Ландсбергиса окружили десятки тысяч людей. Становилось ясно, что без армии здесь не справиться. Армейские танки и бронетранспортеры шли по ночным улицам литовской столицы, паля для устрашения холостыми из орудий, но никаких других действий предпринимать не желали. Карпухин бросился к коменданту города, прося батальон десантников. Доведенный уже до истерики генерал-полковник Кузьмин просто заорал на коменданта, требуя немедленно убрать боевую технику с улиц города, даже не услышав о просьбе представителя Лубянки. Операция провалилась. В Риге уже не решились на подобные действия. Была спорадическая стрельба на улицах, но не более того. И в довершение всего оскандалилась в очередной раз советская разведка, клюнув на подсунутую американцами дезинформацию: военные действия в Ираке не начались 14 января.

Военные действия не начались, но начался грандиозный скандал. На срочно собравшемся Верховном Совете был задан конкретный вопрос: кто дал приказ открыть огонь в Вильнюсе? Растерявшийся маршал Язов мямлил что-то совершенно невнятное об уставе караульной службы. Борис Пуго был более откровенен, заявив, что «Комитет национального спасения» Литвы направил в Верховный Совет республики группу из ста человек с требованием прекратить антисоветские теле- и радиопередачи. Их отказались слушать и даже избили. «Сторонники здоровых сил и народные дружинники, — продолжал вещать Пуго с трибуны Верховного Совета, — пытались у здания радио и телевидения пресечь клеветническую кампанию, но охранники встретили их палками и кастетами. Тогда «Комитет национального спасения» обратился за помощью к командиру гарнизона Советской Армии в Вильнюсе, и он отдал приказ направить воинский контингент с танками и бронетранспортерами. Со стороны представителей «Саюдиса» началась стрельба. Был убит один военнослужащий… После этого воинские формирования открыли стрельбу вверх, потом на поражение. В результате убиты 13 человек… 163 человека обратились за медицинской помощью. Внутренние войска взяли под охрану радио- и телецентр… Ни президент СССР, ни кто-либо из центра руководства страны не давал распоряжений о применении армейских подразделений в Вильнюсе.

Это инициатива командира гарнизона, выполнившего просьбу «Комитета национального спасения»., «Однако, — закончил свое яркое выступление министр внутренних дел, — вооруженные силы действовали правомерно». Это уже была чистая «подлянка», подставляющая армию. Уже тогда многие из слышавших речь Пуго генералов начали делать правильные выводы, какие планы имеются у «родной партии» относительно самой большой армии в мире. Командующий гарнизоном Вильнюса пригласил журналистов и твердо заявил, что подчиненные ему подразделения не только не открывали огня, но и не имели боевых патронов, ибо на выдачу боевых патронов необходима санкция министра обороны. Никто ему тогда не поверил, но вопросы посыпались один за другим. Что это за анонимные комитеты национального спасения, имеющие право вызывать войска из-за того, что им не нравятся телепередачи? Имеют ли право только коммунисты вызывать армию или армия откликнется на призыв и других политических партий? Что за лица входят в комитет? Вызванный, на заседание Верховного Совета президент-генсек Горбачев был на даче и не знал ничего. Тогда вопрос был поставлен так: если президент знал, а значит разрешил, то он преступник, если же не знал, то он не президент, если может позволить вооруженным силам страны откликаться на призыв каких-то анонимных «комитетчиков» и заниматься подобной самодеятельностью. Многие уже забыли, что президент еще и генсек…

Пока мировая и наша общественность требовала отчета о случившемся побоище в Вильнюсе, в ночь с 16 на 17 января американская авиация нанесла первый удар по товарищу Саддаму Хусейну. Это немного отвлекло от внутренних скандалов, тем более что прогнозы генералов о неминуемом. поражении США уже обошли почти все советские газеты, как правого так и левого толка. Но уже первые дни войны показали, что непобедимый маршал Саддам Хусейн не в состоянии оказать американцам ни малейшего сопротивления. Он был разгромлен вдребезги настолько быстро и с такими ничтожными потерями со стороны сил союзной коалиции, что в СССР наступило тягостное молчание. Все помнили, что иракскую армию готовили советские военные специалисты и что она была вооружена нашим оружием. Военная империя оказалась несостоятельной даже на своем самом любимом поприще. Встал вопрос, что за оружие кует наш мощный ВПК, если оно в реальных условиях или вообще не стреляет, или стреляет, но не попадает. В генеральном штабе прятали в сейфы совершенно секретные сводки, докладывающие с тревогой о том, что когда американцы в далеком Персидском заливе включили на боевой режим свои средства радиопротиводействия, оказались «забитыми» все средства связи, контроля и управления кавказского и причерноморского округов. Но этим уже заниматься было некогда.

События в стране развивались со стремительностью падающего на землю самолета с отказавшими двигателями. 19 февраля Ельцин, пробившись после долгих усилий на экраны телевизоров, не тратя время на выбор выражений, открыто называет врагами все центральное руководство, призывая народ подняться на борьбу. Он объявляет о своем полном недоверии к Горбачеву и призывает его немедленно уйти в отставку и назначить общенародные выборы нового президента. Реакция не замедлила. Шесть партийных функционеров, занимавших посты заместителей Ельцина на посту председателя Верховного Совета, выступают с заявлением, шельмующим Ельцина. Бывший прокурор Светлана Горячева чеканными фразами, составленными в стиле лучших образцов партийных доносов, громогласно требует призвать Ельцина к ответу и объявить ему недоверие как Председателю Верховного совета России. Из семи заместителей Ельцина только Руслан Хасбулатов ие подписал этого заявления, но и его позиция пока недостаточно ясна. Но призыв Ельцина был услышан.

Демократы, позабыв прежние подозрения и собственные распри, решили сплотиться вокруг него. Шахтеры Воркуты, Донбасса и Кузбасса грозят начать политическую забастовку в случае отстранения Ельцина. По сигналу Крючкова в дело вступает новый премьер Павлов, развязывая против народа финансовый террор, извечный предшественник террора политического. Народ — это быдло — надо поставить на место. Он ни о чем не должен думать, кроме как о куске хлеба. Достигнув полной внезапности, как союзная авиация в Персидском заливе, Павлов объявляет о замене сторублевых и пятидесятирублевых купюр на новые, давая два дня на обмен. Нищие люди, сжимая свои последние гроши, бросаются к сберкассам. По всей стране образуются длинные, страшные очереди, где люди падают в обморок и умирают от инфарктов. Мотивировка, разработанная в КГБ гласит, что западные банкиры, набрав огромное количество старых сторублевок, готовились скупить весь Советский Союз. До такого не додумался бы и сам Ленин, будь он жив. Западные банки, кормящие уже пять лет Советский Союз, с возмущением требуют объяснений от Горбачева.

Улыбающийся президент успокаивает банкиров, говоря, что «слова премьера не следует понимать обобщенно». Между тем Павлов делает следующий шаг, вздувая все цены в среднем в четыре — пять раз. В один миг нищими становятся почти все граждане, поскольку предусмотрительный премьер принимает меры, чтобы заморозить зарплату. Хотя всем ясно, что повышение цен не имеет под собой никакой экономической подоплеки, а используется в качестве средства террора против распоясавшегося народа, премьер, гнусно улыбаясь с телевизионных экранов, объясняет населению, что расчет, произведенный аппаратом Минфина, показывает, что вполне можно прожить на 140 рублей. Вводятся новые налоги и таможенные правила, губя на корню малые предприятия и первые ростки частного бизнеса. Партия вышла из окопов. Увы, семидесятилетняя монополия на власть лишила КПСС каких-либо навыков конкурентной политической борьбы. Партии просто нечего сказать народу, а переходить на обычные марксистско-ленинские заклинания и завывания уже нельзя. Остается только то, что партия всегда умела делать прекрасно — наносить неожиданные и страшные удары по народу. В разгаре всех этих событий собирается III внеочередной съезд народных депутатов России, созванный коммунистами с целью свержения Ельцина.

Страх перед собственным народом, никогда не покидавший коммунистов, на этот раз их сильно подводит. Перепуганные, они от лица своих депутатов просят ввести в Москву войска, чтобы обеспечить их охрану (от кого?) и не допустить митингов. Колонны БТРов оцепляют парламент. Депутаты проходят в зал между шеренгами солдат в касках и бронежилетах, с автоматами, дубинками и щитами. В ответ на это десятки тысяч людей выходят на улицы Москвы, объявляя о своей солидарности с Ельциным и демократами. Шахтеры начинают политическую забастовку, требуя ухода в отставку союзного правительства во главе с Горбачевым и Павловым. Проведенный правительством референдум «О единстве Союза» объявляется жульническим и не имеющим силы. В результате на съезде впавшие в панику коммунисты не только не осмеливаются поднять вопрос о недоверии к Ельцину, но по призыву своего перепуганного «вождя» Полозкова послушно голосуют за предоставление Ельцину дополнительных полномочий и о введении президентского правления в России. Выборы президента — первого свободно выбранного президента в тысячелетней истории России — назначаются на 12 нюня 1991 года. Экономический паралич, страны, политические бои и шахтерские забастовки очень способствуют умело распускаемым слухам о возможном военном перевороте. Недавние события в Вильнюсе н Москве заставляют в эти слухи верить. Армия заблаговременно снова подставляется под удар общественного мнения, совершенно не понимающего истинного положения вооруженных сил, зажатых между особыми н политическими отделами ЧК н КПСС.

Провокатор Алкснис, давая интервью чехословацким журналистам, Со свойственной ему наглостью, открыто излагает якобы собственную позицию. Путь из кризиса в СССР полковник Алксннс видит в использовании чрезвычайных мер, конкретно — в создании комитета общественного спасения. «В стране есть силы, — утверждает он, — способные объявить чрезвычайное положение: МВД, КГБ и армия. Армия будет играть главную роль, первую скрипку». «Ряд политических партий, — разъясняет Алкснис мечту ЦК КПСС, — уйдет при этом в подполье н начнет нелегальную деятельность, против чего придется применять «законные меры»». Полковник подтверждает журналистам свои ранее сказанные слова о том-, что комитеты национального- спасения в Прибалтике были созданы по инициативе Горбачева, который, затем трусливо от них отказавшись, потерял право на свой пост… В стране продолжает литься кровь. Война в Закавказье начинает принимать все зловещие формы второго Афганистана. Войска внутренней службы Бориса Пуго и отряды ОМОНа обрушивают на армянские села огонь реактивных минометов, обстреливают их с воздуха, давят танками. Солдаты жгут деревни, убывают и куда-то угоняют жителей. Армянские партизаны совершают ответные налеты, убивая военнослужащих и захватывая их в плен. Распоряжение Ельцина, принятое после событий в Вильнюсе и говорящее о том, что военнослужащие, призванные на территории России, не могут использоваться в межнациональных конфликтах, никто не собирается выполнять.

Русские мальчики продолжают проливать свою и чужую кровь во имя кувшинорылых аппаратчиков со Старой площади. В Прибалтике бесчинствует ОМОН. Горят таможенные посты, безоружные люди лежат лицом вниз на асфальте под дулами автоматов, гибнут журналисты и полицейские. Телерепортер Невзоров, ободренный змеиными улыбками первого секретаря обкома Бориса Гидаспова, прославляет распоясавшихся бандитов, подстрекая их на новые бесчинства. В Москве первый секретарь МГК Прокофьев организует на предприятиях столицы цикл лекций, разъясняющих трудящимся, что слова демократия и сионизм являются синонимами. В это же время не дремлющий Крючков вносит в Верховный Совет СССР проект нового закона о КГБ, предоставляющий его ведомству такие легальные права, о которых тайная политическая полиция не смела мечтать даже во времена незабвенного Лаврентия Павловича. Лукьяновский парламент почти без возражений проштамповывает новый закон. Сам Крючков неожиданно оказывается в эпицентре вспыхнувшего политического скандала. В кабинете Ельцина обнаруживается подслушивающая аппаратура.

Привыкший рубить сплеча Ельцин приказывает вскрыть смежные с его кабинетом секретные помещения КГБ и демонстрирует аппаратуру журналистам. Крючков не моргнув глазом объявляет все это «гнусной клеветой» — аппаратура не подслушивания, а «информационной защиты». После этого дело быстро похоронили в какой-то очередной депутатской комиссии. Крючкову некогда заниматься подобными мелочами. Его ведомство охвачено мощным творческим порывом. Неблагодарные скоты, которых вели к светлому будущему, слишком сильно возомнили о себе. Придется их пропустить через еще одну мясорубку массового пролетарского террора, чтобы еще на сто лет отбить охоту вопить на митингах, ставя под сомнение священное право КПСС править ими — рабами по духу, рабами по уровню жизни, рабами по рождению. Однако под такое мероприятие как массовый террор необходимо подвести известную идеологическую базу, понятную всем. Былое определение «враг народа», несмотря на свою гениальную простоту и доходчивость, сегодня уже несколько устарело и потеряло от частого употребления былую остроту. Секретно политический отдел КГБ любовно оттачивает и передает на утверждение Крючкову новый «ярлык» — «агент влияния». Крючков в восторге. Это как раз то, что нужно. Если говорить честно, то это блестящее определение государственных преступников не является совершенно новым. Еще в 1977 году Андропов, вечно страдающий от того, что в стране невозможно установить дисциплину без ясного осознания каждым своей преступной деятельности и вытекающих отсюда последствий, приказал подготовить документ с весьма поучительным заголовком «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан». «Агентом влияния», разъяснял документ, мог оказаться каждый советский гражданин, который вольно или невольно своей деятельностью или поведением способствует распространению влияния западной идеологии или образа жизни в Советском Союзе. Другими словами, посадить можно было любого, кто, скажем, ходил в американской футболке, влияя на всех остальных тем, что в СССР такие футболки не выпускаются.

Захватив в 1982 году власть, Андропов, втянутый в водоворот смертельных кремлевских игр, сгинул в этом водовороте, так и не успев дать этому документу ход. Теперь он, слегка переработанный, чтобы соответствовать духу времени, лежал на столе Крючкова, готовый к действию. Задуманное мероприятие требовало подготовки, на которую уже не хватало времени, съедаемого митингами и рабочими забастовками. На ряде заводов был спешно размещен заказ на срочное производство 250 тысяч наручников. С большим трудом и путем блестяще произведенной дезинформации необходимый для этого металл удалось получить у Министерства сельского хозяйства. Тысячи тонн бумаги, изъятой в основном из партийных запасов, завезены в ведомственные типографии, где в сотнях тысяч экземпляров печатаются новые ордера на арест, бланки протоколов обысков и допросов, бланки на депортацию, постановления на высылку, распоряжения на создание трибуналов. Тайно вывезенные из Америки компьютерные системы уже начали распечатку списков, подлежащих уничтожению, аресту, интернированию, депортации, высылке, задержанию. Не хватает бумаги и времени для составления поименных списков. Поэтому многие циркулярные и директивные документы имеют общий характер: «Всех выступлений и публикаций, всех членов партий демократическая Россия, демократический Союз, всех депутатов межрегиональной группы, всех, ранее отбывавших наказание по ст. 70 и 190-прим…

Всех советских граждан, работающих на западные радиостанции и другие средства массовой информации, всех, дававших интервью западным средствам массовой информации в негативных к существующему строю аспектах, всех членов стачкомов…» ВСЕХ! В лагерные комплексы Мордовии и Перми летит секретное указание подготовиться к приему «контингента». Из всех тюрем и следственных изоляторов затребованы справки о количестве посадочных мест «при максимальном наполнении». Дымятся компьютеры, гнутся от перегрузки линии закрытой связи… Пока на Лубянке трудятся в поте лица, президент-генсек перестает вообще появляться в Кремле, деля свое время между поездками за границу и пребыванием в своей загородной резиденции на подмосковном курорте в Ново-Огарево. Все крепче Горбачева сжимают щупальца партии, КГБ, военно-промышленного комплекса и армии. Очухавшиеся от шока, вызванного результатами войны в Персидском заливе, генералы требуют денег на новый виток гонки вооружений для достижения утраченного паритета с Америкой. Им вторит Военно-промышленный комплекс. Родная партия близка к истерике из-за отсутствия твердой валюты. Их можно понять — одно хорошее сафари в Кении стоит 50 тысяч долларов, а не очень шикарный особняк на Лазурном побережье тянет почти на миллион.

Товарищи Шенин, Дзасохов и Ивашко вкупе с генералами Шлягой и Овчинниковым из ГлавПУРа с тревогой отмечают падение влияния армейских парторганизаций, деморализованных постоянными слухами о департизации, деполитизации государственных структур и прочим вздором, распространяемым безответственными средствами массовой информации. Принимается решение о создании еще невиданного органа — Всеармейского парткома. В присутствии президента-генсека собирается Первая Всеармейская партконференция, единогласно принимающая решение о создании Суперпарткома. Горбачев сидит в огромном зале среди партаппаратчиков, напяливших военную форму, украшенную высшими воинскими знаками и колодками боевых орденов, полученных неизвестно за что. Секретарем Всеармейского парткома назначается (выбирается?) генерал-лейтенант Михаил Суроков — член Политбюро ЦК КПСС. Ему ставится главная задача: во взаимодействии с особыми отделами искоренить всякое инакомыслие в вооруженных силах на основе высокой партийности. Президент одобряет эти «совершенно своевременные меры», но весь занят своей главной задачей — добиться новых кредитов для своего ненасытного трехглавого дракона, чтобы тот не сожрал его самого. По дипломатическим каналам он начинает зондировать почву своего участия в предстоящей встрече глав правительств семи ведущих западных стран. Такого еще не бывало. На Западе реагируют сдержанно и удивленно. Зачем? Всем, впрочем, ясно зачем: будет снова просить денег. Недавно, не поставив в известность ни Верховный Совет, ни руководство России, Горбачев дал команду продать на Запад 300 тони золотого запаса. На какие нужды? Информация просочилась, но ее объявили клеветнической.

Министр Внешних Экономических связей Катушев — старый партаппаратчик, уцелевший еще с раннебрежневских времен — в телеинтервью категорически опровергает «все измышления» по поводу продажи золота. А что он может еще сказать? Сразу после его интервью на экранах светятся буквы бесчисленных отчаянных призывов: «Помогите собрать 10000 долларов, чтобы спасти детей, спасти парней, искалеченных в Афганистане…» и до бесконечности… На таком фоне в России проходит первая в ее истории избирательная кампания по выборам президента. Единым строем против ренегата — Ельцина — выступают все партийные структуры. Целая шеренга партийных кандидатов на этот пост брошена партией в бой с единственной задачей отобрать нужные Ельцину голоса и сорвать выборы. Но Ельцин, одержавший уже несколько крупных побед в Российском Верховном Совете, слыша ободряющий гул рабочих забастовок, держится твердо и с достоинством. В качестве вице-президента он неожиданно предлагает довольно уже известного в стране полковника Александра Руцкого. В прошлом боевой пилот, дважды сбитый в Афганистане (первый раз — партизанским «Стингером», второй — пакистанским истребителем), познавший предсмертный туман реанимационных палат и унижение плена, Руцкой примкнул к полозковской банде. Однако быстро разобравшись, что ему совсем не место среди свиноподобных рыл первых и вторых секретарей комитетов КПСС, составлявших костяк полозковской партии, Руцкой, лихо совершив левый разворот, сколотил собственную депутатскую группу, дав ей совершенно сказочное название «Коммунисты за демократию». Группа «Коммунисты России» оказалась расколотой; перетрусивший Полозков, дав сигнал к отступлению, закончил тем самым свою политическую карьеру.

Ельцин не забыл этой услуги, оказанной в трудное время Внеочередного съезда, и предложил Руцкому идти вместе и дальше. Тот согласился. Тандем получился серьезный и боевой. Главным в предвыборной программе был пункт о немедленной департизации всех государственных и военных структур на территории России. На Старой площади понимали, что это отнюдь не шутка, и мобилизовали все силы и средства, чтобы Ельцин президентом не стал. Но, увы, к этому времени изолгавшаяся и заворовавшаяся партия не имела ни одного кандидата, который мог бы серьезно противостоять Ельцину. В бой против Ельцина был брошен Рыжков — бывший премьер, уже показавший свою полную несостоятельность в качестве руководителя. «Забыв» о недавнем инфаркте, он выдвинул свою кандидатуру, а пост будущего вице-президента предложил генералу Борису Громову, восседавшему на должности заместителя Пуго,

Вторым противником Ельцина, неожиданно для многих, оказался генерал Макашов, собиравшийся совсем недавно разгонять советы всех уровней. Не поскупившись на затраты, — ‘КПСС создала впопыхах бутафорскую команду, назвав ее «Либерально-демократической» партией. Численность новой «партии» не знал никто, но ее лидер Владимир Жириновский сразу привлек к себе внимание талантом незаурядного клоуна. Собирая митинги по всей стране, он обещает отобрать у турок Дарданеллы, вернуть Финляндию в лоно России, учредить губернии и ликвидировать само понятие «Прибалтийские республики». А равно резко понизить цены на водку. Весь этот бред, по крайней мере, излагал с жаром по всем правилам жанра клоунады. Слушатели хохочут до слез, задают вопросы, аплодируют. А что может сказать слушателям Рыжков? Он что-то мямлит о «немеркнущих ценностях социализма», путается в показаниях относительно собственной дачи. На вопросы о здоровье (все помнят инфаркт) отвечает уклончиво, мол, сейчас ничего, а там посмотрим. Сразу же проигрывается ситуация: став президентом, Рыжков немедленно уйдет в отставку «по состоянию здоровья» и президентом станет генерал Громов. Это уже страшно. Громов говорить не горазд. Он волком смотрит на избирателей, прищурившись, как через прицел. Рубленые фразы о порядке, дисциплине и повышении производительности труда уже только пугают. Настораживает и то, что вся номенклатура высшего уровня от Горбачева до председателя комиссии по парламентской этике профессора Денисова, усиленно агитируют за Рыжкова. Оторванные от жизни, они не понимают, что своей поддержкой отнимают у бывшего премьера последние шансы. А программа генерала Макашова с превращением России в огромный танкодром, где демократы и космополиты будут копать окопы, вызывает хохот. Нежность Невзорова, сообщившего о том, что Макашов горел в танке, заставила журналистов внимательно вглядеться в лицо генерала, но они ие обнаружили ничего, кроме сходства Макашова с Гитлером. «Нынешнее поколение, — передавал в те дни из Москвы корреспондент радио «Свобода» Дмитрий Волчек, — поставленное перед выбором между казармой и бардаком, безоговорочно выбирает бардак»…

12 июня Ельцин уверенно побеждает в первом же туре выборов и становится первым в истории Президентом России. В тот же день проводились выборы мэров Москвы и Ленинграда. К руководству столицами пришли соратники Ельцина: Гавриил Попов и Анатолий Собчак. КПСС потерпела новое сокрушительное поражение, но не сдается. На экранах телевизоров возникает искаженное ненавистью лицо ленинградского обкомовского идеолога Белова. Куря сигарету за сигаретой, срывающимся от злости голосом он предупреждает, что любая попытка протянуть руку к партийной собственности приведет к гражданской войне. Они еще уверены, что кто-то пойдет воевать за то, чтобы они спокойно продолжали пьянствовать за глухими заборами своих особняков… «Свободные выборы победили социалистический выбор!» — ликует демократическая пресса и совершенно напрасно. Ничего не изменилось. 13 июня газеты публикуют заключение Прокуратуры СССР по поводу кровавых январских событий в Вильнюсе. Генеральный прокурор СССР Трубин, подводя итог событиям 13 января, приходит к тому же выводу, к которому его высокое правоохранительное учреждение приходило и ранее, разбирая обстоятельства трагедии в Новочеркасске в июне 1962 и бой и и в Тбилиси в апреле 1989 года. Прокуратура считает, что «применение оружия против населения в Вильнюсе оправдано». Виноваты сами погибшие. Сами пострадавшие. Не надо было бунтовать, сопротивляться, толкать друг друга под танки…

14 июня на трибуну Верховного Совета СССР прорывается Элла Панфилова — секретарь Комиссии Верховного Совета по вопросам привилегий и льгот. «Мы не первый раз рассматриваем недостатки и злоупотребления в Министерстве обороны, — заявляет она, — Первое слушание было посвящено дачам н заповедникам этого ведомства. Наша комиссия приняла постановление о нарушениях, допущенных Министерством обороны в их использовании, а Министерство финансов провело ревизию, которая подтвердила наши выводы. На последних слушаниях о злоупотреблениях транспортной авиацией фигурируют в основном уже знакомые нам по «дачным делам» имена маршалов и генералов. Это те же люди, что раскупали по дешевке мебель с освобождаемых дач. Барство пышно расцвело среди генералитета. Оно и подрывает армию изнутри». Сидящие в зале многочисленные маршалы и генералы гневно сверкают глазами, возмущенно переговариваясь. Последнее время их просто травят. Почему все комиссии прорываются именно к их дачам?! Почему телевидение еще не показало ни одного сюжета, а Комиссия по привилегиям даже не заикалась о партийных дачах — гораздо более шикарных и дорогих? Почему Павлов на которого они возлагали столько надежд, натравливал на них ревизоров из своей бывшей вотчины — Министерства финансов. Им невдомек, что родная партия, отведя армии роль сторожевого пса, дрессирует их по методике, разработанной для сторожевых собак. На ногн вскакивают представители группы «Союз» с воплями: «Не трогайте армию!», «Не будоражьте народ!», «Прекратите очернительство!»…

Под шумок начавшегося скандала на трибуну поднимается премьер-министр Павлов. Спокойно и ненавязчиво он просит у Верховного Совета дополнительных полномочий и законодательных прав. Его дружно поддерживают Лукьянов и выпестованная им группа «Союз». Проснувшиеся депутаты недоумевают: зачем премьеру полномочия, которые уже имеет Президент? «Для введения чрезвычайных мер, — докладывает Павлов, — в промышленности мало кто возражает, но многие не понимают — почему это должен делать Павлов, а не Горбачев? Анатолий Лукьянов прекращает полемику и объявляет, что в понедельник, 17 июня, будет проведено закрытое заседание в Верховном Совете. Перед депутатами выступят Язов, Крючков н Пуго с докладами «О положении в стране»… 15 июня в продажу поступает отдельный оттиск статьи маршала Сергея Ахромеева «Быть или не быть Советскому Союзу», ранее опубликованный газетой «Советская Россия» — рупором национал-большевизма. (В ходе предвыборной кампании «Советская Россия», ничего не говоря о программе Ельцина, требовала от будущего Президента России отчета: почему у его жены такое странное отчество — «Иосифовна».) Маршал Ахромеев, в прошлом начальник Генерального штаба, одни из тех, кто подбил больного н впавшего в детство Брежнева на афганскую авантюру, уверяя, что она не продлится более двух недель, ныне занимает пост военного советника президента Горбачева. Отмечая в своей статье, что мы жили и живем при самом прогрессивном строе и в самой справедливой политической системе, маршал уверяет, что все стоящие перед страной проблемы могли быть успешно преодолены, если бы не злокозненное вмешательство и подрывная работа империалистов, продажных демократов… Сейчас они сосредоточили огонь против последней опоры государственностн и социализма — армии. Добейся они успеха — н государство развалится, страна окажется в империалистической кабале, народ в капиталистическом рабстве. Маршал, по его словам, обнаружил заговор, источающий смертельную угрозу Отечеству н, со свойственной ему солдатской прямотой, называет злейших врагов государства по именам: Ельцин, Попов, Собчак, Афанасьев. Сферы деятельности врагов четко разделены. Ельцин сеет хаос в стране. Попов расчленяет Советский Союз. Собчак громит КПСС.

В заключение Ахромеев, с той же прямотой, призывает: защитить армию от нападок и очернительства, бюджетных сокращений, разрушительной конверсии, легкомысленных договоров о выводе войск с зарубежных плацдармов, потери классовых ориентиров в определении стратегического противника. И, наконец, открытым текстом звучит уже не призыв, а почти приказ: опираясь на армию и другие здоровые силы общества, восстановить в стране старый порядок. Президент Горбачев никак не прокомментировал слова своего ближайшего советника, которого он совсем недавно делегировал в США как человека, имеющего полномочия говорить от имени Президента. 17 июня на трибуне Верховного Совета перед притихшими депутатами появляется сам Крючков. Идет закрытое заседание. Голос шефа КГБ звучит зловеще спокойно: «ЦРУ США разрабатывает планы по активизации враждебной деятельности, направленной на разложение советского общества и дезорганизацию социалистической экономики. В этих целях американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентов влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза…

Одним из важнейших аспектов подготовки такой агентуры является преподавание методов управления в руководящем звене народного хозяйства. Руководство американской разведки планирует целенаправленно и настойчиво, не считаясь с затратами, вести поиск лиц, способных по своим личным и деловым качествам в перспективе занять административные должности в аппарате управления и выполнять сформулированные противником задачи…» В зале гробовая тишина. Крючков открывает страшные вещи. Раньше за кадровую политику в стране отвечала КПСС — и все было в порядке. А сейчас, оказывается, ЦРУ (не считаясь с затратами!), и огромная созидательная работа нашего народа, шедшего под предводительством партии от успеха к успеху, пошла насмарку. Куда же смотрит президент? «Мы пишем обо всем в наших документах Президенту», — подчеркивает Крючков, пожимая плечами и давая понять, что тот палец о палец не ударяет.

«Полвека назад, — трагическим голосом продолжает Крючков, — началась война против Советского Союза — самая тяжелая война в истории наших народов. Вы, наверное, сейчас читаете в газетах о том, как разведчики информировали наше руководство о том, что делает противник, какая идет подготовка и что нашей стране грозит война. Как вы знаете, тогда к этому не прислушались. Очень боюсь, что пройдет какое-то время и историки будут копаться в сообщениях не только Комитета госбезопасности, а и других наших ведомств и будут поражаться тому, что мы многим вещам, очень серьезным, не придавали должного значения… Скажу больше — есть прямые данные о разработке планов умиротворения и даже оккупации Советского Союза…» Притихшие парламентарии слушают шефа КГБ с разными чувствами. Многие еще помнят, как совсем недавно «всеведающий и всевидящий» Крючков «разоблачил» западных хлеботорговцев, уже много лет в счет кредитов кормящих Советский Союз. По уверению шефа КГБ «они» продают нам за золото зараженное, отравленное зерно. Разразился скандал, от Советской стороны требовали подтвердить или опровергнуть обвинение. В ответ Советский Союз хранил суровое молчание. Мы бедные, но гордые…

Выступившие следом за Крючковым маршал Язов и министр Пуго, подчеркивали правильность выводов Крючкова, предрекали национальную катастрофу и призывали к чрезвычайным мерам, проводя аналогии с беспечностью общества накануне 22 июня 1941 года. Становилось ясно, что конец партийного всевластия оказался для них даже страшнее кровавой грозы Великой Отечественной. То очевидное обстоятельство, что их система давно обанкротилась, обрекши великий народ на унижение и нищету, их нисколько не волновало Все беды от саботажников и ЦРУ, а также от порочной политики Президента. Речь Крючкова считалась секретной, но КГБ сам же организовал «утечку» информации, передав кассету с речью своего шефа сначала своему прямому агенту Невзорову, а затем и редакторам некоторых, финансируемых их ведомством газет вроде «Пульса Тушино», «Народного слова» и «Русского Клича». Неизвестно, какую цель ставил Крючков, организовывая «утечку» своей секретной речи, но политические обозреватели как в СССР, так и заграницей увидели в ней прежде всего попытку компрометации курса Горбачева, что было весьма странно, если учесть, что и Крючков, и Язов, и Пуго были членами президентского совета безопасности. Главный редактор еженедельника «Новое Время» Александр Пумпянский в статье «Все ЦУ дает ЦРУ» высказал свое мнение весьма резко и открыто. «Глава такого сугубо государственного ведомства, как КГБ, — подчеркивал Пумпянский, — не может бросать тень на главу государства…

Во всем мире достоинства секретных служб лежат совсем в иной области. Там ценится умение добывать информацию и держать язык за зубами. И, конечно, абсолютная лояльность. Госбезопасность — дело не политическое и не идеологическое, а профессиональное. Еще в 60-е, 70-е годы мы слышали об анализах н прогнозах ЦРУ. Тогда КГБ помогал разоблачать злобные выдумки классового врага о якобы наступающем на нас кризисе. Сейчас, когда кризис превзошел все худшие предсказания, выяснилось, что виновато именно ЦРУ. Вот что происходит, когда в профессиональном деле занимаются идеологизированием. Нарушив законы собственной службы н бросив вызов президенту, В. А. Крючков не оставил выбора. Теперь он должен подать в отставку. Либо президент должен его уволить…» Но не происходит ни того, ни другого. Президент молчит, вообще никак не реагируя на «бунт» трех ведущих министров. Напротив, в газете «Правда» в защиту Крючкова выступает ближайший помощник Горбачева по партии Олег Шенин — член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК по идеологии. Статья члена Политбюро называется «Мнение по поводу» н содержит грубый окрик в адрес зарвавшегося еженедельника. «Главный редактор еженедельника, — раздраженно отмечает секретарь ЦК, — по-видимому решил, что Президент страны М. С. Горбачев не сможет без его помощи определить, кто из членов Совета Безопасности СССР н в какой степени соответствует занимаемой ими должности, о чем н поведал в достаточно бестактной форме союзной н мировой общественности». Напротив, считает вельможа со Старой площади, — речь Крючкова была мудрой, взвешенной н совершенно не оскорбительной по отношению к президенту. И вообще, советует Шенин, не лезьте не в свое дело…

Президент молчит, но введенный Крючковым новый термин «агент влияния» неожиданно берется прокомментировать полковник Алкснис. Агент-провокатор с удовольствием разъясняет, что если кто-то «агент влияния», это не значит, что человек является агентом ЦРУ, шпионом, который под одеялом ночью фотографирует секретные документы. Нет, агент влияния — это просто человек, с которым налаживаются добрососедские отношения н ему советуется, рекомендуется — не за деньги конечно, — поступать тем или иным образом. Знал ли «всезнающий» Алкснис, имеющий, по его собственным словам, доступ к секретной информации, что компьютеры КГБ уже ведут распечатку сотен тысяч «агентов влияния» на бланках «Депортация», «Интернирование», «Профилактика» н даже «Нейтрализация», что может означать все — вплоть до ликвидации? А Горбачев молчит. На экранах телевизоров вместо него все чаще мелькает пьяная физиономия вице-президента Янаева. Горбачев явно сторонится своего вульгарного, вечно в подпитии, комсомольца-вице-президента. Они никогда не появляются вместе, даже когда этого требует протокол. Не так давно Янаев, принимая делегацию бастующих шахтеров, видимо, по-пьянке, но с комсомольской искренностью воскликнул: «Ребята, если я не решу ваших проблем до 25 мая, назовите меня козлом!» И, естественно, ничего не решил. В шахтерских городах и поселках выходят газеты и листовки с огромными заголовками «Янаев — КОЗЕЛ!» Рабочий класс уже давно перестал уважать свой «боевой авангард». Шахтерские забастовки грозят парализовать весь энергетический комплекс страны. На грани остановки металлургические заводы и транспорт. Но Янаев, преисполненный государственной мудрости, заявляет корреспондентам: «Если они (шахтеры) считают меня козлом, то я с ними вообще больше разговаривать не буду!» Он продолжает принимать какие-то делегации, вручать какие-то награды, улыбаться послам из стран третьего мира…

21 июня Горбачев неожиданно появляется на сессии Верховного Совета СССР. Впервые с момента пребывания на посту президента он гневно обрушивается на депутатскую группу «Союз», обвиняя ее в попытках «дестабилизации» как всего общества, так и сотрудничества республик и президента. Он с гневом и яростной жестикуляцией называет фамилии Алксниса, Петрушко и Блохина. Он высмеивает поползновения Павлова на дополнительные полномочия. Премьер сидит, как побитый щенок. На осторожные вопросы, что думает президент о недавней речи трех его ведущих министров на закрытом заседании Верховного Совета, Горбачев отвечает: «Мы побеседовали с товарищами. Все в порядке… и с Павловым у нас никаких разногласий нет». Все понимают — впереди Лондон, встреча с европейской семеркой — президент снова перешел на крутое маневрирование. Западная пресса отмечает, однако, что рассказы «вооруженных» министров о заговоре ЦРУ и угрозе нападения звучат все напористее и чаще… Тревогу заглушает торжественное вступление Ельцина в должность президента России. Его приветствует народ и благословляет патриарх.

Давно уже разочарованный, запутанный Горбачевым народ ждет от Ельцина быстрых и решительных действий. Остановив шахтерские забастовки и договорившись с Горбачевым о новой форме союзного договора по схеме «9 + 1», объявляет свой Указ о департизации. Все партийные структуры ждали этого указа, но его объявление вызвало шок в КПСС, которая солидно, как и в старые времена, готовилась к пленуму своего ЦК, убеждая себя в том, что она — правящая партия, рассуждая о том, как править и куда, а тут оказалось, что с ней просто управились указом. Управились грубо и по-хозяйски — без обсуждения в Верховном Совете, без изнуряющих голосований, без аппаратных утрясок и согласований, не оставляя никаких иллюзий, кто действительно правит. В принципе указ Ельцина не содержал в себе ничего страшного для КПСС. Он не касался ни ее структур, ни ее собственности, а лишь запрещал — только на территории РСФСР — иметь парторганизации в системе промышленных предприятий, государственных организаций и вооруженных силах. Но у КПСС аж дух захватило от обиды и возмущения. Посыпались ссылки на статьи Конституции, апелляции к международным пактам о правах человека, обращение в Комитет конституционного надзора. «Удар по миллионам коммунистов, которые не мыслят себя вне трудовых коллективов!» — истерично вопила партийная пресса, сознательно передергивая факты, тогда как на самом деле это был удар по параллельной государственной структуре. Удар по неконституционной структуре, подмявшей законную власть и явочным порядком захватившей право управлять и решать.

Огромным мешком мокрого песка висела КПСС на парализованной стране, не давая ни шелохнуться, ни вздохнуть. И уступать не собиралась, грозно намекая, что собирается отстаивать свои права и свое имущество танками. Имущество партии: дворцы и небоскребы обкомов, горкомов и райкомов по всей стране, типографии, санатории и больницы, специальные обкомовские цеха на мясокомбинатах, кондитерских фабриках и хлебозаводах. Обкомовская колбаса, обкомовские конфеты, обкомовское молоко. Партия создала отделенный от страны материальный мир, этакое Зазеркалье внутри СССР, роскошный оазис посреди нищеты, где иначе едят и пьют, иначе летают и ездят, иначе отдыхают и лечатся, иначе умирают и иначе сходят в могилу. Можно было еще выбить себе визу куда-нибудь в Париж, но в это Зазеркалье — никогда. Оно охраняется тщательнее государственных границ и никто кроме избранных не имеет туда доступа. Однако все это — лишь небольшая часть принадлежащего партии. Главная же собственность партии — все, что есть в нашей стране, вся промышленность, весь транспорт, все колхозы и совхозы, все учреждения культуры — практически все, что есть на одной шестой планеты, включая, естественно, и население. Именно в ЦК КПСС, а не где-нибудь утверждались все главные руководители, не только партийные, но и хозяйственные, и даже выборные советские. Над каждым министром дамокловым мечом висел соответствующий завотделом из ЦК. Его имени не знал никто в стране, но его власть была безгранична.

Огромные суммы перечислялись, переводились, тратились с таинственной ссылкой:

«По указанию директивных органов». Директивные органы — одна из подпольных кличек КПСС. И теперь это все отдать вот так — по Указу какого-то там президента?! Извините. Никто всерьез не собирается выполнять приказ Ельцина, понимая, что выполнение будет началом конца. Партия апеллирует к своей последней надежде — к своему генсеку. Но тот собирается в Лондон на встречу с семеркой. Ему не до партийных интриг. Впрочем, на спешно собравшемся пленуме, Горбачев выражает готовность сложить с себя должность генсека, «если товарищи так настаивают». «Товарищей» охватывает паника. Президент соглашается и улетает в Лондон. Давно уже президент чувствует на западе гораздо спокойнее, чем дома. Сколотилась уже своя компания: президент Буш, Джон Мэйджер, Миттеран, канцлер Коль. Все уже давно на «ты». «Как твои дела, Майк?» Сочувствующие взгляды, сердечные улыбки, крепкие рукопожатия. Но денег не дают. Под обещания больше ни цента. Под конкретные программы дадим. Но конкретных программ нет. «Я не понимаю, Майк, — спрашивает президент США, — почему ты так цепляешься за устаревшие структуры? Они же прогнили насквозь. Дунь — и они рассыпятся». Последние аналитические выводы ЦРУ объемно дали ситуацию в СССР и Буш внимательно их прочел перед отлетом в Лондон. Горбачев бледнеет, красное родимое пятно на его лбу становится ярким, как пятно крови. За его спиной стоит начальник его личной охраны генерал КГБ Медведев, его личные переводчики — офицеры КГБ. Он нигде не может позволить себе ни одного лишнего слова. «Дунуть некому», — улыбается он в ответ, хотя ему совсем не до смеха.

Впервые за шесть лет Горбачев возвращается в СССР с пустыми руками. И товарищи из Политбюро могут правильно поставить вопрос, что кредит доверия к нему исчерпан. Буш пытается подбодрить его. На конец июля назначен визит американского президента в Москву на подписание договора о сокращении стратегических вооружений. «Все будет О’Кей. Только не прячьте ракеты за Урал, как вы уже это сделали с танками»… В здании ЦК КПСС идет совещание. Присутствуют члены Политбюро товарищи Шенин и Дзасохов и, конечно, Крючков. На этот раз один. Крючков уже знает результаты переговоров Горбачева с семеркой. Впрочем, эти результаты можно было предвидеть заранее. Но была некоторая надежда на личное обаяние президента — генсека. С сообщением выступает шеф КГБ. Положение критическое. Есть информация, что Горбачев дал обязательства Западу покончить с КПСС и социализмом в нашей стране. Пока он экспериментирует руками Ельцина, но вскоре подключится и сам. Он предал партию. Необходимы решительные меры. Горбачев должен быть устранен от руководства страной, передав, как и положено по конституции, президентскую власть Янаеву. Конечно, Янаев не годится даже для простого представительства. Это понятно. Но он объявит о введении в стране чрезвычайного положения и, сославшись на недостаток опыта или на здоровье попросит об отставке, и опять же — по конституции — передаст президентскую власть Анатолию Лукьянову. Члены Политбюро согласно кивают. Именно так.

На ближайшем пленуме Лукьянов будет выбран генсеком и, сохранив за собой должность Председателя Президиума Верховного Совета, вернет страну на проверенный путь, существовавший до 1988 года. Олег Шенин напоминает, что нужно покончить вообще с институтом президентства, как с чуждым нашему обществу. Товарищ Дзасохов напоминает, что на первом этапе необходимо действовать строго в конституционных рамках. Собрать Верховный Совет. Никаких сбоев не предвидится — Анатолий Иванович не зря трудился все эти годы. Что делать с Ельциным? Крючков склонен его арестовать еще до начала активных действий и пристрелить при попытке к бегству, объяснив затем его скончавшимся от какой-нибудь болезни, тем более, что у него их полно. Члены Политбюро категорически против. Ни в коем случае! Из первого списка в 176 человек, подлежащих ликвидации, в первые дни не трогать никого. Не забывайте, что нам придется дальше жить в мировом сообществе. И кредиты получать тоже. Ельцину будет оказано недоверие на российском съезде, где преобладают наши товарищи, а разные там мэрии и префектуры — можно просто запретить. А убирать их всех потом — быстро, но без шума: болезни, самоубийства и все такое прочее. Хорошо. А что делать с Горбачевым. Как заставить его передать власть добровольно? Тут в принципе, поясняет Крючков, проблемы вряд ли возникнут. В начале августа Горбачев собирается в отпуск на свою дачу в Форосе. Место легко блокируется. В охране мои люди. Предполагается, что его удастся убедить объявить чрезвычайное положение в стране даже от своего имени, благо он набрал себе достаточно полномочий. Затем он заболеет, ну, а дальше видно будет. Рейтинг у него сейчас в стране нулевой, плакать никто не будет. Крючков имел время изучить Горбачева и знает, как легко убедить президента в самой нелепой информации, если она проходит по каналам его ведомства.

28 марта, когда коммунисты лелеяли надежду согнать «законным» путем Ельцина с поста председателя Верховного Совета РСФСР, Крючков, убеждая Горбачева дать разрешение на ввод войск в столицу, сообщил президенту страшную информацию: демократы запаслись канатами с абордажными крючьями, чтобы штурмовать Кремль. Вид тысяч людей, взбирающихся по канатам на кремлевскую стену, ужаснул Горбачева и он дал просимое разрешение… Больше проблем вызывал народ, которого по устоявшейся партийной фразеологии называли «населением». Анализ стекающейся со всей страны информации, обработанный по всем правилам современной науки, показывал, что народ, т. е. население доведено продуманными и эффективно проведенными мероприятиями до такого уровня нищеты и бедствия, что одним инстинктом выживания обрадуется любым переменам, откуда бы они ни исходили. Немедленно надо будет объявить о повышении зарплат и понижении цен (особенно водку).

Товарищ Стародубцев — председатель созданного месяц назад Крестьянского Союза СССР, состоящего из секретарей сельских райкомов и работающего под строгим теневым надзором знаменитого Егора Лигачева, получит указание наконец открыть ломящиеся от продовольствия склады и слегка подкормить изголодавшееся население. Товарищ Стародубцев — колхозный «бунтарь» 70-х годов, неожиданно показал себя решительным и инициативным товарищем, которому можно оказать достаточно большое (не любое, конечно) доверие. Все эти годы шли бесконечные разговоры о формах собственности на землю, сопровождаемые воплями демократов о полной несостоятельности изжившей себя рабовладельческой колхозной системы. Был проведен даже закон о земле и с опасной быстротой, разрушая колхозную систему, стали плодиться разные арендаторы и фермеры. Смотря на этих новых «кулаков» и другие сельские жители начали копить деньги, мечтая в будущем работать на земле самостоятельно и свободно. Повышение закупочных цен на сельскохозяйственные продукты и подскочившие рыночные цены позволили вчерашним рабам увериться в том, что их мечты не так уж беспочвенны. Вот тут-то товарищ Стародубцев и совершил свой подвиг, восхитивший всех на Старой площади. Дело в том, что в отличие от городского населения, сельские жители не хранили деньги в сберкассах, которых в сельских районах было мало, да и добираться до них было мытарно, а то и просто невозможно. Стародубцев и подал Павлову идею замены крупных денежных купюр новыми, обрушив страшный новый удар на робко поднимавшее голову после десятилетий геноцида русское крестьянство. Кампания по раскулачиванию прошла быстро и эффективно, а главное — почти совершенно незамеченной для страны, поскольку у крестьян не было другого рупора кроме самого товарища Стародубцева и стоящего за его спиной Егора Лигачева.

Доказав, что с ним можно работать, Стародубцев должен был держать под контролем колхозно-совхозную систему и быстро ликвидировать разные арендные и фермерские глупости. Конечно, необходимо было предусмотреть, что какая-то часть антисоциальных и уголовных элементов (только в одной Москве, по докладу Пуго, более 200 тысяч лиц категории БОМЖ и 3) попытаются организоваться в какой-то форме протеста. Вероятнее всего, в виде стихийных демонстраций и митингов, которые быстро смогут перерасти в массовые беспорядки. Чтобы этого не случилось, во все крупные города страны необходимо сразу же ввести войска с видимыми атрибутами силы: танками и БТРами. Это даст понять, что мы не шутим. В случае необходимости ввести в городах режим комендантского часа. Огонь по толпе открывать в случае крайней необходимости, помня однако знаменитые слова Микояна, сказанные им после расстрела рабочих в Новочеркасске: «Необходимо было произвести небольшое кровопускание, чтобы успокоить народ и избежать большой крови».

Насколько надежна армия? В ушах товарища Шенина еще звучит набатная медь военных оркестров. Несколько дней назад Шенин с Баклановым в сопровождении генералов Шляги, Овчинникова и Варенникова инспектировали Таманскую и Кантемировскую дивизии, а также подчиненную Крючкову знаменитую дивизию им. Дзержинского, переросшую по своему численному составу и насыщенности техникой общевойсковую армию. От КГБ присутствовали: первый заместитель Крючкова генерал Шебаршин и начальник управления особых отделов КГБ генерал Каземир. По случаю пятидесятилетия со дня начала Великой Отечественной войны в частях проводились бесконечные парады и смотры. Части проходили церемониальным маршем перед трибуной с генералами и партийными вождями, послушно кричали «Ура». Генерал-полковник Овчинников неожиданно прокричал в микрофон: «Да здравствует наша родная коммунистическая партия — организатор и вдохновитель всех наших побед!» В ответ последовало громкое «Ура!». Оркестр, игравший марши, грянул гимн Советского Союза: «Партия Ленина — сила народная — нас к торжеству коммунизма ведет». Генералы и полковники еще не забыли и старые слова гимна: «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил!» Веяли красные флаги, гремела медь оркестров, заглушая салют.

Громкое «Ура» служило гарантией выполнимости задуманного. Вид у солдат и офицеров был бодрый, в глазах восторг и никаких сомнений. Позднее Шенин и Бакланов разговаривали в Министерстве Обороны с руководителями вооруженных сил страны. Присутствовали: сам маршал Язов, начальник генерального штаба генерал армии Моисеев, главком сухопутных сил генерал армии Варенников, начальник оперативного управления генштаба генерал-полковник Денисов, начальник штаба войск ПВО генерал-полковник Мальцев и бывший командующий воздушно-десантными войсками, ныне заместитель министра обороны по экстремальным ситуациям генерал-полковник Очалов. Хотели пригласить и начальника ГРУ генерала Владлена Михайлова, но КГБ был категорически против. В КГБ и ГРУ давно уже культивировалась, мастерски подогреваемая десятилетиями (из страха перед возможным объединением двух могущественных контор) взаимонеприязнь, переросшая в ненависть. Крючков не без оснований опасался, что Михайлов сорвет все дело, только чтобы напакостить КГБ.

Генералы молча слушали Шенина и Бакланова. Это были не партаппаратчики в военных мундирах, а боевые генералы. Большинство из них мальчишками, со школьной скамьи, были брошены в огонь второй мировой войны. Учеба в училищах и в академиях, долгим путь по крутым служебным лестницам, возрастающая ответственность не давали им не только возможности, но и времени усомниться в том, что им с детства вдалбливали в голову политруки, замполиты, особисты и партийные секретари. Привыкшие к суровой дисциплине, поклонники совершенно необходимого в армии строгого порядка, они меньше всех понимали происходящее в стране. Для них давно срослись понятия «партия» и «государство», которому они присягали и которое клялись защищать. Они свято верили в миф о капиталистическом окружении, об американских поджигателях войны, стремящихся уничтожить страну, которую им доверили защищать. Недавние поездки самого Язова, Моисеева и Ахромеева в Соединенные Штаты и Европу только убедили военных в собственной правоте: Америка и НАТО вооружены до зубов. Молниеносный разгром огромной армии Хусейна встревожил их не на шутку. А что же творится в стране? Варшавский пакт прекратил свое существование, но НАТО существует.

Гордость армии — Западная группа войск, дислоцированная на территории Германии, фактически разгромлена и разложена. Южная группа, грозно нависавшая над первым флангом НАТО, уже выведена в Союз. Ее негде размещать. Летчики-перехватчики — высочайшие профессионалы своего дела — живут с семьями в бараках, неотапливаемых и грязных. Их детям негде учиться, женам — работать. Остальных разместили где попало: в палатках и землянках. В национальных республиках солдат открыто называют оккупантами. Задергали и их самих назойливыми проверками дач, автомашин и садовых участков. Маршал Соколов купил старый холодильник не по той цене — вся пресса подняла вой, как будто он сдал противнику целую армию. После стольких лет мытарства по частям и гарнизонам неужели они не заслужили право на дачу или свое охотничье хозяйство. Никто не может измерить тяжесть их ответственности, бессонные ночи и бесконечные рабочие дни. Никто не имеет права попрекать их возможностью поохотиться или поудить рыбу в тишине и покое. Что у них было в жизни: служба, спорт, охота и рыбалка. Все. И было, и осталось. Они согласны с Шениным и Баклановым. Консервативные, как и все пожилые военные, они согласны: страна гибнет и их долг страну спасти. Сделать ее такой, какой она была до Афганистана: могучей и уважаемой миром атомной сверхдержавой, руководимой коммунистической партией страны. И судить именно их строго нельзя…

Гораздо больше тревог вызывала возможная реакция мира. Товарищ Дзасохов пояснил, что реакция, конечно, будет неоднозначной, но все постепенно наладится. Примером может служить Китай. Когда танки в Пекине утопили в крови студенческие демонстрации, а затем начались массовые аресты и расстрелы активистов демократического движения, Запад сначала поднял крик («А разве мы с вами, товарищи, позволим вмешиваться в свои внутренние дела?»), затем успокоился, а отношения США с КНР, в принципе, никак не изменились. Помните, как гениально сказал Ильич: «За деньги они продадут нам даже веревку, на которой мы их же и повесим». В конце совещания встал вопрос о публикации какого-либо заявления обращенного к здоровым, патриотическим силам общества. Крючков сомневался в целесообразности этого. Настанет час — тогда и опубликуем. Однако товарищи Шенин и Дзасохов, поддержанные генералами из главпура, не согласились с мнением товарища Крючкова, еще раз продемонстрировав наличие демократического централизма в партии. Обращение нужно. Здоровые силы обществ должны быть предупреждены. Крючков согласился, но предупредил, что никто от его ведомства обращение подписывать не будет. Не будет — и не надо, — подпишет кто-нибудь от Пуго…

Генерал Шляга немедленно соединился по телефону с главным редактором совместно финансируемой армией и КГБ газеты «День» Прохановым, который еще во время афганской войны получил кличку «Соловей генштаба» и приказал составить «Слово к народу». Писать сам Проханов не умел и позвонил своему другу Бондареву, достаточно владеющему пером для выполнения поставленной задачи. Но работа не клеилась. Тогда к ней привлекли Распутина — талантливого писателя, непонятно как попавшего в эту компанию графоманов и проходимцев… 23 июля «Слово к народу» появилось в «Советской России», «Московской правде» и в гидасповской «Ленинградской правде». На следующий день «Слово» перепечатали региональные партийные и военные газеты, а также финансируемые ими, газеты «патриотов». «Слово» подписали двенадцать человек. Никого не удивили подписи Проханова, Бондарева и Распутина. Удивляло скорее то, что из их группы примерно в 50 человек подписалось всего трое. Где Василий Белов? Где Станислав Куняев? Видимо, за них подписались Клыков и Володин. Стояла подпись и известной певицы Зыкиной. Что случилось в рядах патриотов, которые обычно труся и страхуя друг друга, подписывают свои истерические письма количеством не менее пятидесяти человек? Почему они испугались на этот раз? Наибольшее удивление вызвало то, что под «Словом» к народу стояли подписи: заместителя министра обороны, главкома сухопутных войск генерала армии Варенникова, заместителя министра внутренних дел, неудавшегося рыжковского вице-президента генерал-полковника Громова, ближайшего сотрудника Бакланова по ВПК Тизякова (которого, кстати, почти никто не знал), председателя Крестьянского союза Стародубцева и члена Политбюро РКП Зюганова. «Слово к народу» по содержанию было прямым призывом к свержению законно избранной демократической власти в России. По форме — это было нечто эпическое, метко названное журналистами «большевистско-аппаратным плачем». «Дорогие россияне! Граждане СССР! Соотечественники! — взывало «Слово». — Случилось огромное небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое гибнут, ломаются, погружаются во тьму и небытие». (Термин «небывалое горе» последний раз употреблялся газетами, когда умер Андропов. Даже Чернобыльская катастрофа не возродила этот термин, скромно называясь «аварией». Что же случилось сейчас? Догадаться было нетрудно — указ Ельцина о департизации и предстоящее подписание нового союзного договора, ликвидирующего гигантские бюрократические структуры центральной власти.) «Братья, — взывает «Слово», — поздно мы просыпаемся, поздно замечаем беду, когда дом наш уже горит с четырех углов, когда тушить его приходится не водой, а своими слезами и кровью». Власть в России попала в руки «лукавых и волеречивых властителей», «умных и хитрых отступников», «жадных и богатых стяжателей», «губителей и захватчиков», «фарисеев», «безответственных политиканов», «безнравственных лукавцев», «губителей Родины», «алчущих нуворишей». Армия и народ призывались подняться на борьбу с захватчиками, используя все средства вплоть до топора. Русь призывалась к топору! И хотя практически никакого общественного резонанса «Слово» не вызвало — народ уже не реагировал на партийные плачи — сам факт, что под прямым призывом к мятежу стояли подписи заместителей министров обороны и внутренних дел и члена Политбюро компартии, не остался незамеченным.

Все ждали реакции Президента, но тот не проронил ни слова. В конце июля в Москву с официальным визитом прибыл президент США Джордж Буш. Он провел с Горбачевым очередные переговоры по сокращению стратегических вооружений. На совместной прессконференции Буш заметил, что его очень беспокоят акты насилия в Прибалтике и он надеется на мудрость президента Горбачева и на его умение находить компромиссы. Горбачев заверил гостя, что полностью контролирует обстановку и работает в нужном направлении. Через несколько часов после пресс-конференции, 31 июля, весь мир облетела страшная новость: на одном из литовских таможенных пунктов вблизи белорусской границы расстреляны в упор из автоматов семь сотрудников таможни и полицейских. Их разоружили, поставили на колени и убили выстрелами в голову. Добивали ножами. Убийцы скрылись. Потрясенный Буш, скомкав свой визит, улетел домой, сказав на прощание: «Так кто же, черт возьми, правит в этой стране?» Горбачев заверил, что лично возьмет следствие под контроль, но на следующий день уехал в отпуск на свою дачу в Форосе. 4 августа вступил в силу Указ Ельцина о департизации, который никто не собирался выполнять. За нарушение Указа полагался штраф. В райкомах посмеивались: «Заплатим, если надо. Даже больше заплатим». Верховные советы разъехались на каникулы. Вслед за Горбачевым уехал в отпуск министр иностранных дел Бессмертных. Вместе со своей молодой женой и восьмимесячным сыном глава дипломатической службы решил отдохнуть в белорусских лесах у озера Нарочь. ЦК КПСС исключил из партии бывшего члена Политбюро и советника президента Александра Яковлева, а член Политбюро товарищ Дзасохов «пребывал» в Донецке, ожидая сигнала к выступлению.

Заместитель генерального секретаря ЦК КПСС (заместитель Горбачева по партии) товарищ Ивашко, благодаря болтливости своих подчиненных и шестому чувству старого аппаратчика, понял, что творится что-то неладное и лег в больницу, оставив за себя товарища Шенина. Выгнанный с поста первого секретаря ЦК РКП Иван Полозков осваивался на посту замминистра сельского хозяйства, а его преемник Валентин Купцов уже успел продемонстрировать свои бойцовские качества Крючкову: коммунисты России насмерть заблокировали избрание нового председателя Верховного совета РСФСР. Руслан Хасбулатов их не устраивал в связи «с нерусским происхождением», а своего кандидата Бабурина провести не удавалось. Купцов демонстрировал Крючкову возможность «законного» устранения Ельцина. Разгорелась война в Закавказье. Следствие по убийству литовских таможенников, как и ожидалось, моментально зашло в тупик, как и во всех предыдущих случаях. Президент США Буш отдыхал в своей резиденции в штате Мэн. Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов изучал новый союзный договор, находя его «недоработанным». Он ждал своего часа. Сорок лет Горбачев считал его своим другом, таща за собой по смертельно опасным горным тропам высшей партийной иерархии. Он был обязан президенту всем: и членством в Политбюро, и должностью председателя. И сорок лет он завидовал «ставропольскому выскочке», считая себя умнее и талантливее очень провинциального президента. Крючков знал это и не ошибся. Лукьянов должен был повернуть страну на обратный курс, став одновременно генсеком и председателем президиума ВС, как были Брежнев, Андропов и Черненко. Он должен был вернуть всю полноту власти КПСС и КГБ, загнав народ обратно в стойло, а недовольных — по лагерям и психушкам.

Такова была незатейливая идеология заговора, главным идеологом которого был даже не столько сам Лукьянов, сколько сама умирающая система. Это была утопия, но никто из них не понимал этого, как не понимает умирающий значения своих предсмертных конвульсий… В огромное здание на Лубянке стекается информация со всей страны. В Москве сосредотачиваются боевики, вооруженные автоматами и даже ракетами «Стингер». По каким-то, известным только ему каналам, Израиль засылает в СССР огромное количество автоматов «Узи», производство которых в самом Израиле подскочило в пять раз. В Нагорном Карабахе с армянской стороны начали действовать английские бронемашины «Салладин». Афганские партизаны переправляют в СССР часть своих огромных арсеналов, включая тяжелые пулеметы и ракеты. Недавняя бомбежка афганскими самолетами советской территории совсем не трагическая ошибка, как пытается всех уверить Наджибулла. В мусульманских республиках резко увеличилась активность духовенства, призывающего правоверных сплотиться под зеленым знаменем пророка. Мечети набиты коммунистами, поющими хором, что нет Бога кроме Аллаха…

На полях страны гибнет урожай. Никто не работает и не желает их заставить работать. Сорван призыв в армию. Вспыхивают странные пожары на боевых кораблях. Сгорел дотла ракетный крейсер «Севастополь», с трудом удалось погасить пожар на авианосце «Киев». Эсминец «Безбоязненный», идя с визитом дружбы в Антверпен, врезался в причал. Оказалось, что на вахте все пьяны, включая командира. Под шумок один из членов экипажа — секретчик — сбежал с корабля, прихватив всю имеющуюся на борту валюту… Ельцин и Силаев прибыли в Алма-Ату. Просочилась информация, что туда съедутся все президенты республик, кроме Горбачева, и будут подписывать какой-то свой «договор» вообще без какой-либо власти центра. На прямой вопрос журналистов министр иностранных дел России Козырев улыбнувшись, ответил: «Можете считать, что здесь очень шумно, и я не слышу о чем вы спрашиваете». На грани забастовки «Аэрофлот» и железнодорожники, угроза транспортного паралича. Грозят забастовкой металлургические заводы, снова детонируя угольные шахты… Обо всем этом Крючков постоянно докладывает президенту в Форос. «Что вы предлагаете?» — неизменно спрашивает президент. «В стране необходимо ввести чрезвычайное положение», — неизменно отвечает шеф КГБ. Президент, в принципе, не возражает. Он вернется из отпуска и можно поставить вопрос на Верховном Совете. Но зачем вводить по всей стране? Можно ограничиться рядом районов и некоторыми отраслями промышленности. Крючков начинает выходить из себя. Президент либо не понимает обстановки, либо делает вид, что не понимает. Разве речь идет о промышленности? Необходимо вернуть полную власть партии, вернуть шестую статью конституции, отменить закон о печати. «Хорошо, разберемся» — добродушно отвечает президент всякий раз и вешает трубку. Через несколько часов Крючков снова вызывает Форос. Обкомы и горкомы бездействуют. 18 миллионов коммунистов ждут каких-то указаний, но ЦК не может принять решений без своего Генерального секретаря. «Безобразие, — соглашается президент, товарищи просто самоустранились от политической жизни. Это, знаете ли, чревато. От народа отрываться нельзя. Это еще Ильич предупреждал. Где Ивашко? В больнице? Нашел время». Президент обещает, вернувшись из отпуска, радикально изменить настроения в партии.

Возьмите, например, Купцова. Какой энергичный товарищ. Стоило только сменить Полозкова — и видите! Прав был Ильич: главное — подбор кадров. Вы не согласны? В голосе президента сквозит раздражение. Товарищ Крючков, если у вас по Садовому кольцу бродят боевики с американскими ракетами, то зачем вам чрезвычайное положение? Вы председатель Комитета Государственной Безопасности. Вот и действуйте. Свяжитесь с Пуго, посоветуйтесь с военными. У вас достаточно власти и так. Если же вы не можете даже установить, по каким каналам Израиль засылает к нам оружие, то ведь можно поставить вопрос о вашем соответствии? Обеспечьте порядок в столице. Это ваша обязанность. Свяжитесь с Шениным и Дзасоховым. Дзасохова нет в Москве? А где он? В Донецке? Зачем он туда поехал? Не знаете? Как это вы не знаете, зачем член Полютбюро выехал из Москвы? Это, знаете ли…

Указ Ельцина о департизации взбудоражил всю страну? Да, да. Мы говорили с Борисом Николаевичем. Конечно, указ недостаточно продуман. Ну вы же знаете Ельцина. Он всегда сплеча рубит, а потом уже думает. Что? Отменить указ? Как же я могу отменить указ? Я могу поправить, посоветовать, поставить вопрос на съезде. Да, ничего, все образуется. Подпишем новый союзный договор… У президента легкий приступ радикулита. Он просит Крючкова не беспокоить его по мелочам. Он работает над большой статьей о будущем Советского Союза и должен сосредоточиться. Вернется из отпуска и во всем разберется. Крючков вешает трубку. Его заместители Грушко и Шебаршин скорбно покачивают головами. И это Горбачев? Тот самый молодой первый секретарь Ставропольского крайкома, которого им представлял сам Андропов, рекомендуя будущего Президента в Политбюро, как совершенно надежного и своего человека. Он, что действительно возомнил себя Президентом? У многих уже готово сорваться с языка страшное слово: «Предатель!» Но старые чекисты знают цену словам и молчат, сжав зубы. За них говорит Нина Андреева, спешно собравшая съезд основанной ею партии большевиков-ленинцев. Скромная преподавательница химии одного из ленинградских ВУЗов, известная ранее только склоками и анонимками, не выходящими за пределы института, Нина Андреева с начала перестройки получила почти всемирную известность своей статьей, опубликованной, конечно, «Советской Россией», с громким заголовком «Не могу поступиться принципами». Анализ статьи мгновенно показал, что Андреева — запрограммированная кукла, через которую, как через громкоговоритель, вещают пока желающие остаться анонимными мощные силы партийного и чекистского аппаратов. Любые робкие шаги Горбачева по пути демократизации страны вызывали буйную «пролетарскую ярость» Андреевой и предвидимых ею большевиков-ленинцев. «Самый яростный оппонент Горбачева» констатировала западная пресса.

После указа Ельцина о департизации Андреева собрала чрезвычайный съезд своей партии в Минске — заповеднике марксизма, как его стали называть, поскольку Москва и Ленинград (уже почти переименованный в Петербург) запретил съезд на своей территории. Игнорируя все законы о защите чести и достоинстве президента, Нина Андреева в истерике ревела в микрофон: «Горбачев сорвал с себя маску. Это классовый враг! Это предатель! Это агент ЦРУ!» Президент всесоюзной телекомпании Кравченко, уверявший, что он личный друг президента, а первая программа ЦТ — это президентский канал, с удовольствием транслировал речь Нины Андреевой на всю страну через программу «Время». Плюрализм мнений… Оставшийся за генсека КПСС Шенин уже не тратил времени на разговоры со своим генсеком в Форосе. На все вопросы Горбачев отвечал трафаретно: «Осенью соберем съезд и обсудим». Получая информацию от Крючкова и имея собственную, Олег Шенин понимал, что КПСС загнана в угол. Все предыдущие попытки «выхода из окопов» кончались поражениями и сдачей новых позиций. Сейчас, при действующем законе о департизации, КПСС боялась проронить слово, понимая, что уже любое слово может ее окончательно погубить. Надеясь еще на КГБ и армию, Шенин не разделял оптимизма Лукьянова, что все пройдет гладко, как в 1964 и 1982 гг. Кроме того, его совсем не радовала перспектива иметь упрямого, капризного и амбициозного Лукьянова генсеком партии. А то, что тот пишет стихи (и даже публикует их под псевдонимом Осенев), даже пугало: Сталин, Мао и Андропов тоже баловались стихами. Поэтому Шенин дал команду в обкомы уничтожить наиболее секретные документы.

В течение уже нескольких месяцев шла гигантская работа по приватизации партийной собственности. Маскировались с помощью Павлова партийные счета, валюта переводилась на личные вклады в зарубежные банки. Между Европой и Москвой сновали «золотые» курьеры, как в последние дни Третьего Рейха. Все было настолько сложно и запутанно, что сам Шенин и его коллеги по Политбюро перестали уже четко соображать, что и куда удалось распихать. На это существовал Управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина — все знающий и все фиксирующий, помнящий наизусть номера и шифры счетов даже в банках Кейптауна… На душе у Крючкова было неспокойно. Казалось, все было организовано и пора начинать. Но оставались вопросы, вызывающие беспокойство. Во-первых, Горбачев перед отлетом в Форос о чем-то в течение двух часов беседовал с Ельциным, прогуливаясь с ним по парку в Ново-Огарево: Разговор пытались прослушать, но аппаратура оказалась «забитой» какой-то штукой, находящейся то ли у Ельцина, то ли у Президента. Было известно, что американцы передали охране Ельцина, насчитывавшей 300 человек, какие-то новые средства защиты информации. Часть аппаратуры удалось перехватить, но специалисты еще в ней не разобрались. Кроме того, появилась информация от руководителя аппарата президента — Болдина, что у Горбачева есть какие-то средства связи, не контролируемые КГБ. Сведения пришли из аппарата президента, руководитель которого Болдин, подчиненный Крючкова, проделал очень большую работу, специально отбирая информацию для президента и дозируя по прямым указаниям с Лубянки…

Выводит из себя и поведение Янаева. Несмотря на приказ, с Горбачевым он связи не держит — не любит с ним разговаривать. Ждет, когда тот позвонит сам, а тот не звонит — Горбачеву тоже не о чем разговаривать с Янаевым. В субботу, 17 августа, вице-президент просто пропал. К телефонам везде подходили помощники, уверяя, что им ничего неизвестно. Пришлось искать как следует. Нашли на одной закрытой точке ЦК ВЛКСМ, где вице-президент плескался в бассейне с какими-то голыми девками и был по обыкновению пьян. На вопрос о здоровье стереотипно ответил: «Жена не обижается» и, подмигнув девкам, пьяно засмеялся. Увезли на Лубянку, девок забрали. Проверили: девки оказались случайными — подарок благодарных московских фарцовщиков, которых Янаев опекал еще в годы бурной комсомольской молодости. Девок допросили. Оказывается, Янаев хвастался, что скоро будет президентом. Удручало то, что девок, как выяснилось, было четыре, а взяли троих. Одна тихо исчезла. Может быть, случайность, но приходилось считаться, что за Янаевым следит и чья-то другая служба. Но кто? ГРУ или ЦРУ? Или Ельцин успел создать что-то свое? Доложили Крючкову. Тот только вздохнул, но Янаеву не сказал ничего, кроме главной новости: «Завтра начинаем». У Янаева задрожали руки. Попросил стакан коньяка. Выпил, кляцкая зубами о стекло. Сделали укол, чтобы поспал… Утром 18 августа вице-президент Янаев позвонил в Форос. Поинтересовался у Горбачева, когда тот собирается вернуться в Москву. Президент ответил не сразу, подумал и сказал, что вернется во второй половине дня 19 августа, т. е. завтра, и приказал Янаеву оповестить через Павлова кабинет. Кроме того, заметил президент, он не может дозвониться до Болдина. Необходимо его разыскать, чтобы связался с республиками и вызвал в Москву их президентов или председателей Верховных Советов для подписания Союзного договора.

Янаев звонил из Кремля, где в этот момент шло бурное совещание. За огромным столом сидели, стояли, нервно ходили высшие должностные лица огромного государства: вице-президент Янаев, председатель КГБ Крючков, министр обороны маршал Советского Союза Язов, его заместитель генерал армии Варенников, заместители Крючкова генерал-полковники Грушко и Шебаршин, министр внутренних дел генерал-полковник Пуго, премьер-министр и глава кабинета Павлов, член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС по идеологии Шенин, руководитель аппарата президента Болдин, начальники управления охраны КГБ (бывшего 9-го управления) генерал-лейтенант Плеханов и его заместитель Генералов. Неизвестно, председательствовал ли по привычке Лукьянов на этом совещании, но сидел он во главе стола рядом с Крючковым. Не было министра иностранных дел, отдыхавшего в Белоруссии, но за ним уже послали самолет. Обсуждался старый российский вопрос: «Что делать?» Мнения разделились. Многие считали, что лучше попытаться действовать через самого Горбачева. Пусть объявит о введении в стране чрезвычайного положения и о создании Государственного Комитета по Чрезвычайному положению. Кого включить в новый комитет персонально: Янаева, Язова, Пуго, Крючкова, Павлова, Бессмертных, конечно, Лукьянова и Шенина. «С ума сошли, — грубо отреагировал Лукьянов, — я же председатель Верховного Совета. Мне же придется утверждать и ваш комитет и режим чрезвычайного положения. Вспомнили о генеральном прокуроре Трубине, который находился на Кубе. Решили не включать, но информировать через первого заместителя Васильева. Шенин тоже взял отвод, заметив, что партии не следует прямо участвовать в этом деле и вообще, по возможности в заявлениях и постановлениях избегать упоминаний о КПСС и коммунизме.

В этот момент на совещании появился еще один член Политбюро ЦК КПСС Бакланов. Он не только согласился быть вписанным, но и попросил вписать и своего заместителя Тизякова — председателя созданной в июне 1990 года Ассоциации директоров предприятий, устроившей позднее громкий скандал Горбачеву. По аналогии вспомнили Стародубцева, который куда-то исчез. Вписали его заочно. В спешке составлялись тексты «Обращения к народу» и «Постановления ГКЧП». Еще было не совсем ясно, на каком основании президент передает власть Янаеву. Шенин исправлял и редактировал тексты, пуская их по кругу. Лукьянов делал замечания, по которым спорили, но в конце концов принимали. Язова вызвали к телефону. На проводе был начальник генерального штаба генерал армии Моисеев. Из Крыма докладывали генерал армии Мальцев и генерал-полковник Денисов. Взлетная полоса, с которой мог бы взлететь самолет президента, блокирована тягачами. Севастопольский полк КГБ поднят по тревоге и оцепляет район президентской дачи. Морские части пограничных войск КГБ направляют в район дачи четыре дополнительных сторожевика. Генерал Мальцев просил Моисеева быстрее «решить вопрос», пока информация не просочилась.

После возвращения Язова стали думать, кого послать в Форос. Решили на удивление быстро. Полетят Болдин, Шенин, Бакланов и главком Сухопутных войск Варенников. Последний напросился сам, уже, видимо, видя себя министром обороны. С ними полетели Плеханов и Генералов со своими людьми. Генерал Плеханов отвечал за охрану всех государственных и партийных деятелей, а также за охрану объектов государственной важности. Без него всю делегацию могли просто не пропустить на дачу Горбачева, а Плеханов имел право входить куда угодно и с кем угодно. Начальник личной охраны президента подчинялся непосредственно ему… После отъезда делегации, направленной к президенту, оставшиеся в Кремле продолжали обсуждать тактику действий. Быстрый ввод войск в крупные города. Мобилизация коммунистов и возвращение к власти партийных структур. Наведение порядка на предприятиях. Мобилизация народа на общественные работы и уборку урожая. Возвращение республикам старых названий. Восстановление Союза Социалистических Республик. Приостановка, а затем и отмена закона о печати. Закрытие ряда газет. Полное взятие под контроль радио и телевидения. Восстановление через Верховный Совет шестой статьи конституции. Прекращение заигрывания с Западом, восстановление утраченных позиций в Восточной Европе. В этот момент пришло сообщение, что в Москву из Казахстана прилетел Ельцин вместе со всей своей командой и последовал в Архангельское, где находилась его резиденция. Начался спор, а не арестовать ли всю эту банду прямо сегодня ночью. Там, кстати, и Собчак — новоиспечённый мэр Ленинграда. Крючков был склонен поступить именно так, но Шенин и Лукьянов с сомнением покачивали головами. Нет, нет, нет. Это никогда непоздно сделать, но начинать с этого не следует…

Язов сидел размякший и какой-то добродушный, совсем не напоминая ни маршала Жукова, оказавшегося примерно в такой же ситуации в 1954 году, ни тем более Пиночета… На своей даче в Форосе президент Горбачев работал в кабинете на втором этаже. С ним находился его ближайший помощник Черняев. Из окон кабинета открывался вид на искрящуюся под солнцем рябь Черного моря. Черняев обратил внимание, что вместо одного сторожевика пограничной охраны стоит уже шесть — целая эскадра. Он не решился отвлекать внимание Горбачева подобными мелочами. Анализируя возможности выхода страны из кризиса, Горбачев гипотетически описывал ситуацию, способную привести к военному перевороту, и ее последствия. Отпуск с президентом проводили: его жена, раздражавшая всю страну Раиса Максимовна, дочь Ирина, зять Андрей и внучка Настя. В отдельном домике жила охрана под командованием неотлучного Медведева, личный враг президента Игорь Борисов, повар и водители. В соседнем санатории жили: советник президента Шахназаров, стенографистка Ланина и несколько референтов. Президент приказал подготовить на завтра свой самолет ВВС 1. Его отпуск завершался, и он предполагал вернуться в Москву.

Около половины шестого вечера в кабинете раздался звонок телефона внутренней связи. Докладывал заместитель Медведева полковник Голенцов. Из Москвы приехала группа товарищей и просит их принять. Президент удивился: он никого не вызывал. Кто такие? Голенцов назвал: Шенин, Бакланов, Болдин и Варенников. Горбачев и Черняев переглянулись. Что же могло случиться, чтобы так бесцеремонно, нарушая строгую этику общения с главой государства, на Форос прибыла такая странная компания? Президент схватил трубку телефона прямой связи с Москвой. Телефон не работал. Напрасно Горбачев поднимал трубки многочисленных аппаратов прямой и экстренной правительственной связи. Вся связь была отключена. Сопровождаемый Черняевым, он вышел из кабинета, но прибывшая из Москвы делегация уже поднималась по лестнице. Ни Голенцов, ни выскочивший к воротам Медведев не могли не пропустить на территорию дачи своего начальника Плеханова. Увидев Плеханова и Генералова, Горбачев побледнел. «В чем дело, Олег Семенович? — встревоженно спросил он Шенина, — что случилось?» «Случилось, Михаил Сергеевич, случилось, — нервно ответил главный идеолог ЦК КПСС, — пройдемте в кабинет». Шипя и разбрасывая искры, загорелся бикфордов шнур, подсоединенный не знающими обстановки авантюристами к такому детонатору, которому вскоре суждено будет взорвать тысячелетнюю империю… Разговор в кабинете президента получился нервный. Начал Шенин. Обстановка критическая. Надо спасать страну и партию, а для этого немедленно объявить чрезвычайное положение. Немедленно. Горбачев взглянул на Бакланова. Тот кивнул головой: «Другого выхода нет». «Если Верховный Совет…» — начал было Горбачев, но Болдин — руководитель его собственного аппарата перебил Президента: «Ждать созыва Верховного Совета уже нет времени. Москва набита вооруженными боевиками. Готовится захват власти. Надо действовать незамедлительно». Шенин поддержал сообщника: «Верховный Совет дал все необходимые полномочия Горбачеву, чтобы тот мог сам ввести в стране режим чрезвычайного положения. Вот текст — его надо только подписать». Президент пробежал текст глазами. «Нет, — сказал он, — я этого не сделаю». «Вы — Президент, вы — Генеральный секретарь партии, — жестко произнес Бакланов, — и вы должны спасти страну на краю гибели». «Поймите, — ответил Горбачев, — так делать нельзя. Вы все погубите». «Что погубим? — зло спросил Шенин, — и так уже все погублено. И если еще что-то можно спасти, то только с помощью мер, которые мы предлагаем». «Как хотите, — твердо ответил Горбачев, — но я этого делать не буду». «Тогда уходи в отставку! — неожиданно заревел генерал Варенников, — погубил страну и еще сидит здесь, поучает!» Главком сухопутных сил громко, по-солдатски, выругался матом.

Президента взорвало. «Вы — мудаки! — по-русски заявил он присутствующим, — и я с вами больше говорить не намерен. Завтра я вернусь в Москву и поставлю вопрос о…» «Никуда ты не вернешься! — продолжал орать Варенников, — или ты сейчас уйдешь в отставку или…» «Успокойтесь, генерал, — раздраженно сказал Бакланов и обратился к Горбачеву: — Михаил Сергеевич, вы должны передать полномочия вице-президенту и подписать заявление об отставке». «Это кто же решил?» — поинтересовался Горбачев, стараясь выглядеть спокойным. Никто не ответил, не желая брать ответственности. Все отчаянно трусили. «Где Лукьянов? Где Крючков? Где Язов? — быстро стал задавать вопросы Горбачев, надеясь перехватить инициативу, — почему прилетели сюда вы, а не они?» «Вы подпишете Указ?» — вместо ответа спросил Бакланов. «Что с ним разговаривать! — снова заорал Варенников, — только время теряем. Пусть сидит здесь, если такой трус…» «Товарищ Варенников, — поморщился Шенин, — подождите. Дайте поговорить спокойно…» «Вы — авантюристы, — повысил голос президент, — если вы решили погубить себя, то и… с вами — это ваше дело. Но вы погубите страну и много людей. Все надо было делать на съезде…» «Нет, он не слышит, что ему говорят. — Так вы подпишете Указ?» — снова спросил Бакланов. «Если вы не согласны с моим мнением, — продолжал президент, — то должны были потребовать срочного созыва съезда и…»

«Он над вами издевается, — вставил слово Болдин, хорошо знавший привычки своего шефа, — он вас сейчас заговорит так, что вы забудете, ради чего приехали». «Так подпишешь ты Указ или нет? — снова рыкнул генеральский бас Варенникова, — или подписывай или пиши заявление об отставке!» «Нет, как хотите, но я вам ничего не подпишу, — твердо сказал Горбачев и добавил, — у вас Янаев — к нему и приставайте!» «Значит вы передаете свои полномочия Янаеву? — поинтересовался Бакланов. — Тогда подтвердите это письменно». «Все, — отрезал Горбачев, — я с вами больше разговаривать не намерен. Соедините меня по конференцсвязи с Лукьяновым, Язовым и Крючковым». Президент встал. Встали и все прибывшие, направляясь к выходу с красными от злости и возбуждения лицами. Президент выходил за ними, но путь ему преградил генерал Плеханов: «Посидите пока здесь».

Люди Плеханова собрали все средства президентской связи и погрузили их в машину. Туда же посадили и начальника охраны Медведева. Плеханов с завидной непринужденностью подошел к полковнику КГБ Быстрову, у которого находился кодовый чемодан президента, и, жестом предложив полковнику сесть в машину, взял чемодан из его рук. Этот чемодан или, как его называют на американский манер, «КЕЙС ПРЕЗИДЕНТА», содержал специальную аппаратуру для активации и постановки на боевой взвод ядерного оружия и программу шифрованных команд в ракетные части стратегического назначения, включая и подводные лодки. Сигнал, передаваемый этой аппаратурой, означал войну, а перехваченный противником, немедленно подставлял страну под ответный или упреждающий удар. После начала работы «КЕЙСА» время до атомной катастрофы начинало измеряться минутами. Где бы ни находился глава государства Горбачев, «КЕЙС» постоянно находился при нем. На всей территории СССР не было более важного и тщательнее охраняемого объекта. Полковник Быстров по уставу должен был умереть, но не передавать «КЕЙС» в чужие руки. Но порядки в бывшем управлении КГБ были таковы, что генерал Плеханов отобрал у своего подчиненного «КЕЙС», как будто в этом чемодане лежали термос с чаем и бутерброды. (Такие же «КЕЙСЫ» имелись у министра обороны маршала Язова и начальника генерального штаба генерала армии Моисеева. Их чемоданы охраняли полковники из ГРУ.)

После отъезда незваных гостей помощник Горбачева Черняев и полковник Голенцов, подойдя к воротам дачи, обнаружили там караул из незнакомых офицеров, получивших приказ никого с территории дачи не выпускать. Плеханов перед отъездом предупредил Голенцова, что район дачи оцеплен спецназом КГБ из Севастополя. Внутренние телефоны дачи также оказались отключенными. Но на даче оставался полковник Голенцов и 32 офицера охраны, вооруженные автоматами и пистолетами. Личный врач президента в домике обслуживающего персонала имел беседу с заместителем Плеханова — Генераловым, который убеждал Борисова составить медицинское заключение, свидетельствующее о недееспособности Горбачева. «Посильнее составьте, — советовал генерал, — Горбачев, видимо, скоро будет арестован. Медицинская справка ему пригодится…» Врач отказался, но в свою очередь спросил Генералова, что ему делать если кому-нибудь из оставшихся на даче понадобятся лекарства, которых нет в наличии. Может ли он съездить в Севастополь или хотя бы до ближайшего телефона, чтобы их заказать. «Нет, — твердо ответил Генералов, — отсюда никто не выйдет!» По дороге на аэродром Плеханов передал «КЕЙС» именно Генералову, а тот одному из своих подчиненных, даже не сообщив, что это за чемодан. Чемодан был слишком тяжелым, чтобы доставлять удовольствие, и офицер, зайдя в самолет, сунул его в отсек между туалетом и салонами.

Между тем в Москве события развивались своим чередом. В Кремле продолжалось совещание. Генеральный штаб передал оперативным дежурным в округа короткий сигнал, предупреждавший, что в ближайшие несколько часов возможно повышение степени готовности вооруженных сил. В принципе, в этом сигнале не было ничего особенного, если бы не договор с американцами, предусматривавший информирование друг друга о подобных мероприятиях. Сигнал был перехвачен разведкой США, о чем было немедленно доложено президенту. Президент Буш играл в гольф на лужайке своего дома в штате Мэн. Выслушав сообщение, что русские повышают готовность вооруженных сил, президент отреагировал вяло. «О’Кей, — сказал он, — держите меня в курсе, но ничего не предпринимайте». Возвращающиеся с дач москвичи были удивлены невиданно большим количеством патрулей ГАИ на дорогах, ведущих к столице. Вопреки обычной практике гаишники были вооружены автоматами. Буквально на каждом километре машины останавливались и осматривались. На удивленные вопросы следовал стереотипный ответ: «Разыскиваем машины в угоне»…

Около 10 часов вечера в Кремль вернулись посланные на горбачевскую дачу в Форосе. «Он отказался с нами разговаривать», — доложил Шенин. «Вот как? — удивился Крючков. — А с кем он будет разговаривать?» «С Вами, Язовым и Лукьяновым», — сообщил член Политбюро ЦК. Крючков поинтересовался — привезли ли они какие-нибудь документы, подписанные президентом? Нет, не привезли. Кто-то высказал мнение: не слетать ли к Горбачеву тем составом, о котором шла речь. «Слетаем, — согласился Крючков, но позднее. Сейчас уже поздно». Опять встал вопрос, что делать? Умный Лукьянов придумал замечательно: пока объявить Горбачева больным. Это даст возможность для маневрирования в любую сторону. «Даже в Кремлевскую стену», — сострил злой Варенников. Никто не смеялся: все хорошо знали правила подобных игр. Плеханов отвел своего шефа в сторону и доложил ему об обстановке в Форосе. Крючков слушал и кивал головой. За делами и волнениями Плеханов как-то забыл о «КЕЙСЕ» президента, а Крючков не вспомнил. Зато вспомнили, что в Москве остался прессатташе Горбачева Игнатенко и неплохо было бы установить за ним наблюдение…

Около полуночи доставили Бессмертных, вынутого прямо из леса, где министр иностранных дел собирал чернику. Своей быстрой карьерой Бессмертных был во многом обязан Крючкову. Впрочем, весь МИД был отчасти филиалом КГБ, отчасти — ГРУ. Бессмертных был из крючковского филиала. Осмотрев встревоженным взглядом присутствующих, Бессмертных спросил, что случилось. Серьезно заболел Горбачев, сказали ему. Где он? На даче в Форосе. Инсульт или инфаркт — точно неизвестно. Медицинское заключение будет позднее — тогда узнаем точно. Туда уже летали Бакланов и Шенин. Раиса Максимовна в полуобморочном состоянии. Даже Володе Медведеву стало плохо — пришлось привезти его в Москву. Крючков отвел Бессмертных в другую комнату и сообщил о планах введения в стране чрезвычайного положения. Он показал министру список комитета, где уже стояла его фамилия, и попросил расписаться. У Бессмертных потемнело в глазах. «Это необходимо, — пояснил Крючков. — Известные силы ждут только известия о болезни или смерти Горбачева, чтобы насильственным путем захватить власть». Бессмертных стал просить вычеркнуть его фамилию. Ему нужно руководить дипломатической службой, а не заседать в комитетах. Крючков пристально на него посмотрел, подумал и вычеркнул.

Бессмертных поехал к себе в Министерство. Еще по дороге почувствовал себя плохо. В кабинете лег на жесткий кожаный диван, стоявший там еще со времен Громыко. Начались печеночные колики. Приехал врач из лечебно-оздоровительного объединения при кабинете министров СССР. Сделал укол, предложил госпитализировать. От госпитализации Бессмертных отказался, но попросил больничный… Бикфордов шнур продолжал гореть, приближая огонь к мощному детонатору. Около часа ночи уехали Лукьянов и Язов. Затем Шенин, Бакланов и Павлов. Янаев и Крючков остались в Кремле. Самонадеянные, привыкшие к безграничной власти, деградировавшие до полного ничтожества, они не подозревали, что взрывчатка, которой они хотели взорвать страну, подложена под них самих. Их время давно ушло, но они не понимали этого. Они не понимали и того, что более молодые и энергичные общественные силы страны могут оказаться и умнее, и хитрее их, что они, желая поймать своих противников врасплох, сами идут в подготовленный для них капкан. Они не понимали, что их мотивы и реакции понятны и легко прогнозируемы, как реакция пса, которому наступают на хвост, чтобы получить повод его пристрелить. Отрезанные дубовыми стенами своих кабинетов от жизни и истинной информации, не зная ни фактического соотношения сил в стране, ни настроений народа, не зная даже толком собственных сил, они были обречены…

Ровно в час ночи заработали телетайпы ЦК КПСС, КГБ и Министерства Обороны.

«Совершенно секретно. Копий не снимать. № 36/3. 19 августа 1991 года. Всем секретарям республиканских ЦК, первым секретарям областных и краевых комитетов КПСС. В связи с введением в стране чрезвычайного положения и образованием Государственного Комитета по Чрезвычайному положению (ГКЧП) важнейшей задачей партийных комитетов всех уровней является обеспечение содействия претворению в жизнь решений ГКЧП, созданию на местах комиссий по чрезвычайному положению, срыву митингов и демонстраций, направленных против мероприятий ГКЧП, разъяснению трудящимся необходимости принятых мер и мобилизации их на созидательный труд. Всем коммунистам выявлять и передавать в руки правоохранительных органов лиц, зарекомендовавших себя антисоциалистической и деструктивной деятельностью, а также оказывать содействие органам МВД, КГБ и Прокуратуры СССР по розыску антисоциальных и уголовных элементов. Организовать для этой цели рабочие дружины.

Член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС О. С. Шенин.

Секретариат ЦК КПСС».

«Секретно. Генеральный Штаб Вооруженных Сил СССР.

Шифротелеграмма № 8825.

Заместителям министра обороны СССР (всем); Главнокомандующим войсками направлений и Дальнего Востока (всем); Командующему Воздушно-десантными войсками; Командующим группами войск, войсками округов и флотов (всем); Начальникам Главных и Центральных управлений Министерства обороны СССР.

В связи с обострившейся внутриполитической обстановкой в стране ПРИКАЗЫВАЮ:

Объединения, соединения, части и учреждения всех видов Вооруженных Сил СССР на территории СССР привести в боевую готовность повышенную. Руководящий состав округов, флотов, армий, флотилий, корпусов, эскадр, соединений и учреждений из отпусков отозвать… Постоянно отслеживать обстановку в районах ответственности и принимать безотлагательные меры по наведению должного порядка. Организовать взаимодействие со здоровыми силами местных органов власти, с органами КГБ СССР и МВД СССР. О всех случаях изменения общественного порядка и противоправных действий немедленно докладывать по командной линии штабов и линии оперативных дежурных. В городах МОСКВА и ЛЕНИНГРАД комендантами гарнизонов назначить командующих войсками военных округов, в остальных гарнизонах — начальников гарнизонов.

Министр обороны СССР маршал Советского Союза Д. Язов».

«Секретно. Снятие копий запрещается. Подлежит возврату в 4-й отдел 1-го Управления ГШ ВС.

Исходящая шифротелеграмма № 8826.

Заместителям министра обороны СССР; Главнокомандующим войсками направлений и Дальнего Востока; Командующим войсками военных округов, флотами; Командующему ВДВ.

В целях консолидации всех здоровых сил общества по сохранению Союза Министр обороны СССР ПРИКАЗАЛ:

Резко активизировать работу по разъяснению военнослужащим, служащим Советской Армии и местному населению истинных замыслов оппозиции, направленных на дезинформацию и раскол общества, дестабилизацию обстановки в стране, на компрометацию и развал армии. Принять решительные меры по пресечению агитации среди военнослужащих, не допускать проникновения агитаторов и подстрекателей на территории воинских частей, учреждений и на корабли. В целях перекрытия каналов поступления информации и агитации, направленных против мер, принимаемых ГКЧП, учесть и при необходимости взять под охрану все объекты технических средств передачи информации независимо от их ведомственной принадлежности (телевидение, радио, звуковещательные станции, средства связи МПС, гидрометеослужбы, Диспетчерские пункты метрополитена, таксопарков и другие). Максимально использовать все средства и методы работы по разъяснению правильности проводимых ГКЧП мер по стабилизации обстановки в стране, а также воспитания личного состава частей, подразделений и учреждений в духе патриотизма и их ответственности за судьбу Советского Союза. Постоянно поддерживать высокую степень готовности соединений, частей и подразделений к решению задач в условиях чрезвычайного положения и экстремальных ситуациях. № 312/27.

Начальник Генерального Штаба Вооруженных Сил СССР

Генерал армии М. Моисеев

«Совершенно секретно. Копий не снимать.

Председателям республиканских комитетов государственной безопасности, Начальникам областных и краевых управлений КГБ, Начальникам УКГБ Москвы и Ленинграда…

В связи с введением в стране режима чрезвычайного положения вскрыть секретные пакеты с пометкой ЧП и, взаимодействуя с органами МВД СССР, партийными комитетами и здоровыми силами общества, принять меры по интернированию лиц, указанных в списках. Оперативно и четко реагировать на сигналы трудящихся по выявлению и изъятию лиц, замеченных в антисоциалистических настроениях, лиц, ранее отбывавших наказания по ст. 70 и 190-прим. УК РСФСР или по соответствующим статьям союзных республик… Находиться в готовности к принятию аналогичных мер к лицам, списки которых будут направлены к вам по каналам телесвязи… Личный состав управления и служб до особого распоряжения перевести на круглосуточный режим работы… объявить всему личному составу о повышении зарплаты в четыре раза… Крючков, Грушко».

В начале второго часа ночи президент Всесоюзной телерадио компании Леонид Кравченко был разбужен длинным и властным звонком в дверь. В подъезде дома всегда сидел дежурный милиционер и обычно о всех визитах предупреждал Кравченко по внутреннему телефону. Последнее время Кравченко подвергался яростной критике и даже угрозам за свою слишком «верноподданическую» политику на телевидении. В передвижениях по городу его даже сопровождала охрана, выделенная генералом Плехановым. Холодея от страха, Кравченко открыл дверь. Его срочно вызывали в Кремль. Машина у подъезда. В Кремле его приняли Крючков и Янаев. Кравченко обратил внимание, что вице-президент сидит в дымчатых очках, а Крючков очень бледен. В двух словах ему объяснили обстановку. Президент тяжело заболел. Антигосударственные и антисоветские силы хотят воспользоваться этим, чтобы свергнуть существующий строй. Поэтому в стране вводится режим чрезвычайного положения, главным образом, для спасения Союза. Вот пакет документов, которые Кравченко с шести утра должен объявить по всем каналам телевидения и радио. Все каналы перекрыть. Передавать только текст этих документов и классическую музыку, ожидая распоряжений. В студию ехать немедленно. По дороге один комплект документов просьба закинуть в ТАСС.

Крючков отдал приказ с шести часов утра начать глушение западных станций. Его начали отговаривать, убеждая, что сразу это делать нецелесообразно. Надо подождать реакции Запада и не бросать ему с первых же минут столь недвусмысленный вызов. Пока шла дискуссия на эту тему, выяснилось, что станции глушения, по крайней мере в Москве, выведены из строя, все оборудование разворовано. Это конечно, — не беда — можно использовать армейские средства РПД… На другом конце Земли президент США Буш, закончив свою традиционную прогулку верхом, принимал душ, когда его вызвали к телефону. Накинув халат, президент взял трубку и услышал голос генерала Пауэлла — председателя Объединенного Комитета Начальников Штабов Вооруженных Сил США: «Похоже, что в России что-то происходит, сэр. Такое впечатление, что там заработали сразу все телетайпы закрытой связи и резко возрос уровень радиообмена. Может быть, ткнуть моих ребят в бок, чтобы они не так крепко спали?» Президент пообещал связаться с госсекретарем Бейкером, прояснить обстановку по дипломатическим каналам, а затем дать указания. Однако не сделал ни того, ни другого. Настоящие президенты всегда знают гораздо больше своих генералов…

В два часа ночи Кантемировская и Таманская дивизии были подняты по тревоге. В слепящем свете прожекторов и фар открывались тяжелые ворота ангаров и гаражей, ревели моторы танков и бронетранспортеров. Никто ничего не знал толком. Поступил приказ идти на Москву. Задача, не раз проработанная на штабных и командных учениях и достаточно часто выполняемая на практике в послевоенной истории прославленных дивизий. На этот раз неразбериха началась сразу. Грузить или нет боезапас. Поступил приказ — наоборот — выгрузить, если он есть. Выдавать ли боевые патроны к табельному оружию? Брать ли с собой части химзащиты и санитарные подразделения? Выяснилось, что Генеральный штаб эти вопросы не проработал. Подразделениям в страшной спешке ставилась задача «по оседланию» московских улиц. Тверская. Что за Тверская? Бывшая ул. Горького. Калининский проспект, Арбат, Краснопресненский мост. Конечно, Кремль. Красная и Манежная площади. Что случилось? Слухи летели по ротам и батальонам: убит президент, в столице антисоветское восстание, сброшен американский десант. Тогда почему идем без боезапаса? Боезапас подвезут в Москву. Главное сейчас взять под контроль Кремль и другие правительственные здания. Штаб дивизии знал немногим больше. «Оседлать магистрали» и «противостоять действиям». Через 20 минут (вместо положенных восьми) танки и бронетранспортеры выехали на шоссе. Короткие команды, заглушенные грохотом двигателей, и две гвардейские танковые дивизии устремились к Москве.

Сигнал боевой тревоги сорвал с коек солдат и офицеров Тульской воздушно-десантной дивизии. Огромные транспортные самолеты, прогревая моторы, раскрыли свои гигантские грузовые люки, поглощая поток людей в полном боевом снаряжении и технику. Приказ гласил: высадиться на подмосковном аэродроме Кубинка и ждать дальнейших приказаний. Генерал-майор Лебедь успокаивал офицеров своего штаба — обычные учения. Такое бывало уже не раз. Рязанская дивизия ВДВ, Псковская дивизия ВДВ, Витебская дивизия ВДВ, подчиненная КГБ, ОМОНы, спецназы, боевые группы по борьбе с терроризмом, голубые, черные, краповые и зеленые береты разбегались на боевые посты, перекрывая, оседлывая, охватывая, блокируя, контролируя…

Начальники пограничных секторов и отрядов вскрывали секретные пакеты. В пограничных районах вводился особый режим, означающий закрытие границ. В пакетах оказались и списки лиц, подлежащих немедленному задержанию в силу особого статуса пограничных зон. Пограничные зоны СССР своей общей площадью превышают территорию всей Европы. Для управления этой территорией при КГБ существовала почти миллионная армия пограничников, вымуштрованных столь же тщательно, как и их свирепые овчарки. Зазвенели телефоны, заработала связь. Под лай овчарок заставы поднимались «в ружье!»… Спавший в своем служебном кабинете командующий войсками Московского Военного округа генерал-полковник Калинин был разбужен порученцем. Из КГБ прибыли бланки, он должен расписаться в получении. «Что за бланки?» — не сразу понял генерал-полковник. Одна пачка лежала уже на его столе. Калинин вскрыл ее и вынул лист бумаги:

Распоряжение коменданта г. Москвы об административном аресте

В соответствии со ст. 9 Закона Союза Советских Социалистических Республик «О правовом режиме чрезвычайного положения» санкционируется административный арест гражданина _ сроком на тридцать суток.

Комендант г. Москвы генерал-полковник Н. Калинин. 19 августа 1991 года.

Генерала удивило, что на бланках уже стоит его подпись и печать…

Начальник Управления КГБ по Москве и Московской области генерал Прилуков с радостью потирал руки. Все секретные пакеты были уже вскрыты, списки распечатаны, райотделы оповещены. Собрав своих заместителей и начальников отделов, Прилуков обратился к ним с краткой, но проникновенной речью. Перестройка, слава Богу, закончилась. Впрочем, пояснил он, перестройка закончилась еще в 1987 году, а затем началась махровая контрреволюция. Поздравив своих подчиненных с повышением окладов, генерал выразил надежду, что они будут действовать с той же решительностью и беспощадностью, что и в былые времена. Феликс Эдмундович с гордостью смотрел со стены на продолжателей своего великого дела…

В Ленинграде первый секретарь обкома Борис Гидаспов уже несколько суток не покидал своего кабинета в штабе революции — Смольном, выполняя директивы Шенина по сортировке и уничтожению секретных документов. Около четырех часов ночи Гидаспову доложили расшифрованную телеграмму из ЦК КПСС. Гидаспов ждал этого часа давно, нагнетая обстановку в городе всеми средствами: через контролируемую им программу «600 секунд», через свой официоз «Ленинградскую правду», через финансируемую обкомом антисемитскую газету «Народное слово». Чтобы подготовить народ к этому светлому дню, он лично дал распоряжение опубликовать «Слово к народу» в «Ленинградской правде» и приказал создать новую «Народную правду», поскольку газета «Народное слово», погрязшее в жидоборстве, уже не отвечала нуждам момента…

Вместе с циркулярными документами из Москвы прислали и список лиц, из которых необходимо сформировать в Ленинграде комиссию по чрезвычайному положению. Кроме самого себя и командующего округом Гидаспов с удивлением увидел в списке фамилии вице-мэра города Щербакова и председателя облсовета Ярова. Однако вспомнив, что первый является до сих пор контр-адмиралом действительной службы, а второй до недавнего времени был членом бюро обкома, подавил в душе сомнения. (Списки в Москве составлялись в страшной спешке с включением туда порой, совершенно случайных сомнительных личностей, которых удавалось вспомнить по ходу дела.) Вместе с директивой от Шенина пришла директива от ЦК РКП «всячески оказывать содействие всем мероприятиям ГКЧП». Однако у Купцова и Зюганова хватило ума или не хватило храбрости, но подписей своих под директивой они не поставили. В конце документа стояло: Секретариат ЦК РКП.

Несколько минут Гидаспов обдумывал ситуацию. Мэр города Собчак в Москве. Контр-адмирал Щербаков — вице-мэр — отдыхает на юге. Это хорошо. Приказав своему идеологу Белову собрать на 11 утра бюро обкома, Гидаспов снял трубку и позвонил в штаб Ленинградского военного округа. Командующий округом генерал-полковник Самсонов был немногословен. Да, округ приведен в повышенную боевую готовность. Больше он пока ничего не знает. Связь работает. Он ждет приказов из Москвы. Секретарь обкома позвонил начальнику управления КГБ города генералу Куркову. Ему ответили, что генерала нет на месте — он дома. Гидаспов набрал домашний телефон. Молодой женский голос сообщил, что товарищ Курков на даче, откуда отправится прямо на службу. Кипучая энергия Гидаспова не находила выхода. Он не понимал, почему в такую ночь — ночь великой реставрации — кого-то нет на месте, а кто-то так вяло реагирует. Неужели нельзя было все подготовить более организованно?

В Киеве первый секретарь ЦК Компартии Украины Гуренко также находился на своем боевом посту. Получив шифрограмму Шенина, Гуренко облегченно вздохнул. Последнее время все работники аппарата ЦК ходили встревоженные и нервные, как собаки перед землетрясением — чуяли беду, а откуда она придет, не знали. Гуренко сразу стал звонить председателю Верховного Совета Украины Кравчуку. Тот спал, а дежурный референт отказался его будить. Авторитет ЦК уже слишком пал. Гуренко пытался объяснить ему ситуацию, но референт не понимал ничего. Кравчук любил поспать и все его подчиненные знали это. Никто не умрет, если подождем до утра. Гуренко стал звонить командующему округом генерал-полковнику Чичеватову. Ответил какой-то полковник — заместитель оперативного дежурного. Оказалось, что командующий на рыбалке вместе со своим начальником штаба. Кто остался за него? Командующий воздушной армией генерал Морозов, но он на учениях, оперативная связь занята. Генерал Чичеватов — преемник Громова — на рыбалке не был. Получив шифротелеграммы от Язова и Моисеева, он приказал ни с кем себя не соединять и, запершись в кабинете, обдумывал со своим начальником штаба ситуацию. Решили выполнить букву приказа и ввести в округе повышенную готовность. Пока не предпринимать ничего. На 8 утра командующий приказал собрать Военный совет…

В шесть часов утра по Московскому времени, как обычно, заработали радио и телестанции Советского Союза. Одновременно с этим, пугая спешащих на работу людей и создавая мертвые транспортные пробки, в Москву ворвались танки Таманской и Кантемировской дивизии. С миллионов телеэкранов, из динамиков приемников и трансляционных точек, из громкоговорителей на площадях и улицах гигантского города в непрерывной записи лился поток сообщений, обрушиваясь на людей как водопад. «Обращение советского руководства. В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР и переходом в соответствии со статьей 127, пункт 7 Конституции СССР полномочий Президента Союза СССР вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу, в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной гражданской конфронтации, хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитета, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества, исходя из результатов всенародного референдума о сохранении Союза Советских Социалистических Республик, руководствуясь жизненно-важными интересами народов нашей Родины, всех советских людей, заявляем:

1. В соответствии со статьей 127, пункта 3 Конституции СССР и статьей 2 Закона СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения», и идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечению законности и порядка, ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР на срок шесть месяцев с 4 часов по Московскому времени 19 августа 1991 года.

2. Установить, что на всей территории СССР безусловное верховенство имеют Конституция СССР и законы Союза ССР.

3. Для управления страной и эффективного осуществления режима чрезвычайного положения образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР) в следующем составе:

БАКЛАНОВ, первый заместитель председателя Совета обороны СССР.

КРЮЧКОВ, председатель КГБ СССР.

ПАВЛОВ, премьер-министр СССР.

ПУГО, министр внутренних дел СССР.

СТАРОДУБЦЕВ, председатель Крестьянского союза СССР.

ТИЗЯКОВ, президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР.

ЯЗОВ, министр обороны СССР.

ЯНАЕВ, исполняющий обязанности Президента СССР.

4. Установить, что решения ГКЧП СССР обязательны для неукоснительного исполнения всеми органами власти и управления, должностными лицами и гражданами на всей территории СССР.

Москва, 18 августа 1991 года».

Люди собирались толпами у громкоговорителей, у автомобильных приемников, возле случайных прохожих, имевших с собой транзисторы. Мимо потоком шли танки и БТРы. Стволы орудий и пулеметов грозно смотрели в окна домов. Покрытые камуфляжными пятнами боевые машины, черные шлемы танкистов, пятнистые маскхалаты и комбинезоны, рев моторов, белые дымки выхлопов — все это какой-то страшной фантастикой выглядело на солнечных улицах города. А громкоговорители продолжали надрываться: «Обращение к советскому народу». Все читающие до этого «Слово к народу» уловили знакомые фразы: «Соотечественники, граждане Советского Союза! В тяжкий критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся к вам. Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность. Начатая по инициативе Михаила Сергеевича Горбачева политика реформ… в силу ряда причин зашла в тупик… Власть на всех уровнях потеряла доверие населения… Насаждается злобное глумление над всеми институтами государства, страна по существу становится неуправляемой… Визг гусениц на поворотах, перепаханный асфальт, стоящие без движения трамваи, троллейбусы и автобусы. Танки быстро занимают указанные позиции. Также быстро и четко они действовали в 1968 в Праге и в 1989 в Кабуле. Теперь они оккуппируют собственную столицу. Толпы у громкоговорителей растут. Многие даже забыли думать о работе. Что с Горбачевым? Где Президент? Толпу пронизывает слух: убили. Кто-то уже слушал Би-Би-Си: нет не убили, умер сам от инфаркта. А что за ГКЧП? Многие не могут выговорить, плюются. Помои продолжают литься грязным потоком в уши людей: «Постановление № 1 Государственного Комитета по Чрезвычайному положению в СССР…

1. Всем органам власти и управления Союза ССР, союзных и автономных республик, краев, областей, городов, эайонов, поселков и сел обеспечить неукоснительное соблюіение режима чрезвычайного положения в соответствии с… постановлениями ГКЧП. В случаях неспособности обеспечить выполнение этого режима полномочия соответствующих эрганов власти и управления приостанавливаются, а осуществление их функции возлагается на лиц, специально уполномоченных ГКЧП…»

Огромные толпы уже запрудили улицы. Люди лезут на танки, спрашивают солдат и офицеров, что случилось. Никто из них ничего не знает. Где Горбачев, что с ним? Никто ничего не знает. Приказано было войти в Москву и встать вот на этом месте, где стоим. Командиры танковых батальонов даже не знают, где их дивизионные штабы, которые заблудились где-то в лабиринте московских улиц. Связь в городе работает плохо. Зажатые бастионами домов танки чувствуют себя неуютно. Из любого окна в любой момент может вылететь бутылка с горючей смесью, а то и граната. Их предупреждали о боевиках с гранатометами и «Стингерами» и бросили в Москву без боезапаса. Сквозь шум толпы, урчание работающих на холостом ходу танковых двигателей, продолжает что-то капать и литься из громкоговорителей:

«…4. Приостановить деятельность политических партий, общественных организаций и массовых движений… Проведение митингов, уличных шествий, демонстраций, а также забастовок не допускается. В необходимых случаях вводить комендантский час, патрулирование территории, осуществлять досмотр, принимать меры по усилению пограничного и таможенного режимов… Решительно пресекать распространение подстрекательских слухов, действий, провоцирующих нарушение правопорядка, неповиновение должностным лицам, обеспечивающим соблюдение режима чрезвычайного положения…»

На заводах и в учреждениях закончилась ночная смена. Люди хлынули на улицы. Где президент? Убит, арестован, умер, убежал в Штаты, погиб при катастрофе. Появляются портреты Горбачева. Горбачев — разочаровавший всех, предмет насмешек и анекдотов, политик с нулевым рейтингом, которому давно уже никто не верил и не доверял, вдруг сплотил своим именем народ. «Горбачев! Горбачев!» — скандирует толпа в стихийном протесте против случившегося. Люди еще толком не поняли, что произошло, но мерзкое звучание фраз из репродукторов напомнило всем о временах, возвращения которых не желает никто. Горбачева убили за то, что он хотел уничтожить эту гнусную систему. Верните нам нашего президента!

«… 8. Установить контроль над средствами массовой информации, возложив его осуществление на специально создаваемый орган при ГКЧП…»

В Архангельском — резиденции президента России — Борис Ельцин и группа его сотрудников слушали поток сообщений по радио. Среди них были и мэры Москвы и Ленинграда — Попов и Собчак. «Все ясно, — сказал Ельцин со своей странной улыбкой. — Началось…» Попытки связаться с Горбачевым ни к чему не привели. Линия правительственной связи не работала. Было решено пробиваться в здание правительства России на Краснопресненской набережной и действовать по обстановке. Охрана проверяла оружие. Она не собиралась сдавать своего президента, как сдали своего мордастые гебисты генерала Медведева. Около 8 часов утра машина Ельцина выехала в Москву. Впереди и сзади, включив сирены, неслись машины с охраной, откровенно выставив автоматы наружу. Лавируя между танками — на Москву лавиной продолжала двигаться бронетехника — кавалькада въехала в Москву и под вой сирен, мимо молчаливо стоящих танков и безразличных солдат, направилась к «Белому Дому» России, которому вскоре суждено будет стать самым знаменитым зданием в мире.

В Ленинграде первый секретарь обкома Борис Гидаспов, слушая сообщения по радио, даже закрыл глаза от удовольствия, как будто из репродукторов лилась райская музыка. Взглянув на часы и увидев, что уже 8 часов утра, он понял, что больше не вправе сидеть вот так в Смольном, ничего не предпринимая. Машина первого секретаря выскочила из ворот Смольного и помчалась в штаб военного округа. Генерал-полковник Самсонов встретил его без всякого восторга.

Да, он начнет действовать, если в городе начнутся беспорядки и акты насилия. В его распоряжении есть достаточно сил и средств. А зачем он сейчас будет нагнетать обстановку, если все спокойно. В полученных им приказах нет ни слова о том, что он должен пугать армией народ. Но в стране объявлено чрезвычайное положение! — настаивал Гидаспов, — о нем надо хотя бы объявить!» Зачем? Москва уже два часа ничем другим не занимается, как объявляет. И вообще неизвестно, на чрезвычайном положении город или нет. В указе сказано: в ряде местностей СССР. А о Ленинграде ни слова. В этот момент к ним присоединился начальник управления КГБ Курков. К великому удивлению Гидаспова чекист поддержал Самсонова. «Вы с ума что ли посходили оба? — зло спросил Гидаспов. — На этот счет есть специальное постановление ЦК КПСС, а вы не объявляете в городе чрезвычайное положение?» «А почему собственно это должен делать я, — не сдавался генерал-полковник, — вы секретарь обкома, вы и объявляйте!» «Товарищ Самсонов, — играя своими змеиными улыбками, произнес Гидаспов, — вы член бюро обкома. Я не понимаю вашей позиции. Вы назначены комендантом города, вы и должны объявить населению о чрезвычайном положении».

Гидаспов совал Самсонову уже готовый текст, грозил позвонить самому Шляге, но командующий округом и его заместитель генерал-майор Миронов держались твердо. Курков сидел молча, дав только короткую справку, что он подчиняется председателю КГБ РСФСР генералу Иваненко, а тот пока никаких распоряжений не давал. Подъехал и Крамарев — начальник УВД Ленинграда. Тот также заявил, что он подчинен министру внутренних дел России Баранникову и ничьих других приказов выполнять не будет. Налицо был явный саботаж. Взбешенный секретарь, пообещав с одной из своих зловещих улыбок, сделать «оргвыводы», уехал в Смольный. Все понимали, что сейчас Гидаспов будет названивать в Москву, и не ошиблись. Примерно в половине десятого Самсонову позвонил заместитель министра обороны Говоров и приказал зачитать гидасповский текст. Генерал-полковник побагровел. Сейчас он зачитает текст и будет отвечать за все, что произойдет в городе после этого. Он уже ненавидел этих хитрожопых партаппаратчиков. Гидаспов, конечно, выкрутится, как выкручивался до сих пор, и все шишки полетят на армию, которая, естественно, будет одна во всем виновата. В 10 часов утра звенящим от волнения голосом генерал-полковник Самсонов зачитал по городской радиотрансляционной сети гидасповский текст, слегка его изменив. С самого начала в словах командующего звучали какие-то оправдательные нотки: «Товарищи! В связи с введением на территории Советского Союза чрезвычайного положения на меня, как на командующего войсками Ленинградского военного округа, возложены обязанности военного коменданта города Ленинграда».

Пересказав далее своими словами заявление ГКЧП, где чисто гидасповским нововведением было запрещение увольняться с работы по собственному желанию, генерал перечислил созданную для управления городом комиссию по чрезвычайному положению: Самсонов, Щербаков, Храмцов, Яров, Гидаспов, Викторов, Курков, Саввин. Анатолия Собчака в комиссии не было, но был его ближайший заместитель Щербаков. Это удивляло, но вместе с тем и успокаивало возбужденных ленинградцев, которые, бросая работу, стали толпами собираться на улицах, стихийно формируясь в колонны и направляясь к Мариинскому дворцу — резиденции Ленсовета и мэрии. Гидаспов снова стал звонить Самсонову, требуя ввода войск на улицы города. Самсонов потребовал письменного распоряжения. Гидаспов бросил трубку и стал звонить морскому начальнику ВМБ Ленинграда вице-адмиралу Селиванову. Адмирал сообщил Гидаспову, что вообще не в курсе дела — у него нет никаких распоряжений. Надо обращаться к командующему флотом адмиралу Иванову в Калининграде. Гидаспов пробовал уговорить адмирала вывести на улицы хотя бы морские училища города и учебные отряды Кронштадта, как в 1917 году. Адмирал заверил секретаря обкома, что просто не имеет права этого делать — он так, администратор, вроде завхоза. Гидаспов снова позвонил Куркову, но оказалось, что генерал на совещании и подойти не может. Потеряв терпение, шеф боевого питерского обкома связался по спецсвязи с Шениным и сообщил, что город саботирует все указания из Москвы. Шенин пообещал принять срочные меры…

Но если в Ленинграде дела шли на удивление вяло из-за явного нежелания должностных лиц брать на себя какую-то ответственность в столь непонятной обстановке, то подобным образом события развивались далеко не везде. В недалеком Пскове ни у кого сомнений не было. Местные обком и горком партии, дружно взаимодействуя с командованием гарнизона, быстро задавили слабые советы, провели аресты, разогнав хилую демонстрацию, и даже предложили в верноподданическом порыве к ГКЧП послать знаменитую Псковскую дивизию в поход на Ленинград, чтобы расшевелить нерешительного генерала Самсонова… Еще круче события развивались в Самаре. Командующий Приволжско-Уральским военным округом знаменитый генерал-полковник Макашов — друг Саддама Хусейна и оскандалившийся кандидат в российские президенты — понял, что его час настал. Территория округа была огромной, охватывая пространство от Свердловска до Нижнего Новгорода. Не тратя времени на консультации с обкомами — Макашов хорошо знал цену этим разжиревшим трусам — командующий округом стал действовать с той быстротой и решительностью, которые неоднократно подчеркивались в его служебных характеристиках. В Самару сходу ворвались танки и боевые машины пехоты, имевшие на борту полный боезапас. Пилоты бомбардировщиков и истребителей заняли места в кабинах в пятнадцатиминутной готовности к взлету. Игнорируя КГБ и МВД, Макашов сам распорядился о необходимых арестах и интернированиях. Камуфлированные десантные «джипы», набитые спецназом, ринулись по улицам Самары по указанным адресам. Облачившись в пятнистый комбинезон, сопя от нетерпения и возбуждения, Макашов, не доверяя столь важного дела штабным, лично продиктовал свой приказ № 337, который, растиражированный в тысячах экземпляров, полетел во все города огромного округа. Приказ гласил:

«1. Всеми формами работы среди военнослужащих разъяснять политику ГКЧП по спасению страны.

2. Эмиссаров, космополитов, предателей Родины, Союза задерживать, проводить допрос, сдавать правоохранительным органам.

3. Усилить патриотическую работу среди солдат, офицеров. Основная теоретическая база для работы «Слово к народу» в «Советской России».

4. Продолжать поддерживать высокую боевую готовность, подготовить технику и вооружение к боевым действиям».

Кризисы всегда рождают Наполеонов… В Киеве первый секретарь ЦК КПУ Гуренко, возбужденный влетел в кабинет председателя Верховного Совета Украины Кравчука. На номенклатурном лице Кравчука — в недавнем прошлом крупного партийного функционера — появилось надменное выражение гетмана Скоропадского, на губах заиграла улыбка Петлюры, в глазах зажегся огонь Степана Бандеры. «Москва пусть там делает, что хочет. Нас это не касаемо». Гуренко взорвался: «Как это не касается?! Как это не касается, если есть постановление ЦК КПСС!» «Кто подписал?» — поинтересовался Кравчук. Помявшись, Гуренко продал Шенина, назвав его фамилию. «Кто такой?» — спросил Кравчук, хотя отлично знал. Гуренко стал сбивчиво объяснять. «Не-е, — протянул Кравчук, — такие документы должен подписывать Генеральный секретарь, а не какая-то шпана». Гуренко помчался в ЦК и стал звонить в республиканское КГБ. Его бодро заверили, что все касающееся поддержания строгого порядка будет сделано. Командующий округом генерал-полковник Чичеватов долго не мог понять, что от него хочет партийный босс Украины. Он не получал никаких указаний из Министерства обороны о введении войск в Киев или какие-либо другие города республики. У него есть приказ повысить боевую готовность войск. Она повышена. Вот и все. В отчаяньи Гуренко позвонил в Москву Шенину. Тот заверил его, что меры будут приняты…

В Риге командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Кузьмин, закончив изучение прибывших ночью документов, выругался и выпил стакан коньяка. Ему предписывалось взять на себя всю исполнительную власть членов правительства. Затем он должен был восстановить прежние структуры власти во главе с центральными комитетами компартии на платформе КПСС. После январских событий, когда его сделали козлом отпущения за действия, в которых его подчиненные практически не участвовали, он стал и умнее, и хитрее. Штурмовать парламенты, окруженные тысячами вооруженных людей и бетонными заграждениями — это значит развернуть в центрах Риги, Таллинна и Вильнюса настоящее сражение с тысячами жертв и огромными разрушениями. Что в конце концов, с ним сделают? Снимут с должности? Пусть снимают, но он не намерен ничего предпринимать. Связавшись по телефону с президентами Эстонии и Литвы, а также с Председателем Верховного Совета Латвии, генерал уведомил их, что он получил приказ взять на себя всю полноту исполнительной власти в республиках. Со свойственной прибалтам сдержанностью генералу ответили, что это решение незаконно и они будут протестовать. Кузьмин вздохнул и повесил трубку. Затем командующий дал приказ по всем частям округа: не выпускать ни одного военнослужащего за пределы гарнизона без его личного разрешения…

В Соединенных Штатах президент был поднят с постели. «В Москве переворот. Президент Горбачев либо убит, либо отстранен от власти». Вертолет быстро совершил посадку на лужайке перед Белым Домом. Президент вышел из него прямо на жерла телекамер и микрофонов целой толпы журналистов. «Как вы относитесь к произошедшему в СССР, г-н Президент?» «Я удручен», — последовал ответ. «Как вы оцениваете это событие?» Идя своим быстрым, упругим шагом через толпу корреспондентов, Буш неожиданно остановился. «Это переворот, — твердо сказал он и, помолчав секунду, добавил со своей знаменитой улыбкой, — но не все перевороты бывают удачными». То, что обычно осторожный в выражениях Буш сделал сразу столь резкое заявление, удивило многих, хорошо знавших президента Соединенных Штатов…

В Москве Председатель КГБ СССР Крючков мучился от чувства какой-то неосознанной неудовлетворенности. Конечно, нужно было дать приказ об аресте Ельцина и всей его компании. И он этот приказ отдал, но оказалось, что это легче сказать, чем сделать. Дело в том, что за последние десятилетия славные чекисты деградировали, как и все общество, а пожалуй даже и сильнее. Имея постоянно дело с диссидентами, евреями-отказниками, валютчиками и контрабандитами, чекисты приобрели невероятный апломб, цинизм и нахальство, но совершенно растеряли бойцовские качества. Одно дело идти вшестером обыскивать и арестовывать какого-нибудь бородатого очкарика за чтение Солженицына, а потом год кормиться на его следственном деле, другое — идти арестовывать человека, которого охраняют три сотни обученных головорезов, вооруженных, по уверениям самого Крючкова, гранатометами и «Стингерами». Никому не хотелось, да и было некому. Для подобной операции нужно было человек 500 минимум, обученных и вооруженных до зубов. Бой должен был стать ожесточенным и с совершенно непрогнозируемыми результатами. Тут бы «Альфа» не справилась из-за своей малочисленности. Кроме того, «Альфа» сидела на всякий случай прямо на Лубянке, поскольку Крючков не без оснований опасался, что какой-нибудь лихой комбат, войдя в Москву, тут же поведет свои танки на штурм именно Лубянки. Поэтому он и просил Язова, чтобы танки были без боезапаса. Что-что, а любовь армии к своему ведомству он знал хорошо. Крючков обратился к Пуго, но все ОМОНы в мыле ездили по Москве, отключая радиостанции и опечатывая газеты по «Постановлению № 2 ГКЧП», которое еще не было опубликовано. В этот момент из Архангельской сообщили, что какие-то три БТРа без опознавательных знаков подъезжали к резиденции Ельцина минут через двадцать после отъезда президента России в Москву. Оттуда выскочили какие-то люди в комбинезонах, ворвались в помещение, но тут же выскочили обратно и уехали в сторону Москвы. Хотелось бы думать, что они приезжали арестовать Ельцина, хотя уверенности в этом не было никакой. Но главным из утренних сюрпризов Крючкова было открытие, что в Москве существует параллельная радиовещательная слаботочная сеть, имеющая возможность отключать официальную трансляцию. Где находятся ее передатчики, было неизвестно.

Крючков вызвал Прилукова и спросил шефа московского управления, что это значит? Из радиоточки в кабинете Крючкова отмодулированный бархатный голос диктора вещал: «Сограждане! В стране произошел военный переворот. Никакого подчинения незаконной хунте, именующей себя ГКЧП. Через несколько минут мы передадим обращение президента России Ельцина к народу! Сограждане, группа аппаратчиков свергла законного президента…» Затем в эфире снова появилась радиостанция «Эхо Москвы», уже трижды разгоняемая с раннего утра, когда одновременно с «Заявлением» ГКЧП объявила, что в стране произошел антиконституционный переворот, а президент Горбачев сидит под арестом в Форосе. За станцией гонялись три спецназа разного подчинения, арестовывали дикторов, крушили аппаратуру, отключали ток. Но станция снова оживала и сейчас выяснилось, что она вещает уже из Белого Дома России.

Крючков вдруг понял, что внезапность не удалась. Какие-то силы и структуры, о которых даже он не знал, оказались прекрасно подготовленными к событиям. Содержание передач радиостанций говорило об их прекрасной осведомленности, заставляло предполагать, что источники информации находятся где-то в недрах его собственного ведомства и генштаба… Между тем, танки и транспортеры двух бронетанковых дивизий, брошенные на улицах столицы, продолжали стоять без действия и без всякой пользы. Не евшие со вчерашнего дня солдаты нервничали. Обещанные кухни, конечно, не прибыли. Даже если кто-нибудь о них вспомнил, то пробиться к Москве уже не было никакой возможности. Все дороги, ведущие в столицу со всех направлений, были забиты войсками. Танки, бронетранспортеры, боевые машины пехоты, десантные танкетки, противотанковые джипы, подвижные радиолокационные станции, мобильные пункты связи, грузовики с патронами — все это грохотало и двигалось на столицу. Никто уже не мог разобраться в том, кто их вызвал, кто дал приказ, кто уточнял маршруты. Части перемешивались между собой, становясь огромным, неуправляемым броневым стадом. Окружная дорога мгновенно оказалась забитой, а войска все напирали и напирали…

При этом продолжали по расписанию ходить пригородные электрички, отходили и подходили поезда дальнего следования, летали самолеты «Аэрофлота». В аэропорту Шереметьево в зале депутатов Верховного Совета ждал вылета на Ленинград мэр города на Неве профессор Собчак — один из ближайших сотрудников Ельцина. Его немногочисленная охрана нервничала, ожидая «гостей» с Лубянки. Но вместо ожидаемых гостей к Собчаку пробился корреспондент радио «Свобода» Максим Соколов. Собчак — блестящий оратор и правовед — всегда с готовностью давал интервью западным радиостанциям. Не отказался он этого сделать и на этот раз. Еще никогда радио «Свобода», чье «грязное, бандитское гнездо» находилось в Мюнхене, не имело столько слушателей в СССР. Во всех домах необъятной страны радиоприемники были настроены на волну «Свободы». Она вещала в Белом Доме России, развернув свой корпункт на 11-м этаже, ее слушал Крючков в своем кабинете, и президент Горбачев на своей даче в Форосе. «Это антиконституционный переворот, — звучным голосом университетского профессора разъяснил Собчак, — режим Чрезвычайного положения в нашей стране может быть объявлен только Верховным Советом при наличии объективных данных. Как-то…» Аудиторией профессора Собчака был весь мир… На вопрос, что ему известно о судьбе Горбачева, Собчак, без тени колебаний, отвечает: «Разговоры о болезни Горбачева — ложь. Президента пытались заставить отказаться от своего поста. После его отказа была использована версия о его болезни». Корреспондент не стал интересоваться у мэра Ленинграда источниками его информации. Собчак никогда не кидает слов на ветер и не пользуется слухами. Если он говорит, то значит так оно и есть…

Голодные солдаты начинают бродить по московским улицам в поисках пищи. Некоторые суются в магазины, которые, как правило, закрыты. Открытые — зияют уже привычными пустыми прилавками. Танки, БТРы и БМП окружены толпами людей. На танках гирляндами висят дети. Девушки обнимают солдат и офицеров. Сердобольные бабушки и домохозяйки суют в танки батоны и всякую снедь. В жерлах орудий букеты цветов. Некоторые матери находят среди экипажей танков своих призванных в армию сыновей. Слезы, объятия. Прижавшись к своим мамам, плачут несчастные мальчики, почти дети, оторванные от них той же силой, которая сейчас бросила их убивать собственных матерей. Офицеры отводят глаза. Почти весь офицерский корпус армии славянский: русские и украинцы. То, что получалось в Средней Азии, в Закавказье и даже в Прибалтике, начинает буксовать в Москве. Ведь все русские! Что же творится? На танках поднимаются русские трехцветные флаги, танки медленно ползут по улицам столицы, древней столицы Руси и России. Начинает твориться что-то невообразимое. Люди кричат, обнимаются, целуются, бегут вслед за танками, направляющимися к Белому Дому. Многие плачут, не стыдясь слез. И хотя танков всего десять, хотя остальные еще мрачно и безучастно стоят вдоль улиц, но уже что-то произошло. Лица! Изменяются лица людей, превращенные семидесятилетней тиранией в нечто тупое и безликое. Какие прекрасные русские лица. Такие можно встретить наверное только во время катаклизмов и только в Москве. Уже никто не слышит и не слушает, что вещают громкоговорители, но они продолжают работать:

«Постановление № 2 ГКЧП СССР. О выпуске центральных, московских и областных газет…

1. Временно ограничить перечень выпускаемых центральных, московских городских и областных общественнополитических изданий следующими газетами: «Труд», «Рабочая трибуна», «Известия», «Правда», «Красная звезда», «Советская Россия», «Московская правда», «Ленинское знамя», «Сельская жизнь».

2. Возобновление выпуска других центральных газет и общественно-политических изданий будет решаться специально созданным органом ГКЧП СССР. Москва, 19 августа 1991 года…»

Танки с поднятыми на башнях трехцветными флагами вползают на площадь перед Белым Домом России, окруженном несметными толпами людей. Из Дома выходят Ельцин, его вице-президент Руцкой, Руслан Хасбулатов и Иван Силаев. Кругом вооруженная охрана. * Высоко на крыше снайперы зорко следят за крышами соседних домов. Народ ревет: «Ельцин! Ельцин!»

Президент России залезает на башню танка Таманской дивизии. И хотя по аналогии это напоминает легенду о Ленине на броневике, поведение Ельцина больше (до мелочей похоже) на действия Генриха IV Бурбона в период борьбы с легистами, а Москва — это уже Париж то ли до, то ли после Варфаломеевской ночи. Вот так, окруженный только кучкой преданных сторонников с благородными сердцами и длинными шпагами, мужественный король-гугенот бросил вызов всему европейскому католицизму и победил…

С башни танка Ельцин зачитывает обращение к народу:

«К гражданам России. В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный Президент страны. Какими бы причинами ни оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым, реакционным, антиконституционным переворотом… Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти, так называемый, комитет. Соответственно, объявляем незаконными все решения и распоряжения этого комитета…

Призываем граждан России дать достойный ответ путчистам… Уверены, органы местной власти будут неукоснительно следовать конституционным законам и Указам Президента России… Мы абсолютно уверены, что наши соотечественники не дадут утвердиться произволу и беззаконию потерявших всякий стыд и совесть путчистов. Обращаемся к военнослужащим с призывом проявить высокую гражданственность и не принимать участие в реакционном перевороте…»

Крючков выключил радио. Неизвестная станция продолжала транслировать речь президента России и обнаружить ее не удавалось. Результаты уже начинали сказываться. Генерал Прилуков, идя после крючковской головомойки по коридорам своего управления, обнаружил, что все его оперы, изнывая от безделья, пьют чай по кабинетам, хотя им было приказано начать работу по спискам. Оказалось, что приказ Прилукова отменил председатель КГБ РСФСР Иваненко, сославшись на распоряжение Ельцина. Московское управление КГБ подчиняется РСФСР, а не СССР. Это уже было что-то новое. А где сам Иваненко, никто не знал. Ходил слух, что где-то около Ельцина. Кроме того, проводить оперативные мероприятия, когда улицы забиты военной техникой и толпами народа, просто невозможно. Вероятны всякие эксцессы. Прежде всего надо убрать народ с улиц, разгромить это осиное гнездо в Белом Доме, а затем начинать спокойно работать. А для этого надо объявить Москву на чрезвычайном положении, ввести комендантский час и интернировать ельцинскую банду. Он призывает население к бессрочной забастовке. Бывший секретарь обкома! Какой позор! Пока Крючков обдумывал свои дальнейшие шаги, Янаев, Пуго, Бакланов, Тизяков и Стародубцев, опять же по идее Крючкова и при согласии Лукьянова, давали в пресс-центре МИД СССР пресс-конференцию для «советских и иностранных журналистов». На удивление пропускали всех журналистов, кто был аккредитован в Москве, да и своих не обижали — пропускали даже тех, чьи газеты уже были официально закрыты постановлением ГКЧП. Сразу же бросилось в глаза, что отсутствуют Язов и Крючков, а остальные очень сильно нервничают. Даже железный Пуго все время то снимал, то одевал очки, то протирал их, то клал на стол.

У Янаева так дрожали руки, как будто он давал пресс-конференцию накануне смертной казни. Бакланов и Тизяков также выглядели удрученными. Расплывался в улыбке только один Стародубцев, имея на общем фоне весьма дурацкий вид. Открывший пресс-конференцию Янаев говорил сбивчиво, да и никто его толком не слушал, предоставив это магнитофонам. Когда и. о. президента закончил, посыпались вопросы, где Горбачев и что с ним? Янаев, то снимая, то одевая свои дымчатые очки, участливым голосом стал объяснять, что Михаил Сергеевич Горбачев находится на отдыхе в Крыму. За эти годы он очень устал, и требуется какое-то время, чтобы он поправил здоровье. «Полагаю, — пообещал Янаев, — в свое время медицинское заключение о состоянии здоровья Михаила Сергеевича Горбачева будет опубликовано». «Почему, полагаю?» — посыпались вопросы. «А как ваше здоровье?» — спросил итальянский корреспондент. Все затихли, ожидая стереотипного янаевского ответа: «Жена не жалуется», но вице-президент ответил иначе: «Вот, посмотрите, двое суток не спамши». Но выглядел Янаев неважно. На вопрос, почему нет Язова и Крючкова, ответил уклончиво. В прямой эфир пресс-конференцию не пустили. Телевидение Кравченко по всем программам передавало классическую музыку, прерывая ее только для оглашения постановлений ГКЧП. Крючков, как мы знаем, не появился на пресс-конференции, поскольку был занят подготовкой к введению в Москве чрезвычайного положения, которое бы облегчило работу его людям по наведению в столице революционного порядка. Но Язов отсутствовал по совсем другой причине.

В шесть часов утра Язов собрал на совещание главкомов видов вооруженных сил. Поднятые в половине пятого главкомы выглядели сумрачно, а по мере того, как говорил министр обороны, становились все мрачнее. Маршал был краток. Он сообщил, что президент Горбачев болен и Янаев выполняет его обязанности. Что нужны чрезвычайные меры по наведению порядка. Главком ВМФ адмирал флота Чернавин спросил, что случилось с Горбачевым. Язов ответил, что что-то серьезное, но он сам толком ничего не знает — медицинское заключение будет позднее. Главком ВВС генерал-полковник Шапошников и главком ракетных войск стратегического назначения генерал армии Максимов выразили Язову недоумение по поводу танков на улицах. Танки на улицах, пояснил министр, нужны для обеспечения порядка. Есть данные, что в Москве готовились крупные вооруженные провокации. Радости по поводу случившегося не скрывал только главком войск ПВО генерал армии Третьяк. ПВО имело личные счеты с Горбачевым, когда после полета Руста этот вид Вооруженных Сил был публично опозорен на всю страну. В штабе ПВО искренне считали, что весь полет Руста является провокацией президента для расправы с руководством армии, а секретное расследование, проведенное по приказу Третьяка, только подтвердило эти подозрения.

Вернувшись к себе, главком ВМФ Чернавин и его заместитель адмирал флота Капитанец отдали приказ командующему Балтийским флотом адмиралу Иванову блокировать порты Прибалтийских республик. Так было приказано Язовым. Затем Чернавин снял трубку и позвонил в Севастополь командующему Черноморским флотом адмиралу Хронопуло. «Что у тебя там случилось с Горбачевым, Хронопуло?» — поинтересовался Чернавин. Командующий флотом доложил, что с Форосом почему-то нет связи. Командир Балаклавской бригады сторожевых кораблей капитан І-го ранга Алферьев доложил ему, что связь пропала вечером 18 августа. Отключилось электропитание, прекратила работу аппаратура обнаружения. Но поскольку эти вопросы в компетенции органов, он не вмешивался. В Крыму находятся генерал Мальцев из ПВО и генерал Денисов из генштаба. Они устанавливают новый режим подъезда, подлета и подплыва к даче президента. Он связался с ними и получил информацию, что президент тяжело болен. У него инсульт в очень тяжелой форме. Однако со сторожевых катеров видели Горбачева на пляже с семьей. Он купался, в море. Так что непонятно, что происходит.

В Варне стоит американский ракетный крейсер «Белкнэп», пришедший туда 17 августа. С него потоком идет какая-то информация через канал спутниковой связи. Вся электроника американца включена на боевой режим. Чернавин повесил трубку и сказал Капитанцу: «Что-то не нравится мне вся эта история, Иван Матвеевич». Посовещавшись, приняли решение: флоту никакие приказы ГКЧП не выполнять без санкции главкома. Кораблям оставаться на базах по дислокации. Блокаду Прибалтийских портов отменить. Морякам и частям, подчиненным флоту, ни в каких действиях не участвовать. Кораблям, находящимся в открытом море, продолжать выполнение задач. Флот объявил нейтралитет. Адмирал флота Чернавин — в прошлом командир атомной подводной лодки, облучившийся и страдавший от приступов лучевой болезни, сделал все, что мог…

Главком ВВС генерал-полковник Шапошников, вернувшись в свой штаб, немедленно дал команду не поднимать в воздух ни одного самолета без его приказа. Самолетам стратегической авиации, находящимся на круглосуточном боевом дежурстве, продолжать выполнение задачи. Карьера Шапошникова была стремительной. В прошлом отчаянный летчик-истребитель, он в 37 лет был уже генералом, а в 1990 году сменил на посту главкома ВВС престарелого маршала Ефимова. Военно-Воздушные Силы страны имели собственные традиции. В частях почти не было дедовщины. Поддерживалась строгая, но разумная дисциплина, которая сама образуется в коллективах, где от действий каждого зависит жизнь всех.

Возвращаясь от министра Шапошников был потрясен количеством танков и солдат на улицах. Казалось, что столица была оккупирована не своими войсками, а каким-то неведомым противником. Остановив машину у одной колонны, главком ВВС приказал порученцу найти командира и привести к нему. Через несколько минут порученец вернулся в сопровождении молодого капитана в лихо сдвинутом на затылок танковом шлеме. Увидев генерал-полковника, капитан отрапортовал, что является заместителем командира танкового батальона какого-то полка Кантемировской гвардейской дивизии. На вопрос, кто приказал им войти в город, капитан ответил, что не знает. Командир батальона поехал разыскивать штаб полка и пропал. Что происходит в стране, он тоже не знает. Говорят, умер президент и американцы могут сбросить десант на Москву. Шапошников понимал, что происходит что-то невиданное еще в истории страны, когда рушатся все стереотипы выработанных годами правил поведения и ориентиров. Из задумчивости главкома вывел резкий телефонный звонок. Шапошников взял трубку и услышал взволнованный голос своего заместителя, командующего стратегической авиацией дальнего действия генерал-полковника Петра Дейнекена. «Евгений Иванович! Товарищ командующий! — захлебываясь от волнения, почти кричал всегда спокойный почти до флегмы генерал, — у нас пропал сигнал с «первого!» «Что?!» — считая, что он что-то не понял, в ужасе переспросил главком ВВС. «Пропал сигнал с «первого», — подтвердил командующий АДД, — его нет уже несколько минут!» «Первым» на сленге высшего военного руководства назывался «КЕЙС» президента. Специальные, круглосуточные, особо секретные посты постоянно следили за связью стратегических систем с «КЕЙСОМ». «Петр, ты меня слышишь? — мгновенно среагировал главком, — немедленно всех, у кого на борту «дыни» — на посадку. Освободи все полосы. Все КДП на аварийный режим! Отключить все РЛС дальнего наведения!» Ни одного из перечисленных приказов Шапошников не имел права отдавать самостоятельно.

Вся ситуация стала ему совершенно ясной. Президент свергнут, а возможно и убит. Власть в руках авантюристов, безответственных настолько, что в погоне за своими политическими выгодами, они не постеснялись поставить и свою страну, и весь мир на грань ядерной катастрофы. Обливаясь холодным потом, Шапошников схватился за трубку прямой связи с Язовым. Линия была занята. В этот момент зазвонил другой телефон, и Шапошников услышал в трубке густой бас генерала армии Максимова — командующего ракетными частями стратегического назначения. «Шапошников, — спокойно сказал Максимов, — у меня пропал сигнал с «первого» и у тебя, наверное, тоже. Я уже доложил Язову. Тот растерян и ничего не может сказать толком. Я убираю мобильные ракеты с позиций и разъединяю цепи на шахты. Звоню тебе вот по какому вопросу. Что происходит, Евгений Иванович? Позвони Язову, ты его лучше знаешь. Вразуми его, что его втравили в очень пакостное дело. Мы же ядерная держава!»

Вместо Язова, линия которого была по-прежнему занята, Шапошников позвонил Янаеву. В таких ситуациях главкомы имеют право обращаться непосредственно к главе государства. Его долго соединяли, наконец в трубке зазвучал звонкий, комсомольский голос вице-президента. «Где «КЕЙС» Горбачева?» — не тратя времени на какие-либо вступления, спросил Шапошников. Янаев растерялся: «Что за «КЕЙС»? — и, видимо, не поняв в чем дело раздраженно ответил, — не знаю, генерал. Сейчас есть дела поважнее!» Он хотел еще что-то сказать, но Шапошников повесил трубку и снова стал звонить Язову. Министр был на месте. «Где «КЕЙС» президента?» — повторил вопрос Шапошников. «У Крючкова», — немного помолчав, ответил Язов. «Как так у Крючкова? — не понял Шапошников, как он попал к Крючкову? Разве Крючков глава государства? Почему он отключил сигнал? Они перешифровывают схему, не предупредив вас? Что происходит, Дмитрий Тимофеевич?» «Не знаю, — устало ответил Язов, — я уже ничего не знаю. Я знаю, что мой «КЕЙС» («второй») еще при мне. Я понимаю тебя, Евгений Иванович. Действуй, но будь бдительным». Маршал повесил трубку и приказал соединить себя с генералом Моисеевым. Он сообщил начальнику генштаба, что очень плохо себя чувствует и немного отдохнет, и уехал на дачу. У него только что был разговор с Крючковым. Получив доклад генерала. Максимова, Язов немедленно соединился с шефом КГБ. «Где «КЕЙС» Горбачева?» — спросил министр обороны. «У меня, — ответил Крючков, — а в чем дело?» «С него перестал поступать сигнал на наши системы», — объяснил Язов. «Вот как? — удивился Крючков, — любопытно».

Голова Председателя КГБ была занята совсем другими делами и он туго соображал, что от него хочет Язов и пообещал разобраться. Язову стало ясно, что и Крючков не знает, где «КЕЙС». Тем более, что Крючков тут же перевел разговор на другую тему: все ли готово для введения в Москве режима комендантского часа? Язов, вздохнув, сказал, что дал все указания коменданту Москвы генералу Калинину. После того, как министр обороны повесил трубку, до Крючкова стал доходить смысл сказанного. Он вызвал Плеханова. В первый момент начальник всесоюзной охраны не мог ничего вспомнить, но когда Крючков на него заорал, грозя немедленно пристрелить в подвале, вспомнил сразу. Вызвали полковника, которому Плеханов передал чемодан. Тот побледнел, потому что забыл чемодан своего начальника (как он думал) в самолете. Что это «КЕЙС» президента, полковнику было знать не положено. Помчались во Внуково. «КЕЙСА» в багажном отсеке не было. Плеханов приказал полковника немедленно арестовать. Тот покорно подставил руки под наручники — у Плеханова, наверное, были какие-то ценные вещи в этом проклятом чемодане, раз он так осерчал. Надо было предупредить. Крючков уже начал понимать, что сделал крупную ошибку, не арестовав Ельцина.

Из Белого Дома потоком сыпались постановления и угрозы, начинавшие уже раздражать. Посовещались и все-таки решили послать сегодня ночью «Альфу» захватить этот рассадник. Ельцина, Хасбулатова, Руцкого и Силаева — либо захватить, либо убить — как получится. Хватит миндальничать. Итак уже доминдальничались до ручки. Карпухин осмелился напомнить, что вокруг Белого Дома «тусуется» огромная толпа народа. «Толпу разметать!» — приказал Крючков. У «Альфы» было достаточно средств. Прикинули план. Одна группа высаживается с вертолетов на крыше, вторая начинает огонь из гранатометов по окнам первого и второго этажей, используя осколочные гранаты и гранаты с нервно-паралитическим газом. Где находится сам Ельцин, уточним по ходу дела — в здании достаточно наших людей. Но проклятый горбачевский «КЕЙС» уже не уходил из головы Крючкова. Еще не хватает, чтобы на Москву стали падать водородные бомбы. Самое время. Он вызвал начальника 15-го (бункерного) управления и приказал привезти подземный бронированно-бетонный бункер, где вожди надеялись отсидеться в случае ядерной войны, в боевую готовность. Хотя приказ был секретный, он немедленно стал известен всей Лубянке. Началась паника. Все руководство уходит в подземный бункер. Тут же распространился слух, что взбунтовались ракетные части стратегического назначения, грозя обстрелять Москву атомными ракетами, если немедленно не вернут Горбачева.

Личный состав столичных управлений КГБ (как, впрочем, и везде) состоял из блатников, попавших в «контору» по путевкам партии и комсомола, из МИМО и прочих элитарных заведений. У них не было никакого желания даже рисковать карьерой, а уж тем более погибать за честолюбивые планы своего начальства. Многие стали потихоньку покидать здания, ссылаясь на оперативные дела. Весь день на Лубянке непрерывно звонили телефоны. Огромная армия «стукачей» непрерывно сообщала об обнаружении все новых и новых «агентов влияния», которых необходимо было фиксировать. Напрасно сам Крючков выступал по внутреннему телеканалу, успокаивая сотрудников. Никто ему не верил. У рядовых чекистов не было своих бункеров. Те, кто был поумнее, понимали, что случилось что-то неожиданное, если Крючков вспомнил о бункере, и тоже нервничали. Тут с Крючковым со Старой площади связался Шенин и стал сообщать очень неприятные новости. Главный идеолог был подавлен. Партийные директивы, переданные ночью, спустились до райкомов, а дальше идти уже было некуда. Мобилизовать коммунистов не удалось. Первички либо уже были разогнаны на предприятиях, либо сидели тише мыши, парализованные страхом. На требование первого секретаря МГК Прокофьева к Моссовету и мэрии явиться, как в старые, добрые времена в горком для получения инструкций, ответили матом. Пуго — изменник. Подчиненный ему ОМОН охраняет Моссовет, имея приказ здание захватить, но это еще были цветочки.

В Ленинграде прилетевший из Москвы Собчак просто разогнал местную комиссию по чрезвычайному положению, сформированную первым секретарем Гидасповым. Неожиданно явившись на заседание комиссии, Собчак напомнил всем присутствующим, что они государственные преступники и их ждет суд похуже Нюрнбергского, перечислив при этом все соответствующие статьи и сроки. Его поддержали не только Самсонов, но и Курков с Крамаревым. Более того, во главе омоновцев и «чекистов-предателей» Собчак явился на ленинградское телевидение, отстранил в очередной раз от должности местного начальника, подлого труса Петрова (бывшего работника обкома) и объявил всему городу, что в ГКЧП сидят преступники, чьи приказы нельзя выполнять, а тот, кто это собирается делать, сам автоматически становится преступником. Обком просит прислать откуда-нибудь войска, чтобы навести порядок.

Из Риги звонил Рубике. Он уже провел пресс-конференцию, объяснив, что отныне будет существовать только КПСС, а остальные партии запрещены. Не очень умно, конечно. Но дело в другом. Генерал Кузьмин ничего не предпринимает. Флот исчез. В других республиках все то же самое.

Из Киева звонил Гуренко. Кравчук — изменник и сепаратист. Генерал Чичеватов ничего не предпринимает. В городе идут митинги. Снова готовятся встать все шахты в стране и не только шахты. Крючков выслушал Шенина спокойно и позвонил Язову. Подошел Моисеев. Выслушал. Взглянул на карту — электронную карту обстановки — гордость Генерального штаба. Подумал. Из Пскова на Ленинград можно двинуть примерно 150 танков и 50 БТР Псковской дивизии. Остальные пойдут на Таллинн. Неплохо бы сейчас переподчинить Витебскую дивизию снова Министерству обороны. Она составит второй эшелон в действиях на Ленинградском и Прибалтийском направлениях. Позвонил Кузьмину в Ригу. Командующий Прибалтийским округом стал объяснять, что нет достаточных сил, чтобы выполнить возложенную задачу. Подойдут танки из Пскова и Витебска — начнем действовать. Необходима будет поддержка флота, а с моряками весь день не установить связи. Никто не знает, куда девались адмиралы. Похоже, что все вызваны в Москву к Чернавину.

В Киеве Чичеватов стал объяснять, что не понимает задачи. В Киеве все спокойно. Зачем ему туда вводить свои части. К тому же против все руководство республики. Нет, он не возьмет на себя такой ответственности. Присылайте кого-нибудь из Москвы — пусть распоряжается. В Киев вылетел главком Сухопутных войск Варенников.

Ожидая результатов переворота, в Кремле сидел будущий генсек и Председатель Президиума Верховного Совета Лукьянов. Немногочисленные депутаты Верховного Совета, сумевший пробиться к нему, ничего толком не могли понять, кроме того, что сессия Верховного Совета назначена на 26 августа. На вопросы о Горбачеве Лукьянов одним отвечал, что президент тяжело болен — у него инфаркт, обширный инфаркт, Раиса Максимовна в обмороке. Другим — что президент здоров, он в курсе дела и ожидает развития событий на даче. Вы же знаете Горбачева…

Сам президент в Форосе слушал радио «Свобода». В кладовке «нашли» старый приемник, сменили батарейки. Узнав, что объявлено о его тяжелой болезни, Горбачев все понял. Он тяжело болен, а завтра объявят о его кончине. Быстро приняли решение не принимать извне никаких продуктов — могут отравить. (О, наше средневековье!) Справились у повара — продуктов оказалось на три дня. Решили продержаться. У зятя нашлась (?) телекамера. Записали на пленку заявление о случившемся на даче и стали думать, как передать пленки «на волю»…

Радио «Свобода» слушал с неменьшим удивлением и майор Владимир Дегтярев — замполит спецподразделения пограничников, охраняющих дачу Горбачева по периметру колючей проволоки, опоясывающей несколько квадратных километров дачной территории. Ссылаясь на какие-то источники в Москве, «Свобода» сообщала о двух полках КГБ, оцепивших дачу президента. Личный состав этих полков — настоящие «зомби» — убивают каждого, кого прикажут. Это было странно. Никаких дополнительных команд спецподразделение, вооруженное только штык-ножами, не получало. Не получало и подкреплений. Режим охраны оставался прежним. На трассе Севастополь — Ялта тоже все было спокойно. Два милицейских поста, как обычно. Никаких войск. Дегтярев позвонил начальнику пограничной заставы Форос майору Виктору Алымову, чтобы узнать обстановку. Видимо, Алымов тоже слушал радио, поскольку спросил Дегтярева: «Что это за «Севастопольские полки КГБ»? Никто о них ничего не знал, но КГБ — есть КГБ — может быть и существуют какие-то спецчасти. Но в районе дачи их нет. Это точно. Дегтярев спросил Алымова, что с Горбачевым? Он болен или арестован? Если арестован, то собственной охраной. Но не похоже. Не похоже, что и болен. Люди Алымова, расположившись на высотах, наблюдали дачу и подходы к ней в мощные бинокуляры. Президент гуляет по территории и выходил даже на пляж. Как люди военные, однако оба майора понимали, что не всегда нужно где-то ставить мины, чтобы блокировать дорогу или пролив. Достаточно объявить, что они поставлены. Мало найдется охотников проверить это на себе…

Не меньшее удивление царило и в Москве на Ходынке в огромном «Аквариуме» Главного разведывательного управления. Сообщения сыпались на стол генерала Михайлова одно за другим: стратегические бомбардировщики с ядерным оружием на борту покидают зоны боевого дежурства и один за другим следуют на посадку. Мобильные стратегические ракеты уходят с позиции в парки, ракетные лодки уходят из зон боевого патрулирования, держа курс на базы. СССР можно брать голыми руками. Что случилось? «Похоже, что эти «педерасты» потеряли «КЕЙС» президента или захватили его». «Педерасты» — это КГБ. «Мы предупреждали, что им нельзя доверять ни одного «КЕЙСА» из трех!» Михайлов долго говорил по телефону с Шапошниковым и Максимовым. В его подчинении были небольшие, но прекрасно обученные группы знаменитого спецназа ГРУ, подготовленные для действий в глубоком тылу противника в случае войны. «Надо все это вырубать! — приказал Михайлов, — ребята, найдите «КЕЙС» президента, а то будет страшный скандал. Нам никогда уже не удастся отмыться как ядерной державе. А по дороге скажите Крючкову, что он придурок». (Ядерный код Горбачева — президентский «КЕЙС» был найден на следующий день в автоматической камере хранения аэровокзала. «КЕЙС» был открыт — точнее взломан. Открывавшие не знали шифра замков. Такой вариант был предусмотрен создателями «КЕЙСА» — сработало ликвидационное устройство, уничтожившее схему.)

После разговора с Язовым генерал Шапошников не терял времени. Он послал одного из адъютантов, на которого мог положиться, в Белый Дом с приказом во что бы то ни стало разыскать там вице-президента России Александра Руцкого и попросить его, если это возможно, прибыть к нему, сказав, что едет, скажем, в Кремль или куда-нибудь в другое место. Он хорошо знал Руцкого по прежней службе в авиации и был рад, что именно такой человек сейчас находится около Ельцина. Пока искали Руцкого, Шапошников связался с командующим воздушно-десантными войсками генералом Грачевым. Не тратя времени на зондирование настроения главкома ВДВ, Шапошников прямиком спросил Грачева: «Как тебе все это нравится, Павел?» Они хорошо знали друг друга, и Грачев административно подчинялся главкому ВВС. «Совсем не нравится», — сознался Грачев. Приехав в штаб ВВС, Грачев застал у Шапошникова Руцкого. Через двадцать минут Руцкой уехал обратно в Белый Дом, а оба командующих быстро, как на войне, стали принимать решения. В Кубинке находится воздушно-десантная бригада генерала Лебедя. Сейчас наиболее важная задача — обеспечить безопасность правительства России и захватить еще пару аэродромов, куда вызвать все имеющиеся в наличии части десанта. Нейтрализовать штабы находящихся в Москве подразделений, а если понадобится — и сам генштаб. Вернуть запрудившие Москву войска в казармы и освободить Президента. Пальцы генералов чертят по карте Москвы и Московской области одни им понятные кривые линии и кружки. Офицеры штаба кивают головами, иногда вставляя замечания. Быстрый просчет времени с вводом возможных случайностей и накладок — 27 часов. Прямо из кабинета Шапошникова Грачев соединяется со своим сослуживцем по Афганистану и бывшим начальником генералом Громовым — заместителем Пуго, ведающим Внутренними войсками и ОМОНом. «Боря, — говорит Грачев, — сиди тихо. Понял?» «Понял», — глухим голосом отвечает несостоявшийся вице-президент России. Он уже много понял. ОМОНы, столь свирепые в Закавказье и Прибалтике, ничего не хотят делать в Москве и заливаются слезами при виде русского трехцветного флага. Это был просчет. Столько твердили через все патриотические газеты: русские, русские, русские. Вот дотвердились, что все и вспомнили — они русские и вокруг русские. Хорошо было в Афганистане. Там были интернационалисты… Вернувшись в Белый Дом, Руцкой немедленно отозвал Ельцина и они заперлись в кабинете Президента. Вскоре туда были вызваны Хасбулатов и юридический советник президента России — Шахрай. Через полчаса был обнародован Указ Президента РСФСР № 63. Он гласил:

«Совершив государственный переворот и отстранив насильственным путем от должности Президента СССР — Верховного Главнокомандующего Вооруженных Сил СССР, Вице-президент СССР — Янаев Г. И.,

Премьер-министр СССР — Павлов В. С.,

Председатель КГБ СССР — Крючков В. А.,

Министр внутренних дел СССР — Пуго Б. К.,

Министр обороны СССР — Язов Д. Т.,

Председатель Крестьянского Союза — Стародубцев В. А., Первый заместитель председателя Государственного комитета по обороне — Бакланов О. Д.,

Президент Ассоциации промышленности, строительства и связи — Тизяков А. И. и их сообщники совершили тягчайшее государственное преступление, нарушив статью 62 Конституции СССР, статьи 64, 69, 70, 70-1 и 70-2 Уголовного кодекса СССР и соответствующие статьи Основ уголовного законодательства Союза СССР и союзных республик.

Изменив народу, отчизне и Конституции, они поставили себя вне Закона. На основании вышеизложенного ПОСТАНОВЛЯЮ:

Сотрудникам органов прокуратуры, государственной безопасности, внутренних дел СССР и РСФСР, военнослужащим, осознающим ответственность за судьбы народа и государства, не желающим наступления диктатуры, гражданской войны, кровопролития, дается право действовать на основании Конституции и закона СССР и РСФСР. Как президент России от имени избравшего меня народа гарантирую вам правовую защиту и моральную поддержку. Судьба России и Союза в ваших руках. Президент РСФСР Борис Ельцин. Москва, Кремль, 19 августа».

Проклятая радиостанция, изводившая Крючкова весь день, кажется, была наконец обнаружена, поскольку уже два часа молчала. Голова у шефа КГБ шла кругом. Это проклятый «КЕЙС» президента. Отправившийся на его поиски Плеханов куда-то пропал. Пропал и Язов. Моисеев явно утратил управление войсками, хотя и не признается, продолжая уверять, что все в порядке. Но более всего удручало то, что во всех городах и весях бездействуют комитеты госбезопасности, на которые возлагалась основная надежда. Ссылаются на приказы Иваненко и его заместителя Поделякина. Копия одного из приказов была доставлена Крючкову. Это была шифрограмма генерала Иваненко, разосланная во все территориальные управления КГБ РСФСР с требованием не оказывать никакой поддержки самозваному ГКЧП. Самих этих предателей нигде не найти. Мелькнули в Белом Доме и куда-то пропали. Службу знают. За весь день пришли донесения только об аресте Гдляна, Уражцева, Комчатова и Проселкова. Последний, бывший полковник авиации, забаррикадировался в квартире, огрел одного из оперов топором. Избитого, в наручниках привезли в Балашиху. Народный депутат топором от чекистов отмахивается. Дожили!

Таинственная радиостанция неожиданно ожила. Диктор, точно понимая, что его слушает Крючков, с каким-то садистским смаком стал зачитывать Указ Ельцина № 63 об объявлении ГКЧП, включая Крючкова, вне закона. Перечислять статьи Уголовного кодекса, по которым полагался расстрел. Да, это была громадная ошибка, что сразу не уничтожили Ельцина. А почему? Надо честно признаться, что он сам никогда к Ельцину серьезно не относился и был уверен, что попав в подобную ситуацию, президент РСФСР покорится судьбе и вспомнит, что он не более, как бывший секретарь обкома. Надо с этим делом кончать. Крючков вызвал Карпухина. Ночью захватить Белый Дом. Захватим, пообещал Карпухин. Зачем сто раз повторять одно и то же? Задача поставлена — выполним. Позвонил из машины Плеханов: «Не нашли». «Ищите, — приказал Крючков, — и на глаза мне не показывайся, пока не найдете». В этот момент появился Грушко с бланком шифрограммы, пришедшей из Киева от генерала Варенникова. Крючков пробежал глазами: «Промедление смерти подобно тчк Немедленно берите Ельцина тчк Обстановка выходит из-под контроля тчк Варенников». Что-то у него там в Киеве не клеится, наверное. У Грушко тоже были новости нерадостные. Радиостанция «Голос России», которую Крючков приказал запустить в эфир для дезинформации общественности, обнаружила, что ее частота заглушается. Судя по почерку работает военная глушилка из района Кубинки. Там крупный аэродром и центр сосредоточения Воздушно-десантных войск. Затем пошли рапорты, что по всей Москве солдатам раздают Указ Ельцина. Позвонили Моисееву. Начальник Генштаба явно нервничал. У него пропала связь со штабом Таманской дивизии…

Темнело. Продолжали поступать сведения, что огромные толпы запрудили улицы, перегораживая их баррикадами. Для этого используются, главным образом, автобусы и троллейбусы. Армия бездействует. Обнаружено несколько брошенных экипажами танков, БТР. В них сидят какие-то длинноволосые «панки» и нюхают бензин, бренча на гитарах. Попутно выяснилась весьма интересная новость: постовые милиционеры сознательно направляли танковые колонны в ложном направлении не на те улицы. В итоге никто не знает, где какая часть. Выходит и Пуго — предатель? Пуго ответил, что он вынужден заниматься Прибалтикой из-за преступного бездействия армии. В Прибалтийских столицах действует только его ОМОН, но одному ОМОНу явно не справиться с обстановкой. Кузьмин все ждет каких-то танков из Пскова. Московскими милиционерами командует генерал Миркин. Пуго знал о пропаже «КЕЙСА» и позволял себе с укоризной глядеть на Крючкова, покачивая головой.

Только к полуночи пришли более-менее радостные новости. Со стороны проспекта Калинина к Белому Дому, прорывая баррикады и стреляя в воздух боевыми патронами, движется колонна БМД (боевых машин десанта). На бортах машин парашюты и крылья — опознавательные знаки ВДВ. Их около двадцати. Наконец армия зашевелилась. Крючков взглянул на часы. Было 00–25, 20 августа 1991 года…

Машина генерала Плеханова с притушенными фарами мчалась из Внуково в Москву. Поиски ничего не дали, но удалось выяснить всех, кто имел доступ к самолету. С их адресами Плеханов мчался в Москву, позвонив из машины Крючкову, чтобы тот подготовил группу из десяти толковых оперативников. С самим генералом, не считая арестованного полковника и шофера, было трое. Неожиданно машина резко затормозила. Поперек дороги стоял БТР. Его башня была направлена на машину Плеханова. Выросшие из-под земли люди в пятнистых комбинезонах окружили плехановский «Мерседес». Всем выйти из машины! Руки на затылок!» — последовала резкая команда, которую, понятно, не мог выполнить только полковник в наручниках. «Что это все значит?» — спросил упавшим голосом Плеханов, считая, что арестован по приказу потерявшего терпение Крючкова. «Следуйте за мной!» — прозвучал голос какого-то человека в комбинезоне без знаков различия, в голубом берете десантника. Всю компанию не очень вежливо затолкали в БТР, который, взвыв дизелем, помчался куда-то в ночь…

Генерал Карпухин перестал что-либо понимать. Ровно в два часа ночи группа «Альфа», выйдя на исходные позиции и начав охват Белого Дома со всех сторон, неожиданно дала сигнал, означающий резкую негативную перемену обстановки. Карпухин примчался лично. Спрашивать, что случилось, не. было нужды. Вокруг дома Российского парламента, ощетинившись пушками и тяжелыми пулеметами, стояли десантные бронемашины. На их башнях были подняты трехцветные флаги России. Под их защитой бушевала ликующая толпа. Карпухин решил подождать подлета вертолетов, которые должны были обстрелять здание неуправляемыми реактивными снарядами и высадить десант на крышу, а затем действовать по обстановке. Неожиданный удар из гранатометов по БТРам мог быть эффективным. Да, но ему напомнили, что за машинами, кроме вооруженной до зубов ельцинской охраны, может быть и батальон десантников. «Альфе» совершенно не хотелось лезть в атаку на пушки и пулеметы. Лазутчики в здании прояснили Карпухину обстановку: это батальон Тульской Воздушно-десантной дивизии, приведенный лично командиром дивизии генерал-майором Лебедем. По чьему приказу действовал Лебедь, пока было не совсем ясно. Не исключено, что просто по собственной инициативе. И в довершении всего не прилетели вертолеты. Оказалось, что прекратили внезапно работу наведения и радиомаяки, подчиненные ВВС. Перестал работать и радиомаяк наведения, размещенный предварительно в самом здании. Чувствовалась рука предателей… «Да что за бардак творится в нашей армии?» — совершенно справедливо воскликнул Крючков, звоня в 4 часа ночи Моисееву. Язов еще отдыхал. Отдыхал уже подозрительно долго. Моисеев, как и подобает настоящему генералу, был спокоен. У него уже была потеряна связь с Кантемировской дивизией, но Крючкову это было знать не обязательно. На вопрос, почему десантники вместо того, чтобы захватить Белый Дом, его охраняют, Моисеев ответил, что его это удивляет так же, как и Крючкова. Десантники не получали никаких приказов входить в Москву вообще. Утром разберемся. Моисеев знал, что в Кубинке один за другим садятся военно-транспортные самолеты, набитые десантниками, но почему — не знал. Это была очень интересная ситуация — начальник генерального штаба Вооруженных Сил страны не знал, чьим приказом перемещаются такие крупные армейские контингенты.

Радиомаяк, установленный в машине Плеханова, показывал, что генерал тоже поехал куда-то в Кубинку. Крючков позвонил ему по телефону в машину, но никто не ответил. В машине было и радио. Пытались связаться. Снова без результата. Однако и сигнала тревоги из машины не было. Крючков понимал, что введенные в Москву лучшие правительственные, «придворные», как их называли, армейские части, распропагандированы и толку от них не будет. Их надо выводить из столицы и вводить спецназы КГБ. Но вывести такое количество войск из Москвы было еще сложнее, чем ввести. Он позвонил в Балашиху, где квартировалась целая бригада спецназа и приказал быть готовыми к походу на Москву. Там все поняли и ответили «есть». Спросили, что делать с арестованными Гдляном и прочими. Пока пусть сидят, ответил Крючков, понимая, что этой бригады будет совершенно недостаточно.

Серое, дождливое утро, встававшее над Москвой, блеклым светом проявляло оккупированный город. На мокром асфальте чернели танки, улицы были загорожены опрокинутыми троллейбусами и строительным мусором. Через громкоговорители передавался Указ за подписью Янаева, объявлявший Москву на чрезвычайном положении:

«В связи с обострением обстановки в г. Москве — столице Союза Советских Социалистических Республик, вызванным невыполнением постановления ГКЧП по чрезвычайному положению в СССР № 1 от 19 августа 1991 года, попытками организовать митинги, уличные шествия и манифестации, фактами подстрекательства к беспорядкам, в интересах защиты и безопасности граждан…

ПОСТАНОВЛЯЮ:

1. Объявить с 19 августа 1991 года чрезвычайное положение в г, Москве…»

Генерал Калинин ввел в Москве комендантский час с 23–00. Обстановка была напряженной до предела и мало кто понимал тогда, что все уже было кончено. Путч провалился.

Уже взорвался возмущенный мир. Приостанавливались программы помощи, обрубались кредиты, отзывались послы. Уже снимали со стен портреты Горбачева, уже трусливый павловский кабинет полностью одобрил переворот, как это сделали почти все советские послы за границей; уже на имя Янаева пришли три поздравительные телеграммы — от Саддама Хусейна, Муамара Каддафи и Неира Арафата; уже Станислав Кунаев в порыве вдохновения читал свои стихи:

«От объятий швейцарского банка,

Что простерся до наших широт,

Защити нас ЦК и Лубянка,

А иначе никто не спасет!»;

уже, как клопы из щелей, во всех газетах и издательствах снова появились цензоры… но все уже было кончено. Четыре дня оставалось генералу Шапошникову до назначения на пост Министра Обороны СССР, но он уже доказал, что вполне соответствует этой должности. Десантники окружили Москву, захватив все ключевые объекты жизнеобеспечения столицы. Захват генерала Плеханова открыл без выстрелов неоткрываемые двери многих узлов связи и управления. Совсем без шума повязали штабы Таманской и Кантемировской. Отключили знаменитую электронную карту генерала Моисеева. Уже утром 20 августа растерявшийся Язов был готов дать приказ об отводе войск в места постоянной дислокации. На подступах к Ленинграду были остановлены войска. Куда не доставали приказы министра, там действовали указы Ельцина.

Командиру танковой колонны, входящей в Таллинн, был предъявлен Указ президента России и он послушно увел танки из города. Еще по инерции хулиганили прибалтийские ОМОНы, еще бушевал генерал Макашов, еще президент Акаев раздавал населению автоматы, призывая к восстанию, но это уже была инерция.

Генерал Шапошников вовсе не желал делать из себя спасителя Отечества. Он не собирался делать из себя ни Вашингтона, ни Бонапарта и, видимо, посоветовавшись с Ельциным и Руцким, дал возможность народу самому почувствовать себя победителем.

Конечно, были совершены ошибки, неизбежные в таких ситуациях. Попытки вывести войска из столицы приводили к совершенно обратным результатам. Стоило танкам начинать движение, как наэлектризованные толпы преграждали им движение, ложась под гусеницы, блокируя траки, а то и пуская в ход бутылки с горючей смесью. Солдаты зверели, офицеры психовали. Ничего не помогало. Слухи степным пожаром распространялись по столице, достигая пика у Белого Дома. Рокот танковых моторов, доносящийся с ближайших улиц, приводил огромную толпу, окружившую Российский парламент, в неистовство. Танки идут, чтобы раздавить их свободу. Перед микрофонами и видеокамерами возникали встревоженные лица и звучали тревожные голоса генерала Кобеца и Бэллы Курковой, радио «Свобода» на весь мир передавало предсмертную, можно сказать, исповедь своих мужественных корреспондентов Андрея Бабицкого и Михаила Соколова. Есть точные данные, что сегодня ночью будет штурм Белого Дома. Охрана следила за вентиляционными отдушинами и канализационными люками — ходил слух, что знаменитая «Альфа» прошла подготовку по программе японских «ниндзя» — людей-призраков, умеющих материализоваться где угодно. Разворачивались медицинские пункты первой помощи. Священники причащали молодых ребят с автоматами и в бронежилетах, готовых драться до конца. С площади просили удалиться женщин. Плечом к плечу стояли вооруженные пенсионеры, афганские ветераны, рабочие, студенты, сбежавшие из частей офицеры и солдаты. Работали видеокамеры всех крупнейших телекампаний мира. Вздымались русские флаги, вздымались руки с автоматами. Так делается история, так рождается нация, символизируя, что раздавленный народ встал с колен.

«Они не пройдут — Но пасаран!» С балконов читались указы Ельцина, объявившего себя до возвращения Горбачева Верховным главнокомандующим Вооруженными Силами. К Краснопресненскому мосту время от времени подъезжали танки и уезжали обратно, простояв некоторое время под прицелом телекамер. Посты на крышах с тревогой поглядывали на небо, давая на ходу интервью журналистам, что в случае появления вертолетов, они не продержатся и 10 минут. В такие моменты с балкона звучали командный голос вице-президента Руцкого: «Внимание, охрана! Огонь открывать без предупреждения!» Вдали продолжали рокотать танковые моторы — танкисты-гвардейцы выполняли утренний приказ о возвращении в места постоянной дислокации. Обстановка у Белого Дома, накаленная до предела, накалялась еще более. Штурм начнется через полчаса, через 10 минут, он уже начался. А в самом здании собрался цвет столицы: мэр Попов, Эдуард Шеварнадзе, Александр Яковлев, Елена Боннер…

Ельцина постоянно звали к телефону. Звонили: президенты Буш и Миттеран, премьер-министр Мэйджер и канцлер Коль. Звонила и Маргарет Тэтчер. Разговоры были длинными и, выражаясь дипломатическим языком, «полезными и конструктивными». (Давая через несколько дней интервью, Борис Ельцин, на вопрос, какой из зарубежных лидеров вызывает у него наибольшее восхищение, без колебаний ответил: «Президент Буш».)…

Трагическое биополе, нагнетаемое у Белого Дома, становилось уже осязаемым. Тысячи людей готовились к неизбежной гибели. Депутаты Верховного Совета СССР, находившиеся в здании, звонили Лукьянову, прося его использовать свое влияние, чтобы предотвратить кровопролитие. Лукьянов ответил, что и подобает истинному партийцу: «Ельцин сам спровоцировал эту ситуацию… Еще надо разобраться, откуда у его людей столько оружия!» Не понимал обстановки умнейший Анатолий Иванович. Но не все были такими дураками.

Премьер-министр Павлов понял все гораздо лучше. Беседуя с Янаевым, он печально сказал: «Влипли мы с тобой как два дурака». «Не бзди! — сказал исполняющий обязанности президента СССР, — прорвемся!» Янаев был полон оптимизма. Несколько часов назад он встречался с лидерами автономных республик, призывая их поддержать ГКЧП. Представители автономий потребовали объяснений и прежде всего: где Горбачев и что с ним? Суть случившегося Янаев изложил так: группа руководителей попросила Горбачева навести порядок в стране. На что тот ответил: «У меня есть заместитель Янаев, пусть он и наводит порядок». Но Павлов больше не хотел участвовать в наведении порядка. Теряя сознание от страха, он поехал в больницу. Диагноз врачей был однозначным: острый гипертонический криз. Переволновался за судьбу страны. Заместитель Павлова — Щербаков — в ужасе и в полном бездействии сидел у себя в кабинете, слушая сыпавшиеся со всех концов мира сообщения о приостановке помощи и кредитов СССР. Он то знал самое страшное, чего не знали другие участники событий: 40 % потребностей страны в самом необходимом удовлетворялось до сегодняшнего дня импортом. Это конец! С огромным трудом в Москве удалось собрать банкиров, доказывая им, что страна изменилась, положение стабильное и вполне благоприятное для инвестиций. Банкиры, блокированные в гостиницах, со страхом смотрели в окна: стабильность была налицо! Собравшийся в Москве в эти дни «Конгресс соотечественников» из потомков родовой российской знати тоже оказался в центре событий. Долгие годы эти люди — Голицины, Шереметьевы, Воронцов, Толстые — боялись возвращаться на Родину. Их уговаривали, убеждали, стыдили — демократия необратима. Сейчас, шарахаясь от танков, вздрагивая от визга гусениц и рева моторов, они поняли, что приехали вовремя. Милая Родина преподнесла им очередное чудо. Умом Россию не понять…

В Белом Доме появился Гдлян и другие ранее арестованные депутаты. Гдлян доложил Ельцину, что спецназ КГБ в Балашихе блокирован, сидит без связи и не собирается ничего предпринимать. Ельцин уже знал это лучше Гдляна. В этот момент произошла сенсация — в Белом Доме появился сам Мстислав Растропович — великий музыкант, изгнанный в свое время из СССР. Растропович давно приобрел всемирную известность и как первая виолончель мира, и как несгибаемый борец за права человека. Он и его жена — певица Галина Вишневская — давно уже были гражданами США, гордостью Америки. Неоднократно их принимали в Белом Доме президенты Соединенных Штатов. Будучи на гастролях в Берлине, Растропович узнал, что делается в Москве и бросился в аэропорт. Он прилетел в Москву и, оформляя визу, заявил, что прибыл на «конгресс соотечественников». «Вас на конгресс?» — спросил шофер заказанной машины. «… я этот конгресс!» — ответил Растропович, направляясь в Белый Дом, на этот раз Российский. К нему была приставлена специальная охрана, поклявшаяся погибнуть, но защитить великого соотечественника… Получив сообщение, что в Белом Доме появился Растропович, Крючков побледнел, наверняка — это личный посланник президента Буша. Посол США в Москве Метлок как раз накануне путча уехал в Вашингтон, завершив выполнение своих обязанностей. Новый посол — Страус еще находился в Вашингтоне, заявив, что не собирается вручать верительные грамоты «хунте». Что привез Растропович Ельцину? Какие инструкции? А может быть и не инструкции, а что-нибудь почище?

Из сообщений и по радио, и из собственных источников Крючков знал, что вокруг Белого Дома и в самом здании нагнетается истерия неизбежного нападения на резиденцию Ельцина. Революции нужна кровь, нужны мученики. Циничный ум председателя КГБ уже предвидел, чем это кончится. Где-нибудь «случайно» взорвется граната или прозвучит из темноты автоматная очередь. Погибнет человек десять, а остальные разнесут Москву по кирпичику. Нападать Крючкову на Белый Дом было уже нечем. «Альфа» после событий прошедшей ночи взбунтовалась. Зомби-роботы оказались людьми. Часть исчезла, а остальные, собравшись в спортзале на своей базе, наотрез отказались больше участвовать «в этих играх». В них хватило воспоминаний о Вильнюсе. У них сложилось впечатление, что вчерашняя операция (неожиданное появление десантников у Белого Дома и неприбытие вертолетов) была задумана специально, чтобы уничтожить их всех как опасных свидетелей. На секретных частотах их передатчиков звучали угрозы и призывы сложить оружие. Связь со спецназами в Балашихе и других подмосковных базах была прервана. Что там случилось, Крючков еще не знал, но внезапное появление Гдляна и Уражцева в Белом Доме говорило о том, что в лучшем случае спецназы объявили нейтралитет. Пропал Плеханов. Три оперативные группы, посланные на его поиски, еще не вернулись. Сама собой выстраивалась логическая цепь: Плеханов нашел «КЕЙС» Президента и был захвачен противником. Прошибал холодный пот. Если же его захватили люди Ельцина, то это, пожалуй, еще хуже. Крючков понимал, что попал в ловушку. Он дозвонился до Язова. Маршал был подавлен: он отдал приказ отводить войска в места постоянной дислокации. Он постеснялся сказать Крючкову, почему он так поступил. Все центры связи министерства обороны уже контролировались Шапошниковым. Именно этому на бесконечных учениях обучались десантники генерала Грачева и спецназ генерала Михайлова. Быстро, без шума захватить все средства контроля, управления и связи потенциального противника.

Главкомы видов вооруженных сил и командующие направлениями звонили Язову, врывались в его кабинет, убеждая маршала порвать с «хунтой». Это испанское слово было у всех на языке. «Но я же не мальчик, — не поднимая глаз, отвечал Язов, — чтобы бегать туда-сюда. Буду отвечать.»… Кровь у здания Белого Дома, как и предполагал Крючков, уже не могла ни пролиться и она пролилась. Откуда-то из темноты появились несколько БТР. Водители были пьяны. Часть из них успела остановиться, но один с бортовым номером 306 врезался в баррикаду. Когда он дал задний ход, на него впрыгнули добровольцы, пытаясь ослепить обезумевшую бронемашину брезентом. В суматохе солдаты открыли стрельбу (двое суток они ждали нападения боевиков со «Стингерами»). В итоге от пуль и под гусеницами погибли три человека, обессмертив навсегда свои имена… Военные патрули, поддерживающие режим комендантского часа, испуганно жались к стенам домов. На неосвещенных улицах горели танки. Слышалась стрельба. Потерявший голову генерал-полковник Калинин понимал, что его песенка спета. Связь с войсками округа и комендантами районов пропала (десантники перестарались). Понимая, что именно его сделают ответственным за происходящее на улицах Москвы, Калинин сел писать рапорт, обвиняя в случившемся «хулиганские элементы, находящиеся в нетрезвом состоянии». В этот момент к нему прибыл порученец от Язова. «Комендантский час отменить, войска с улиц убрать». «У меня нет связи», — сказал Калинин. Связь обещали наладить. В кабинете Крючкова мигнул и погас свет. Он сразу же включился снова, но красная лампочка на табло обстановки показала, что заработала внутренняя электростанция Лубянки. Электроэнергия, идущая из города, была вырублена. Селекторная связь с запасным КП пропала, по каналу связи с райотделами доносились чьи-то крики и матерная ругань. Крючков стал понимать, что все кончено. Точнее все кончено на этот раз. Кому-то удалось парализовать КГБ. Но он еще в этом разберется. Может быть, были использованы какие-нибудь новые и неизвестные ему психотропные средства? Недаром ближайший советник Ельцина — генерал-полковник Кобец до недавнего времени занимал пост командующего войсками химзащиты. Он отбросил эту идиотскую мысль и постарался успокоиться. Пока нет оснований для паники. Не получилось на этот раз — получится позднее. Есть системы связи и базы, о которых не знает и Плеханов. На секретных вкладах в СССР и за границей лежат сотни миллиардов рублей и десятки миллиардов долларов. Экономика страны приведена в хаос. И наш час еще настанет. Конечно, нужно ликвидировать несколько ненадежных людей из партаппарата и армии. В первую очередь Николая Кручину — тот знает все счета на Западе. Впрочем, зачем впадать в панику. Все что он хотел сделать — это спасти страну и партию, стабилизировать экономику. Кто может поставить ему подобные действия в вину? Надо срочно всем собраться и обсудить ситуацию.

Он позвонил Пуго. Оказалось, что министр внутренних дел почувствовал себя плохо и уехал домой. Но дома никто к телефону не подходил, и в машине — тоже. Бакланов и Стародубцев тоже куда-то исчезли. Позвонил Павлову в больницу. Премьер спросил слабым голосом: «Владимир Александрович, скажите, кто дал приказ о вводе войск в Москву?» «А зачем тебе?» — насторожился Крючков. «А потому что это все и погубило». И премьер осмелился первым повесить трубку. Действительно, кто же отдал этот приказ? Конечно, он обсуждался, но ни в одной директиве Язова и Моисеева не было ни слова об этом. Либо кто-то перестарался, либо… Крючков снова позвонил Язову.

«Ну, что еще?» — не очень вежливо поинтересовался маршал. «Надо искать достойный выход из положения!» — сказал Крючков. «Вы считаете, что его можно найти?» — спросил Язов. «Думаю, что еще можно», — пообещал Крючков. А вот Янаев, молодец, не унывал. «Чем занимаешься?» — поинтересовался Крючков. «Указы пишу, — бодро отозвался вице-президент. — О понижении цен». Ну, пусть себе пишет. Не будем его беспокоить. Шенин был на месте. У него все спокойно, но здание оцеплено какими-то людьми. Кажется, ОМОНом. Почему «кажется»? Они отказались разговаривать с внутренней охраной. «Интересно, — сказал Крючков, — а я-то почему об этом не знаю? Приходи в зеленую гостиную, — сказал он Шенину. Подумаем, что делать дальше». А потом взял и позвонил Ельцину в Белый Дом. «Борис Николаевич, что у вас там происходит? Ничего понять не могу. Что за митинг?» «Где Горбачев» — спросил Ельцин. «Господи, — сказал Крючков, — у себя на даче Горбачев. Хотите, вместе со мной полетели к нему, хоть сейчас». «Немедленно дайте возможность президенту обратиться к народу», — потребовал Ельцин. «Вы, что, считаете меня виноватым в том, что вышла из строя президентская система связи?» — процедил Крючков. «Я считаю вас преступником, которого ждет суд», — со свойственной ему прямолинейностью ответил президент России. Крючков повесил трубку. Ельцин никогда не понимал хорошего к себе отношения… 21 августа в 4 часа 30 минут утра Крючков, Шенин и Язов собрались в так называемой «зеленой гостиной» — гостинице ЦК КПСС «Октябрьская». Крючков и Шенин, не желая рисковать, пробрались туда системами подземных ходов. Язов приехал на своей служебной бронированной машине, превосходящей по размеру президентский «ЗИЛ». Вместе с ним был полковник ГРУ — хранитель ядерного «КЕЙСА» министра обороны. Совещание началось со взаимных упреков, переходящих в оскорбления. В комнате висел тяжелый мат. Навел порядок Крючков. Выяснять, кто виноват, будем потом. Сейчас нужно действовать, чтобы хотя бы спастись. Сегодня Ельцин собирает сессию Верховного Совета РСФСР. Есть точные данные, что на этой сессии будет запрещена деятельность КПСС и РКП, а партийная собственность — национализирована. Это вам уже не указ о департизации. Это конец социализма в стране!

Шенин сидел бледный как смерть. Что же делать? Выход один: надо лететь к Горбачеву. Скажем, погорячились. Но он же Генеральный секретарь ЦК КПСС. Он должен спасти партию и сплотить ее вокруг себя, объявив указы Ельцина недействительными, как делал уже неоднократно. «Я знаю Горбачева, — сказал Крючков, — он хорошо понимает, что без партии он — никто». Поэтому нужно немедленно лететь в Форос, пока Ельцин не послал туда своих людей, а нас здесь не арестовал. Все согласились, что другого выхода нет. Но предварительно нужно включить президентскую связь. Мы появимся там, как его освободители и постараемся запутать обстановку так, что он ни в чем не разберется. В любом случае он должен понять, что интересы партии важнее сведения личных счетов. Они все еще ничего не понимали. Желая запутать обстановку, они сами уже запутались в ней настолько, что потеряли всякую связь с реальностью. В этот момент Крючкова позвали к телефону. Вернулся он повышенно нервным. Арестован Янаев. За Пуго поехали на квартиру. К Павлову в больнице приставлен караул. Нельзя терять времени. Быстро нужно лететь в Форос. Самолет готов. На машине Язова помчались во Внуково. Опытный шофер затормозил прямо у трапа. Двигатели уже были запущены, и самолет сразу же стал выруливать на старт. Все произошло так быстро, что Язов забыл в машине своего полковника с «КЕЙСОМ» ядерного кода, чего он ни при каких обстоятельствах не имел права делать и только за одно это мог быть отдан под суд. Когда самолет оторвался от земли, по рулеткам с воем понеслись машины российской прокуратуры, не успевшие перехватить «путчистов» по дороге. Полковник — абонент кода был арестован. Он также не собирался гибнуть за свой чемодан. «КЕЙС» у него отобрали с такой легкостью, которая и не снилась составителям инструкций. Все и думать забыли о судьбе страны, а уж тем более о судьбе мира. Вот такая мы оказались ядерная держава. Даже в Уругвае или в Чили генералы были ответственнее в подобных ситуациях, хотя у них и нет ядерного оружия, способного 100 раз уничтожить всю планету. Нельзя говорить о какой-то ответственности в разлагающей обстановке тотальной безответственности…

НО БОГ УБЕРЕГ НА ЭТОТ РАЗ

А ведь можно было осуществить слова Ленина: «Если нам придется уйти, мы так хлопнем дверью, что вздрогнет весь мир!» Да так бы вздрогнул, как Ильич и не мечтал! Но ушли, позабыв про заветы вождя мирового пролетариата, хотя мир и вздрогнул от шока, пусть кратковременного…

Десантники генерала Грачева «освободили» президента еще до прилета Крючкова с компанией. Хотя они уверяли, что Горбачев сам просил их приехать 18 августа, у президента хватило ума их не принимать, а распорядиться об аресте заговорщиков. Александр Руцкой, срочно вылетевший в Форос, привез в Москву растерянного и перепуганного Горбачева. Он еще что-то говорил о социалистическом выборе, о возможности реформировать партию, где есть такие прекрасные люди, как первый секретарь РКП Валентин Купцов. Но его уже никто не слушал. На всех флагштоках столицы уже развевались трехцветные флаги, объявленные Ельциным национальными флагами России. Компартия была' запрещена, а ее собственность национализирована. Все руководители заговора были арестованы, включая Лукьянова, не сумевшего, несмотря на всю свою хитрость, доказать, что он более всего ценил сорокалетнюю дружбу с Горбачевым. Генерал Шапошников стал министром обороны, генерал Грачев — его первым заместителем. За четыре года Отечественной войны мы не потеряли ни одного маршала, а тут за три дня потеряли двоих: Язов был арестован, Ахромеев — повесился у себя в кабинете. (Это, видимо, первый случай когда крупный военноначальник повесился. Обычно военные стреляются. Поэтому самоубийство маршала Ахромеева выглядит весьма странно.) Пуго — застрелился или, что более вероятно, был убит женой по чьему-то приказу. И, конечно, Николай Кручина — управделами ЦК КПСС — выпал из окна собственной квартиры. Золото партии должно быть неприкосновенным. Арестованный Крючков, садясь в машину, сказал, усмехаясь: «Я скоро выйду на свободу, не радуйтесь». Арестованный маршал Язов, швырнув фуражку на сиденье, зло произнес: «Жалко, что не успел…» Что не успел? Возможно, нажать кнопку своего забытого в аэропорту «КЕЙСА». Шенин при аресте плакал и просил встречи с Горбачевым, а генерал Варенников, напротив, бушевал и громко сожалел, что не пристрелили на месте «этого труса и предателя». Янаева арестовали в Кремле. Он очень удивился: «За что, ребята? Я же хотел только стабилизировать экономику и понизить цены».

Все. Остановимся и переведем дух. Что же произошло? «Инсценировка!» — со свойственной ему безапеляционностью заявил полковник Алкснис, убедившись, что никто не собирается вздергивать его на «первом попавшемся фонаре». Заявление полковника-провокатора было подхвачено и повторялось неоднократно теми, кто якобы потерпел поражение. Инсценировка предполагает сценарий и режиссера. Многим бы очень хотелось, чтобы режиссером и автором сценария был Горбачев. А многие в этом просто уверены и переубедить их невозможно. Так и видишь, как в тиши своего кабинета Горбачев и Крючков пишут сценарий. Этого — в Матросскую тишину, этого — в окно, этот пусть застрелится, а этот — повесится. «Меня, что ли, тоже в тюрьму?» — удивленно спрашивает Крючков. «Так надо, — мягко говорит генсек. — В этом суть всего сценария». Крючков вздыхает, но подчиняется и тут же звонит в Матросскую тишину, чтобы в одной из камер сделали ремонт. «Михаил Сергеевич, — говорит верный Лукьянов, ознакомившись со сценарием, — меня, пожалуй, тоже надо в тюрьму». «Спасибо, Анатолий Иванович, — со слезами на глазах обнимает старого друга Горбачев, — ты настоящий друг», — и вносит в сценарий необходимые дополнения, шлифуя его окончательно, как и подобает настоящему режиссеру.

Ну, а какую же роль в сценарии умный, хитрый властолюбивый и очень дальновидный Горбачев оставил себе? Неужели он не понимал, что президент, позволивший себя арестовать и изолировать даже в рамках собственного сценария, это уже не президент, тем более такой страны как Советский Союз. Значит, нам нужно делать вывод, что Горбачев сознательно пошел на политическое самоубийство самого себя и страны. Ибо, увидев на экранах телевизоров жалкого и растерянного Горбачева, привезенного спецназовцами из Фороса, лидеры союзных республик поняли, как ослабла Москва и прочли в бледном лице и лихорадочно блестевших глазах своего, идущего в сопровождении автоматчиков, генсека, сигнал разбегаться. Чтобы Горбачев сам, по собственной воле такое с собой сотворил, может считать только тот, кто хочет принимать желаемое за действительное, не зная простейших критериев, по которым КПСС ковала своих лидеров.

Может быть, режиссер — Ельцин? Не его методика. Ему бы просто таланта не хватило на все эти мудрености. Это человек прямых (даже слишком прямых) ходов.

Ответ лежит в следующем. Семьдесят с лишним лет нас приучали к мысли, что столицей КПСС является Москва. Но это вовсе не так. Столица КПСС была совсем в другом месте, а Москва была чем-то вроде полевого штаба огромного полигона, где отрабатывались на практике бредовые идеи Владимира Ильича. Кто со мной не согласен, пусть читает Ленина. Но вечно ничто продолжаться не может. Ибо вовремя смыться — основа основ таких организаций, к которым принадлежала КПСС. Операция по трансформации КПСС в новое качество принадлежала КПСС. Операция по трансформации КПСС в новое качество и получила название «Перестройка». Горбачев осуществил ее блестяще. Он увел свою партию, как горьковский Данко, в то самое светлое будущее, которым нам так долго морочили голову. С той лишь разницей, что сердце для освещения дороги он вырвал не у себя, а у страны. Но страна — это было последнее, что всегда интересовало большевиков. «У большевиков нет отечества», — раз сто отмечал Ленин, но почему-то этого самого главного в его учении, никто так и не запомнил. Сделав свое дело, превратив КПСС в нового, респектабельного члена мирового бизнес-клуба, Горбачев, естественно, счел свою миссию оконченной и уехал в Форос, чтобы привести собственные дела в порядок. При этом он передал управление всеми делами в ликвидируемой стране своему единственному надежному партнеру — Борису Ельцину. Не потому, что больше было некому, а потому, что команда Горбачев — Ельцин — тандем старый и великолепно сыгранный. Когда Горбачев завяз в непроходимом болоте московских партийных интриг — в этих поистине Авгиевых конюшнях КПСС — роль Геракла, расчистившего эти конюшни выполнил Ельцин. Выполнил и эффектно ушел, оставив после себя громкий кухонный скандал на XIX партконференции. Когда пришла пора уходить Горбачеву, его сменил Ельцин. И поверьте моему прогнозу: если президент России столкнется с ситуацией, в которой ему придется уйти, его сменит Горбачев. Почему, спросите вы? А вот сейчас именно потому, что больше некому. Поперечисляйте, не обманывая себя, всех наших политиков и выберите сами кого-нибудь на роль главы государства. Желаю вам успеха, поскольку я никого выбрать не смог.

Все было бы хорошо, но тогда, в августе 1991 года, собралась группа людей, вскоре получившая известность как ГКЧП, которая почему-то решила, что ее обделили и политически, и материально, разумеется. Группа не протестовала против главного, что пора уходить с политической сцены, просто эти люди сами не хотели далеко уходить от столь сладкой кормушки. Они считали себя силой, забыв, что все уже решено без них. Они не знали даже того, что их и подбирали долго и тщательно с одной только целью, чтобы было не жалко в случае необходимости всех вместе посадить в тюрьму, используя их болезненное тщеславие в собственных интересах. Вспомните, как бился в свое время Горбачев, чтобы протащить Янаева в вице-президенты на потеху всей стране. Как вытащил он Язова из небытия и туда же его н вернул. Как вовремя он убрал из-под удара своего друга Бакатина и подставил беднягу Пуго. Как, невзирая на все провалы, держал на посту Крючкова. Вспомните знаменитую улыбку Горбачева, когда друг — Лукьянов примерял на себя кресло генсека. Вспомните, и вы поймете, наконец, что знаменитый Августовский путч был по сути своей очередным внутрипартийным мероприятием. Антипартийная группа Янаева, Крючкова и К 0 почему-то посчитала себя вправе не подчиниться решению Партии. И была за это наказана. Ибо партийная дисциплина, как неоднократно указывал еще Ильич, это основа основ всего партийного строительства. А партийное строительство идет не только вверх, но и в глубину. Об этом антипартийная группа почему-то забыла. Но нам бы этого не следовало забывать. Ибо ПЕРЕСТРОЙКА продолжается.

СПб, август — сентябрь 1991 года

ОТ АВТОРА

В своей книге «Золото Партии» я показал весь путь, начиная с 1917 года, который вел Коммунистическую державу к гибели.

Воскресить СССР так же невозможно, как невозможно воскресить Ленина и Сталина, хотя многие хотели бы и этого.

Страна погибла, но на ее останках еще не создано НИЧЕГО.

И в этом суть сегодняшнего дня. И об этом я напишу в своей следующей книге с рабочим названием «Беспредел». А пока я хочу подвести некоторые итоги на вторую годовщину «Путча», то есть на 19 августа 1993 года.

На осколках погибшей Коммунистической Империи власть захватили (а скорее — сохранили) представители высшей коммунистической элиты. Это ясно всем, но почему-то всех и удивляет. Хотя иного и быть не могло.

Пройдемся беглым взглядом по обломкам СССР.

Российская Федерация: Ельцин — бывший Первый секретарь Свердловского обкома КПСС, кандидат в члены Политбюро, правая рука Михаила Горбачева по спасению партии.

Украина: Кравчук — член Политбюро КПУ по идеологии, член ЦК КПСС.

Белоруссия: Шушкевич — секретарь ЦК БКП, член ЦК КПСС.

Казахстан: Назарбаев — Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, член ЦК КПСС.

Узбекистан: Каримов — Первый секретарь Компартии, член ЦК КПСС.

Туркменистан: Ниязов — Первый секретарь Компартии, член ЦК КПСС.

Кыргызстан: Акаев — Первый секретарь ЦК ВЛКСМ, второй секретарь Компартии.

Таджикистан: коммунисты, чтобы сохранить власть, разожгли в республике гражданскую войну, физически истребили оппозицию и сохраняют власть, сидя на российских штыках.

Азербайджан: как мина образца 1912 года, которую уже никто не знает как разрядить, к вершинам политической власти всплыл Гейдар Алиев — Первый секретарь ЦК Компартии республики, член Политбюро ЦК КПСС, правая рука Брежнева и Андропова.

Грузия: грубо устранив не очень умного президента Гамсахурдия, к власти пришел Эдуард Шеварднадзе — член Политбюро ЦК КПСС, правая рука Горбачева и левая рука Ельцина.

Молдова: Снегур — секретарь ЦК Компартии, член Политбюро, член ЦК КПСС.

Даже в Прибалтике к власти умудрился прийти Бразаускас — бывший Первый секретарь Компартии Литвы, в Латвии — Ульманис, с двадцатипятилетним стажем партработника. Только Эстония и Армения пока составляют исключение. Но — пока.

ПУСТЬ КТО-НИБУДЬ СКАЖЕТ, ЧТО НА ТЕРРИТОРИИ СССР НАСТУПИЛА ПОСЛЕКОММУНИСТИЧЕСКАЯ ЭПОХА.

Вернемся в Россию. После крушения Союза, в России, как впрочем и везде на территории бывшего СССР, не создано никакого государственного образования. Бывшая РСФСР без всякого управления плывет по воле волн среди обломков бывшей Империи, грозя ежесекундно наскочить на какой-нибудь риф и развалиться вслед за Советским Союзом.

Почему подобное происходит?

Да потому, что в стране нет власти, и подобное состояние культивируется. Президент, считающийся главой исполнительной власти, окруженный элитарной партноменклатурой, которая составляет скорее не правительство, а двор средневекового короля, куда помимо старой знати пробились и авантюристы «послеавгустовского» периода, дремлет, просыпаясь только тогда, когда грубо, за шиворот пытаются его стащить с трона. Проснувшись, он громогласно заявляет о божественных прерогативах своей власти, любуется впечатлением и засыпает снова.

А кого только не встретишь при его дворе! Там и Пастухов — первый секретарь ЦК ВЛКСМ еще брежневских времен, до которого хотел, но не успел добраться покойный Андропов, и Поленичко — бывший второй секретарь Компартии Азербайджана, ответственный за Сумгаит, автор операции «Кольцо» в Афганистане по истреблению мирного населения, с успехом примененной им же в Нагорном Карабахе.

Среди «послепутчевых» авантюристов резко выделился бывший друг и соратник президента и его вице-президент — Руцкой. Сделав себе рекламу на защите Белого дома, который никто и не пытался атаковать, катапультированный из кабины бомбардировщика в кресло второго лица в государстве, дважды сбитый в Афганистане полковник в добавок заболел кессонной болезнью, неизбежной от столь стремительного восхождения по служебной лестнице. Заболев, он немедленно попал под полное влияние наших и заграничных аферистов и, что говорится, пошел в разнос и, конечно, вскоре сломал себе шею своими акробатическими плясками. В любом государстве президент и вице-президент соотносятся как пилот и второй пилот в самолете. Представьте, что должно произойти с самолетом, если второй пилот неожиданно затеет драку с первым пилотом за штурвал. В любой стране вице-президент, не согласный с президентом, уходит в отставку. Но только не у нас. У нас принято цепляться за стул до самого расстрела.

Вот и сообразите, куда может прилететь такой самолет? Правильно, никуда. Он будет стоять на рулежке, из кабины будут доноситься мат и визг, и в конце концов самолет сгорит, подожженный одновременно президентом и вице-президентом, чтоб никому не достался.

А пассажиры, то-бишь население? Кто о нем когда думал и кому оно нужно. Пусть сгорает вместе с самолетом и ничего лучшего не ждет!

Но это только так называемая исполнительная власть. А она у нас не одна, а, как положено в демократическом государстве, имеется еще и власть законодательная. Это Верховный Совет, доставшийся по наследству от коммунистических времен, который любит называть себя «Парламентом». Когда партия уходила в тень, она выталкивала на авансцену тогда еще никому не известных людей, которыми надеялась управлять из-за кулис, как марионетками. И не ошиблась. Во главе парламента очутился Хасбулатов, аналог которому можно искать только в европейском средневековье, когда заезжие итальянцы, пленив игрой на лютне неаполитанскими песнями вдовствующих или пребывающих в вечном девичестве королев, становились первыми министрами.

Чеченец по происхождению, но лишенный чеченского гражданства специальным указом лихого генерала Дудаева, не имеющий российского гражданства авантюрист, возглавляет парламент «свободной» России! Более того, он присвоил себе титул, которого нет и не было в номенклатуре должностей, стал называть себя «Главой законодательной власти»! Подобные изумительные шутки могут проходить только в нашей стране. Назвал бы он себя «Светлейшим герцогом законодательной власти» — тоже бы сошло. И никто ухом не повел по поводу того, что законодательная власть на то и представительная, что нет у нее главы — ив этом ее суть как коллективного органа. А спикер — это председательствующий на собрании, регулирующий регламент и процедуру. Но это там — у них. А у нас парламент таков, что по неволе вспоминаешь историю развития в России представительной власти.

Еще в середине 15 века один заезжий иностранец сделал интересное наблюдение: «Московское царство есть абсолютная монархия, ограниченная институтом юродивых». Юродивые и кликуши всегда были носителями общественного мнения в нашей стране. Они пользовались правом неприкосновенности и отлично это понимали. Их иммунитет уважал даже Иван Грозный, которому Никола Салос, Василий Блаженный и другие юродивые в лицо высказывали все, что о нем думает страна. Они собирали уличные митинги, бродили по городам и весям, вечно предрекая беду, мор, неурожай, нашествие, голод и почти всегда оказывались правы. Петр Великий институт юродивых прикрыл, лишив их парламентского иммунитета, начав вешать и сжигать на кострах. Но стоило Николаю II создать Думу, как оказалось, что это вовсе не парламент, а возрожденный институт юродивых. Достаточно прочитать речи Милюкова, Гучкова и прочих господ, чтобы убедиться в этом.

В период большевистского правления Верховный Совет молча поднимал руки, а все речи, коли в них была необходимость, заранее писались в ЦК КПСС и раздавались «депутатам».

Но стоило объявить свободу слова, как в Верховном Совете снова возродился институт юродивых, кликушествующих и брызгающих слюной в радостном энтузиазме от сознания собственной безнаказанности, то есть неприкосновенности. Послушайте Павлова, Константинова, Исакова, Бабурина, Андронова, Саенко и самого «главу представительной власти» — Хасбулатова, и сразу же создается впечатление, что вы попали на Красную площадь во времена Бориса Годунова или, в лучшем случае, царя Михаила Федоровича. Хасбулатов и почти все юродивые, попав к государственно-номенклатурной кормушке прямо из дерьма повседневной жизни рядовых «совков», просто на глазах умирают от кессонной болезни.

Сам «глава представительной власти» въехал в квартиру, в которую в свое время постеснялся въехать не отличавшийся особой скромностью Леонид Брежнев. Покойный генсек почел ее слишком роскошной.

«Юродивые», дорвавшись до номенклатурного корыта, просто ошалели, как от восторга, так и от страха. От страха, что это все можно потерять, если кто-нибудь более толстой задницей оттеснит их от корыта. Более смерти все они боятся перевыборов и принимают все меры, чтобы этого не произошло. Они рады бы превратить депутатские мандаты в пожизненные и наследственные. Они приватизируют ведомственную жилплощадь, устанавливают сами себе чудовищные оклады, и немыслимые в полуголодной стране льготы, покупают по ценам 1990 года (сохраненные специально для них) машины, дачи и прочее имущество. Участвуют в самых темных аферах и, дабы закрепиться на своем месте, придумывают все новые и новые анти-демократические законы.

Как бы им замечательно жилось, если бы о их делишках никто не знал, а новый «Сталин» сделал бы их пожизненными депутатами, как в былые времена! Для этого прежде всего нужно обуздать прессу и выбрать нового диктатора, но такого, который бы их сразу не разогнал, а чего доброго не поставил бы к стенке. «Средства массовой информации надо либо закрыть, либо заставить служить народу!» — изрек не так давно Хасбулатов, собираясь совершить «хадж» в Саудовскую Аравию. Четкости изложения мысли и ее идеальной направленности позавидовал бы и сам Сталин, будь он жив.

При этом господа-товарищи «народные депутаты» не желают ровным счетом ни за что отвечать. Даже за собственные голоса, придумав небывалую в мировой практике процедуру тайного голосования в парламенте. Чтобы никто, ни их избиратели, ни их коллеги, никогда бы не узнали «за» они голосовали или «против». Вот какая у нас представительная власть.

Главной мишенью визга юродивых и их «главы» является президент и его окружение. Сутью визга является призыв «не выполнять указов Ельцина». Президент отбивается вяло, время от времени давая понять, что Верховный Совет ему не указ — собака лает — ветер уносит. В итоге в стране безвластие. То что хотят провести в жизнь правительство и президент запрещает Верховный Совет и Съезд Народных депутатов — гениальная выдумка Горбачева. И наоборот.

В безвластии идет разворовывание страны в масштабах, которые не снились никому и никогда. Разоблачения средств массовой информации разве что шокируют обывателя, но не приводят ни к каким мерам. И это естественно. Меры правительства блокируются Верховным Советом и наоборот. В случае патовой ситуации обе стороны апеллируют к улице, совсем как во Франции во времена гугенотских войн. Но в отличии от последних, власти воюют друг против друга довольно вяло. Отчетливо видно, что обе стороны подобная ситуация вполне устраивает, ибо и те и другие сразу же после распада СССР попали в хищные лапы «теневиков», созданных и взлелеянных КПСС, которая под конец своего существования намертво с ними срослась. В этих условиях они получили возможность грабить страну в масштабах еще невиданных.

Все разоблачения вице-президента Руцкого закончились недоуменным вопросом его спонсора — русско-израильско-канадско-швейцарского миллиардера Бориса Бирштейна: «Ты чего, мент?». Сам воруешь и другим дай. Вице-президент сник и отправился призывать к мятежу давно купленный китайцами и японцами Тихоокеанский флот, уверяя, что он через два месяца придет к власти, выбросив из окна президента. Все слушают, и никому не стыдно.

Не стыдно и третьей власти — Конституционному суду. Это вообще очень интересно: иметь Конституционный суд в стране, в которой нет конституции. Но это детали. А главным является то, что Конституционный суд, в лице своего председателя Зорькина — бывшего профессора академии МВД — делает все возможное, чтобы подобная ситуация в стране сохранилась, как можно дольше. Вспомните, когда Ельцин сделал робкую попытку ввести в стране президентское правление, Зорькин был срочно вызван… в Вашингтон. Вернувшись оттуда, он немедленно, вместе с подпрыгивающим от возбуждения вице-президентом, появился на экране телевизора, объявив, еще не читая никаких документов, о выходе президента «за пределы конституционного поля», и призывая его на это поле вернуться. Подобная терминология была вполне уместна, ибо Ельцин нарушил правила глобальной игры, согласованной еще Горбачевым в его бесконечных беседах с лидерами «Семерки».

Затем, принимая решения по апрельскому референдуму, Зорькин совершил тройное сальто юридической эквилибристики. Президент побеждает по проценту от явившихся на голосование, а парламент распускается по проценту от общего списочного состава избирателей. Всем было ясно, что в подобной игре уцелеют и президент, и Съезд. То есть ничего ровным счетом не изменится.

А при чем тут Соединенные Штаты? А при том, что даже великое воображение отцов-основателей этой страны не могло нарисовать подобного воплощения в жизнь «американской мечты». Всю свою поступательную и созидательную историю, набирая на трех основах свободы невиданную мощь, Соединенные Штаты всегда зависели от дешевых цен на стратегическое сырье. Ныне это дешевое сырье потоком идет из поверженного и, фактически, оккупированного Советского Союза. Но мало того! Деньги, которые Соединенные Штаты платят за это сырье, остаются в их же банках, поскольку то, кто им это сырье продает, с полным основанием опасается хранить эти деньги «дома». Украдут! И сырье, и деньги остаются в американском (читай — западном) обороте.

Тот, кто понимает, что оборот денег в экономике можно без всяких допущений сравнить с человеческим кровообращением, тот отлично поймет и от чего почил в бозе Советский Союз, и в каком положении оказалась сейчас Россия. Тот без сомнения поймет и то, почему всем выгодно бесконечно долго поддерживать нынешнюю ситуацию в стране. На постоянных склоках президента и Верховного Совета, усиливаемых византийскими интригами Конституционного суда, наживается все та же номенклатурная верхушка, которая привела к гибели СССР, а сейчас продолжает жадно обгладывать все, что еще осталось на российских костях.

Но подобная ситуация, как бы она ни была выгодна всем, бесконечно долго продолжаться не может. Прежде всего потому, что от постоянных склок и паралича власти с каждым днем слабеет центр и усиливаются регионы, которые уже фактически, в силу целого ряда причин, отрезаны от центра. Это неизбежно приведет к излому территории, особенно такой гигантской, которую имеет Россия, и в этот излом могут провалиться и исполнительная, и законодательная, и судебная власть, замененные губернатором, который приедет из Вашингтона для надзора за резервацией с тем, чтобы через пару сотен лет поднять эту территорию до статуса 51 штата. Это шутка, потому что действительность может быть много хуже.

Санкт-Петербург 1993 г

Примечания

1

Кровавые события в Вильнюсе, помимо всего прочего, продемонстрировали весьма низкий профессионализм участников провокации. Полностью отсутствовала радиодисциплина. На каналах УКВ открыто переговаривались безответственные и откровенно пьяные армейские начальники, даже не подозревая, что их прослушивают и записывают па пленку. «Альфу» называли: «полосатенькими, что впереди», «те, что впереди», «те, что штурмовали здание», «те, что из Москвы прилетели». Причем всем тут же растрепали, что они везут «груз-200», как на армейском сленге называется труп. Командиры подразделений не понимали друг друга и переспрашивали: «Полосатенькие? Это чекисты из Москвы?» «Груз-200? Что за груз?» «Ну вспомни Афганистан. Черные тюльпаны. Понял?» «Покойник что ли? А откуда он у них?» и т. п. Труп лейтенанта Шацких был обнаружен среди убитых у здания телецентра. Никто вначале не знал даже — солдат он или офицер, десантник или из внутренних войск. И ВДВ, и ВВ хором публично клялись, что у них никто не погибал. Поскольку «Альфа» ходила на дела не как государственная структура, а как банда террористов, никаких документов или других признаков идентификации на трупе обнаружено не было. Фотография убитого была помещена в газетах — и, что значит гласность, почти сразу установили, что он офицер КГБ. Труп несчастного лейтенанта был отправлен в Москву, где и похоронен в присутствии чиновника из отдела кадров с Лубянки.

Content

Бунич Игорь Львович
Кейс президента: Историческая хроника

ОТ АВТОРА

Примечания