Анна Бессмертная

Блаженны нищие духом

ВАЛЕРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

Блокнотов, блокнотиков, записных книжек, ежедневников у Валерия Михайловича скопилось великое множество: все знали о его слабости и дарили их по поводу и без повода. Самыми любимыми были произведения московского Монетного двора, с водяными знаками, закладками, календариками и роскошными цветными вклейками-фотографиями родной природы. В свое время он очень тактично провел там расследование одного щекотливого дела, после которого много лет дружил с профкомом. Но даже когда дружба постепенно сошла на нет, ему, по старой памяти, а может быть, и на всякий непредвиденный случай, к Новому году обязательно присылали подарочный набор.

Ежедневники очень помогали в работе, вносили в суматошную жизнь четкость и позволяли значительно облегчить работу памяти. Старые, исписанные он никогда не выбрасывал, а уносил домой и складывал их в свой домашний сейф. «Пусть полежат, поумнеют», — говорил он себе, имея в виду далекие будущие времена, когда выйдет на пенсию и, набравшись смелости, начнет писать то ли мемуары, то ли детективы.

Вот и сейчас он просматривал свои записи и откладывал в одну стопку то, что уже можно забирать, а в другую то, что еще может пригодиться в работе. Вроде и события эти были не так уж давно, а сколько перемен! Дети выросли, у них уже свои семьи. Жена, слава богу, с ним развелась и подалась в какую-то секту (то еще было дело!), и он теперь каждый день мысленно благодарил этого нового «мессию», который так удачно вмешался своим пришествием в их семейную жизнь и дал ему и Лидке, пусть запоздалую, возможность быть вместе, не прячась, не таясь.

Одна страница зацепила его взгляд: телефоны, фамилии, стрелки, жирные вопросительные и восклицательные знаки, и множество нарисованных, заштрихованных на разный манер гробов… Она вернула его к тому странному делу, которое и началось необычно, и столь же необычно закончилось. Валерий Михайлович, хотя и до сих пор считал Андрея Блаженного фигурой неоднозначной, отдавал себе отчет в том, что симпатизирует ему. Странно, как иногда подходит человеку его фамилия… Он, действительно, был немножко блаженным, не от мира сего. Наверное, какому-то его предку она досталась не случайно. Хотя… нынче-то все блаженные блаженны исключительно в свою пользу… Откуда-то выплыло: «Ген — неприличное слово из трех букв». Валерий Михайлович сосредоточился и вспомнил, где и при каких обстоятельствах он это услышал: в 1986 году обокрали квартиру академика. Прибывшая по вызову группа, к своему удивлению, нашла хозяина в превеселом расположении духа — его жена, увидев, что шкафы раскрыты настежь, пришла в ужас: «Боже мой, как неудобно получилось! Все-таки посторонние люди, а у меня на полках такой бардак…»

«Гены… Генетика поведения, будь она неладна…» Валерий Михайлович приблизительно в то же время, когда была совершена эта кража у академика, читал интересное исследование под грифом «ДСП», написанное одним толковым журналистом, в котором по статистике более восьмидесяти процентов заключенных, кажется даже восемьдесят семь, осужденных за тяжкие преступления, имели неблагополучную наследственность.

А все-таки странная штука — жизнь… Отец Андрея сидел за убийство, парень рос в неполной семье, можно сказать, в нищете. Казалось бы, именно ему, как говорится, карты в руки… А тот же Леха Савельев… Он, как и Блаженный, учился в средней советской школе, но рос в нормальной рабочей семье с достатком… Оба читали одни и те же книжки, смотрели одни и те же фильмы… Оба пошли в армию, оба прошли Афганистан… Где на его жизненном пути та точка, тот пункт, с которого он свернул на свою страшную дорогу? Позавидовал ли в детстве чужой дорогой игрушке, в юности ли — джинсам? Или в семье кто-то из родителей завидовал соседям, родственникам? Или прицепился где-то к кому-то ген жадности… Не может же так быть, чтобы рос себе мальчонка, рос, вырос, а потом вдруг — раз! — и осенило. Валерий Михайлович вспомнил о том, что конкретно «осенило» Леху Савельева, и поежился: в памяти всплыл развороченный гроб, жуткие останки, и он вдруг явственно почувствовал ту страшную смесь запахов горелой разложившейся плоти и бензина, которая, как ему тогда показалось, заполнила собой все подвальное помещение недостроенного заброшенного коттеджа.

И еще Валерий Михайлович думал о том, что все-таки судьба с большой буквы, наверное, существует, и что все заранее предрешено. Рождается человечек, рождается еще один человечек, и они неумолимо идут, вместе со временем, навстречу друг к другу, и один несет другому либо благо, либо зло. И окружающие их люди тоже не бездействуют, подталкивают своими поступками, направляют к чему-то. Валерий Михайлович опять вспомнил о «мессии» и улыбнулся: сколько говнюк разрушил судеб, скольких людей обобрал, а в результате в одном конкретном случае — Лидка, подарок судьбы, можно сказать.

И опять странно получается: чтобы он, Валерий Михайлович, выкарабкался, выжил, нужно было, чтобы Андрей в свое время попал в больницу… А чтобы он попал в больницу, нужен был Леха Савельев…

Тут Валерий Михайлович понял, что вот так, на ходу, рассуждать об этом не стоит. Это надо было бы на досуге обсудить с Лидкой. Она — умная и любит такие философские заковырки. «А дорого бы я дал, чтобы узнать, где Андрей, что с ним, жив ли вообще», — подумал Валерий Михайлович, укладывая ежедневники в портфель и не подозревая о том, что на пестрой ленте его судьбы уже уготован тот день, когда он узнает, и где Андрей Блаженный, и что с ним…

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ДЕТСТВО. МОСКВА

День был удачным. Андрейке и Настьке повезло: им удалось найти целых три дохлых мыши, а с учетом двух, найденных вчера, пожалуй, можно было начинать сдирать с них шкурки и шить плащ, такой же, как у Принцессы с золотой звездой во лбу. Настьке очень хотелось его поскорей заполучить, и она предложила начать обдирать мышей при помощи осколков стекла, но Андрейка был против. Он считал, что нужно раздобыть где-нибудь ножик, иначе шкурки могли попортиться. Они некоторое время попрепирались и разошлись по домам, недовольные друг другом, но все-таки не рассорились.

Андрейка сам нашел в холодильнике себе еду, поел прямо из кастрюли холодного супа, положил в тарелку вчерашней вареной картошки, пару кусочков селедки и засел с книжкой. Читать он научился еще до школы. Прошла очередная волна гриппа и свалила сначала маму, а потом и его. Маме болеть было некогда, она полежала денек-другой и встала, а вот у Андрейки никак не хотел проходить кашель. На улицу его не выпускали, приходилось сидеть дома и скучать. Мама, воспользовавшись больничным по уходу, набрала халтуры на дом и чертила. Было грустно, скучно и одиноко. И тогда Андрейка придумал играть в почту. Натянув кольцом веревку между маминым стулом и своим у тахты, он нарисовал лето и, приколов рисунок булавкой к веревке, перетянул его маме. Мама поставила жирную пятерку с плюсом и спросила:

— А как называется картинка?

— Лето.

Мама красиво вывела «Лето» под картинкой и отправила ее к Андрейке. Так в его распоряжении оказались целых четыре буквы. Он нарисовал еще одну картинку — птичку в клетке, намекая на свою несвободную жизнь. Захотелось ее подписать, но букв не хватало. Он подошел к матери и попросил ее показать, как пишутся «к» и «а». Мама показала. Андрейка вернулся, подписал новую картинку и опять отправил маме. Мама написала ему «Молодец!». Вот так все и началось.

Каждую книжку Андрейка читал по несколько раз, уходя в нее, живя в ней, принимая участие в событиях. Там как-то все было ярче, что ли, и правильней, зло — наказуемым, добро всегда побеждало, люди были однозначными, и если кто-то плохой притворялся хорошим, то об этом так прямо и писалось, и потом непременно все расставлялось по своим местам, каждому воздавалось по заслугам и делам. И почему-то ему казалось, что настоящая, правильная жизнь — там, в книгах, а не здесь, где трудно было понять, почему тетя Надя всегда улыбалась им с мамой, заходила к ним то за солью, то за луком, ерошила Андрейке вихры и сюсюкала с ним, а остальным соседям говорила, что Андрейка растет волчонком, в папу, и еще даст матери прикурить.

Отец, которого Андрейка мысленно всегда называл так же, как его называли все вокруг, — «Мишаня», пришел поздно. Вслед за Мишаней вернулась и мама. Было уже темно. Мама, поцеловав его в макушку, пошла готовить ужин. Поужинали. Откладывать домашку дальше было некуда, и Андрейка, проигнорировав устные задания, быстренько накатал письменные и пошел укладываться, но не потому, что очень хотелось спать, а скорее потому, что это было святое время, когда мама принадлежала только ему. Пусть всего ничего, какие-то там десять минут, ну, может, чуть больше. Но именно в это время, и только в это время, Андрейка мог о чем-то ее спросить, что-то рассказать, на что-то пожаловаться и получить ту безоговорочную поддержку матери, без которой так трудно живется детям.

— И ударился Иван-царевич оземь и превратился в серого волка. Заплакала Настена-краса тощая коса, да уж ничего тут поделать нельзя было. Ушел серый волк в темный лес, ушел навсегда. С тем она и осталась.

— Ма-а-ам, а вот скажи мне: может ли такое быть, ну, не сейчас, а когда-нибудь, когда-нибудь потом, чтобы я превратился в серого волка? Ну, не насовсем, а на время? Чтобы мог побывать серым волком, а потом опять человеком, а потом опять волком?

— Нет, Андрейка, не может. Так не бывает… В тебе же нет волчьей крови.

— А если бы была? Ну, если бы вдруг была?

— Так ведь нету же. Спи.

— Жалко. А Настьке так и надо.

— Поссорились, что ли?

— Ну, так…

— Ты помирись с ней. Она хорошая девочка. Ладно, спи. Спокойной ночи.

Мама наклонилась, поцеловала его в лоб и погладила по голове. Как всегда, в этот момент Андрейка успел мысленно привязать волшебную нитку к ее тоненькой руке, чтобы еще на какое-то время продлить с ней связь.

Маму Андрейка считал очень красивой: она была похожа на Сикстинскую Мадонну (мама много лет собирала иллюстрации из «Огонька», отсюда у Андрейки были обширные познания по части классической живописи) и на трефовую даму. Она была тоненькой, стройной и удивительно гибкой и проворной, и, что бы она ни делала, все у нее получалось так быстро и ловко, что казалось, предметы в ее руках оживают и сами стараются помочь ей и что на земле не существует трудных дел.

По звукам, доносившимся из кухни, он всегда четко улавливал настроение родителей. Вот мама моет посуду. Тарелки звякают тихо и миролюбиво, под струей воды шелестят вилки.

Мишанин телевизор работает громче, чем обычно. Вот он встал за пивом: ножки стула взвизгнули, как побитая собачонка. Так. Пробка полетела на пол и покатилась. Вот бутылка поставилась на пол огромной жирной точкой. Еще раз взвизгнул стул. Мамина посуда на секунду замерла, потом опять заговорила, но уже быстро и зло.

А сейчас Мишаня прошаркал в кухню, оборвав на ходу волшебную нитку. Мама закрыла кран.

— Нет крови, говоришь? Вот твой волчара вернется с зоны, он ему все-о-о объяснит, и про кровь, и как ее пускать, и как воровать — тоже объяснит…

— Тише ты! Чего разорался?! Андрейка услышит…

— Ну и пусть услышит. Рано или поздно все равно все узнает. Город-то большой, да мир-то тесный. Сегодня вон Валентину в гастрономе встретил. Спрашивала, что да как, да когда… Так что зря квартиру меняла. «След крова-а-вый тя-а-нется по сырой траве…» — затянул Мишаня.

Что-то звякнуло об пол.

— Обтрясся весь? Ножик упал — гость будет. Не иначе как Николай с зоны уйдет да сюда подастся. Боишься Николая-то? — мама говорила каким-то не своим голосом и не своим языком.

— Дура! Накаркаешь… — зашипел Мишаня.

— Так я тебя, Мишаня, не держу. Боишься — уходи. Себе нервы мотаешь, мне нервы мотаешь.

— Да ничего я не боюсь…

— Я вижу, как ты не боишься… А что ты в гастрономе делал? — сменила тему мама.

— В каком еще гастрономе?

— Ну, в гастрономе, где ты Валюшку встретил.

— За пивом заходил в обед…

Дальше было уже не интересно. Две главных мысли Андрейка уловил, и они, как две драгоценности, легли в копилку детского сознания. Мысль-облегчение: Мишаня точно не его отец, у него есть другой, настоящий, Николай. Он — волчара, волк. И вторая мысль-торжество: есть в нем все-таки волчья кровь, есть! И ударится он когда-нибудь оземь, превратится в серого волка и уйдет в зону. Зона огромная, бескрайняя, и деревья в ней огромные-преогромные, такие, что у корней днем темно. С ветки на ветку перепархивают невиданной красоты птицы, по корявому замшелому суку ползет, переливаясь яркими красками, удав невиданных размеров, тепло, парно, звенят насекомые, и он уходит все дальше и дальше по мягкой хвое, ветер дует в морду, донося странные и приятно тревожащие запахи…

Настоящий отец Андрейки, обладавший бешеным темпераментом и обостренным чувством справедливости, по глупости ввязался в пьяную драку и случайно убил одного из нападавших его же ножом, второго ранил, а третьему проломил нос. Дело осложнилось двумя обстоятельствами: первым было то, что, кроме самого пострадавшего, находящегося на момент драки в сильном подпитии, больше свидетелей не нашлось, а вторым — наличие у Николая разряда по боксу. От «вышки» спасло то, что он сам вызвал милицию и «Скорую», однако пятнадцать лет дали. Через год он понял, что со своим характером вряд ли вообще выйдет из тюрьмы, и написал жене, что встретил там, на лесоповале, другую женщину, и что готов в любую минуту дать развод. Простодушная Шурочка, которой и так хватало горя, кинулась за советом к единственной уцелевшей родственнице, тете Муле, приходящейся Николаю какой-то троюродной внучатой теткой. Та поняла Колин ход, но что она могла сказать молодой женщине? «Жди его, может быть, он через пятнадцать лет и вернется?» Она слишком хорошо знала, какими возвращаются мужчины после отсидки… Хуже, чем после войны…

— Ты молодая, тебе сына надо растить. Ищи себе человека, чтобы у Андрюшки был хоть какой-нибудь отец. Николай вон не растерялся, нашел… Надо как-то выживать… И тебе, и ему…

Единственное, о чем тетя Муля попросила Шурочку, так это повременить с разводом: мало ли что в жизни бывает? А вдруг откроется в деле что-то новое и его отпустят? Или амнистия какая… Куда он тогда?

И Шурочка написала мужу, что развод ей не нужен, и что, когда все кончится, он может вернуться домой, и уж тогда они как-нибудь да решат, кто где будет жить. Так все и осталось. А еще через год она встретила Михаила, поразившего Шурочку удивительным внешним сходством с мужем. Сходство это проявлялось не только в чертах лица, но и в фигуре, походке, манерах, практически во всем. Исключение составлял только характер, но это выяснилось уже потом, спустя какое-то время после того, как они начали жить вместе. Сам Мишаня этого сходства не осознавал, потому что лично Николая не знал, и, как-то разглядывая фотографии, подумал только о том, что его лицо кого-то сильно напоминает.

Первое время Мишаня с противным трепетом ждал, когда же Шурочка заговорит о браке, ибо, как он считал, брак есть цель любой здравомыслящей женщины. Он мысленно готовился к тому, чтобы как-нибудь половчее отшутиться от этого, и даже советовался за пивком с друзьями. Однако Шурочка помалкивала на этот счет и даже как будто бы старалась уходить от этой скользкой темы, если она вдруг каким-то образом возникала. Однако совместное проживание оказалось очень даже приятным, Андрейка им не мешал, и скоро даже Мишанина мамаша стала потихоньку зудеть, что было бы неплохо узаконить их отношения и прописаться у жены.

В первом же разговоре Мишаня получил такой отпор, что даже был обескуражен. Последующие его вылазки также оказались безрезультатны. Он прикидывал так и эдак, в чем же причина того, что Шурочка отвергает его предложение, и никак не мог докопаться до истины. И чем больше он об этом думал, тем лакомее казалась возможность жить в этой квартире с этой женщиной на правах хозяина, и тем обиднее ему становилось. В конце концов он нашел единственно правильное, как ему казалось, объяснение: Шурочка бережет место для Николая, а его, Мишаню, держит временно, для быта и здоровья, как говорится. Додумавшись до этого один раз, он уже больше не смог сойти с этой версии, начал ревновать, придираться и основательно прикладываться к бутылке, с чистой совестью полагая, что уж на что, а на это у него есть основания.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ШКОЛА. УРОКИ РИСОВАНИЯ

Учитель рисования Аристарх Сергеевич шел на урок, как на Голгофу, неся на спине свой крест бесталанности, а на голове терновый венец неутоленной жажды признания. 3-й «Б» был класс как класс, в меру шумный, в меру средний, с двумя отличницами и тремя хулиганами. На тридцать пять человек это была статистическая норма. Рисовать любили все. Дети как дети… У двух-трех что-то получалось более или менее удобоваримое. И только один мальчик, Андрей Блаженный, был его мукой, его терзаниями, его борьбой с самим собой. Каждый рисунок Андрея давал ему ощущение удара мокрой тряпкой по лицу, всегда неожиданного и всегда унизительного. Андрею было дано, дано свыше, милостью ли божьей, прихотью ли дьявола, но это было так. И это было больно.

Всю первую четверть Аристарх Сергеевич присматривался к его работам, ревнуя, со страхом и надеждой ожидая, что следующий рисунок вдруг окажется самым обычным, самым простым, таким, какие рисуют обычные дети. Но чуда не происходило. Он часто ловил себя на том, что завороженно, не отрываясь, смотрит на правую ручонку мальчика, бессильно пытаясь понять, где, в какой мышце, в каком сухожилии тайно заложены эти четкие уверенные движения, столь легко создающие из ничего — нечто, наполненное смыслом, красотой и совершенством. Отдавал ли Аристарх Сергеевич себе отчет в том, что каким-то непостижимым образом оказался втянутым в войну с ребенком, втянутым завистью, ревностью, раздражением и бог знает какими еще темными чувствами, идущими из детства Аристарха Сергеевича? Трудно сказать.

— Блаженный! Господи, фамилия-то какая! Ты по отчеству, случайно, не Васильевич?

Андрейка промолчал, почувствовав издевку, но не поняв, в чем она заключается.

— Занятно, занятно… Мда… Так о чем я… Блаженный, собственно говоря, я так, просто полюбопытствовать хотел… Мне интересно было бы узнать вот что. Студия (Аристарх Сергеевич упорно называл класс студией) получила задание нарисовать вазу. И вся студия работает над вазой. У тебя же, я смотрю, присутствует некоторая отсебятина… Хотелось бы услышать…

— Я вазу…

— Не перебивай старших. Это, как минимум, признак отсутствия всякого присутствия воспитания, — Аристарх Сергеевич, оглядев класс, тонко улыбнулся. — Да. Так вот, хотелось бы услышать от тебя, почему ты игнорируешь данное мною задание. Оно тебе не интересно? Ты уже умеешь рисовать вазу? Ты уже Гоген?

На этот раз издевка была очевидна: Андрейка знал, кто такой Гоген.

— Я уже ее нарисовал, вот она…

— Уже Гоген, стало быть. Быстро ты… Тяп-ляп, наверное? Ну-ка, ну-ка, давай посмотрим, что же ты такое великое натворил, над чем уже и работать не стоит! Тэ-экс…

Аристарх Сергеевич взял Андрейкин рисунок, подавляя в себе противную внутреннюю дрожь. Ваза, конечно, была срисована с той, что стояла на столе, но все-таки отличалась от нее пропорциями. К тому же в ней стояли два совершенно потрясающих подсолнуха, выписанных смело, резко, можно даже сказать, схематично. Они были тяжелыми и, как на секунду ему показалось, пахнущими пылью и зноем.

— Тэкс. Ван Гог, стало быть. Картина «Семя грызовое».

Класс грохнул от хохота.

— Тише, студия, тише, — одобрительно пожурил класс Аристарх Сергеевич. — Давайте разберем сие великое творение совместными усилиями. Вы мне будете называть замеченные вами несоответствия, а я буду их исправлять. Садись, Блаженный.

Аристарх Сергеевич прикрепил рисунок кнопками к доске, взял карандаш и обернулся к ученикам.

— Симакин.

— Ваза у́же, чем на самом деле.

— Уже. Правильно, Симакин. Добавляем сюда и сюда. Нирис.

— Она выше, чем должна быть.

— Выше, Нирис, выше. Обрежем ее вот так. Авезбадалов.

— Мне кажется, тени неправильно положены.

— Тени, да. Вот так будут лежать тени…

— Аристарх Сергеевич, но ведь солнце светит в окно, видите — подсолнухи повернулись к нему. Значит, тени должны быть с этой стороны… — слабо попытался защитить картинку Андрейка.

— Ну, Блаженный, во-первых, слова тебе никто не давал. Все, что мог, ты уже совершил. Во-вторых, откуда здесь взялось это семя грызовое? — Аристарх Сергеевич повернулся к классу, продирижировав, таким образом, новый взрыв смеха. Класс отреагировал правильно. — Студия, вы видите что-либо в вазе, стоящей на столе?

— Не-ет! — дружно и громко поддержал учителя класс.

— Ну, так и, стало быть, солнца в окне нет. Свет падает от лампочки. Тень здесь, вот так. Вот так. Ну что, теперь та самая ваза, которая на столе?

— Да-а! Та самая!!!

— Блаженный, возьми свою работу. Дома исправишь и к следующему занятию принесешь. И не воображай себя гением. Кстати, а что ты там рисовал?

— Зону…

Класс грохнул еще раз.

Конечно, Андрейка теперь уже был в курсе, что такое зона и связанный с нею позор, но он надеялся, что в классе никто ничего не знал об отце. Все дело было в том, что он рисовал еще ту зону, из детства, которая столько лет спасительно жила в его воображении, откуда когда-нибудь должен был появиться его волчара-отец и куда он сам когда-нибудь, ударившись оземь и превратившись в волка, ушел бы навсегда. Но вопрос застиг его врасплох, и Андрейка не успел сообразить вовремя и ответить «пейзаж».

— Ах, зо-ону-у… — многозначительно протянул Аристарх Сергеевич. — Зону, значит. Что же, интересно было бы узнать, почему эта тематика тебе так близка. Во всяком случае, ближе, чем какая-то жалкая ваза. Понятно, понятно. Давай-ка сюда мне, на стол, свою «зону».

Андрейка встал и покорно поплелся со своим листочком к столу учителя.

Зазвенел спасительный звонок, и никто, кроме Андрейки и самого Аристарха Сергеевича, так и не понял, не увидел, что ваза умерла. А даже если кто-то и увидел, то промолчал. Может быть, потому, что не смог бы сформулировать свою мысль по этому поводу достаточно четко и убедительно, чтобы сказать об этом вслух. А может быть, потому, что слишком наглядным был урок войны между взрослым и ребенком. Хотя, собственно, разве можно было бы назвать войной это моральное избиение…

Ребята, перекидываясь шуточками по поводу зоны и грызового семени, шумной ватагой ринулись в дверь. Андрейка поспешно запихнул рисунок в портфель и, пылая, вышел из класса. Первый раз в жизни он, добрый, справедливый, как камертон чуткий к чужим бедам, был всеобщим посмешищем. Это было тошнотворное чувство измаранности в чем-то, что, как ему казалось, теперь уже никогда не отмоешь. Ему не приходило в голову, что через день-другой, а то и сегодня к вечеру этот костер, не получив подпитки, погаснет. Будут другие уроки, на которых будут другие шуты. Никто не будет дразнить его Гогеном или Ван Гогом просто потому, что никто не запомнил этих имен, потому что никто их не знал, и если узнает, то еще очень нескоро.

Вернувшись из школы домой, Андрейка даже не стал есть. Он включил телевизор, но как назло, по закону подлости, по телику показывали клоуна в цирке. Клоун пытался что-то объяснить публике, то и дело обращаясь за поддержкой к своей маленькой жалкой собачке, но каждый раз публика отвечала ему взрывами хохота. Собачка жалко поджимала хвост и валилась на спину, видимо, от бессилия помочь своему хозяину. Зрелище было невыносимым. А когда из глаз клоуна брызнули фонтанчиком слезы, Андрейка не выдержал и заплакал.

Плакал он тихо, горько и долго. Потом не на шутку разболелась голова.

Андрейка учился средне-хорошо, поэтому мама, никогда не имевшая в этом плане проблем с сыном, как всегда, не спросила его вечером, как прошел день в школе и почему он невеселый, если можно было бы назвать словом «невеселый» разверзшийся в душе ребенка ад. Она на скорую руку приготовила ужин, потом, после ужина, перемыла посуду и села за работу. Андрейка кое-как сделал уроки и рано отправился спать.

Мама теперь уже не укладывала его. Она, с тех пор как на прошлый Новый год Мишаня ушел от них, все время брала на дом халтурку. Вот и сегодня она будет чертить допоздна, что-то приговаривая и время от времени чертыхаясь.

* * *

— Итак, с домашним заданием Блаженный не справился.

Аристарх Сергеевич помолчал, разглядывая рисунок.

— А ведь ты пытался меня обмануть, Блаженный. — Во второй раз он произнес Андрейкину фамилию как-то нараспев, с нотками недоброй иронии и сожаления, отчего она приобрела конкретный смысл: дурачок.

И если до сих пор ребята в классе не задумывались над этимологией его фамилии, то теперь смысл ее был представлен им во всей его очевидности, Блаженный-дурачок был преподнесен им абсолютно недвусмысленно.

— Итак, рассмотрим неопровержимые улики. Вот здесь, вот здесь, вот здесь… стерто. Тэкс… Кое-где подчищено бритовкой. Ну что же, что же… Талант подчищать документы у тебя определенно есть. Вопрос: во благо ли? Во благо ли? Ставлю я тебе два… Нет, единицу. Кол. За обман. За преступление против правды. — Аристарх Сергеевич гордо поднял голову и театрально оглядел притихший класс. — И все-таки я дам тебе возможность все исправить. К следующему уроку ты сделаешь то, что должен был сделать к этому.

К следующему уроку Андрейка перерисовал злосчастную вазу так, как хотел Аристарх Сергеевич. Он сделал хороший рисунок, учел все замечания и убрал подсолнухи. Он старался изо всех сил, потому что, когда в бой идут такие категории, как правда и преступление, дело становится нешуточным.

Как могло такое случиться, что он забыл папку дома, Андрейка и сам не понимал, но это случилось. И когда он сказал об этом онемевшими от волнения губами Аристарху Сергеевичу, тот понимающе покивал головой, помолчал несколько секунд, умело выдерживая паузу, и потом принял решение:

— Я допускаю, что ты выполнил домашнее задание. Как говорится, не пойман — не вор. Ну, а раз у тебя не с чем работать, значит, работать на уроке ты не собираешься.

Класс зашелестел бумагой, и к Андрейке протянулись сразу несколько выдранных из альбомов листов. Но Аристарх Сергеевич величавым жестом остановил детский благородный порыв.

— Подойди к доске, Блаженный. Не с этой. Встань с той стороны. Постой и подумай. Я полагаю, тебе есть о чем подумать. А мы все, все остальные, начнем работать.

Первые минуты стоять было как-то позорно. Ребята поглядывали на него, перешептывались, и он физически ощущал исходящие от них легкие волны сочувствия и тяжелые волны любопытства. Но постепенно острота момента сошла на нет, и все увлеклись рисованием.

Довольно скоро стоять наскучило, а потом стало тяжело. Аристарх Сергеевич как будто забыл о нем. Сначала он сидел за учительским столом так, чтобы Андрейка не попадал в поле его зрения. Через какое-то время он встал и медленным шагом отправился в конец класса с инспекцией. Андрейка надеялся, что, когда Аристарх Сергеевич пойдет в обратном направлении, к своему столу, то непременно посмотрит на него и разрешит сесть на место. Но Аристарх Сергеевич шел обратно, наклоняясь то к одной парте, то к другой. Добравшись таким образом до первой, стоящей вплотную к учительскому столу, он наклонился, начал что-то объяснять и подправлять, а потом, ловко развернувшись, сел на свое место, так и не взглянув на Андрейку.

Ноги потяжелели, в голове появился легкий звон. Рот стал наполняться слюной, хотя есть как раз не то что не хотелось, но даже, наоборот, слегка подташнивало. Потом перед глазами поплыли желтые и зеленые крути вперемешку и поочередно, а уши как будто заложило ватой. Но Андрейка продолжал мужественно терпеть, всем своим существом протестуя против чудовищной несправедливости происходящего. Он интуитивно чувствовал, что за его так называемый проступок он не должен был быть наказан таким жестоким образом. А урок все длился и длился, и время все замедляло и замедляло свой бег.

Когда наконец прозвенел звонок и дети сорвались со своих мест, Андрейка сделал шаг, но резкость вдруг исчезла, а потом кто-то выключил во всем мире свет.

— Они же, черти, не завтракают по утрам, идут в школу голодными… А потом, пожалуйста, — обмороки. Куда только матери смотрят…

— Ты попробуй запихай в моего с утра что-нибудь… А Димка сказал, что это не от голода, а от того, что он простоял весь урок у доски.

— Как это — простоял весь урок у доски?

— Да так и простоял, наказанный. Аристарх его наказал за то, что он забыл дома папку для рисования.

— Он что, спятил, этот Аристарх? И это что, пацан стоял все сорок пять минут, как идол?

— Ну да… все сорок пять минут и простоял у доски…

— Фашист, просто фашист… Вот никогда он мне не нравился! И что же теперь будет? Скандал ведь…

— Да ничего не будет. Замнут это дело — и все. У Андрейки только мать, да и та какая-то, ни рыба, ни мясо… Не боец, одним словом…

— А отец-то есть? Где отец?

— У Андрейки отец в тюрьме. Человека убил… И вроде один раз пытался сбежать, но его поймали…

— ДА ТЫ ЧТО?!!! Как же это?

— Да-да, вот так. Убил. Говорят, в драке… Но сам-то он просто бешеный был. Говорят. Андрейка-то хороший мальчик, спокойный, добрый, учится хорошо. А вот что там с отцом — неизвестно. Только точно знаю: он убил. Димка еще сказал (напридумывал, конечно): вот узнает об этом Андрейкин отец, совершит опять побег и прирежет Аристарха…

Андрейка лежал на клеенчатом топчане школьного медпункта, укрытый серым казенным одеялом, и делал вид, что спит и совершенно ничего не слышит из того, о чем говорили медсестра и учительница параллельного 3-го «А» класса, Димкина мама (Димка из этических соображений учился в 3-м «Б»).

Со слов «вот узнает об этом Андрейкин отец…» одним подслушивающим стало больше. Это и был сам Димка, который тихо-тихо приоткрыл дверь, чтобы разведать, что там и как. Он не слышал всего разговора, но собственный домысел, основанный на детской жажде справедливости, подтвердившийся обрывком фразы, сказанной авторитетными устами взрослого, вдруг приобрел реальность, данность. Этого было достаточно. Димка не стал дослушивать дальше, тихонечко плотно прикрыл дверь и со всех ног рванул в класс.

Хотя урок рисования был последним, ребята еще не разошлись (ушли домой только две отличницы).

— Я же вам говорил!!! Я же говорил вам всем!!! Все!!! — заорал Димка дурным голосом.

— Что?

— Что ты нам говорил?

— Ну, давай же! — загалдели ребята.

— Что?! Все!!! Аристарху конец! Андрейкин отец собирается бежать из тюрьмы и зарезать Аристарха! Ножом в живот! Горло ему перережет — вот что!!!

— Откуда ты знаешь?

— С чего ты взял?

— Да я только что сам слышал, своими собственными ушами! В медпункте говорили об этом!

Класс долго еще гудел… Будущий каюк Аристарха Сергеевича обрастал новыми и все более ужасающими подробностями. А метаморфоза образа Андрейки совершалась прямо на глазах: добрый, безобидный, тихий мальчик, превращенный учителем сначала в дурачка, а затем в лгуна и потенциального преступника, плавно перетек в мученика, а затем и в зловещего мстителя и борца с несправедливостью. Заодно был подчищен и причесан образ Андрейкиного отца: путем предположения, что убил он в неравной драке с бандитами одного из нападавших его же собственным бандитским ножом. Бандиты испугались и разбежались, а отца взяли и неправедно осудили… И они были недалеки от правды.

Дети разнесли по своим домам леденящую душу историю о предстоящей кровавой мести, и, хотя родители не восприняли ее всерьез, тем не менее она поползла через них дальше и, уже вариантом для взрослых, добралась до директора школы, завуча, а также Аристарха Сергеевича. И поскольку речь шла о более чем серьезных вещах, то есть о жизни и смерти самого Аристарха Сергеевича, то он вполне допустил такую возможность. Весь вечер он прошагал из угла в угол своей комнаты, ругаясь то про себя, то вслух:

— Плебс! Уголовники! От них всего можно ожидать! Надо что-то делать… Надо что-то делать… Плебс! Да, плебс! Быдло! С них станется!

В конечном счете, Аристарх Сергеевич покинул школу, к огромному облегчению директора, и вскоре о нем все забыли.

Андрейка не стал рассказывать матери о своем обмороке. Зачем лишний раз ее беспокоить? Она сама последнее время плохо себя чувствовала, ходила серая по квартире, держась за левый бок, и все пила анальгин. Так бывало и раньше, только реже. А теперь приступы участились, однако врачи ничего не находили, а, так как температуры не было, больничный ей не давали, и она еле ползала до работы и обратно. Поэтому Андрейка решил случившееся скрыть и начать заниматься физкультурой, а то что это такое — пацан, падающий в обморок, как девчонка?

С того случая Андрейке разонравилась его фамилия. Не то чтобы она ему раньше нравилась. Ну, Блаженный и Блаженный… Что такого? Какими бы ни были фамилии одноклассников или знакомых, раньше он никогда не задумывался ни над их звучанием, ни над их значением. Теперь же он выбирал самые замысловатые — Нирис, Авезбодалов, Обрывков — и сравнивал их со своей фамилией. Получалось, что, как ни крути, а блаженный — это дурачок. А тут еще, перечитывая Тома Сойера, натолкнулся на строчку «Блаженны нищие духом…». Он размышлял над этим, размышлял, но опять-таки выходило все одно: тот, кто нищ духом, блажен, тот дурак. Андрейка рассмотрел свою личность со всех сторон на предмет нищеты духа, но к однозначному заключению не пришел. С одной стороны, вроде бы и нищ, а с другой — вроде бы и не совсем уж нищ: не врун, не жадина, не предатель, не трус… Тогда он начал проверять себя, насколько он дурак. Вроде в школе неплохо соображает, ребята с ним дружат, над ним не смеются… Видно, какой-то предок был дурачком, отсюда и фамилия такая. Он стал выпытывать у мамы, кто были папины дедушка и бабушка (у мамы довольно рано не осталось никаких родственников), на что мама ответила, что папины дедушка и бабушка были очень, очень хорошие люди. Дедушка строил мосты, а бабушка преподавала немецкий. И они очень любили друг друга.

— Они жили долго и умерли в один день?

— Нет, Андрейка. Жили они недолго. А вот умерли действительно почти в один день. Давай не будем об этом. Это грустная история.

— А ты мне все-таки ее расскажи…

— Расскажу когда-нибудь. Когда станешь взрослым.

— А дурачков у них в роду не было?

— A-а, вот ты о чем, — улыбнулась мама. — Нет, дурачков не было. Разве что святые.

На этом экскурс в семейную историю был закончен, и Андрей так никогда и не узнал, откуда взялась такая фамилия и что случилось с папиными родителями.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. КРУЖОК РИСОВАНИЯ. ПЕНТАКЛЬ

Начало лета Андрейка любил самозабвенно: кончались все неприятности, и начиналась жизнь. Можно было гонять на громадном старом отцовском велике и представлять себе, что летаешь вместе с ветром или что мчишься во весь опор по прерии на мустанге. А вышибалы? А скакалка? А прятки до позднего вечера? А страшилки, рассказанные на ночь? Но потихоньку ряды детворы редели, кто-то уезжал в пионерский лагерь, кто-то на дачу, кто-то в деревню к дедушкам и бабушкам, а кто-то и к морю…

В то лето Андрейка проявил самостоятельность и записался в кружок рисования при Дворце пионеров. Студия была просторной, окна завешаны плотными однотонными шторами, вдоль стен шли деревянные рейки, к которым время от времени, по мере надобности, подвешивались наглядные пособия или же рисунки самих ребят. У одной стены стоял подиум, а вся комната была заставлена низкими мольбертами и стульями.

После первого же занятия Андрейка затащил маму в «Школьник», и они закупили там наборы всяческих карандашей, ластики, кнопки, разного рода бумагу, краски и кисточки, и, наконец, роскошную темно-синюю, почти черную, папку. Кое-что мама выделила из своих чертежных запасов.

Как это было здорово! Как много, оказывается, он не знал и не умел! Для начала надо было научиться выбрать карандаш нужной мягкости и затачивать его требуемым образом, потом привыкнуть правильно держать карандаш, не касаясь ребром ладони листа. Дома он тренировался рисовать длинные линии всей рукой, средние — кистью, а короткие — только пальцами. Сначала было ну просто непереносимо трудно, но, к своему удивлению, Андрейка довольно быстро к этому привык.

Какое-то время учились рисовать крут и заштриховывать его. Зачем — было непонятно, но раз говорили, что надо, значит, надо было этому учиться, и Андрейка честно и старательно рисовал круги и заштриховывал их.

Было очень увлекательно заниматься компоновкой предметов, строить композицию. Книга, чайная чашка на блюдце, красивый китайский нож для разрезания бумаги и яблоко раскладывались на столе то так, то эдак, оценивались, перемещались, менялись местами и зарисовывались, и каждый раз Андрейка удивлялся: предметы все те же, а рисунки разные. Вот, например, чашка стоит на блюдце — это одно дело. Другое — когда она стоит рядом с блюдцем, и совсем третье — если чашка лежит около блюдца на боку.

Некоторое время пришлось помучиться с перспективой, понять, что это такое и с чем ее едят. Он взахлеб рассказывал матери о каких-то картинных плоскостях, точках зрения, лучах зрения, линиях горизонта, плоскостях горизонта, главных перпендикулярах, путаясь в понятиях, подменяя одно другим… Но постепенно и здесь все стало на свои места, и оказалось, что ничего сложного в этом тоже нет.

Потом стало еще интересней. Он узнал, например, что, прежде чем рисовать акварелью, надо большой кисточкой слегка смочить лист водой и дать ему просохнуть, и тогда краски не будут расплываться. И что можно писать не только мазками, но и точками, и это называется «пуантилизм». Он приходил домой и пробовал рисовать точками то, что вчера рисовал мазками, и это было потрясающе увлекательно. А потом кто-нибудь кричал: «Андрейка, выходи!», и Андрейка мчался на улицу.

Леонид Андреевич, маленький толстый руководитель кружка, прозванный кем-то Пентаклем, мечтал вырастить гения, но за все годы работы еще ни один его ученик не стал известным художником. Любимчиков он, конечно же, имел, но внешне никогда никого не выделял и старался всем раздавать поровну. То, что Андрейка — номер один, было совершенно очевидно, но сколько таких номер первых ушло в безвестность… Тем не менее он отдавал все, что умел сам, все, что знал, просто потому, что сам безумно любил живопись. И если завидовал, то только по-белому, потому что по-другому не умел. Часто он водил желающих в музеи, но не просто так, поболтаться по залам и поглазеть. Он водил смотреть на одну картину. Рассказывал об авторе, об истории картины, о сюжете, композиции, сочетании красок, и, выложившись, уводил группу, давая возможность переварить полученные сведения и увязать их воедино. И никогда потом не требовал: «Дети, а теперь расскажите мне о том, что вы поняли из моего рассказа».

ТЕТЯ МУЛЯ

Открыв дверь своим ключом, Андрейка вошел в прихожую и сразу же учуял зловещий запах лекарств. В комнате негромко разговаривали мужчины, и им отвечал слабый и какой-то чужой голос матери. Так вот к кому приехала «Скорая», стоящая у подъезда! Значит, маме очень плохо, если она, такая долготерпеливая, вызвала «неотложку»! Он рванул в комнату.

На диване лежала бледная мама, один врач сидел около нее на стуле, а другой, разложив на ее рабочем столе какие-то ампулы из своего ящичка, набирал из одной в шприц лекарство.

— Андрюшенька, не пугайся, все будет хорошо. Быстренько принеси из кухни записную книжку. Она под телефоном.

Андрейка принес книжку и трясущимися руками молча подал ее матери. Та полистала ее и протянула врачу:

— Вот по этому адресу, пожалуйста.

Врач взял раскрытую книжку и тяжело прошел на кухню. Андрейка расслышал:

— Девушка, только, пожалуйста, срочно. Нам больную надо везти, а у нее ребенок один остается. Спасибо.

Буквально через минуту раздался телефонный звонок, и голос врача продолжил:

— Да, заказывали. Спасибо. Адрес: город Кашира, улица Энергетиков, дом семь, Блаженной Ульяне Матвеевне. Да, диктую. Меня забирают в больницу. Точка. Андрейка остается один. Точка. Срочно приезжайте. Точка. Александра. Точка. Да, это все. Все правильно. А что, можно? Тогда срочную. Спасибо вам, девушка. Жениха вам хорошего. Ну тогда, чтобы муж соответствовал.

— Андрюшка, послушай меня. Не волнуйся и ничего не бойся. Я уеду, а ты дверь хорошенько закрой и никого, слышишь, никого не впускай, что бы тебе ни говорили. Завтра в школу не ходи, жди тетю Мулю. Слушайся ее, родной. Деньги у меня в сумочке, аванс вчера дали. Ей отдашь. Ты все понял?

Андрейка, глотая слезы, кивнул.

— А сейчас собери мне в сумку вещи, которые я тебе скажу.

Когда вещи были собраны, мама попыталась встать.

— Нет, сами вы не пойдете, — сказал врач матери. — Гоша, слетай мухой за Палычем и за носилками. — Потом он повернулся к Андрейке и протянул ему клочок бумажки. — Парень, вот номер больницы, и вот телефон, куда звонить, узнавать. Не потеряй.

Квартира опустела и сразу стала казаться огромной и нежилой. Не зная, куда себя приткнуть, Андрейка побродил по комнатам, убрал раскиданные вещи в шкаф, перемыл на кухне посуду и только диван, на котором лежала мама, трогать не стал. Дел больше никаких не нашлось, а читать книжку, или смотреть телевизор, или рисовать ему казалось кощунственным. Он сел у окна и стал думать о маме и об отце. К тому, что отца фактически не было, он как-то уже привык и даже перестал придумывать разные чудеса о его возвращении. Он почти смирился с этой потерей, похожей на медленную смерть, на пути к которой все-таки светился, то угасая, то разгораясь, слабый огонек надежды. Эта потеря была только похожа на смерть, в ней не было категоричной непоправимости, и, растянувшаяся во времени, она хоть и приносила боль, но все же с этой болью можно было жить. А вот если не станет мамы, мир рухнет, и вместе с ним кончится Андрейкина жизнь, потому что он не выдержит горя. Он представил, как мамин гроб закрывают крышкой, потом гвоздями заколачивают крышку, опускают в землю и засыпают землей, и дальше начинается «никогда».

Андрейка стал думать о смерти, о пустоте, в которой нет ничего: ни красок, ни звуков, ни запахов, только застывшая холодная темнота безысходного одиночества, и ему стало страшно. «А как же рай и ад? — думал Андрейка. — Они все-таки есть или же нет?» Мама не верила в бога, говорила, что все это глупости, однако жестких разговоров о том, что будет там, после смерти, избегала. И теперь случилось так, что он остался один на один с этим ужасом, маленький, растерянный, без спасительного утешения и поддержки, а впереди была целая ночь неизвестности, и ее надо было как-то пережить в одиночку. Спать было нельзя.

Тетя Муля, большая, костистая, прямая и какая-то вся твердокаменная, приехала в половине десятого и сразу же начала звонить в больницу. Ей сказали, что Блаженную Александру прооперировали ночью, и что сейчас она находится в реанимации. Состояние средней тяжести.

— Все позади, Андрейка. Слава богу! Маме уже сделали операцию. Она сейчас в реанимации, к ней не пускают, но, может быть, уже завтра мы с тобой пойдем ее навещать. Давай-ка я сейчас тебя накормлю, а то у тебя вид такой, как будто ты неделю не ел и не спал.

Тетя Муля засуетилась на кухне, распаковывая свои сумки, что-то пряча в холодильник, что-то доставая оттуда. Вскоре она навалила Андрейке яичницу с колбасой, луком и помидором и поставила перед ним дымящийся стакан с какао и тарелку с горкой золотистых оладышков. Потом тетя Муля перекрестилась и сама села за стол поесть. Жизнь продолжалась, вот только от пережитой ночи осталось ощущение, что он заглянул в бездонную пропасть, и что пропасть эта не исчезла, но затаилась, и теперь будет ждать своего часа.

Как ни крути, а тетя Муля была странной женщиной, и Андрейка ничуть не удивился, когда она растолкала его среди ночи и повела на кухню поесть.

— Очень ты громко мычал и кричал во сне, я даже проснулась от испуга. Плохой сон приснился?

Она достала из холодильника докторской колбасы, порезала ее, к ней выложила свои соленые огурчики, поставила баночку с домашним хренком, достала свою неизменную «Астру», закурила и опять спросила:

— Так что тебе за сон приснился? Ты расскажи, я в снах хорошо разбираюсь.

— Значит, вы верите в сны?

— Миленький ты мой, да как же в них не верить? Вот мне как раз с четверга на пятницу снится, что Александра куда-то собирается, чемодан раскрыла и что-то туда кладет. Я заглянула к ней в чемодан, а там пусто. Я похолодела вся и говорю ей: «Ты бы из теплой одежды взяла что-нибудь», а она будто бы присела так устало возле чемодана и говорит: «Да нет, тетя Муля, не нужно. Не понадобится, наверное». Проснулась я и думаю, как бы с Шурочкой чего не случилось. И вот тебе, телеграмма…

— Точно… Она попросила только паспорт, ночную рубашку и халат… Я ей вещи собирал.

— Ну вот… А ты говоришь, снам нельзя верить.

— Я так не говорил. Я просто спросил.

— Сны нам бог посылает в качестве предупреждения. Главное — их правильно понять.

Андрейка собрался с духом и спросил:

— Тетя Муля, а почему вы верите в бога?

Тетя Муля засмеялась:

— Глупый ты, Андрейка! Я в бога не верю. Я просто знаю, что он есть, вот и все.

Андрейка опешил.

— Как так?

— Да никак. Вот так. Просто есть — и все.

— И вот так — и все?! А вы в церковь ходите?

— Иной раз хожу. У нас батюшка очень хороший. Просто замечательный человек! Поговоришь с ним — как будто камень с души снимешь.

— А как же вы молитесь? Дома?

— А чего мне молиться, бога глупостями своими лишний раз беспокоить? У него и так горестей и забот хватает. Вот у меня соседка, подружка моя Антонина, вечно богу докучает: то молится, чтобы зятя повысили в должности, то чтобы заготовки ее не повзрывались зимой. Или чтобы открытка на машину в этом году пришла. А чего пристала к богу? Зять у нее — скотина редкостная, и повышение свое он и без бога получит. А банки на пару надо держать, и крышки тоже, тогда и взрываться не будут. Другое дело, я сегодня за Шурочку молилась. Ей нужно сейчас, чтобы бог ее не оставил и силы дал.

— Теть Муль, а ведь мама в бога не верит, а вдруг ей ваша молитва не поможет?

— Дурачок, верит — не верит… Бог не Брошка, видит немножко. Ты что же думаешь, бог не видит, каков человек? И не важно, верующий он или нет. Иной верующий напакостит людям, даром что крещеный, а потом бежит в церкву грехи замаливать. А у твоей мамы бог в душе живет, хоть и некрещеная, и неверующая она. Да что говорить, времена-то какие были… Не научили в бога верить, не окрестили, сложилось так… Что же теперь, бог отвернулся от нее и ничего не видит? Нет, Андрюшка, Он видит все и всех. И знает все про всех, кто почем. Вот и ты у нас нехристь. Но не думай, что бог тебя без внимания оставил. Поэтому ты доедай и иди в постель, а как ляжешь и свет потушишь, помолись за маму. Он тебя скорее услышит.

— Тетя Муля, я же не умею молиться… Я ни одной молитвы не знаю…

— Да на что их тебе знать? Он тебя и так услышит. Помолись чистым сердцем своим, попроси его о помощи.

Через два дня маму перевели в общую палату, и там уже можно было ее навещать. Операция была тяжелая, привезли маму в больницу в критическом состоянии, но все обошлось, и дело шло на поправку. Тетя Муля взяла с собой изрядную сумму из скопленных на смерть денег, и теперь раз в два дня брала на рынке курочку и каждый день варила по половинке. Наваристый бульон везла Шурочке, а остальное подъедали сами. Вскоре в дело пошли котлетки на пару, нежнейшее пюре, потом ножки. А через три недели стали поговаривать и о выписке.

Все эти дни Андрейка, бессильный физически облегчить страдания матери, разрывался между желанием помолиться и боязнью лишний раз обременить бога своими молитвами. Как-то раз, не выдержав, он спросил тетю Мулю, как ему быть.

— Не надо, Андрейка. Дело уже идет на поправку. Дальше она уже сама.

— Я вот тут все это время думал о боге… И никак не могу понять…

— И не надо тебе Его понимать. Ты все равно никогда не поймешь Его дела и пути Его. Я и сама не всегда понимаю.

Но Андрейка не сдавался.

— Но если у мамы, как вы говорите, бог в душе, за что же тогда ее так…

— Но Он же не дал ей умереть!

— Да, — согласился Андрейка, — не дал.

— Ну вот, видишь… И нас Он услышал.

— А вдруг он услышал только вас? А меня — нет?

— С чего бы это? Уж если он меня, грешницу, слышит, то тебя тем более…

— А разве я не грешник?

— Ой, ну какие у тебя могут быть грехи…

— А вдруг есть?

— Вдруг бывает только пук. Ну, может, соврал когда, или там, ну не знаю чего… Ты вот что. Видать, не наставлял тебя никто хорошенько. Сейчас я тебе кое-что скажу, а ты запомни. С чего же начать? — Тетя Муля взяла очередную «Астру», закурила, помолчала и потом продолжила: — Бог послал человеку знание, что хорошо, а что плохо, и каждый человек все это очень хорошо знает. Но, понимаешь… Зло, оно как будто с маслицем, вползает легко и незаметно… Оттого оно и получается быстрее и легче. Но, сделав маленькое зло, человек впускает в себя дьявола, а уж того только впусти… не выпрешь потом… И он толкает все время сделать еще что-нибудь плохое, уже побольше. И все меньше места остается у человека для бога. Дьявол хитер, а человеку проще быть слабым. И вот этот дьявол разрастается внутри и начинает хозяйничать. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Андрейка кивнул.

— Но как бы дьявол ни разросся, в человеке всегда остается капля божественного, и он может сделать усилие, раскаяться и изгнать этого дьявола из себя. И потом посвятить свою жизнь исправлению содеянного. — Тетя Муля замолчала, а потом, прикурив от старой «Астры» новую, продолжила: — Хотя и не все можно исправить… Да, дружочек мой… не все можно исправить… Так вот я к чему тебе это все говорю: заглядывай почаще в свою душу, смотри, не завелся ли там червяк нечистый. И не давай ему пакостить от твоего имени и твоими руками, не пускай зло в мир. Его и так там хватает. И не обязательно ходить в церковь и молиться на иконы, или, там, посты соблюдать или креститься все время…

— Но вы же всегда креститесь перед тем, как сесть за стол…

— Крещусь. Это я так благодарю бога за то, что он мне послал.

— Значит, мне тоже надо креститься?

— Тоже не обязательно. Просто, когда кушаешь, вспомни о Нем и поблагодари за посланный тебе кусок.

— Тетя Муля, а что с человеком бывает после смерти?

— Смотря с каким. Светлая душа идет к светлым душам.

— А темная?

— А темная — в темноту. В никуда. Туда, где ничего нет.

Андрейка поежился.

— Значит, для хороших людей есть тот свет.

— Конечно.

Тетя Муля после выписки матери прожила у них еще какое-то время, дождалась, пока Шурочка пришла в себя, а потом уехала, потому что надо было сажать огород, да и устала она от Москвы. И оставила Андрейку разбираться с богом.

НАСТЯ

Каждый год состав группы потихоньку менялся, неизменным оставалось только ядро из четырех человек. Теперь Андрей почти каждый день после школы ездил во Дворец пионеров и, когда не было своих занятий, пристраивался к другим группам. Его как старожила не гоняли, и Пентакль, сначала было обидевшийся на Андрея за то, что он стал захаживать к другим педагогам, махнул на все рукой.

На книги времени оставалось все меньше и меньше, дай бог школьную программу по литературе успеть осилить по диагонали. Домашние задания откладывались на поздний вечер, когда освещение было уже никаким. Благо, память у Андрея была прекрасной, и это облегчало дело.

В старших классах из-за своего увлечения, следствием которого явилось отсутствие досуга, у Андрея близких друзей так и не образовалось. Была только Настя, странная, почти нереальная. Она всегда одевалась просто, но одноклассницы нутром чуяли дороговизну этой простоты и подспудно, неосознанно, завидовали ей. Она никогда не подкрашивалась, как это делали многие другие девочки, но в этом было даже какое-то холодное высокомерие, порода: наследная принцесса хороша уже тем, что она принцесса. Настя не стала красавицей, но было в ней слишком много чего-то русалочьего, загадочного, ускользающего, отстраненного, недоступного для понимания, и поэтому практически все мальчишки были в нее влюблены, в том числе и Андрей, и было чудом то, что она выбрала его. Даже нельзя сказать, что выбрала. Просто их детская дружба благополучно перешагнула через насмешки и дразнилки и продолжала жить, хотя и держалась непонятно на чем. Андрей, конечно, знал, что она одно время увлекалась театром, потом зарубежной фантастикой, потом танцами, но он так и не сходил с ней ни разу в театр, не прочитал ни одной книги из тех, что читала она. Вот только на редких вечерах все танцы были его.

Настя часто приходила к Андрею, рассматривала подолгу его работы, но тоже по большей части молчала. Пожалуй, единственное, что их по-настоящему объединяло, это была музыка. Им всегда нравились одни и те же песни, и они часто по сотому разу крутили одно и то же и никак не могли наслушаться. И еще у них было одно общее желание уехать куда-нибудь, где всегда тепло, природа не скупа на краски, а люди не измотаны, не издерганы и живут счастливой и размеренной жизнью.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. УРОКИ ЧЕРЧЕНИЯ

Учитель черчения ценил Андрея прежде всего за четкость и точность работ, и уже во вторую очередь за отсутствие нахальства, беспочвенного подросткового гонора и за то, что Андрей никогда не врал. Если он не выполнял домашнего задания, то так и говорил: «Я не сделал. Я сделаю к следующему разу». И всегда держал слово. Учитель знал, что мама Андрея — чертежница (они когда-то вместе работали в одном КБ), но ни разу Андрей не приносил чертежей, выполненных чужой рукой, что частенько делали другие ученики, за что получали всего лишь тройки, даже если работа была выполнена прекрасно и грамотно. Он вообще никому не ставил двоек. Но и никогда никого не хвалил. Он считал, что пятерка достаточно говорит сама за себя. Он также был твердо убежден в том, что вообще хвалить ребенка непедагогично, ибо таким образом можно легко развить самолюбование, лень и похвалой наступить на горло инициативе и самосовершенствованию.

Но ученики, зная, как легко он ставит тройки, не очень-то ценили его пятерки. Да и вообще относили черчение к второстепенным предметам.

На самом деле Андрей черчение не любил. Слишком много тяжелого в жизни было связано с атрибутикой этого урока: и мамины ночные бдения, и скудость получаемых за работу денег, и полунищенское существование… Когда он начинал чертить, ему передавался мамин вечный страх не успеть сдать работу к сроку и, значит, выслушивать выговоры недовольных заказчиков, их сетования на непомерные цены за столь невеликий труд…

Как-то раз Андрей сделал чертеж на листе, с обратной стороны которого были какие-то его наброски. Переделывать было некогда, да и не хотелось, поэтому он так и сдал домашнюю работу, в надежде, что учитель не заметит.

— Это твои наброски?

— Мои. Простите, я их обнаружил, когда уже все сделал. Я все переделаю.

— Не нужно. А есть что-нибудь в целом?

— Есть. Немного есть.

— Принесешь мне завтра? Я бы хотел посмотреть.

Дома Андрей долго выбирал самое, по его мнению, лучшее. В его душе какая-то неясная надежда пульсировала крошечным комочком счастья: кому-то интересны его рисунки. К тому же на носу Новый год, и еще сегодня Настя спросила его, так, между прочим, пойдет ли он на школьный новогодний вечер…

В субботу ровно в два часа Андрей заглянул в учительскую. Там были почти все учителя. Они что-то шумно обсуждали, и Андрей решил подождать. Минут через 20 вышла русичка с пылающим лицом и, не взглянув на него, проплыла к выходу. Вслед за ней вышел историк и так хлопнул дверью, что посыпалась штукатурка. Андрей выждал какое-то время и заглянул опять, и на этот раз учитель черчения его заметил.

Они зашли в пустой класс, устроились за столом и начали вдвоем разбирать содержимое папки. Учитель откладывал некоторые рисунки отдельно, потом смотрел их еще раз и уже из них откладывал некоторые в сторону.

— Я хочу показать их одному своему знакомому художнику. Ты не будешь против?

— Нет… Возьмите, конечно…

— Я их тебе верну после каникул, идет?

— Идет…

— Ты еще не думал, куда пойдешь после школы?

— В армию, наверное.

— Нет, я имею в виду другое. Будешь ли ты учиться дальше…

— Не знаю, я об этом не думал.

— А ты все-таки попробуй в Суриковское. Хотя… Ладно, там видно будет. Эти я беру. Отдыхай.

Каникулы прошли, третья четверть стала разматываться очень быстро, учитель молчал насчет рисунков, и Андрей втайне изнывал от неизвестности. Где-то уже перед весенними каникулами чертежник вернул Андрею рисунки и сказал:

— Ты уж извини, что так получилось. У моего друга с сыном несчастье… Погиб в Афганистане.

Страшная воронка с названием «Интернациональный долг» росла, ширилась, набирала силу, втягивая в себя жизни и калеча судьбы.

Больше никто не проявил интерес к Андрейкиным рисункам, а сам он не умел, да и никогда бы не стал никому навязываться, выгадывать что-то для себя.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ

По деревенским меркам Натаха считалась уже перестарком — двадцать шестой годочек пошел. Ей так хотелось, чтобы с деревней было покончено навсегда, однако новоиспеченные родственники тоже были выходцами из глубинки, и Натаха попала из огня да в полымя. Втайне они считали, что сын мог бы найти кого и помоложе. Кто его знает, чего на девку до сих пор никто не позарился… Может, дефект какой имеет тайный или гулящая какая была там, у себя. Одним словом, встретили ее не сказать чтобы в штыки, но смотрели косо. Особенно свекровь приглядывалась да принюхивалась.

Сначала Наталья делала все, чтобы угодить свекрови: готовила, стирала, убиралась, шила, вязала, таскала из заводской столовой, где она работала на раздаче, то кусок сливочного масла, то котлеты, то выпечку, в общем, рвалась изо всех сил и никак не могла понять, что, зарабатывая себе очки, она тем самым отбирала их у старой хозяйки дома. Свекровь же по-умному никогда напрямую не лезла в их семейную жизнь, не поучала, не делала замечаний, но просто иной раз молча, на виду у сына демонстративно снимала постиранное сношкой белье и заново перестирывала его, или переглаживала рубашки, или перемывала за ней посуду, или недоедала приготовленный ею борщ. Александр отмечал это про себя и потом делал жене замечания:

— Натах, а чего-то белье вроде кислым воняет…

— В кого влюбилась? Блины пересоленные…

— Вечно у меня чашка чумазая. Отмыла бы содой что ли.

Натаха сначала впадала в отчаяние, пыталась оправдаться, что-то доказать, но потом довольно быстро смекнула, что оборона — не лучшее средство защиты, и, как только обнаружила, что беременна, перешла в наступление. Однажды, получив от мужа замечание по поводу рассольника, мол-де мочой воняет, собрала у всех тарелки с супом, вылила их содержимое обратно в кастрюлю, а затем опорожнила ее в унитаз и гордо удалилась в свою комнату. Побелевшая от гнева свекровь посмотрела на сына и молча пустила слезу. Этого было достаточно, чтобы привести его в бешенство: жена покусилась на святое — на маму. Он ворвался в комнату и с криком «Дура ненормальная!» толкнул Наташку. Падая на тахту, она ударилась рукой о стол, и, чтобы удержаться, ухватила край скатерки. На пол упала ваза и со звоном разбилась. Наташка истошным голосом завопила:

— Люди добрые, убивают! Помогите!

На крики в комнату влетела свекровь и тоже принялась орать. Орала Наташка, орал муж, орала свекровь. В дверь принялись звонить и даже колотить любопытствующие соседи. Услышав звонок, Наташка рванула на себе халатик и, расталкивая домашних, босая и расхристанная выскочила на лестничную площадку:

— Звери! Зверье! Беременную женщину бить! Издеваться вздумали! Я найду на них управу! Будет им и профком, и партком!

И она, рыдая, спотыкаясь и цепляясь за перила, покатилась к выходной двери. Ее, конечно же, вернули домой перепуганные и опозоренные родственники, мир был восстановлен, но ситуация переломилась в Наташкину пользу, и обратного хода она уже больше не допускала. Теперь она вечно ходила с недовольным лицом, ворчала, делала замечания и терроризировала домашних всяческими приметами, в основном неблагоприятными, в коих обнаружила недюжинные познания. Нельзя было стряхивать крошки со стола в руку — денег не будет, вытряхивать скатерть и подметать полы на закате — денег не будет; просыпалась соль — быть скандалу, гудит на плите чайник — быть беде, к ней же — споткнуться на пороге; разбить зеркало или вымыть пол за уезжающим — к покойнику. Нельзя было доедать за молодыми — воровать у них молодость, наступать на ногу — к скандалу, уронить кусок хлеба — голодовать. Родители слонялись по квартире как неродные, боясь совершить какое-нибудь действие, которое могло оказаться по примете не к добру.

А уж когда родился Алешка, старикам стало совсем тяжело. Потом двухэтажный барак, в котором они жили, снесли, и Савельевых расселили: старикам дали однокомнатную, а молодой семье — двухкомнатную квартиру в хрущевке. Жили они в соседних домах, но общались мало.

Наташка завела свои порядки и вовсю помыкала притихшим мужем. Александр стал понемножку попивать, но это не считалось большим грехом. В деревнях мужики иной раз неделями не просыхали, так что одна-другая рюмочка к ужину была не в счет.

Дом содержался в идеальной чистоте, муж и сын всегда были ухожены и накормлены. Лешка ходил сначала в ясли, потом в детский сад. К школе прикупили все, что нужно, и даже пару раз Наташа сходила на родительское собрание, но потом решила, что на то она и школа, чтобы учить и воспитывать, и бывать в школе перестала.

Муж на заводе получал прилично и зарплату носил домой. Наташка продолжала таскать из столовой продукты, практически снимая, таким образом, необходимость тратиться на питание. На лето Лешку отправляли в деревню, к родителям Наташки, и сами, не тратясь на всякие там черноморские курорты, ездили в отпуск туда же. Работали на огороде, а по осени вывозили картошку, морковку, свеклу, соленья, варенье, что тоже немало способствовало экономии. На сберкнижке приятно тяжелела сумма, велись разговоры о покупке стенки или даже машины, но все как-то не хватало духа вот так взять и снять деньги. Решили подкопить еще, чтобы не оголять тылы.

Были брошены немалые силы на сверхэкономию. Обновы не покупались: не голые ходили — и ладно. Белье стиралось вручную, и потому редко. На прохудившиеся простыни и пододеяльники Наталья аккуратно ставила заплаты, свитера растущего Алешки довязывались, чем было, носки мужа были штопаными-перештопаными, но никак не поднималась рука их выбросить. В гости не ходили, чтобы миновать ответных визитов. Алешке было строго-настрого наказано не водить к себе друзей: нечего приваживать дармоедов. К дармоедам же была отнесена гипотетическая собака, на которую неоднократно намекал Алешка. Ели с разномастной, облезлой общепитовской посуды. И только когда Александр порезал губу о сколотый край еще довоенной чашки, купили дешевенький чайный сервиз и скрепя сердце стали им пользоваться.

Александр подал заявление в профком на машину. Очередь двигалась еле-еле, но когда через несколько лет им пришла открытка, а вскоре и синенькая «копейка», смачно притормозив, остановилась у подъезда, начались настоящие мучения. Наташка перестала спать ночами и все прислушивалась, не угоняют ли их птичку. Каждый выезд, который и так бил по нервам мужа, сопровождался ценными указаниями жены по части вождения, криками и ссорами. К тому же оказалось, что сама по себе машина бегать не будет, ей нужен бензин, который стоит денег. Цепная реакция шла, шла и закончилась мощным взрывом в семейном масштабе. Александр отказался на ней ездить, и «жигуленка» продали, причем не без навара. Деньги вернулись на свое место, на книжку, но привычка экономить осталась. Так они и продолжали жить замкнуто, скудно и безрадостно.

До пятого класса Лешка, схватывая все на лету, учился хорошо, и однажды ему даже дали для матери отпечатанную на машинке типовую бумажку-благодарность в четверть листа за примерное воспитание сына. Привычки каждодневно трудиться над уроками он не приобрел, зато научился списывать, «забывать» дома тетрадку или дневник, «терять» учебники. Пытался симулировать, но с матерью этот номер не проходил:

— Поболит — перестанет. Если бы я с каждой болячки ложилась бы в постель, вы бы тут грязью заросли и с голоду бы давно сдохли.

Когда в школе собирали на что-нибудь по десять-двадцать копеек, Наталья ворчала и грозилась пойти и устроить разнос. Ворчала она и тогда, когда сын просил деньги на кино, мороженое или какие-то другие детские удовольствия. Чаще отказывала. Потом тайно отец давал ему, но с оговоркой, чтобы мать ненароком не узнала.

Книг в доме не было. Все, что нужно было читать по программе, бралось в библиотеке или у товарищей. В библиотеку ходить было лень, а товарищам зачастую самим было нужно, поэтому Лешка научился по большей части обходиться без них. Зато глаза были целей и имелась куча свободного времени.

Зимой играли в хоккей (в деревне нашлись чьи-то допотопные коньки), летом — в футбол. Иногда кто-нибудь из ребят давал покататься на велосипеде, но Лешке хотелось иметь непременно свой. Хотелось так, что иногда он не мог уснуть и все мечтал, как когда-нибудь найдет на мусорке почти целый велик, который он своими руками восстановит, отладит, покрасит и будет гонять на нем, уже не боясь повредить чужую вещь. Но велик не находился, а просить было с каждым разом все унизительней и унизительней. Тогда Лешка решил копить деньги. Он устроил у себя в комнате хитроумный тайник под кроватью и стал складывать туда скудные поступления от отца.

Первые три рубля дались с большим трудом. Потом на день рождения дедушка с бабушкой подарили ему пятерку — по тем временам целое состояние! Итого было уже восемь. Лешке казалось, что, когда он наберет десятку, дело пойдет гораздо легче. Он ходил по улицам и шарил глазами по земле в поисках мелочи. Иногда везло, но редко.

Однажды он увидел, как пацан-старшеклассник шарит в раздевалке в карманах девчачьего пальто. Лешка опешил, а школьный воришка показал ему кулак и продолжил свое занятие. Лешка понимал, что красть плохо, но ябедничать не стал. А тот на следующий день, уже после уроков, отловил его около школы и, коротко бросив «Вован», зашагал с ним рядом.

— А ты — молодец. Не донес. Я бы пошел с тобой в разведку.

Алешка вспыхнул от удовольствия, но потом мысль о воровстве его охолодила. И, не зная как реагировать на ситуацию, спросил:

— Вдруг бы кто увидел, учитель, например?

Вован, в сущности, уже сложившийся уголовник, был неплохим психологом. Окинув взглядом Лешку, он сразу же примерно представил себе его мальчишеские и семейные проблемы и плаксиво заканючил:

— Понимаешь, мне деньги позарез нужны. Мать дала на физкультурную форму, а у меня прямо из портфеля кто-то стибрил. Мать узнает — убьет.

Лешка понимающе кивнул, а Вован продолжил:

— Эта девчонка, ну, у которой я… это… того… ей меньше трешника в день не дают. У них семья такая, родители в торговле. Жируют, сволочи. Папашка — мясник, так чуть не тушами мясо домой прет.

И на это Лешка понимающе кивнул. Его мать тоже несла из столовки и дома секрета из этого не делала.

— Мне сейчас надо форму купить, чтобы мать не дергать. А этой потом подложу все, что взял. Заработаю и подложу.

— А где ты заработаешь, Вован?

— Так полно мест! Можно почту разносить. Можно по баракам, что на снос, пошуровать. Там иной раз дельное бросают. Петрович хорошие деньги дает.

— А кто такой Петрович?

— Да есть такой один… Он краны всякие берет, то, се, одежку, если не сильно поношенная. Потом этим на рынке торгует.

— А могут, к примеру, в бараках какой-нибудь старый сломанный велосипед бросить?

— Да запросто…

— Слышь, Вован, а меня ты возьмешь в бараках шуровать? Мне тоже деньги позарез нужны.

— А тебе зачем?

— На велосипед коплю.

— A-а… Возьму. Тебя возьму. Другого бы кого не взял, а тебя возьму. Ты — молодец. Ты умеешь держать язык за зубами.

Так Лешка попал в плохую компанию. Они действительно «шуровали» по баракам и домам, предназначенным на слом, отвинчивали краны, дверные ручки, забирали брошенные настольные лампы, допотопные этажерки, тарелки, вилки, в общем, все, что находили. Иной раз в барахле, которое потом разбирал Петрович, были совсем даже неплохие вещи, как потом узнал Лешка, отнюдь не брошенные, а прихваченные по случаю у тех, кто еще не съехал.

До вечера Лешка болтался с подростками, научился курить, материться. Иной раз ему давали выпить. К приходу родителей он бывал уже дома, заедал запах табака чесноком или луком и примерно садился за стол: притворялся, что делает уроки.

Однажды весной они обобрали пьяненького, но очень прилично одетого мужика, прикорнувшего за автобусной остановкой. Сумма при нем оказалась немаленькая, даже Лешке перепал четвертной. Вечером он пересчитал свои наличные, и оказалось, что на велосипед хватает. Но как его купить? Как ни крути, а мать все равно спросит, откуда у него деньги, и, что бы он ни соврал, ни за что ему не поверит. Пока он придумывал, как ему выкрутиться, деньги лежали в тайнике и потихоньку прирастали.

Катастрофа разразилась перед Пасхой. Мать отправила мужскую половину по магазинам искать яйца по восемьдесят копеек, а сама принялась за генеральную уборку и обнаружила Лешкин тайник. Скандал был жуткий, с поркой, с ором. Деньги у него отобрали, и мать, посчитавшая, что ее сын разжился на утаенных сдачах от магазинных денег, с тех пор стала требовать у него письменного отчета до копеечки. Лешка обозлился и совсем отбился от рук. Ему уже не нужен был велосипед. Он понял, что жизнь гораздо интереснее, чем детские дурацкие гонялки. На чердаке или где-нибудь в подвале велись неспешные взрослые разговоры о ворах, налетах, зоне, кодексе чести. Иногда к ним присоединялись красивые девчонки, и тогда через часок-другой Лешку со смехом и прибаутками изгоняли. Он обижался, делал вид, что уходит, а потом со сладким ужасом подглядывал в щелку за происходящим.

Восьмой класс Лешка закончил, как это ни странно, больше на четыре, чем на три. Летом класс собирался в Молдавию на целый месяц, на сбор фруктов. Лешке очень хотелось поехать, но мать денег не дала. Он психанул, и пошел к Вовану жаловаться на жизнь. У подъезда Вована стоял «воронок», окруженный изрядным количеством соседей. Что-то заныло у Лешки в груди, какое-то нехорошее предчувствие, и он сначала хотел уйти, но потом все-таки остался посмотреть, что будет. Ждать пришлось не очень-то долго. Скоро Вована вывели двое в штатском. Проходя мимо Лешки, Вован посмотрел ему в глаза и сомкнул губы так, что они просто исчезли во рту. Что это означало, Лешка понял позже, когда к нему пришел участковый: не болтать. Лешка стоял насмерть: никаких плохих дел за теплой компанией не было, и все тут. Покуривали, да. Выпивали пару раз. Отвинчивали ручки и краны в домах на снос. Но больше — ни-че-го. Ему, конечно, не поверили и взяли на заметку. Вована с двумя подельниками посадили за воровство, и это произвело на Лешку такое впечатление, что он с девятого класса взялся за ум и стал наверстывать упущенное в школе. Да и шататься больше было не с кем: компания распалась.

На удивление всем и, в первую очередь, самому себе, он после окончания школы поступил на вечерний в один из технических вузов. Правда, и конкурс там был 0,8 человек на место, но это было уже не важно. Работать пошел на завод. И там же заодно устроился на водительские курсы. Так, на всякий случай.

Учиться оказалось довольно легко. Он покупал у дневников шпаргалки (благо, деньги теперь у него были свои) и, ловко ими пользуясь, умудрился неплохо дотянуть до четвертого курса. Как-то раз, возвращаясь в приятном подпитии домой из общаги, где отмечали сдачу зимней сессии, он встретил вышедшего из тюрьмы Вована — и понеслось… Хаты, выпивки, девки… К весне Леха каким-то образом, он сам не понял каким, задолжал Вовану кошмарную сумму: аж семьсот рублей. То ли в карты проиграл по пьяни, то ли брал в долг — он не помнил. Однако деньги надо было отдавать. Вот тогда Вован и предложил ему пойти на дело вместе со своими корешами. Они забрались в квартиру, которая должна была быть на выходные пустой, собрали золотишко, кое-что из техники, и уже на лестнице, с сумками, столкнулись с неожиданно вернувшимися хозяевами. Женщина закричала. Кто-то, Леха не понял, кто, ударил ее по голове… Сумки бросили и сбежали.

Вована и еще одного подельника опознали и взяли, насчет же Лехи вопрос завис: муж не был точно уверен, а жена лежала с тяжелым сотрясением мозга в больнице. Ждали, когда она поправится. Его долго мытарили, вызывали на допросы, вынюхивали в институте, по соседям, и тогда, недолго думая, Леха, от греха подальше, сам пошел в военкомат. Но ему не повезло, и он оказался в Афганистане.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ВЕСНА ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТИЯ

Как прекрасна была весна его восемнадцатилетия! В холода выпустили листочки дубы и зацвела черемуха. Ее сумасшедший аромат, тягучий, всепроникающий, почти трагический, плыл в ночном воздухе и не давал покоя. Каждая цветущая вишенка-подросток в убранстве невесты являла чудо и трогала до слез, каштаны зажигали свои великолепные тяжелые свечи, а в боярышнике у пруда даже днем пели соловьи. Настя и Андрей виделись каждый день. Они больше не молчали, они говорили, говорили и не могли наговориться. Уже было понятно, что осенью он уйдет в армию, и было страшно думать о будущем. Тень афганской войны наплывала темной тучей, но они оба гнали ее, обманывая себя тем, что на самом деле страшное всегда случается с кем-то другим, и вообще совсем необязательно Андрей попадет в Афганистан. Вечерами они целовались в кустах сирени, задыхаясь от счастья, и никак не могли расстаться. И все было хрустально-чистым, светлым — и все-таки безнадежным, словно звук оборвавшейся струны.

Настин папа, красивый холеный мужчина, уроженец Днепропетровска, функционер от средмаша во втором поколении, был недоволен их встречами. Судьба дочери была им расписана на ближайшие десять лет в мельчайших деталях, и всякое отклонение от намеченного курса приводило его в дурное расположение духа. Поджидая Настю в кресле допоздна, он читал прессу, время от времени демонстративно громко шелестя газетой. Некрасивая и нескладная мама молча занималась домашними делами: несмотря на свою педагогическую занятость, она содержала четырехкомнатную квартиру в идеальном порядке, что требовало немалых усилий. Тайно ей Андрей нравился. Высокий, плечистый, длинноногий, мужественный Андрей и тоненькая русоволосая, бесконечно женственная и беззащитная Настя были, конечно же, парой. Она часто думала о том, что если бы судьба их все-таки связала бы, то Настин отец с его огромными связями мог бы посодействовать ему и в поступлении в вуз, и в дальнейшем продвижении на художественном поприще. Она почему-то была уверена, что имя Андрея еще прогремит, и Насте не пришлось бы стыдиться мезальянса. Но она даже не смела заикнуться об этом. Отец Андрея сидел в тюрьме, а в их кругу дети, вопреки печально известной поговорке, были ответственны за поступки родителей. Она то и дело украдкой выглядывала в окно, ловила аромат сирени и переживала вместе с дочерью шальное счастье первых свиданий. «Пусть, — думала она, — как бы ни сложилась ее жизнь, ей будет что вспомнить». В порядочности Андрея она не сомневалась, но часто думала, что если даже у них что-то и случится, то пусть.

И еще в ту весну Андрей рисовал ночь. Она все время выходила разной, то спокойной, тихой, со спящими белоснежными садами, то тревожной, с багровыми отсветами то ли заката, то ли города… И последним его рисунком в той жизни была стремительно идущая женщина в развевающихся черных одеждах, разрывающая перед собой руками какую-то невидимую завесу… И это тоже была Ночь. И у этой Ночи было Настино лицо. На последнем свидании он подарил картину Насте и попросил ее не приходить на проводы. Три дня Настя плакала над ней, а на четвертый отец вызвал ее к себе в кабинет для серьезного разговора. Картину упрятали подальше, на антресоли, а через какое-то время тайно выбросили.

Осенью 1986 года Андрей ушел в армию, а через полгода по нелепому ли недоразумению, по чужой ли халатности, его сначала отправили в Среднюю Азию, а оттуда в Афганистан.

АНИ. КОРНИ

Дед Ани, Григорий, старинного дворянского рода, был богат и непростительно хорош собой. Высокомерный, неприступный, насмешливый, он слыл женоненавистником, а посему в Петербурге не нашлось бы практически ни одной процветающей дворянской семьи, где бы он не разбил сердце дочери ли, супруге ли, сестре ли, а то и всем вместе взятым. С захудалыми и обедневшими семьями он дела не имел, но не по причине возможной матримониальной корысти с их стороны — жениться он в ближайшие десять лет (а ему было уже хорошо за тридцать) не собирался, да и вообще подумывал о том, чтобы остаться холостяком. Просто не считал для себя возможным общаться с людьми, не входящими в его изысканный крут. Сентиментальные истории о бедных, благородных, но несчастных красавицах повергали его в пучину сарказма, и он, немножко играя во Вронского, часто любил повторять:

— Банальность — это не мое. Not in my line.

И тем не менее так получилось, что сам Григорий, незаметно для себя спуская состояние точно так же, как его спускали другие, на святки наибанальнейшим образом проигрался в карты. Чтобы расплатиться с долгом чести, пришлось просить взаймы у одного из своих могущественных родственников. Родственник, довольно известный государственный деятель, памятуя о подозрениях насчет своей эмансипированной жены и Григория, не смог отказать себе в удовольствии унизить последнего всеми возможными способами, но, в конечном счете, дал требуемую сумму, однако с условием, что к весне получит деньги обратно: в России было неспокойно, и он, не так давно переправив основной капитал за границу, собирался в ближайшее время подать в отставку и отбыть с семьей на год-два в страну с более мягким климатом.

Денег не предвиделось, и надо было что-то срочно предпринимать. Но что же такое оригинальное мог придумать проигравшийся в пух и прах холостой мужчина, дворянин, человек слова и чести, чтобы добыть презренный металл? Только одно, пошлое и банальное: жениться на богатой.

Весть о том, что Григорию отказали уже в третьей семье, разлетелась очень быстро, поползли всяческие слухи, и в некоторых домах его даже перестали принимать. Это был страшный удар по самолюбию, но и его пришлось пережить. После неудач, мытарств и унижений он женился на молоденькой дочери богатого золотопромышленника. Прасковья, получившая образование в лучших пансионах, начитанная и умная, плебейски широкая в кости (хотя и статная) и красивая откровенно русской красотой, влюбилась в Григория без памяти. Ее отец, разузнав о финансовом положении предполагаемого зятя, посмеялся над мизерностью карточного долга и дал свое согласие на брак. Все возможное материальное у него уже было, и он ничего не имел против того, чтобы его внуки носили древнюю дворянскую фамилию. Свадьба состоялась в июне 1917 года, молодые отправились в свадебное путешествие по Италии и вернулись в Петербург только в начале сентября.

В Петербурге их поджидал обеспокоенный отец. Он имел с дочерью очень долгую конфиденциальную беседу, после которой Прасковья проплакала всю ночь, а наутро в дурном расположении духа накричала на горничную и самостоятельно занялась пересмотром своих нарядов, закрывшись от всего мира в гардеробной. Вот так ей в интимных предметах женского туалета удалось довезти до Франции довольно внушительное количество прекрасных бриллиантов, которые в тот вечер передал ей отец, строго-настрого наказав не ставить об этом в известность мужа. Отец вскоре уехал на свои прииски. Муж все еще был любим, но за три месяца совместной жизни позолота успела основательно стереться, и поэтому Григорий узнал о существовании бриллиантов, но отнюдь не об их истинном количестве, только уже во Франции.

В Париже им удалось вполне прилично устроиться. Прасковья Васильевна, продав часть вывезенных камней, купила дом средней руки, перестроила и обустроила его и стала сдавать квартиры внаем. Григорий Львович категорически отказался заниматься столь низменным делом и попытался продолжать вести тот образ жизни, который считал достойным своего происхождения. Какое-то время Прасковья Васильевна закрывала глаза на джентльменский набор недостатков в виде пьянства, бегов, карт и актрис, но, когда Григорий Львович как-то раз невзначай прокутил месячный доход, она устроила грандиозный скандал и перепрятала деньги. Обнаружив привычное хранилище опустевшим, Григорий Львович впал в ярость и, в очередной раз нарушая принцип своей небанальности, попытался отколотить жену, но, к своему удивлению, встретил такой достойный физический отпор, что больше никогда попыток не возобновлял. В пятницу вечером Прасковья Васильевна выложила на письменный стол мужа конверт с небольшой суммой денег на недельные карманные расходы. Всю субботу Григорий Львович игнорировал унизительную подачку, но в воскресенье конверт со стола исчез.

Политическая жизнь русских эмигрантов в Париже протекала довольно бурно. Наряду с серьезными организациями, действительно пытающимися что-то предпринять, возникали и рассыпались в прах различные общества, партии, фракции с громкими, пафосными названиями и лозунгами, также имевшие своей целью спасение России от красной чумы. Многие несли туда последние крохи своих сбережений, и кто-то хорошо грел на этом руки. Писались воззвания, манифесты, общества то объединялись, то враждовали между собой. Демагоги, прозевавшие Россию, красиво словоблудили, распаляя себя и присутствующих, и прения зачастую кончались попойками, мордобоем, а то и поездками в веселые дома. Григорий Львович было с жаром ринулся в политику, но быстро разочаровался в этом неблагодарном деле, забросил все и заскучал. В жизни оставался только один интерес: война с Прасковьей Васильевной. Но в любой войне бывают временные перемирия, и после одного из таких затиший Прасковья Васильевна с удивлением обнаружила, что находится в интересном положении.

Появление наследника повлекло за собой перестановку сил. Григорий Львович взял управление домом на себя, и вроде бы все шло хорошо. Прасковья Васильевна занималась сыном Левочкой и в дела особо не вникала. Через два года обнаружилось, что доходный дом заложен, а ценными бумагами, которые на эти деньги приобрел муж, можно только оклеить ватерклозет. Прасковья Васильевна продала еще часть бриллиантов, закрыла брешь в бюджете и снова отлучила Григория Львовича от дел. А потом как-то все пошло вкривь и вкось. Жильцов становилось все меньше и меньше, жизнь дорожала, деньги утекали. Левочка часто болел, а доктора тоже стоили недешево. Квартиры постоянно требовали мелкого ремонта, а сам дом потихоньку ветшал, и нужно было решать вопрос о капитальном ремонте. Время от времени Прасковья Васильевна расставалась то с одним камешком, то с двумя, ручеек катастрофически иссякал и пополнить его было нечем.

Левочке исполнилось двенадцать лет, когда родилась Дашенька. Ревнуя родителей к сестренке, Левочка захандрил, стал капризным и нервным, похудел, побледнел, и в дом опять стали захаживать доктора. Как-то раз, таясь под дверями, он услышал о возможном развитии чахотки, и в тот же день начал легонько покашливать. Мальчик он был умный и уже достаточно взрослый, поэтому не действовал напрямую, но никогда не забывал кашлянуть, когда в соседней комнате были папа или мама. Левочку таскали от светила к светилу, но никто туберкулеза так и не обнаружил. Ну, покашливает мальчик, это вполне может быть нервное… Прописали активный образ жизни, свежий воздух, усиленную физкультуру, контрастные обливания. Последнее Левочке страшно не понравилось, как, впрочем, и то, что родители успокоились, и он стал время от времени отсасывать из десен кровь и оставлять плевок на носовом платке. Родители пришли в ужас, и нашли, наконец, толкового врача, который сообразил, что в данном случае можно безбоязненно и достаточно долго доить семью. Все силы были брошены на восстановление Левочкиного здоровья, все внимание было сосредоточено на мальчике, ему была отдана вся любовь, а Дашеньку, не доставлявшую хлопот, отдали в руки русской няньки и особо ей не интересовались: здорова — и слава богу.

Левочка и внешне, и по характеру вырос точной копией своего отца: красивый, избалованный, капризный, требующий к себе постоянного внимания. Ему дали прекрасное образование и через русские связи пристроили на хорошее место в банке. На Дашеньке пришлось сэкономить. Впрочем, какое-то условное образование ей тоже попытались дать, но она рано выскочила замуж за француза. И хотя ее муж был всего лишь небогатым клерком, родители все же посчитали, что удачно сбыли дочь с рук. Лет через пять Дашенька с мужем развелась, но к родителям не вернулась. Потом она еще раз вышла замуж, и еще раз…

Годы шли. Карьера Левочки не задалась. Он, как и его отец, умел шикарно тратить деньги, и наступил такой момент, когда он был вынужден обратиться к матери. Прасковья Васильевна, у которой уже давно произошло отрезвление по поводу сына, денег не дала, сказав, что запасов больше нет. У нее, правда, оставалось три самых больших бриллианта, но она твердо решила оставить их на черный день.

Жизнь ушла на борьбу с мужем, домом, обстоятельствами. Когда Григорий Львович отошел в мир иной, она почувствовала себя никому не нужной старой развалиной, ибо теперь даже поссориться стало не с кем. Вот Левочка уже не молод, а семьей так и не обзавелся и, похоже, не собирается. Дашеньке было уже тридцать пять, когда она в очередной раз вышла замуж и через месяц после свадьбы сообщила, что ждет ребенка. И Прасковья Васильевна обрела смысл жизни.

Давно офранцузившаяся Дарья Григорьевна считала, что раз уж они живут во Франции, а девочка родилась здесь, то и воспитывать ее надо соответственно. Дома разговаривали только по-французски, отмечали только французские праздники, да и весь уклад жизни был французским. Так как мама все время была занята работой в папином ресторанчике, Ани все чаще и чаще попадала к бабушке, и та начинала перевоспитывать ее на русский манер. В доме у бабушки они разговаривали только по-русски, а Прасковья Васильевна старалась успеть рассказать ей как можно больше о былом величии предков с обеих сторон, о России, о том, как они жили до революции. Мама сердилась, но поделать ничего не могла: нянька стоила дороговато. А бабушка только посмеивалась и часто назло Дарье Григорьевне называла Ани Нюркой.

Дети прекрасно разбираются в людях, взрослым трудно обмануть детскую душу. Ани чувствовала, что мама не с ней, а с папой, в ресторанчике и где угодно еще, но не с ней. Папы у Ани, можно сказать, вообще не было. То есть он, конечно же, был, но как-то так, как бывает в доме буфет: в нем стоит красивый чайный сервиз, внизу хранятся банки с вареньем, в выдвижных ящиках лежат столовые приборы и всяческая полезная мелочь. Убери буфет — и сразу станет пусто, на какое-то время порядок в доме нарушится, но потом вещи все равно найдут себе новое место, и жизнь пойдет дальше.

Если уж говорить о мебели, то мама скорее была сродни большому плюшевому креслу. Оно мягкое, уютное, приятное на ощупь. Когда идут зимние дожди и настроение совсем-совсем плохое, в него хорошо залезть с ногами и там уютно устроиться. Оно примет тебя и позволит понежиться, но никогда не спросит: «Что случилось, малышка? Почему ты сегодня грустишь?» — и не погладит по голове, не приобнимет.

И когда ты с него слезаешь и уходишь, оно не крикнет вслед: «Подожди! Куда же ты?! Давай еще посидим, поговорим о чем-нибудь!»

А вот дядя Лева был похож на… был похож… на ящерицу, что ли… Вроде бы и не змея, но как-то дела иметь с ним не хотелось.

Только для бабушки не находилось предметного эквивалента. Она была такая живая, такая настоящая, ей до всего было дело: и с кем Ани дружит, и почему у нее плохое настроение, и какую книжку она читает, и что ей в этой книжке понравилось. Ани любила бабушку самозабвенно, любила ее Россию, ее дом, ее куличи на Пасху, ее грудной низкий голос, похожий на голубиное воркование. Нет, все-таки эквивалент был: бабушка была похожа на незыблемую стену, за которой было безопасно, которая укрывала от невзгод и давала ощущение покоя и уверенности.

Никогда ничем не болевший папа однажды в воскресенье уснул с газетой после обеда в кресле, да так и не проснулся. Маму, которой и так пришлось нелегко, задергала полиция: «Мадам русская… Тут может быть все что угодно…» Было решено, что Ани некоторое время поживет у Прасковьи Васильевны.

После смерти отца открылись многочисленные долги, в основном родственникам. Ресторанчик пришлось продать, и было совершенно непонятно, что же делать с оставшейся после выплат небольшой суммой.

Случай свел Дарью Григорьевну с очень хорошим человеком, ныне американцем, дальним родственником соседей по поместью под Тверью. Он был уже немолод, тоже вдовел, имел свое небольшое дело — реставрировал и продавал подержанную мебель. Он был заботлив, мил, красноречив и после недолгих уговоров убедил Дарью Григорьевну по окончании траура перебраться к нему, объединить капитал, расширить дело и достойно, рука об руку встретить обеспеченную старость. Дарья Григорьевна воодушевилась, а бабка Прасковья просто бушевала:

— Ну, куда ты засобиралась? Куда? Ты же ничегошеньки о нем не знаешь!

— Маман, да успокойтесь же вы! В конце концов, я его не на помойке нашла. Я же вам говорила: он — дальний родственник Ильиных.

Бабушка замахала руками.

— Лучше бы уж ты нашла его на помойке. По крайней мере, не строила бы иллюзий… Ильины… Помнится, не раз Ильин-старший…

— Маман, будет вам старое поминать… Время идет, люди меняются… Мы там отлично устроимся! Америка…

— Мы?! Кто это «мы»?!

— Мы с Ани…

— Ты можешь делать со своей жизнью, что хочешь, но Нюрку я тебе не отдам.

— Я без Ани никуда не поеду.

— Вот и отлично. Вот и оставайся. Хватит уже за кобелями бегать.

— Маман, ну как вы выражаетесь! Как вы можете! Поймите, может быть это мой последний шанс, моя лебединая песня…

— Дорогая моя, лебеди — однолюбы. Вот тебе мое последнее слово. Нюрку я тебе сейчас не отдам. Поезжай одна. Посмотри, как оно там все будет. А потом уже либо вернешься совсем, либо приедешь и заберешь ее с собой.

Решив, что для траура вполне достаточно и прилично будет полугода, Дарья Григорьевна отбыла в Америку. Долго от нее не было никаких вестей. Потом она написала, что в выборе не ошиблась, все у них хорошо, и как только они окончательно завершат расширение дела, она тут же заберет Ани к себе.

Бабушка дочитала письмо, посмотрела на Ани поверх очков и задумчиво произнесла:

— Ну, стало быть, так и будем жить с тобой вдвоем. Ну, и слава богу.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. АФГАНИСТАН

На место пополнение прибыло к вечеру. За суетой обустройства Андрей не заметил, как неожиданно быстро стемнело, и в темноте сначала беззвучно расцвел огромный прекрасный огненный цветок, а вслед за ним раздался звук взрыва, потом еще один, и еще, затем затараторили пулеметные очереди, выстрелы, и опять взрывы. Завоняло кислятиной. Кто-то из новичков нырнул под стол, кто-то остолбенело стоял, растерянно пялясь по сторонам… Андрей, куривший на улице, не рассуждая и осознавая только одно — желание жить во что бы то ни стало, рванул в палатку, за оружием, схватил первый попавшийся под руку автомат и выскочил наружу. Кто-то набросился на него сзади и повалил на землю.

— Ложись! Вон они, туда смотри! Вон они!

Андрей увидел в указанном направлении мечущиеся тени и начал стрелять, стрелять, стрелять… Он задыхался от едкого дыма (рядом что-то горело), глаза слезились от попавшего в них песка, звуки проникали в уши откуда-то издалека, в голове образовалось огромное пустое пространство, и он по-звериному ощущал незащищенность спины. Кто-то кричал ему «Сюда!», но у него не хватало духу встать и пройти хотя бы один шаг.

Андрей не уловил момент, когда все закончилось. Вдруг наступила тишина, раздались два последних одиночных выстрела — и все. Кто-то хлопнул его по плечу и сказал:

— С боевым крещением, браток.

Кто-то другой дернул за рукав и коротко бросил:

— Ну-ка помоги…

Андрей помогал оттаскивать убитых, грузить раненых… Потом пили что-то крепкое в палатке, а потом он просто провалился в сон.

Худой, плечистый, высокий, Андрей казался старше своих лет. Темные волосы, аскетичное лицо, длинноватый нос, который, еще немного, — и навис бы над узкими губами, делали его похожим на какого-то гранда со старинных портретов испанских мастеров, но синие глаза выдавали северное происхождение. В зависимости от погоды, настроения, освещения они бывали то светлее, то темнее, цвета свинцовой грозовой тучи. К взгляду Андрея нужно было привыкнуть: пронзительный, проникающий в те глубины души, где хранятся плохие помыслы и нехорошие секреты. Суеверные бабки назвали бы его «глазливым», и людям, не знающим Андрея, трудно было выдерживать этот взгляд.

Андрей никогда не врал, не хитрил, никогда ничего для себя не выкраивал и не выгадывал, его карманы всегда были навыворот, для него не существовало понятия «последнее». Он, не задумываясь, отдавал последнюю сигарету, последний кусок, последний глоток, а сам брал только тогда, когда ему предлагали, и предпочитал перетерпеть, но только чтобы не просить. Шло это не от гордыни. Просто у него было твердое убеждение в том, что другим всегда тяжелее, чем ему. Его внешнее спокойствие, незамутненность и немногословность были истолкованы как мужество и выдержка. Впрочем, глупо было бы отрицать наличие таковых, а то, что он жил в каком-то своем мире, не означало, что в этом, реальном, он был трусом. И было еще в нем что-то такое, что говорило: здесь можно получить отпор, этого человека не стоит доводить до ярости. И если Андрей гневался, что случалось крайне редко, но все-таки случалось, глаза его делались узкими и почему-то наводили на мысль о черно-синей стали восточного кинжала. Довольно быстро каждый солдат, несмотря на внешние проявления характера, получал свою довольно точную оценку: этот — трус, этот много пузырится, этот мягко стелет, с этим можно идти в разведку, этот при случае продаст. Андрей же получил «за дело может и убить».

Собственно говоря, именно на этот образ и купился Леха Савельев еще в самом начале, когда дело дошло до «прописки» новоприбывших, и посему Андрею не пришлось в полной мере испытать все моральные и физические унижения, которыми «старики» изобретательно и щедро одаривали молодняк. Хотя, конечно, что и говорить, и ему обломилось.

Земля слухами полнится: поговаривали, что сам Леха, заводила, балагур, жизнелюб, страшный бабник, подловатый, но вместе с тем и рисковый мужик, по каким-то нехорошим делам ушел с четвертого курса института в армию, чтобы не получить срок. Вот только не рассчитал, лопухнулся и попал в Афган.

Леха никогда, ни в какой ситуации не терялся. Он обладал удивительной способностью быть на плаву, разглядеть то, что плохо лежит, в прямом и в переносном смысле, и употребить это в свою пользу. Он умел делать широкие жесты, но всегда точно знал, перед кем их стоит делать, какой широты и в какой момент. У него не было моральных принципов, типа «воровать грешно», «предавать подло», но их отсутствие он и не афишировал. С тем и воевал, где можно, геройствуя, а где и мародерствуя то по мелочи, то по-крупному.

Время потихоньку брало свое, наладился какой-то быт. Пообжившись, пообвыкнув и пообтершись, Андрей решил матери больше не писать. Одна мысль о том, что мама получит письмо, а его вдруг уже не будет в живых, повергала в ужас. Андрей считал, что в таком случае это будет страшной жестокостью, которую мама никак не заслужила. Вон Сашка Прохоров… Неделю назад послал письмо домой, а сегодня нет больше Сашки Прохорова. А письмо еще идет, и еще придет. И что хуже: придет ли оно до похоронки или после? Андрей хорошо себе представлял, как мама утром и вечером со страхом открывает почтовый ящик. Но он считал, что она будет меньше страдать, оставаясь в неведении, в подвешенном состоянии.

Андрей практически не пил. Курил много, но не пил. Кумарить тоже не стал. Ему почему-то казалось, что если он хотя бы один раз затянется травкой, то ему конец, не в том смысле, что пристрастится к наркоте, а в том, что его назавтра же убьют.

АФГАНИСТАН. ТОВАР

Все началось с боя в большом кишлаке, где засели духи. Бой был тяжелым, затяжным, с большими потерями. Кишлак отбили. В страшной суете острый взгляд Лехи не упускал ничего: массивный золотой перстень с руки убитого душмана незаметно перекочевал в карман, как и тощий, стянутый резинкой рулончик мелких зеленых купюр из кармана другого убитого.

В одном из сараев, осматриваемых на предмет оставшихся в живых духов, он обнаружил два хорошо упакованных небольших тюка, на всякий случай вспорол один — и сердце екнуло при виде плотных целлофановых мешочков с белым порошком. Действуя быстро и четко, как будто бы у него был заранее тщательно разработан на этот случай план, он запихнул два мешочка за пазуху, а остальные вывалил на пол. Вспорол второй тюк, половину вывалил рядом, и, жадничая, запихнул еще один пакетик к уже спрятанным двум. Хотел уже выходить, но передумал. Обложился под завязку пакетами, и только после этого, не задерживаясь дольше, выскочил на улицу. Двигаться было крайне неудобно, и была вероятность, что кто-нибудь заметит его раздувшуюся одежду, поэтому, оценив обстановку снаружи, решил отсидеться где-нибудь до завершения операции, которая, слава богу, подходила к концу. Лучше всего было не прятаться. Он присел на землю у одной из автомашин и обхватил голову руками. На вопрос, не ранен ли он, Леха ответил:

— Контузило, что ли… Ничего, сейчас оклемаюсь.

Докладывать о находке никому не стал.

Глубокой ночью, уже на месте, дождавшись, когда все уснут, Леха выскользнул из палатки и направился к маленькому кладбищу, находившемуся недалеко от кишлака. Ночь была темная, хоть глаз выколи, так что пробираться пришлось чуть ли не на ощупь. То здесь, то там раздавались какие-то непонятные звуки, и ему то казалось, что крадутся духи, то он успокаивал себя, что это какие-нибудь ночные животные вышли на охоту. Сердце бухало, как колокол. Он старался идти тихо, но под ногами то звякала какая-нибудь железяка, то хрустела ветка. Наконец он вышел за пределы кишлака. Глаза уже успели привыкнуть к темноте, и вскоре он нашел, как ему казалось, подходящее место в камнях, где и спрятал свою драгоценную находку. Идти обратно было гораздо легче.

Когда, возвращаясь, Леха уже подходил к палатке, он вдруг заметил огонек сигареты. Это курил Андрей. Предпринимать что-то было слишком поздно, поэтому он просто присел рядом и тоже закурил. Оба молчали, и Леха лихорадочно пытался сообразить, что же ему придумать и вообще стоит ли объяснять, откуда он вернулся. Первым докурил Андрей и ушел в палатку. Скажи он тогда хоть что-нибудь, хотя бы слово, Леха понял бы по интонации, каков расклад. Но Андрей, инстинктивно сторонившийся Лехи, ушел молча, создав, таким образом, первое звено в цепи всех последующих событий, оказавшихся для обоих роковыми.

Цепь же последующих событий вообще могла быть совершенно иной. Дело в том, что до появления Лехи у палатки сидели двое — Андрей и Ринат. Ринат был в романтическом настроении: он получил из дома письмо, в котором мать писала, что нашла ему невесту. Эта новость его, с одной стороны, прямо-таки распирала, а, с другой, суеверный страх мешал ему поделиться ею с товарищем. Он то раскрывал рот, чтобы уже сказать об этом, то тут же спохватывался и вместо новости рассказывал какой-нибудь анекдот. В конце концов он решил уйти спать, от греха подальше. Но могло быть и так, что первым ушел бы Андрей, и тогда судьба его сложилась бы как-то совершенно иначе. Лучше ли, хуже ли — неизвестно. Но все вышло так, как вышло, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

На следующий день весть о найденной крупной партии наркотиков стала всеобщим достоянием, и все обсуждали количество, предполагаемую стоимость наркоты, что будет с ней дальше, сожгут или отправят на переработку, а может быть, попытаются нелегально переправить с грузом «двести»… Долговязый Ринат, смешливый и хитрющий, заливался соловьем, рассказывая то один случай, якобы произошедший с его знакомыми, то другой. И все они, эти знакомые, как он утверждал, ловко торговали наркотиками и жили припеваючи, вот только недолго. В ход пошли анекдоты о наркоманах. Леха хохотал вместе со всеми, тоже что-то рассказывал, а сам наблюдал за Андреем, и то, что он видел, ему совсем не нравилось: обычно вялый, Андрей был оживлен, и, рассказывая свой анекдот, почему-то смотрел в основном на Леху. Это был плохой признак. Мог ли этот придурок видеть что-то тогда, в кишлаке, когда он, Леха, нашел героин? И ответ напрашивался сам собой: а почему бы и нет? Вполне вероятно и другое, что тогда он, может быть, ничего толком не видел, особо ничего не понял, но, увязав сегодняшнюю новость о тюках с героином с ночной отлучкой Лехи, догадался обо всем. Если так, то что теперь делать? А вдруг он уже донес, и теперь Леху будут пасти? Нет. Вряд ли. Андрей бы не донес. Если бы донес, то уже сейчас небо было бы в алмазах. Да нет, доносить он не будет. Не похоже на него… Тогда что? Хочет, чтобы с ним поделились? Леха про себя страшно выматерился. Конечно, там хватило бы и на двоих, да вот только «хто ж ему дасть», как говорится…

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. НЕНАВИСТЬ

Бывали такие дурные ночи, когда всем не спалось.

— Боб, колись, что тебе твоя девушка пишет? — пристал к Володьке Головко неугомонный Ринат.

— Теперь уже ничего не пишет.

— А чего так?

— Замуж вышла.

— От… — Ринат выругался матом.

— Да ладно… Вышла и вышла… Перо ей, как говорится, в одно место и счастливой семейной жизни.

— Слушай, мне один мужик рассказывал, биолог… В курятнике опыт проводили, — начал очередную байку Ринат.

Все дружно захохотали.

— Нет, правда, вот послушайте. Запустили десять кур и десять петухов. Ну, петухи, ясен пень, стали выяснять отношения между собой, кто будет султаном в гареме. Самые сильные и видные дрались между собой до победного. А самый замухорченный, общипанный, самый мелкий и позорный, пока они дрались, склевал всю еду и потоптал всех курочек. А те, петухи в смысле, переубивали друг друга, и он, этот мухортик, остался султаном в курятнике.

— Ага, — кто-то из темноты поддержал беседу, — пока мы здесь воюем, отмазанная перхоть трахает наших невест.

— Ты за всех невест не говори, — возмутился Ринат.

— А что ты возникаешь, у тебя же нет невесты…

— Чего это нет? Есть! — наконец прорвало Рината.

— Так вроде же не было?

— Не было, а теперь есть.

— Это как же так?

— Сосватали мне невесту.

— Как это сосватали?

— Так и сосватали. Родители сосватали.

— И что ты, женишься? Ты же ее даже не знаешь.

— И женюсь. А что мне ее знать, еще успею. — Ринат в темноте улыбнулся.

— А вдруг она какая-нибудь уродина скособоченная, злая, жадная…

— Ну ты, дурак, сказанул… Что же мне родители враги, что ли? Будут назло, что ли, уродину скособоченную искать любимому сыночку? Нетушки… Красавицу нашли.

— А как же ты женишься-то без любви?

— Так я женюсь и полюблю ее… Как же не полюбить, если у нас дети будут? Мой отец на маме так женился… Ему родители ее нашли. И братаны мои так женились. И все любят друг друга, и уважают, и живут хорошо.

— Ладно, чего вы к человеку привязались… Ну не полюбит, так разведется и сам себе другую найдет.

— Нет, у нас разводов в семье никогда не бывает.

— А мои, блин, развелись… Мне в армию идти, а они — разводиться. Папашка на новую работу перешел, а там одни бабы, неприткнутые да разведенки. Вешались на него. Одна вцепилась клещом да так и не выпустила. Конечно… Она моложе матери лет на десять… Сучка крашеная…

— А мой ушел, когда мне год было. Так и с концами, ни ответа, ни привета. Сестренка постарше меня, она его помнит, а я нет. Мать все фотки выкинула. А где были общие фотки, так отца вырезала.

— Андрюха, а у тебя есть отец?

— Есть где-то…

— Как это? Тоже развелись?

— Нет, они так и не развелись. Он человека убил… в драке… Дали пятнадцать лет. А он из лагеря в бега… Ну, поймали, срок добавили.

Леха от этих слов поежился: «Так вот оно в чем дело-то… наш святой, оказывается, с пятнышком… блаженный… Вот только не надо ничего говорить: яблоко от яблоньки, как говорится…» И в голову словно стукнуло: «Точно, гаденыш следил за мной, когда я прятал героин». Он попытался еще раз вспомнить, как было дело, и ему показалось, что он все-таки видел чью-то промелькнувшую тень и слышал какой-то шорох, очень похожий на осторожные шаги… Леха представил себе опустевший тайник, внутри все похолодело и что-то оборвалось. Неясные радужные планы, которыми он жил последнюю неделю, вдруг померкли, и жизнь как бы потеряла смысл. Он еще не придумал, как переправить неожиданно свалившееся на него будущее богатство, но зато четко видел свое дальнейшее будущее на гражданке. Он уже наметил кое-кого из своих дружков, через кого можно будет начать осторожно сбывать порошок. Он перебрал, то отсеивая, то возвращая обратно в схему, всех возможных будущих партнеров, он продумал все варианты пристраивания денег, он уже видел себя в белом «жигуленке»… и расстаться с мечтами было ну просто невыносимо, невозможно… Еще вина не была доказанной, так, на грани догадок и домыслов, а ненависть к Андрею уже захлестнула его настолько, что он подумал: «В первом же бою пристрелю сволочь…»

Нужно было что-то делать, что-то предпринимать. Для начала сходить и проверить тайник. Дождаться, когда все уснут, и сходить. «Нет, сегодня нельзя… Пока угомонятся, уже рассвет… Завтра. Точно, завтра. Или сходить?» — изводил себя Леха.

День прошел мучительно. Хотелось все бросить и наведаться к заветному месту. Он все время старался по возможности держать Андрея в поле зрения, но это не всегда удавалось, и тогда вспыхивало подозрение, что тот под благовидным для остальных предлогом улизнул за наркотой. Леха обрывал себя, понимая, что Андрей не такой дурак, чтобы делать это днем, и успокаивался, но через какое-то время начинал просто рвать и метать от мысли, что, вполне возможно, самым безопасным и не вызывающим подозрений было бы пойти именно днем, открыто, не таясь. И тогда приходилось давить в себе желание взять автомат и пуститься следом… И опять: «Нет, все-таки не днем… Днем он не пойдет, не такой он дурак… А вдруг он уже?..»

Ночью, еле дождавшись когда все уснут, Леха, не выдержав, пошел проверять свой схрон. Ноги сами летели к развалинам, и показалось, что он добрался туда за какие-то секунды. Все было на месте. Он понадежнее переупаковал пакеты, завалил камнями и на этот раз оставил несколько меток, хорошенько запомнив, как они расположены. Перевел дух и только после этого спохватился, что шел даже не оглядываясь. Кровь ударила в голову. Он попытался взять себя в руки и стал рассуждать: если кто-то за ним следил, то этот кто-то, предположительно Андрей, будет возвращаться вслед за ним. Но на обратном пути Леха будет внимателен, он заметит, если что не так.

Леха то внезапно оборачивался, то останавливался и прислушивался, но никак не мог решить, да или нет, есть ли за ним слежка или ему только кажется. И все чудилась чья-то тень, осторожный шорох шагов, ощущалось чье-то присутствие… Потом он думал, что это только казалось, потом, что нет, не казалось… Уже лежа в постели, Леха стал прислушаться к дыханию со стороны Андреевой койки, и ему показалось, что Андрей слишком быстро и тяжело дышит… «Точно, следил, сволочь… Никак отдышаться не может…»

Каждый новый день был мучительней и трудней предыдущего. От возможной потери ценность пакетов набухала, наливалась, тяжелела, и теперь уже дальнейшая жизнь без них виделась бессмысленной, убогой и никчемной. И, равнозначно ценности, набухала, наливалась и тяжелела его ненависть к Андрею. Беспокойные мысли постоянно, но бесплодно крутились вокруг возможностей переправить героин домой, хотя бы частично. Он понимал, что если какая-то часть товара останется здесь, ему не будет покоя. Уже сейчас это изводило его несказанно, а что же будет потом, на гражданке? Он так и сяк прикидывал свои шансы когда-нибудь попасть еще раз в Афган, может быть даже по контракту, или же в мирное время, по какой-нибудь туристической путевке. И, с одной стороны, понимал, что вряд ли это осуществимо, а, с другой стороны, если задаться целью, то можно и горы свернуть… «Что-нибудь нарисуется, — думал Леха. — Там видно будет. Главное, что есть товар, а переправа — дело наживное. Эх, надо было брать больше… Дурак я…»

* * *

— Андрюх, закурить есть?

— Есть. На, бери. — Андрей протянул пачку Ринату.

— А ты чего смурной такой?

— Так… руку вспомнил…

— Какую руку? — спросил Ринат, хотя рук, оторванных, висящих на коже, раздробленных, было в их жизни теперь полно.

— Валеркину руку вспомнил.

— Да… Нехило его разворотило… Так ведь жив остался же, чего ты в самом деле… Теперь ему домой… Подлечат и — айда…

— Да это да, конечно. Только на гитаре ему больше не играть.

— Да уж, — помрачнел Ринат. Он подогнул кисть правой руки, представляя себе, как бы это выглядело, если бы это произошло с ним самим. — С гитарой теперь все.

— Знаешь, вот вроде бы, ну что там гитара… Живой, и слава богу… А вот так и вижу, как он струны перебирает… мотив ищет… Или помнишь, как он отрывался?

— Это когда с частушками?

— Ага…

— Помню… Я тогда так оборжался, что потом скулы болели…

Подошел Леха:

— Об чем толкуем?

— Да так, ни о чем, — ответил Ринат. Ему не хотелось принимать Леху в разговор, потому как тема была печальной и чистой, а язык у него был грязным и без костей.

Андрей, поняв чувства Рината, взглянул на Леху и, чтобы закончить разговор, добавил:

— Я в ту ночь вообще не спал.

О какой конкретно ночи шла речь, было не важно. Для Лехи существовала только та, одна, только она была значимой, и вспоминать могли только ее. «Намекает, сволочь… Почти открыто намекает…»

Не выдержав пытки подозрениями, Леха ночью опять потащился проверять свой тайник. На этот раз он решил быть осторожнее, хитрее. Дойдя до очередной развалюхи, резко свернул за угол и замер. И тут он четко услышал, как кто-то сделал два осторожных шага и притих. Что делать? Поворачивать обратно нельзя. К тайнику идти — тем более. Ждать? А чего? Пока прибьют? Держа наготове нож, тихо-тихо, придерживаясь тени, Леха обошел сарайчик, пригнувшись, проскользнул мимо полусгнившего забора, вышел на утоптанную дорожку и рысью ломанул к палатке. Остановился невдалеке и пригляделся: чья-то долговязая тень, опередив его, скользнула внутрь.

Теперь Леха познал, что такое пожирающий изнутри огонь. Он понимал, что ему нельзя часто наведываться к своему сокровищу, но и оставаться в неведении он не мог. Он следил за Андреем, ловя каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд, и что бы Андрей ни делал, что бы ни говорил, все складно, логично истолковывалось Лехой в пользу страшной версии: он все знает и хочет его обобрать.

Андрей же чувствовал, что что-то не так, но никак не мог взять в толк, с чего бы это ему обломилось такое пристальное внимание с Лехиной стороны. Но и особенно не заморачивался. У него была своя пытка: безумно хотелось рисовать, но не так, урывками, на клочках и чем придется. Это было чем-то новым, чем-то сродни голоду, неутолимому и безжалостному. Была еще одна причина: он, выросший в средней полосе и никогда не бывавший где-либо дальше Каширы, был потрясен горами. Они так запали ему в душу, что иногда он даже подумывал о возможности когда-нибудь сюда вернуться, чтобы писать. Ведь война не на век.

Когда выдавались свободное время и возможность, Андрей уходил за пределы кишлака, устраивался где-нибудь и делал наброски. Безумно стрекотали кузнечики, в чахлой ореховой рощице кричали ненасытные птенцы-сорокопуты, требуя пищи от своих родителей. Разделяя на пробор сухую выгоревшую траву, ползла большая черная змея. Где-то затягивал свое полуденное хриплое и бесконечное «и-a» чудом уцелевший ишак. Пахло высыхающими травами, пылью и, как ему казалось, солнцем. При разном освещении горы смотрелись по-разному: то мирно дремлющие, то загадочные и зовущие, то грозные и предупреждающие: «Берегись!». А то казались хорошо знакомыми, а то чужими.

Часто ребята просили его показать свои рисунки. Андрей, смущаясь, доставал пачку разнокалиберных листов, листочков, а то и просто обрывков и, молча улыбаясь, пускал их по кругу.

Получив из рук красавчика Сашки Македонского очередную порцию листков, Леха стал лениво их рассматривать и — похолодел: на одном из рисунков был четко прописан его схрон. Мало того: именно те самые камни, под которыми ждали своего часа пакеты с героином, были как-то по-особенному заштрихованы, а в правом верхнем углу листа была поставлена маленькая незаметная точка. «Не подавать виду, только не подавать виду, — билась в панике мысль. — Хитро придумано… Ой, как хитро… Художник, б… Надо этот листок выкрасть… Хотя, зачем? Он же нарисует новый… Нет, надо выждать. Глаз с него не спускать…»

Когда в следующий раз Леха опять наведался к своему тайнику, он, к своему ужасу, убедился, что метки отсутствуют. Ему даже не пришло в голову, что это могло быть какое-нибудь животное, рыскающее по ночам в поисках пропитания и случайно смахнувшее его хворостинки и камешки. Перепрятывать пакеты смысла не имело: где гарантия, что и в этот раз Андрей его не выследит… А если не имеет смысла перепрятывать пакеты, то надо просто раз и навсегда избавиться от этого козла.

Случай как раз не заставил себя ждать. На рассвете подняли по тревоге, погрузили в машины и — вперед.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ. ПЛАН

Духов оказалось значительно меньше, чем ожидалось, зато вооружены они были хорошо, да и позицию занимали более выгодную. В суматошности боя из отличного укрытия — огромного валуна, за которым второй человек уже никак не мог поместиться, Леха все время высматривал Андрея, и, дождавшись удобного момента, прицелился в голову и выстрелил — не в спину же стрелять, могут догадаться, что стрелял свой, сзади, из тыла. А голова — что… Разлетится, как арбуз, не в чем будет разбираться, кто откуда стрелял. Какое облегчение он испытал, какой прилив сил! Все ему теперь казалось по плечу, теперь, он знал, все сложится удачно, его не убьют, он непременно выживет, он заживет как бог!

И только когда он столкнулся с Андреем нос к носу уже в разгромленном лагере духов, Леха понял, что ошибся и убил кого-то другого. Когда он стрелял в своего, и потом, позже, испытывая эйфорию, он не думал о том, что кто-то мог это видеть. Зато теперь, когда провал плана был очевиден, животный страх с такой силой охватил его, что стоило немалых усилий не обделаться на месте. Леха ежесекундно ждал, что вот сейчас опустится ему на плечо чья-то рука и кто-то скажет: «А ведь ты, падла, стрелял в своего… Я все видел…» Но подходили одни ребята, другие. Вот уже все оставшиеся в живых в сборе, и никто ничего… Стало быть, обошлось, жизнь продолжается, и пакеты ждут своего часа…

Леха, озверевший от неудачи и подозрений, метался в поисках решения проблемы максимально быстрой переправки наркотиков на родину. И оно пришло. Пусть и чудовищное, но не чудовищней убийства товарища. Технически это сделать было довольно сложно, но ничего невозможного в нем не было.

Сначала волны синусоиды настроения были мелкими и растянутыми во времени, но мало-помалу они стали сжиматься и амплитуда их росла. Леха то взмывал на пик эйфории, то падал в бездну отчаяния. Ему уже удалось набрать и нарезать некоторое количество разнокалиберных труб и продумать, как он их запаяет. Но приходилось быть все время на виду, а если к этому добавить необходимость соблюдать осторожность, то выходило так, что сделать это будет практически невозможно. И все-таки ему удалось расфасовать часть порошка, примерно четверть от имеющегося в его распоряжении, и перепрятать его, теперь уже в трубках-контейнерах, в другое место поближе к кишлаку. Туда же он, избегая думать о подробностях предстоящего, присовокупил украденный у ремонтников молоток, не засвеченный перед товарищами трофейный нож и кое-какое тряпье. Ночами азарт и жадность бодрили и притупляли чувство опасности, днем же обострялась подозрительность и мучила его несказанно. Он был уверен, что Андрей только ждет момента, когда все будет готово, чтобы перехватить инициативу и, скорее всего, избавиться от самого Лехи точно так же, как Леха собирался избавиться от Андрея. «Ничего-ничего… Ничего-ничего… Подожди еще… Получишь свое, умный ты наш… — рефреном стучало у Лехи в голове. — Ничего-ничего…»

ПЛАН

Выбравшись однажды в город, Леха, изрядно потратившись, раздобыл спиртное и устроил вечером большой выпивон. Стараясь казаться пьянее, чем есть на самом деле, он пафосно разглагольствовал о воинской чести и дружбе, о святых обязательствах перед семьями тех, кто не вернется или вернется инвалидом, о будущих трудностях для всех тех, кому удастся остаться в живых… Попойка кончилась за полночь всеобщим братанием, нерушимыми клятвами и обменом адресами. Листочки Леха запрятал в нагрудный карман, ибо они были одной из важнейших частей его плана. На досуге, таясь от всех, он разделил их по принципу территориальной удаленности на две кучки. Оставив себе тех, кто жил в пределах хотя бы относительной досягаемости, он изорвал в мелкие клочья остальные и выбросил. Не тащиться же в какую-нибудь там тьмутаракань…

Так было всегда: еще два войска стоят друг напротив друга, на туго натянутых тетивах лежат стрелы, готовые сорваться, и только ждут команды, но уже высоко-высоко в небе парят стервятники. Еще живы те, кем они скоро насытят свои желудки. Еще живы, но уже избраны смертью.

Он вглядывался в лица своих товарищей и, не без ощущения себя неким сверхчеловеком, гадал, кто же из них не сегодня-завтра станет — непременно станет, ибо практически в каждом бою бывают потери, — его безмолвным курьером. Ребята смеялись, переругивались, обменивались тычками, травили анекдоты, пели под гитару, вспоминали о доме и родных, а он гадал: «Кто и когда? Кто и когда?», — и, смотря на живых, начинал осторожно позволять себе представлять, как он будет делать ЭТО с их мертвыми телами. С которым из них? Ледяной озноб пробегал по спине, и — вместе с тем душу наполняло холодное торжество, предвкушение будущей удачи, в которой он не сомневался.

* * *

С вечером пришла благословенная прохлада. Ребята отдыхали.

— А вот еще был такой случай с моими соседями… Можно сказать, криминальный, — начал Ринат, удобно привалившись спиной к шероховатому теплому стволу искалеченного войной дерева.

— Ну-ка, ну-ка, давай, расскажи нам.

— Дело было так. У нас квартира соседняя была коммуналка. В одной комнате жила бабка, противущая до невозможности, хитрая, жадная, а сама с виду елейная такая, благостная, все в церковь бегала и бога через слово вставляла. Вот как ты материшься, — обратился Ринат к Лехе, — так она бога вставляла. А в другой комнате жили муж и жена, вечно собачились. Он мужик-то был неплохой, все чего-то мастырил, кому-то что-нибудь вечно чинил, а жена такая… такая… ну, сухарь. Такая, губки узкие, пальчики врастопырку… Вредная была очень.

— Почему «была»? Он ее убил, что ли?

— Да подожди ты, послушай… Вот она его все время поедом ела. И то ей не так, и это ей не так… И чего он чужим все бесплатно чинит, вместо того чтобы подхалтурить, лишнюю копеечку в дом заработать… В общем, скандалы у них были — просто кошмар какой-то, так иной раз орала она, так орала… Ну и однажды…

— Он решил ее убить!

— А вот и нет, он решил ее припугнуть маленько, чтобы поняла, какой он хороший. Оценила, так сказать. Подгадал он время, когда она с работы приходит, пришел с работы чуток пораньше нее, встал на табурет, пропустил веревку у себя под мышками, сзади, на затылке связал узлом, надел пиджак, чтобы обман сразу в глаза-то не бросился, веревку к крюку, на котором люстра висела, прикрепил и стоит на табурете, ждет. А дверь-то в комнату приоткрытой оставил. Вот слышит он: входную дверь ключом открывают. Ну, он подумал, что жена, и аккуратненько так шагнул с табуретки и завис, голову вниз, язык для верности высунул, глаза выпучил. Висит, ждет, что сейчас жена войдет, увидит, что он повесился, и пожалеет, что была такая стерва…

— Щаз, пожалеет…

— А вдруг обрадуется?

— Да, блин, тише, дайте дорассказать человеку…

— Правда, блин, дайте дорассказать. Ну, так вот, висит он, ждет, а пришла не жена, а бабка-соседка, богомолка эта. Стала она мимо двери проходить, а сама зенками так и шарит, так и шарит, что там да как у соседей. Смотрит, а сосед-то повесился! Бабка, не тут-то было, не растерялась, в комнату шмыг и давай по шкафам шарашиться и в наволочку шмотки всякие разные по-быстрому набивать. А сосед висит, как дурак, видит все это, а сказать ничего не может. И смешно ему, и обидно, и раскрываться не хочет. Жена-то вот-вот прийти должна… Бабка набрала полную наволочку шмоток — и шасть мимо него к двери. А мужик от обиды как наподдаст ей сзади пинка под зад напоследок… Ну бабка-то и окочурилась на месте от инфаркта с перепугу. Тут жена приходит, муж висит, но живой, внизу бабка мертвая с барахлом…

К концу рассказа ребята смеялись до слез.

— Слушай, а чем дело кончилось?

— Чем-чем… судили его.

— И что? Сколько дали?

— Нисколько. Оправдали, — улыбнулся Ринат.

— Вот тебе и перечница старая, богомолка хренова…

— Ох, и врать ты хорошо умеешь!

— Я — врать? Вот Аллах свидетель — ни слова не соврал!

— Не соврал, — лениво процедил Леха. — Просто пересказал эпизод из фильма «Ожерелье для моей любимой».

— Это они наш случай в свой фильм взяли. Мне четыре года было, когда это случилось, а фильм недавний.

— Слушай, Лех, чего ты прикапываешься? Они этот случай в фильм тоже не с потолка взяли…

— А я не люблю этих святош праведных, ни одного хорошего человека верующего не знаю. Как верующий — так злой…

— А вот и ничего подобного, — встрял Володька Головко. — У меня бабуся верующая. Добрей ее я не знаю человека. Она меня пыталась приобщить к религии. Молитвам учила, Библию читала вслух. В церковь таскала…

— Ну и как?

— А никак. Мало чего я там понял… «Дажнамднесь» какой-то, слова мудреные, лопочешь чего-то, а чего несешь — не понятно, вроде как на иностранном языке… А у меня к ним никакой способности нет. Я и по-русски-то только на матерном хорошо говорю.

— Да ладно прибедняться!

— А в церкви — поп, из серии «Чтоб я так жил». Дородный, отъетый… На «Волге» ездил… Я сам видел… И народу — три с половиной бабки, подпевают надтреснутыми тоненькими голосами, жалкие такие…

— А потом?

— Что потом? А потом мы как раз бомбу делали из тополиного пуха, фотопленки и спичечных головок. Ну и плюнула мне на руку эта бомба фотопленкой, ожог был тот еще, до сих пор шрам остался, — Володька задрал рукав и показал кругляк обожженной в детстве кожи. — Домой пришел, никому слова не сказал. Маслом мазал, как пацаны научили. Болела, сволочь… А бабка меня опять в церкву потащила. Вертелся я там, крутился, рука горит, хоть криком кричи, да и скучно мне было. Ну, домой вернулись, и пошла она меня стращать, что, мол, кто не верит в бога, тому в аду гореть, в гиене огненной, в котлах с маслом раскаленным или на сковородке. Вот, говорит, умрешь вдруг завтра, и прямиком в ад пойдешь. И чуть было не запугала. Что за гиена такая огненная, да еще котлы с маслом, сковородки… Только потом рука зажила, и я обозлился.

— Не гиена, а геенна, дурак.

— Да знаю я. А в детстве думал, что гиена.

— Как же ты отвертелся?

— А надоело мне все это, и я ее возьми да спроси: откуда род человеческий пошел?.. Она мне: от Адама и Евы, мол, первых людей… А я ей: с ними все понятно, а дальше-то как было дело? На ком их дети женились? Кровосмесительство пошло? И слово-то нашел… Мы с пацанами тогда как раз очень этими вопросами интересовались… Ну она меня паскудником обозвала, оттрепала, по заднице надавала, но отстала… Видать, сама задумалась.

Все засмеялись.

— Ринат, а Ринат… — Красавчик Сашка, по прозвищу Македонский, хитро и нарочито обведя всех своими рысьими глазами, подсел к Ринату.

— Я Ринат. Чего тебе?

— Слушай, давно хотел тебя спросить…

— Так. Опять, небось, пакость какую-нибудь?

— Не… Как раз в тему, религиозное. Даже божественное…

Все замолчали в предвкушении спектакля.

— А, раз божественное, тогда давай, спрашивай. Я тебе все растолкую.

— А зачем вы, мусульмане, обрезание делаете? Это чтобы вас, правоверных, Аллах мог в темноте на ощупь по х…м от неверных отличить?

— Вот оно в чем дело… — потянул Ринат. — А я-то все думаю, к чему бы это: я пописать — и ты за мной. Думал, интерес у тебя ко мне девичий. А он у тебя, оказывается, божественный. — Ринат вынул нож и, внимательно осмотрев лезвие, обратился к Македонскому. — Вот я тебе сейчас отрежу твоего друга по самое небалуй, тогда и узнаешь. Заодно и успокоишься. Какие еще будут божественные вопросы? — спросил елейно Ринат.

Ребята загоготали, кто-то потянулся к Македонскому:

— Так ты у нас девушка, Сашок? Ну иди сюда, сладенькая, я тебя приласкаю.

— Какие вопросы? Никаких вопросов. Бога-то все равно нет, — вставил Леха, жуя высохшую травинку и смотря в сторону.

— Слушайте, прикольно получается, — подхватил Филимонов.

— Нашел прикол…

— Нет, правда. Вот мы тут воюем, мусульмане, христиане, против мусульман. Мрут и те, и другие, с той стороны и с этой…

— Ну и?

— Х…и. Выходит, что Аллах, что наш Бог глаза на это дело закрыли? Был бы наш Бог, он бы нас защищал. Был бы Аллах, он бы их защищал. Выходит, ни того, ни другого нету, раз мы тут мрем вперемешку? А тогда кто есть?

— Кто-кто… Конь в кожаном пальто. Вот кто.

— Я же говорю: нет никакого бога, — повторил Леха. — Филя в корень зрит.

— Как это нет, когда есть! — возмутился Ринат.

— Ну, вот тебе божественный вопрос: если есть, то кто: наш Бог или ваш Аллах? — с ехидцей подковырнул Леха.

Ринат помолчал, а потом спросил:

— Ты — христианин? Небось, крещеный?

— Вроде как.

— А у вас, христиан, есть кто: католики, православные, протестанты. Ну, там, баптисты, кто еще, лютеране… Католики режут протестантов, те — католиков… Каждый считает, что у них одних правильный бог, а у других — нет. А православные умные, сидят себе потихоньку, не встревают и тоже втихаря считают, что у них у одних правильный бог. Получается, что у христиан несколько богов. А у евреев — тоже кто-то еще правильный, не знаю, кто там у них… И сидят себе там на небе эти боги и грызутся между собой, кто из них правильней… Так, что ли?

Все промолчали.

— Ну, так вот, — продолжал Ринат, — Бог-то один. Вы его так называете, евреи — эдак, но он один. И он есть. Аллах.

— От, блин, еще один правоверный…

— Не, погоди, дослушай, что я говорю. Аллах — знаешь, как это переводится? Ал-илах — «единственный бог», или «тот самый бог». Поняли теперь? Вот подумайте… Е-дин-ствен-ный!

Раздался тихий нежный свист, и в дерево, прислонившись к которому сидел Ринат, чуть повыше и правее его головы, впилась пулька. Где-то на окраине грохнул взрыв, и на секунду повисла тишина. И кто-то спросил:

— Чей бог проснулся, вошкота задроченная?

* * *

Душманы то уже почти входили в кишлак, то их отбрасывали обратно. Пыль мелкой взвесью витала в воздухе, не давая дышать, скрипя на зубах… Разрывы, треск автоматных очередей, крики, стоны, мат… Казалось, что на этот раз полягут все. Почему духи отступили и ушли, знал только непонятно чей бог. Рация накрылась; ее пытались восстановить, но чего-то не заладилось. Раненых, как могли, обихаживали, а тела убитых складывали прямо на пол в большой сарай, приспособленный для ремонтных работ. Потери были большими. Машины, при условии, что рацию восстановят, ждали только назавтра.

Некоторое время народ еще суетился, уже в темноте переносили какие-то вещи в уцелевшие палатки, потом постепенно стало все затихать. Кто-то остался дежурить с ранеными, а Леха, махнув рукой в сторону сарая с убитыми, сказал комбату:

— Я посижу там, с ребятами.

— Второго дать кого-нибудь?

— Не надо.

— Хорошо. Тебя сменят в три.

— Не надо. До утра посижу.

Комбат устало махнул рукой и ушел в темноту.

От пережитого боя и от мысли о том, что час икс настал и теперь ему предстоит физически совершить то, что он неоднократно рисовал в воображении, уговаривая себя, что в этом нет ничего уж такого страшного, у Лехи сводило скулы. Он ловил себя на том, что намертво стискивает зубы. Пытался расслабиться, и вроде бы отпускало, но через какое-то время опять спохватывался, что зубы стиснуты до боли. Он доставал очередную сигарету и курил в кулак. Нет-нет да и проскакивала мысль: «Я — тварь». Тогда он начинал думать о том, что не прятался в бою за чужие спины, воевал, как все, и что его точно так же могли бы сегодня убить, и, в сущности, ему было бы уже все равно, что будет дальше с его телом. Но он жив, и не его в этом вина. В этом его удача. Потом опять накатывало и разливалось в душе что-то темное, нехорошее, в голову лезли картинки из недавнего прошлого, где теперь уже замолчавшие навсегда ребята травили анекдоты и складывались пополам от хохота, и тогда руки начинали трястись, а скулы опять сводило.

Сколько он бродил по лабиринтам своей совести — трудно сказать, но надо было на что-то решаться. И впервые с того дня, когда он спрятал за пазуху проклятые пакеты, чаша весов его решения качнулась в светлую сторону — бросить эту затею, забыть на хрен обо всем и начать жить и дышать свободно. Что он, здоровый смекалистый молодой мужик, не сможет заработать каким-то другим способом? И тут в памяти всплыли размозженная голова убитого им по ошибке товарища и нагло улыбающийся Андрей, — и неожиданно для себя он успокоился, встал, с хрустом потянулся, чтобы унять нервную дрожь, и, крадучись, быстро пошел в сторону своего тайника. Спустя какое-то время его фигура выплыла из темноты, дверь сарая тихонько скрипнула, и Леха проскользнул внутрь.

Он осторожно сложил трубки на землю, нашарил среди них заранее припрятанные молоток, нож и тряпье, достал фонарь и буквально на секунду осветил помещение, стараясь хорошенько запомнить, кто где лежит, чтобы дальше по возможности действовать на ощупь. Ближе всех был с развороченной грудью Володька Головко из Смоленской области. На секунду возникла картинка: Леха на белом своем «жигуленке», в элегантном импортном костюме едет на какую-то солидную работу… «Все бабы будут мои…» — то ли подумал, то ли сказал он вслух и маленькими шажками приблизился к телу Володьки. Присел на корточки, трясущимися руками ощупал его, нашел ремень, расстегнул, потом расстегнул ширинку, задрал Володьке ноги и стал стаскивать брюки…

Когда все было сделано, и Леха, окровавленный и провонявший, уже двинулся было к выходу, дверь вдруг распахнулась, и яркий свет ударил в глаза. В дверях стоял комбат и еще двое с автоматами — кто, Леха не разглядел, но, судя по долговязой фигуре, один из них был Андрей.

При виде перепачканных в крови рук и формы Лехи комбат заорал дурным голосом:

— Ты… Ты… Ты что здесь делаешь, паскуда?!!!

«Навел, сука!» — мелькнуло в голове у Лехи. Это был конец всему, конец страшный и позорный, но в этот момент, уже без надежды что-либо исправить, он, набрав воздуха в легкие, заорал в ответ единственно возможное:

— Здесь кто-то живой!!! Я слышал, здесь кто-то стонал, здесь кто-то живой!!! Чего стоите, козлы вонючие! Да помогите же мне, мудачье!!!!!!!!!!!

Автоматы полетели на землю, ребята бросились ворочать тела, освещая каждое поочередно и щупая пульс, а Леха все орал: «Здесь кто-то живой!!!» С ним была истерика.

Удостоверившись, наконец, что живых нет, комбат бросил кому-то на ходу: «Останешься здесь…», подхватил Леху и повел его к своей палатке отпаивать спиртным.

А через день маленький разведотряд нарвался в горах на лагерь душманов. Пришлось с боем отступать. Улучив минуту, Леха вышел из-за укрытия навстречу Андрею и всадил ему нож в живот. Последней мыслью Андрея было: «Не может быть…» Леха аккуратно принял оседающее тело на себя и уложил его на раскаленные камни. Воровато оглянувшись, он быстро и опытно обшмонал карманы, забрал все, что нашел, даже полупустую пачку сигарет, и ящерицей скользнул к месту, где удачно засел Мишка Райков.

В этом же бою погиб и Ринат. И Леха так никогда и не узнал, что именно Ринату было известно все о героиновых тайниках, что именно он следил за каждым Лехиным шагом, и что у него были свои собственные далеко идущие планы насчет этих пакетиков, и что Андрей был совершенно ни при чем… И, может быть, именно из-за этих планов положил Единственный Бог предел его жизни, и забрал к себе хорошего, еще ничем не запачкавшегося парня.

С задания вернулись через двое суток только Леха Савельев и Мишка Райков. Мишка был ранен в ногу, и Леха практически весь путь тащил его на себе. Шли ночами, а днем прятались.

За телами потом ездили, но не нашли.

Значительная часть героина осталась лежать на своем месте, под камнями, а рисунки Андрея Леха выкрал при первом же удобном случае. Набросок со схроном он сложил вчетверо и спрятал в своих вещах, на тот случай, если когда-нибудь удастся вернуться сюда. Мало ли, вдруг пройдет много времени и что-то забудется. Проще будет найти. Все остальное он сжег.

* * *

Правая рука одеревенела и бесполезно болталась, голова кружилась от потери крови, и Рустам Джумаев, паренек из Бухары, не стал дожидаться окончания боя: он очень хотел жить. То замирая, то проскальзывая ящерицей, он практически катился вниз в том направлении, где, по его расчетам, должна была быть дорога. И не ошибся. Вскорости проходившая колонна наших подобрала Рустама. Переговорили по рации, и было решено выслать на место десант.

Лагерь разметали, похоже было, что вряд ли кому удалось уйти. Среди найденных тел один солдат, с ножом в животе, оказался еще живым. Надежды на то, что он выживет, не было. Мест было мало. Его аккуратно пристроили к покойникам, в полной уверенности, что к концу пути он присоединится к ним на том свете.

МЫТАРСТВА

Прасковья Васильевна дряхлела, но не сдавалась, Ани росла, хорошела и все больше становилась похожей на свою бабушку в молодости. В четырнадцать лет у нее открылся голос — контральто. Ани стала уединяться в заброшенном зале и петь. Бабушка тайно слушала ее и мучилась сомнениями. С одной стороны, оперная певица, прима, слава, деньги… С другой стороны, а вдруг захудалые театры, вторые роли, разъезды, богема… Но, как бы там ни было, наверное, надо было дать девочке шанс.

Бриллиант хорошо оценили, и Ани стала учиться пению и музыке. Инструмент давался тяжело, надо было начинать раньше, а вот сольфеджио шло легко. Диктанты писались моментально и всегда на «отлично», как и вокал. Преподаватели были довольны.

Занятия Ани не ускользнули от внимания Льва Григорьевича. Он все понял и теперь рвал и метал. Ему казалось, что если бы мать в свое время не пожадничала и дала деньги, то его жизнь пошла бы по-другому. Неосуществленные прожекты, один фантастичнее другого, всплывали в памяти, радужно вспыхивали и сгорали, оставляя кучку пепла. Мысль о том, что у старухи еще что-то есть, не давала покоя. В конце концов, он еще не стар, а мать не вечна. Он — законный наследник. А ведь с нее станется оставить все девчонке…

Бабушка умерла в возрасте восьмидесяти пяти лет, когда Ани едва исполнилось семнадцать. В суете скорбных хлопот Лев Григорьевич успел обшарить бабушкин рабочий кабинет и, к своему удивлению, довольно быстро нашел камни. Дом перешел ему по наследству (к завещаниям в семье всегда относились безалаберно), и он поставил Ани в известность, что будет его продавать, а посему ей следует подыскать себе подходящее жилье в ближайшие пару месяцев.

— Впрочем, ты можешь взять себе необходимое из мебели и… отбери из бабушкиных вещей, что ты хочешь оставить себе на память, — свеликодушничал дядя Лева.

И начались мытарства. Ани работала то секретаршей, то горничной в гостинице, то официанткой в ресторане, часто подрабатывала няней, сиделкой при стариках. Характер у нее был покладистый, открытый, ее любили, и если приходилось увольняться, то виной тому были всяческие разные обстоятельства. На жизнь хватало, но откладывать не удавалось. Посидев как-то раз три месяца без работы, Ани крепко задумалась: сейчас она молода, здорова, и все по плечу. Но вот она состарится, или, не дай бог, что-то случится, что тогда? Конечно, если бы она удачно вышла замуж, это решило бы все проблемы, но почему-то ей до сих пор не везло. А вдруг так и не повезет никогда? Что она может делать лучше всего? Только петь, да и то непрофессионально. Но она поет, внешние данные тоже немаловажны… Плюс молодость. И она решила попробовать стучаться во все двери, за которыми за голос хоть что-нибудь платят. Она пробовалась не раз, но нигде так и не зацепилась. После очередного неудачного выступления к ней подошел очень хорошо одетый мужчина, темноволосый, темноглазый, похожий на какого-то римского то ли бога, то ли императора, и пригласил где-нибудь посидеть. Он сказал, что у него есть к ней разговор. Они зашли в ресторанчик, он сделал щедрый заказ и начал:

— Меня зовут Франсуа, и я хочу вам предложить совсем не то, что вы думаете.

Ани вымученно улыбнулась. Она думала о своем провале, о том, что денег нет совсем, что ее скоро попросят съехать с квартиры, о том, что скорей бы принесли заказ, что она плохо выглядит, и что ей безумно нравится этот Франсуа.

— Меня тронул… Да нет, меня покорил ваш голос. Чистый, глубокий. Вы ведь учились где-нибудь?

— Да, три года…

— Три года… Это чувствуется, конечно. Но этого мало. Вам бы учиться дальше…

Глаза Ани налились слезами.

— Я понимаю, я все понимаю. Но здесь вы не пробьетесь…

— Боюсь, что да. Больше одного вечера мне нигде не давали…

— И не дадут.

— Но почему?

— Вы не умеете держаться. Тут нужен особый шарм, особый шик, а у вас его нет. Вы скованы, деревянны, да и репертуар неподходящий.

Бедная Ани только молча глотала слезы.

— А что вы скажете, если я вами займусь?

— Но мне совершенно нечем вам платить…

— Я займусь вами бесплатно. А вот когда вы добьетесь успеха, я буду вашим антрепренером, я буду заниматься вашим продвижением, и вот тут вы начнете выплачивать мне какой-нибудь скромный гонорар, — Франсуа лукаво улыбнулся. — Ну что, согласны?

— Я даже не знаю, как вас благодарить. Конечно, я согласна…

Для начала он сводил Ани в пару-тройку кафе, где выступали певицы, у которых, по мнению Франсуа, можно было кое-что перенять. В маленькой студии они вместе прослушивали записи популярных исполнителей, и Франсуа обращал ее внимание на всякие приемы, тонкости, заставлял перепевать песни, с максимальной точностью подражая певцам, гонял ее по сцене, ругался, орал и очень редко хвалил. Ани выкладывалась, потому что боготворила его, и ей казалось, что у нее получается, но Франсуа все время был недоволен. Однажды он вскочил к ней на сцену, схватил руку и сделал ею жест, которым, как он считал, надо было завершить песню.

— Вот так… вот как это должно выглядеть… вот так любящая женщина прощается с возлюбленным…

Ани так и застыла с полуопущенной рукой.

— Слушай, я все понял: ты никогда не любила. Да? Голос есть, а сердце не участвует. Я прав?

Ани молчала. Он поцеловал ее руку, потом плечо, потом поцеловал в губы тем долгим поцелуем, который заставляет забывать, где ты находишься, кто ты, зачем ты здесь, воспоминания о котором обжигают до самой старости.

— Я люблю тебя, Ани, я люблю тебя…

Франсуа снял ей квартирку поближе к студии и часто оставался у нее ночевать. Это был самый яркий, самый счастливый период в ее жизни. Не зря говорят, что любовь дает крылья. Вместе с ощущением счастья и полноценности бытия появилась уверенность в успехе, и это придавало ей силы. Репертуар был готов. Они выработали манеру, образ, подобрали туалеты. Франсуа не скупился. И Ани его не подвела. Ее взяли в ресторан, где собиралась дорогая публика. Ани имела успех. Она не знала, на каких условиях Франсуа договаривался с владельцем ресторана и какие комиссионные оставлял себе, да и не хотела знать, но того, что она получала, было более чем достаточно. Мастерство ее росло, появились поклонники, а, следовательно, ресторан приобретал завсегдатаев. Периодически плата повышалась, но она даже не задумывалась о том, что это дело рук Франсуа. Она любила, боготворила, растворялась в нем — она принадлежала ему, и только это было важно и драгоценно.

Конечно, нельзя было сказать, что Франсуа привязан к ее юбке. У него была какая-то своя жизнь, иногда он пропадал на целую неделю, а то и больше, но потом появлялся с кучей подарков, милых безделушек, осыпал цветами, зацеловывал и развеивал все ее сомнения и страхи. И снова все было хорошо, и казалось, что сильнее любить просто невозможно. Он продолжал подбирать ей репертуар, выколачивал для нее деньги, следил за публикой. Однажды он сказал:

— Я хочу показать тебя одному господину.

— Нужно ли, Франсуа? По-моему, у нас здесь идет все хорошо. А кто он?

— Он тоже владелец ресторана. Мой хороший знакомый. Просто спой для него.

— Хорошо, как скажешь. А что-нибудь случилось?

— Еще нет. Но запомни: время от времени надо менять место. И еще: меняя место, надо обязательно подниматься, пусть на сантиметрик, но обязательно вверх.

Господин был от Ани в восторге. Она поменяла место и поднялась повыше.

Они были вместе уже почти семь лет, если можно назвать «вместе» частые встречи делового характера и редкие ночи. Ани теперь уже знала, что он женат, что у него двое мальчиков-близнецов, что он вытаскивает из неизвестности дарования, обтесывает их, а потом на них неплохо делает деньги. Ему даже удалось открыть небольшое агентство и заработать хорошую репутацию.

Ани все еще любила Франсуа, все еще терзалась ревностью и, вместе с тем, все еще испытывала чувство огромной благодарности, хотя давным-давно расплатилась за его стартовое вложение. Франсуа практически не изменил к ней своего отношения, баловал ее, никогда не забывал ни о дне рождения, ни о каких-то маленьких милых датах, касающихся только их двоих. С его легкой руки она даже приобрела некоторую известность как эстрадная певица, планировался выпуск диска, но по каким-то причинам ничего не получилось.

Однажды Ани предложили в театре оперетты контракт на два года, Ани загорелась этой идеей, и, хотя Франсуа был против, она согласилась. Началась другая жизнь. Трудно сказать, лучше или хуже, но в ней все меньше места оставалось для Франсуа, их деловые встречи сошли на нет, а потом исчезли и вторники. Репетиции и спектакли изматывали, а интриги, о существовании которых Ани до сих пор и не подозревала, просто добивали. Поддержки больше не было. Контракт продлили еще на год, но уже на худших условиях, а потом и вовсе не возобновили. Она бросилась к Франсуа. По старой памяти он устроил ей довольно приличный ресторанчик, но не больше: ей было уже к тридцати, а у него на подходе была девятнадцатилетняя восходящая звезда из Польши.

Оказалось, что в мире полно молодых и хватких. Молодость Ани уходила, а хваткости у нее никогда не было. Она стала привыкать к тому, что через какое-то время, через месяц ли, через полгода, но ее увольняли. Спускаться по лестнице вниз оказалось быстрее и проще, и вот она оказалась в «Птице-тройке» — довольно низкопробном ресторанчике русского толка, и по совместительству сиделкой при полоумной старухе из богатой семьи.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ГОСПИТАЛЬ

Охватившее Андрея состояние полного отупения и омерзения, а также чувство бесконечной усталости и слабости не оставляло сил на осмысление того, что произошло. Иногда он отчетливо вспоминал тот момент, когда Леха, воровато оглядевшись, посмотрел на его живот и резко выбросил вперед руку. Иногда все это представлялось бредом, и он опять бормотал свое: «Не может быть». Он понимал, что когда-то придется начинать жить, раз уж он не погиб, и тогда нужно будет принимать решение, что же с этим делать. До сих пор ни у кого не возникало вопросов, кто его ранил. Нож Лехи был афганским, трофейным. Кому придет в голову, что его пытался убить кто-то свой? Вот он скажет врачу: «Позовите…» А кого позовите? Дяденьку милиционера? Нет, он скажет врачу: «Меня в бою хотел убить Леха Савельев. Он ударил меня ножом в живот…» Глупо… Не было никаких причин у Лехи убивать его… Почему? За что? А вдруг ему это привиделось? Но тут снова перед глазами возникал Леха и выбрасывал вперед руку, и Андрей проваливался в тоску, выходить из которой было очень тяжело.

Как следствие такого состояния тела и души, появилась жгучая и непереносимая обида на жизнь. Ему все казалось несправедливым: и то, что у него не было отца, и то, что мать, которая никогда никому не сделала ничего плохого, мыкалась практически в нищете всю жизнь, и то, что он, единственный ее сын, был послан в Афганистан… Память наглухо закупорила ячейки со счастливыми детскими воспоминаниями, услужливо оставив открытыми те, в которых хранилось плохое. Вот мама стоит у магазина-стекляшки вместе с тремя бабульками, расположив на корявом ящике несколько мытых-перемытых целлофановых пакетиков с солеными огурцами и квашеной капустой собственного приготовления. Кончик носа покраснел от мороза. Она изо всех сил делает вид, что не имеет к соленьям никакого отношения. Одета она… Господи, как же она одета! Местные алкаши толкутся около нее, явно принимая за свою…

Снег с дождем… Софья Федоровна, его первая учительница, предлагает тем ребятам, у кого промокли ноги, снять чулки и носки и повесить их на батарею просушить. Многие так и делают. Он сидит все пять уроков с мокрыми ногами. Не может же он вывесить свои дырявые носки, практически без пяток, на всеобщее посмешище…

Одинокий недоеденный кем-то бутерброд на столе в школьном буфете. Рука сама тянется к нему… Подходит уборщица и смахивает его кислой тряпкой вместе с крошками и бумажками на грязный поднос. Андрей растет, он самый высокий в классе, он все время голодный… Спазм в горле.

Звонок в дверь. Мама открывает, и входят двое. «Два молодца из одного ларца», — вот как он тогда еще подумал. Бледная мама кричит на Андрейку:

— Иди в свою комнату! Иди, я говорю!!!

Он подслушивает и по обрывкам фраз понимает, что отец совершил побег. Для него это как «совершил подвиг»…

— Короче, если он здесь появится, вы обязаны нам об этом сообщить.

— Да, конечно. Я понимаю. Я сообщу, — покорно, ровным голосом говорит мама.

Спазм в горле. Молодцы уходят, а он вылетает к матери со сжатыми кулаками и начинает молотить ее, куда придется, навсегда зацепив краешком глаза ее трясущиеся тонкие пальцы.

Он так нуждался в поддержке, опоре, в ком-то, кто бы его понял, посочувствовал ему, утешил, так была нужна поддержка, но делиться своими переживаниями с кем бы то ни было, тем более с малознакомыми людьми, он не умел, да и не хотел, и звено обид цеплялось к звену, получалась длинная тяжелая цепь, и в ней никак не находилось места для бога, непонятного, непостижимого, к которому он шел и никак не мог дойти.

Выздоровление шло медленно, да это было и неудивительно. Он не должен был выжить, а вот ведь выжил, и теперь, слегка согнувшись, шагал, шаркая ногами, в столовку вместе с остальными ходячими. Кормили протертыми безвкусными супами-пюре, кашей-размазней, суфле то ли из мяса, то ли из рыбы… Безумно хотелось соленых помидоров и селедки, но на ближайшие полгода ему строго-настрого прописали диету.

Ребята в палате целыми днями перебирали планы на будущее, вспоминали что-то из детства. Из всего пережитого на войне выбиралось только что-нибудь смешное, бытовое, а страшное было негласно затабуировано. Хватало снов, в которых все шли и шли бои.

Однажды Андрею приснилось: они входят ночью в аул, а он пустой. Все двери нараспашку, жителей никого. Один дом, другой… И вдруг откуда-то, как из-под земли, голос: «Помогите! Помогите!» Андрей в ужасе проснулся, сердце бешено колотилось… И вдруг он явственно услышал: «Помогите! Помогите!» Соседняя палата-бокс была одиночной. Все знали, что туда кладут самых тяжелых. Похоже было, что голос шел именно оттуда. Андрей, стараясь не шуметь, вышел в пустой слабо освещенный коридор и прислушался. Кто-то стонал. Далеко, в конце коридора, за столом дежурной сестры никого не было. Тогда он тихо приоткрыл дверь в бокс и вошел. Голос простонал:

— Кто там? Подойди… подойди ко мне…

Андрей подошел.

— Тяжело мне… Сними одеяло…

Андрей помедлил, потом снял одеяло и увидел, как ему показалось, огромную черепаху. Секунду спустя он понял, что на койке лежал парень без рук и без ног. И тут он услышал быстрый шепот:

— Браток, слышь, нет больше моих сил… Не могу я так жить… удави меня… Подушкой удави меня… Пожалуйста, я тебя очень прошу, удави меня… Зачем мне такому жить… Ты же видишь… Удави… Будь другом…

Андрей сделал два шага назад. Парень заговорил громче:

— Не уходи, слышишь, не уходи… Была бы у меня хотя бы одна рука, я бы сам… Я бы дополз… Я бы из окна… Я даже отравиться не могу… Сделай, ну прошу тебя… Не бросай меня так…

Андрей медленно пятился к двери, а он уже кричал дурным голосом:

— Гад! И ты гад! Сволочи! Ну, пожалуйста, удави меня!!! Ну не уходи ты!!! Удави-и-и!

В коридоре послышались торопливые шаги, и в палату влетела сестричка со шприцем, за ней заспанный врач. Врач развернул Андрея и вытолкнул за дверь. Вслед ему понеслась частушка:

— Нету рук и нету ног,

Удави меня, браток…

Андрей, все еще держа одеяло в руках, вошел в палату. Из бокса неслись звериные вопли вперемешку с матом. Никто уже не спал.

— Что там, Андрюх?

Андрей, давясь словами, еле смог произнести:

— Там парень… без рук… и без ног… удавить просил…

Повисло молчание. Потом кто-то сказал:

— Я бы удавил… — и тут же добавил: — Нет, не смог бы…

Остаток ночи Андрей прокрутился без сна. Он прислушивался к звукам в соседней палате, и то ему казалось, что он слышит слабые стоны, то вроде бы разговаривают двое. Он думал о том, что надо было сделать то, о чем просил солдатик, и корил себя за трусость, потом искал себе оправдание и не находил. Еще он думал, что если бы с детства был воспитан в вере, не было бы этих моральных мучений. За все нес бы ответственность бог. Раз с этим парнем такое случилось, значит, он за что-то расплачивается, значит, его наказал бог или послал ему испытание, и он, Андрей, не вправе вмешиваться в свершившееся.

Другой бог, тети Мулин, молчал, оставляя решение на усмотрение Андрея. Но молчал и дьявол, и он мучился, мечась от решения все-таки войти в соседнюю палату и сделать это к решению ничего не делать.

Днем его все время тянуло в коридор. Он ходил то в туалет, то кому-то за кипяченой водой, то слонялся просто так. Начало знобить. Около полудня из бокса вышел пожилой священник и, крестясь и что-то бормоча, большими скорыми шагами пошел к выходу. Андрею показалось невероятным присутствие священника здесь, в госпитале Афганистана, и он решил, что это знак.

Сознание того, что там, за стеной, находится этот несчастный солдатик, не давало Андрею спокойно жить. На что бы он ни отвлекался, мысль упорно шла в одном направлении и в конечном итоге натыкалась на живой обрубок и осознание своей беспомощности перед чужим адом.

«Бог, — думал Андрей следующей ночью, — вот тебе и бог… За что же он так покарал этого парня? Это какие такие грехи надо было совершить, чтобы бог вот так наказал? Чего такого можно натворить в двадцать лет?» — И тут он вспоминал войну, и наплывала следующая мысль: «Можно… Наверное, можно. А ведь я тоже убивал, и вот все-таки жив, руки-ноги целы… Мозги вроде на месте… И все-таки я убивал… Мог дезертировать, отсидел бы свое и вышел, и тогда не было бы на мне вообще крови… Жил бы… Мог бы подставить себя в первом же бою — и все…» Он вспомнил первый бой, вспомнил, как тогда страшно захотелось жить, и как он схватил первый попавшийся пулемет и отстреливался, отстреливался… «Надо было стоять столбом, и меня бы сразу убили… или ранили бы и — в госпиталь… Может, и выжил бы. Выжил же я сейчас, зачем-то бог сохранил меня… Для чего-то… или для кого-то…» Из «кого-то» были только мать и Настя. «Для матери, наверное. Она своими страданиями меня выкупила, вот я жив и остался… Теперь все пойдет по-другому, все должно пойти по-другому… И все-таки этот солдатик…»

Следующая ночь была еще тяжелее, и, в конце концов, Андрей для себя решил, что если вдруг завтра он опять увидит священника, то попросится поговорить с ним. А если поговорить не удастся, то он пойдет и сделает то, о чем просил солдатик. С этим и уснул.

Подкарауливать священника он начал с утра, но только ближе к обеду, несколько подрастеряв бдительность, Андрей выглянул в очередной раз из палаты и увидел в конце коридора его быстро удаляющуюся черную фигуру. Привычно зажав рукой шов, Андрей поспешил за ним. Выскочил на лестничную клетку и увидел его в пролете этажом ниже. Он хотел окликнуть священника, но вдруг оказалось, что не знает, как к нему обратиться. «Святой отец»? «Батюшка»? «Товарищ священник»? Просто «священник»? «Господин поп»? Не кричать же ему: «Эй, подождите!» Соображать было некогда, и Андрей, задыхаясь, бросился бежать вниз по ступеням. Догнав его уже в вестибюле, Андрей, все еще держась одной рукой за шов, другой коснулся руки священнослужителя и выпалил:

— Подождите, ради бога, подождите, пожалуйста! Мне надо с вами поговорить!

Лицо у Андрея было серым, в мелких капельках пота.

— Конечно-конечно, вы только успокойтесь и отдышитесь. Давайте с вами вот так, медленно, пойдем, мне тут нужно кое-что забрать. У меня, правда, еще дела после двух, но мы успеем поговорить.

Они зашли в какую-то каморку, заставленную, заваленную сломанными стульями и креслами-каталками, грудами рваных одеял и еще какими-то вещами. На колченогом столе стояла большая черная спортивная сумка, по всей видимости, принадлежащая самому священнику. Было похоже на то, что он здесь — частый гость. Он указал Андрею на единственный целый стул и сам присел на краешек топчана.

Андрей вдруг пожалел, что затеял это дело. Ему внезапно расхотелось с кем бы то ни было обсуждать произошедшее, но шаг был сделан, надо было что-то говорить, и он быстро-быстро затараторил первое пришедшее ему в голову:

— Понимаете, моя фамилия — Блаженный, и в детстве, да и потом, многие часто связывали ее с «дурачком», юродивым, что ли… И я в одной книге прочитал «Блаженны нищие духом…», не помню, как там дальше…

— «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Нагорная проповедь.

— Да-да, именно. Значит, чтобы попасть в царство небесное, нужно быть дурачком, который нищ духом? Блаженным?

Священник сокрушенно покачал головой.

— Видите ли… И Ветхий Завет, и Новый Завет столько раз переводили… Но даже и пусть так: блаженны. Блаженный — это, в первую очередь, человек счастливый, благоденствующий, живущий по закону, угодник Божий. Он не нищ духом, но обладающий духом человек, даже если он нищ, он счастлив, ибо ему будет Царство Небесное. Смысл в том, что нужно заботиться не о благах земных, но о духовном, о чистоте своей духовной. — Священник опустил глаза, помолчал секунду и посмотрел Андрею в глаза. — Но вы ведь не об этом хотели поговорить?

— Не об этом, — сознался Андрей. Врать он физически не мог. — Я убивал на войне. И я понимаю, что это страшный грех.

— Но… — хотел что-то сказать священник.

— Грех, я знаю это, — перебил его Андрей. — Я мог бы дезертировать, я мог бы сам подставиться под пулю, но я этого не сделал. Я очень хотел жить, по-звериному хотел. И понимаю, что мне это не простится. Но вчера я хотел убить человека. То есть я не хотел… Он сам просил меня об этом. Тот калека, без рук, без ног… Вы были у него, я видел. И я поставил себя на его место, и понял, что был бы благодарен тому, кто избавил бы меня от мучений. Но сам я не смог этого сделать, и теперь мне кажется, что я взял на душу еще один грех. И как мне теперь с этим всем жить дальше, я не знаю.

— Все в руках Божьих… — опять начал было говорить священник, но Андрей его перебил:

— Я так и знал, что вы это скажете. Но мне-то не легче от этого, я ношу это у себя в душе и казнюсь и за то, что убивал, и за то, что не убил.

— Знаете что? Это очень долгий, очень серьезный разговор. Поверьте, на все ваши вопросы есть простые и прямые ответы, и мы обо всем поговорим. Путь к Богу — это работа души, и ваша душа не спит. Нам обязательно надо будет поговорить, но только не вот так, на ходу… Я приду к вам завтра, договорились? И мы обо всем поговорим. Только я вас прошу об одном: не совершите того, о чем будете жалеть всю оставшуюся жизнь. Не вы дали ему жизнь, и вы не вправе решать, жить ему дальше или же умереть.

— Да… Наверное, все это так… Но я уже решал, кому умереть, хотя они меня об этом не просили…

Священник разволновался. Ему надо было уже уходить, а он не мог бросить Андрея в таком состоянии. Ему казалось, что парень, выговорившись, только утвердился в своем решении помочь, если так можно выразиться, несчастному. И тогда он нашел временный выход из ситуации. Он еще раз пообещал Андрею прийти завтра и отправил его, а сам, выждав немного, поднялся к главному врачу и, объяснив ситуацию, предупредил, что может произойти непоправимое.

Два последующих дня Андрей не жил. Прячась от священника, молился, как мог, обращался за подсказкой к Богу, пытался выявить в себе нечистого с тем, чтобы проверить, не он ли нашептывает ему страшные мысли, а иногда ему казалось, что они оба, и Бог, и дьявол, только каждый со своей позиции, призывают его сделать это. Его то бил озноб, то бросало в жар…

На утро третьего дня парня нашли мертвым, с подушкой на лице. Следствие провели формально, со всех сняли показания, но конкретно обвинить никого так и не смогли за недостаточностью улик. Виноватым мог быть каждый.

Ближайшим самолетом врач отправил Андрея с обнаружившимся воспалением легких в Ташкент, где он в военном госпитале застрял на целых два месяца. И так малоразговорчивый, он замкнулся в себе, отвечал односложно и ни с кем дружбы не заводил. Он часами смотрел в окно и то казнил себя за парня-калеку, то оправдывал, но вердикта так и не выносил. Его обиды на жизнь теперь казались мелкими и недостойными, и даже собственное ранение и чудовищная подлость Лехи отошли куда-то далеко на задний план, и уже не хотелось ни с чем разбираться: он, живой, возвращался домой к матери.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Дверь ему открыл незнакомый мужик. Из коридора потянуло запахом ремонта — краской, обойным клеем, свежестругаными досками.

— Тебе кого? Чего тебе надо?

— А где мама? Я — Андрей.

— Какой еще Андрей?

— Я живу здесь. А мама где?

— Живу здесь я. И никакой твоей мамы не знаю. — Мужик попытался захлопнуть дверь. Андрей протиснул ногу в щель.

— Подождите, это моя квартира… — Он хотел добавить, что они с мамой жили здесь до войны, но в ту же секунду понял, что это прозвучит глупо, и его не поймут. — Я — Андрей Блаженный.

Фамилия была запоминающаяся. Мужик подумал, потом сдвинул брови и сказал:

— Да, здесь жили Блаженные. Только сына-то убили в Афганистане, а мать умерла. Больше здесь никто не был прописан. Что-то я не слышал от соседей, чтобы сынов было двое.

— Как умерла?

— Умерла от инфаркта, когда узнала, что сын погиб. Так и пролежала здесь неделю, пока на работе не хватились.

Андрей уже понимал, что так оно и было, но мозг лихорадочно искал выход, допуская, что произошла ошибка, что мама, возможно, получила другую квартиру, или вернулась к отцу, или… или… А новоиспеченный хозяин квартиры, с таким трудом наконец-то вырвавший у государства отдельную жилплощадь для своей семьи, думал только об одном: «Не впускать. Впущу — и все, капец». Он так намаялся за свою жизнь по общежитиям, баракам и коммуналкам, так торопился вселиться, когда квартира освободилась за смертью хозяев, подмазывая, где только можно было подмазать, делая ремонт за свой счет, не дожидаясь, пока раскачается жэк, что теперь стоял в дверях каменной скалой, и плевать ему было на воскресшего из мертвых парня, вернувшегося с никому не нужной войны.

— Ты вот что, парень, иди-ка выясняй все в жэке. Я тут ни при чем.

Легонько оттеснив окаменевшего Андрея, он захлопнул перед ним дверь. У него у самого было два сына, и ему надо было думать о них.

Идти было некуда и не к кому. Опустошенный горем, Андрей, не помня себя и не понимая, что он делает, куда-то шел, садился в какие-то автобусы, ехал на метро, делал пересадки и очутился на Павелецком вокзале. Зашел в электричку, следующую до Ожерелья, устроился в углу и замер. Вагон заполнялся людьми, женщины ругались, воняло мочой и перегаром, его толкали в плечо, но он ни на что не реагировал. Потом был спасительный провал. Очнулся он, только когда объявили станцию Белопесоцкая. Встал и вышел в тамбур. Поезд переехал через черную Оку, проскочил какие-то убогие строения и остановился. Андрей вышел. Где-то в памяти маячил автобус номер один. Андрей походил по привокзальной площади, отыскал нужную остановку и чуть не последним влез в автобус. Смотрел в окно, пытаясь вспомнить, как выглядит то место, где ему надо было сходить. Спрашивать кого-то он не мог. Вышел он, не доехав до места две остановки, и пошел пешком. И только постучав в дверь тети-Мулиной халупы, он понял, что сейчас ему придется сказать ей о маминой смерти, произнести вслух то, что он еще не постиг ни сердцем, ни разумом, и самому осознать, что мамы больше нет.

Совершенно седая тетя Муля, все еще крупная, но какая-то усохшая и очевидно немощная, открыла ему дверь и, не узнав, спросила:

— Вам кого?

— Тетя Муля, это я, Андрей.

Старушка охнула и попятилась, впуская его в дом.

— Андрюша, что случилось? Да говори же ты!

— Мама умерла…

Когда первое горе было выплакано, Андрей рассказал, как вернулся, а в квартире живут чужие люди, и что они ему сказали, и как он поехал к ней, потому что больше было некуда.

— Ты правильно сделал, что приехал ко мне. Отдохнешь, придешь в себя, осмотришься…

Щепетильный Андрей ужаснулся: как он мог вот так, без денег, свалиться на голову несчастной старушки?!

— Спасибо, тетя Муля, я только до понедельника. Мне надо что-то теперь делать, как-то восстанавливать жилье. Наверное, придется походить по всяким жэкам… Доказывать, что я живой. На меня же похоронка пришла… Я вроде как умер…

— Андрюша, а где же ты ночевать будешь?

— Не беспокойтесь, тетя Муля, что-нибудь придумаю.

— Нечего тут придумывать. Сюда езди, ко мне.

— Спасибо. Если что — непременно.

Тетя Муля собрала на стол, что было, достала откуда-то из закромов вечную твердую валюту — бутылку водки, и они сели помянуть рабу божью Александру.

Обоих развезло после первой же рюмки. Тетя Муля опять заплакала.

— Какая была семья! А всех разметало по городам и весям… По всей стране могилки разбросаны, ни съездить, ни навестить… Как проклял кто… А за что? Не было у нас в роду худых людей, а вот ведь как… Вот и Шурочка как будто заразилась нашими несчастьями: и жизнь была недолгая, и горя хватила, душа светлая… Вот и ты, дружок, маяться пришел на этот свет. А сволочь какая-нибудь живет, в ус не дует, и все-то у него получается. Нет справедливости в этом мире, нету ее… Давай еще по одной, Андрюшенька, за всех усопших наших…

Она разлила водку, и они выпили еще по одной.

— Тетя Муля, попросить вас хочу в церковь со мной сходить завтра, свечку за маму поставить. Я ведь даже не знаю, как это делается…

Тетя Муля помолчала, а потом сказала:

— Ты уж один сходи, Андрюшенька. Разберешься сам, старушек спросишь, они тебе скажут. А я уж в церкву больше не ходок. Поссорилась я с богом. Вот и образа у себя сняла да убрала подальше от глаз…

— Господи, да что вы?!

— А то я… Жила у нас девчушка тут по соседству, хорошая такая. Девяти ей еще не было. Знаешь, бывают дети пакостные, малы еще, а уже видать, что из них вырастет. А эта прямо светилась вся. И вот пропала. День нет, другой. Родители обыскались, милиция с ног сбилась. Мать, как помешанная, отец — черный от горя. Я, считай, с колен не вставала, молилась за нее… Нашли на третий день в лесополосе. Снасильничали над ней да убивали, говорят, два дня. Вся переломанная, ножом истыканная… Хоронить вышел чуть ли не весь город. И лежит она в гробике крохотном, бледная… Личико-то ей замазали чем-то, а все одно видно, что били. Вернулась я домой с похорон — и к образам. «Ты где был, — спрашиваю бога, — как ты мог смотреть на то, что совершалось и не вмешаться, не защитить?! Какими глазами?! Ты же всемогущий, всемилостивый, всеблагой! Мы молимся тебе, верим в тебя, а ты дите малое, невинное, на такие муки обрек!» Вот тогда-то я и сняла образа. Теперь вот сижу и жду, скорей бы помереть да на суд божий явиться. И знаешь, что я тебе скажу? Судить-то я буду. Спрошу я его, обо всем спрошу. И пусть он мне ответ даст и за войны, и за Сталина с Гитлером, и за детей убиенных…

* * *

Замкнутый круг — вещь хитрая, а бюрократический замкнутый круг — вещь хитрая вдвойне. В жэке перепутались и схватились за голову: квартира, действительно, была дана новым жильцам с многочисленными нарушениями. А что делать? Все хотят маслица на хлебушек. А если еще приплюсовать разошедшиеся по рукам вещи, мебель, хорошую библиотеку, две древних иконы, то дело и вовсе могло обернуться уголовщиной. Конечно, похоронка была официальным документом, но совершенно было непонятно, куда теперь девать живого Андрея. Пускать все на самотек было никак нельзя. Поэтому его по знакомству оперативно пристроили на какое-то время в общежитие, вроде как не бросили на улице. А дальше начались мытарства: его гоняли то в военкомат, то в собес, то в отделение милиции, то в паспортный стол. Посылали запросы, ждали ответов, дело топталось на месте, и мелкая чиновничья братия начинала прятаться, завидев в коридорах Андрея Блаженного.

Почерневший Андрей, слабый, оголодавший, из последних сил ходил по инстанциям, терпеливо высиживал в многочасовых очередях, молча кивал головой, когда выяснялось, что требуется еще одна справка, и уходил до следующего раза. По большей части уезжал в Каширу, но иногда ночевал на вокзалах.

Как-то на улице он встретил Настю, но сделал вид, что не узнал ее, давая ей возможность выбора. Если у нее что-то осталось, она сама окликнет его и подойдет, а если нет, ей будет так легче — тоже сделать вид, что не узнала. Да, ее и вправду трудно было узнать: по улице шла земная, уверенная в себе, дорого одетая девушка из какого-то другого, чистого и благополучного мира. А Настя, уже зная от бывших одноклассников, что Андрей не погиб, отвернувшись, проскочила мимо, а потом остановилась и несколько секунд стояла и оторопело смотрела вслед удаляющемуся высоченному широкоплечему чужому мужчине, но решила его не окликать. У Андрея же не было моральных сил хотя бы просто обидеться на нее. Он даже еще не ездил на кладбище к маме, хотя уже узнал, где она похоронена.

Проблему надо было каким-то образом решать, и желательно мирным путем. Поэтому начальник жэка, предварительно переговорив с коллегой из соседнего района и пообещав ему некую ответную услугу, предложил Андрею вариант: ему дают ведомственную комнату в коммуналке и устраивают работать либо дворником, либо разнорабочим в жэк. Там можно будет взять два, а то и три участка и неплохо зарабатывать. Рабочий день не нормирован, и, значит, если появится таковое желание, можно будет даже где-то учиться, получать высшее образование. Андрей был уже настолько измотан, что согласился и вселился в комнату в двухкомнатной квартире на первом этаже в хрущевке. Жэк расщедрился и списал ему обшарпанный письменный стол, раздолбанный диван и пару алюминиевых стульев. Сердобольные женщины выделили из своего хозяйства по мелочи что могли, и жизнь пошла дальше. От прежней не осталось ничего, но больше всего он сожалел о том, что пропала записная книжка.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. НА НОВОМ МЕСТЕ. МАШКА

Соседями оказались молодая женщина и ее семилетняя дочь, так похожая на мать, что в паре они напоминали двух матрешек — самую большую и самую маленькую.

— Меня зовут Маша. А это Кристина. А ты Андрей? Ничего, что я сразу на ты?

— Андрей. Ничего, так даже проще.

— Ты куришь?

— Курю.

— Ну, слава богу. А то Криська гоняет меня курить на кухню, а если бы еще и ты гонял меня с кухни, то совсем кранты. Не на лестничной клетке же расслабляться… Ладно, располагайся, не буду мешать. Заходи, если чего надо будет.

— Спасибо, Маша.

— А вы к нам надолго? — по-взрослому спросила Кристина.

— Я тут жить теперь буду.

— Ну да, я и спрашиваю, надолго? А можно, я тоже буду говорить вам «ты»? Или надо говорить дядя Андрей?

— Крись, хватит трещать, идем. Андрею надо делом заняться, — оборвала ее мать.

— Можно, конечно, — улыбнулся девочке Андрей.

В первое свое утро на новом месте Андрей проснулся и не сразу понял, где находится. Когда он, наконец, узнал комнату и вспомнил, как вчера вселялся, его охватил покой. Он долго валялся в постели, тупо смотря в окно и ни о чем не думая. Потом встал, оделся, умылся и, не завтракая, потому что завтракать было нечем, поплелся в жэк.

Убирать снег и долбить лед оказалось тяжелее, чем он думал. Совершенно не приспособленный к хозяйству, он питался кое-как и сначала страшно уставал. К вечеру от слабости начинали дрожать руки и ноги, но Андрей зло думал: «Зато они у меня есть».

С Машкой они часто курили вместе вечерами на кухне. Машка работала медсестрой в районной поликлинике и рассказывала всякие забавные или грустные истории о своих пациентах. Андрей слушал, улыбался, кивал, поддакивал, но никогда ничего не рассказывал о себе. Машка о себе тоже практически ничего не рассказывала, а уж если что и говорила, то это походило на какую-то официальную версию. Машка часто приглашала его то пообедать вместе, то поужинать, но Андрей всегда отказывался. Однажды она выступила с инициативой:

— Слушай, я девушка простая, поэтому скажу прямо. Вот сколько ты тратишь на еду?

— Ну, не знаю… Практически все… А что?

— Практически все — это слишком много, конечно. А что, если мы сделаем так. Я все равно готовлю, из-за Криськи. Отдавай мне половину зарплаты, и мы будем питаться вместе.

Андрей начал было что-то мямлить и отказываться, но Машка все-таки настояла на своем. Правда, Андрей решил отдавать больше, чем половину, но это были уже детали. Однажды Машка пришла домой, нагруженная до невозможности, и Андрей постановил, что закупать продукты они будут вместе, чтобы ей не таскать такие тяжести. Так и пошло. На домашнем питании работать стало гораздо легче. Андрей взял второй участок, появились кое-какие деньги, и в доме постепенно начали появляться книги, а потом и краски. Андрей снова начал рисовать.

Периодически Машка просила его вечером присмотреть за Кристинкой, потому что иногда подрабатывала частной сиделкой или нянькой. То какому-нибудь семейству хотелось сходить в театр или в гости, и не с кем было оставить парализованную свекровь, то еще что-нибудь в этом роде. Платили неплохо, и грех было отказываться. Андрей соглашался. Они либо смотрели телевизор у Машки в комнате, либо оба рисовали, либо читали каждый свое. Криська была ненавязчивым ребенком и совершенно не мешала. Даже, наоборот, с ней было как-то веселей, не так одиноко. Жизнь текла размеренно, тихо, уютно. Вот только ночами война никак не сдавалась и все приходила и приходила в его сны.

Однажды ему приснился его постоянный навязчивый кошмар: между палатками крадутся духи, и никто их не замечает. Андрей пытается закричать, но издает только нечленораздельное мычание. Из своих его никто не слышит, зато какой-то дух поднимает автомат и начинает стрелять по палаткам. И тут Андрей, собрав все силы, начинает орать изо всей мочи… Услышав страшные крики, в комнату к Андрею ворвалась босая в ночной рубашке Машка и начала его трясти. И только тогда он смог, наконец, проснуться. Он вцепился в нее и, путая сон с явью, стал объяснять:

— Все спят… а он прямо по палаткам… стреляет прямо по палаткам… по спящим…

— Все, все… успокойся… тебе приснилось… — уговаривала его Машка. — Это сон, кошмар приснился. Ты дома.

— И никто не слышит, а он сонных…

— Андрюша, все, все кончилось, это был сон… — уговаривала она его, гладя по голове, по щеке.

— Господи… наверное, мне всю жизнь будет сниться война…

— Не всю, Андрюша, не всю. Все будет хорошо, постепенно все забудется, сотрется в памяти и забудется… Не сразу, но постепенно…

— Господи, ну как бы это все забыть, вычеркнуть…

— Андрюша, времени еще мало прошло. Все забудется. Хочешь, давай покурим…

— Давай.

Андрей протянул руку, достал сигареты, зажигалку, пепельницу. Они сидели под одним одеялом, курили, обоих колотило — его от кошмара, ее от его крика. Когда оба немного успокоились, Машка сказала:

— Ладно, Андрюш, я пойду, — и попыталась встать.

Андрей поймал ее за руку и потянул вниз:

— Маш, не уходи…

ЖЕРАР

В этой семье так было заведено испокон веков: горбатясь всю жизнь, скаредничая и экономя, предки откладывали все, что только могли, чтобы потомки смогли жить лучше и при случае выбиться в люди. Но как-то почему-то не получалось: мужчины были темпераментны, женщины плодовиты, и вечно голодная орава ребятишек сводила попытки вырваться из нищеты к нулю. Когда дед и бабка Жерара поняли, что, кроме сына, детей им больше бог не пошлет, они возликовали, удвоили свои усилия и были вознаграждены. Отец Жерара, обладатель весьма здравого смысла, не стал метить высоко, но твердо решил приподняться на пару ступенек, что, собственно говоря, и сделал, для начала успешно окончив школу, а затем и колледж. Это дало ему возможность получить неплохое место в префектуре небольшого городка, а затем сделать вполне приличную партию, женившись на бойкой племяннице одного из коллег.

Жерар, разумеется, был в курсе своих корней, но так как в семье разговоры на эту тему не приветствовались и не поощрялись, то и он старался обходить вопросы, касающиеся генеалогического древа, стороной. Касаемо Жерара, отец также не закидывался высоко, но пара-тройка ступенек предусматривалась. Вопрос о его будущем обсуждался в семье часто. Родственные, дружеские и служебные связи раскладывались так и эдак, с учетом временных факторов, степени важности и возможного количества обращений к благодетелю. Ну и, естественно, как и в какую сторону следовало расширять круг знакомств. Жерар внимательно и с интересом слушал эти разговоры, и постепенно у него в голове сложилось некое подобие картотеки знакомых, где у каждого номера был свой статус и своя цена. Иногда номер изымался в связи со смертью, иногда понижался в цене, а иногда и повышался. Он уже в детстве понял одну простую вещь: ничто не стоит на месте, и тот, кто вчера был слабым и никчемным, завтра может оказаться сильным и полезным. И это было так же важно, как и то, что вчерашний сильный мог назавтра стать никем.

Жерар стал присматриваться к одноклассникам с точки зрения будущей пользы и фантазировать на тему: «А что, если вдруг придурок и слабак Гийом станет президентом Франции?» Незаметно для самого себя Жерар начал выравнивать свою линию поведения по отношению к ребятам, на всякий случай защищая слабых. А так как он был физически прекрасно развит и не особо боялся мальчишеских драк, то вскоре в школьной иерархии занял интересное место негласного лидера. И если еще добавить к этому тот факт, что учился он так же хорошо, как в свое время и его отец, и внешне был обаятельным ребенком, то не было ничего удивительного в том, что учителя не чаяли в нем души. И если бы он когда-нибудь, в далеком будущем, достиг значимых высот, то всяким грязным папарацци, разнюхивающим детские грешки великих мира сего, дали бы в школе достойный отпор.

Работа мысли в этом направлении с годами не только не сошла на нет, но даже набрала обороты. Жерар в студенческие годы прочитал довольно много популярной и серьезной литературы по межличностным отношениям, многое взял для себя на заметку и начал воплощать свои планы в жизнь. Не было ничего странного в том, что его не устраивали те ступеньки, которые прочил для него отец. Кто в юности не мечтает о великих свершениях, и что в этом плохого? И к тому времени, когда он вполне оперился, в его активе уже были довольно серьезные для молодого человека знакомства и связи.

Жерар хорошо рисовал, у него был отличный слух и приятный, довольно сильный баритон, он был спортивным, прекрасно плавал, ездил на лошадях, стрелял, играл в теннис, короче говоря, он умел многое, но ничего профессионально. Да, собственно говоря, он и не собирался делать конкретную профессиональную карьеру. Однако то, что он умел, давало возможность быть своим в любой компании. О его внешности одна довольно известная писательница однажды сказала: «Вы не находите, что у Жерара какая-то горькая красота?» — и дамам очень понравилось это определение. Впрочем, Жерару оно тоже понравилось, и для себя он решил, что наконец нашел свой образ, которому стоит соответствовать. Присутствие некоего ореола тайной печали давало ему возможность вежливо ускользать от настойчивых попыток женщин завязать более близкие отношения, чем ему были на данный момент нужны, придавать некий изыск уже имеющимся нужным, и спекулировать им в сложных ситуациях.

А Париж отточил его манеры и научил искусству одеваться соответственно моменту и месту.

У Жерара, наряду с множеством разнообразных достоинств, были два бесценных качества: он умел слушать и умел хранить тайны. Бывали случаи, когда он мог бы сыграть себе на руку, выболтав чужую небольшую неловкую тайну, но он этого не делал, и в результате выигрывал гораздо больше — репутацию. А репутацию, как всем известно, трудно строить, но очень легко разрушить.

Кроме того, он никогда ни на что не жаловался, ничего не просил и не разрешал просить за себя, вернее сказать, никогда не действовал напрямую. Но если кто-то говорил кому-то: «А вам не кажется, что тут блестяще справился бы Жерар?», то с этим, как правило, соглашались, и никому даже не приходило в голову, что Жерар, месяц тому назад рассказавший об удачно проведенной аналогичной операции, сделал это не случайно. Таким образом, он получал желаемое, оставляя окружающим приятное чувство собственной правоты в подборе кандидатуры.

Но самым главным его хобби было пополнение людьми той детской картотеки, которая теперь уже давно вышла в реальную жизнь в виде многочисленных карточек с постоянно обновляющимися и дополняющимися данными. У него в сейфе, вместе с ценными бумагами, документами и некоторой суммой денег на непредвиденный случай, хранились записи с именами, каждое из которых имело адрес, номер телефона, место работы, а также пометки о пристрастиях, чертах характера, слабостях, сильных сторонах, да и вообще много чего еще, чем один человек отличается от другого или похож. Карточки были разных цветов и, стало быть, разных категорий. Были там первостепенные персоны, с которыми непременно поддерживались тесные отношения. Второстепенным Жерар время от времени звонил, приглашая позавтракать, отужинать или посетить, скажем, выставку или бега. И так по убывающей. Но даже самая последняя категория не оставалась совершенно без внимания. Как и в детстве, имена выбывали оттуда только вместе со своими хозяевами в мир иной.

Чем выше поднимался Жерар, тем труднее становилось восхождение. Он уже подошел к той фазе, когда слыть генератором идей, не имея за собой крепкого финансового тыла, было крайне опасно, а подсовывать свои комбинации, выдавая их за доведенные до блеска наметки солидных друзей, было жалко.

Довольно давно Жерар тайно начал покупать за бесценок картины, руководствуясь внутренним чутьем и опытом, приобретенным за годы работы на фирме, занимающейся спекуляцией произведениями искусства. Вложения были столь незначительными, что в случае ошибки он особенно ничего не терял. Несколько раз ему удавалось очень деликатно за спиной фирмы перехватывать товар и сделать немалые деньги. Но часто пользоваться этим он не хотел, потому что какая-нибудь глупая случайность могла разрушить все, что ему удалось создать с таким трудом.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ГРАЖДАНКА

Вернувшись домой из Афганистана, Леха не стал засиживаться дома, а двухнедельное застолье использовал с максимальной для себя пользой. Под благовидным предлогом возвращения поэтапно были приглашены все родственники и знакомые, все более или менее близкие друзья. Не забыл Леха пройтись по тем своим темным знакомым, которых нельзя было пригласить в дом.

Для каждого круга была своя версия войны. Если родственникам и друзьям он рассказывал о лишениях, тяготах, опасностях, о мужестве и дружбе, о верности долгу и присяге, то друганов угощал живописующими подробностями того, как убивал он, как убивали другие, как умирали люди, как разлетались на части солдатики, подорванные на минах, как мародерничали, как спасались наркотой, чтобы не сойти с ума. Аккуратно наводя разговор на наркоту, Леха по крупицам собирал сведения, что почем, где можно ею разжиться и где толкнуть, какую статью за что дают, запоминал вскользь упомянутые имена. У некоторых сложилось впечатление, и это было вполне оправданно, что Леха сам подсел, другие же прикидывали, есть ли товар у Лехи, что было вполне возможно. На наводящие осторожные вопросы Леха отвечал очень уклончиво, ссылаясь на сослуживцев.

Среди родственников улов оказался совсем даже неплохим. Муж двоюродной тетки, приобняв Леху за плечи, вышел с ним на лестничную клетку покурить, порасспрашивал о том, о сем, а потом предложил:

— Ты вот что, тезка, сейчас не торопись. Ты же машину водишь? Права есть?

— Вожу. Есть.

— Я тебе черкну телефончик. Это отдел кадров. Позвони туда. Спросишь Марину Федоровну, скажешь, что от меня. Тебя возьмут работать на «КрАЗе».

— Так у меня права только…

— Ты меня слушай. Я тебя сведу с кем надо, и тебе сделают нужную категорию. Годик поездишь на «КрАЗе». Покажи себя хорошо, от сверхурочных не отказывайся, нужно выйти в выходные — выходи. Контора занюханная, конечно, но там в партию легче вступить. А оттуда пойдешь в УПДК. Я тебе скажу, когда можно будет подавать документы. После подачи надо будет тоже подождать, пока они все инстанции пройдут, пока все проверят…

— Дядь Леш, так у меня с институтом не очень сложилось…

— Да им, сам понимаешь, высшее не нужно.

— Да я не об этом. У меня там… ну… неприятность вышла…

— A-а, да… Дело официально заводили?

— Нет, я в армию ушел тогда, все так и спустили на тормозах…

— Вот, ты армию прошел, воевал в Афгане… Считай, все грехи с себя списал. Не было ничего. Так что подумай. Хотя, я считаю, тут и думать нечего. Или у тебя есть на примете что-то свое?

— Дядь Леш, откуда?

— Ну, не знаю, мало ли…

— Тут и думать нечего, дядь Леш, давай телефон, я завтра же позвоню.

— От это разговор! Да, вот еще что… В УПДК охотнее берут семейных. Ферштеешь?

— Ферштею…

— А чего кисло как-то ферштеешь? Не нагулялся еще?

— А такое бывает?

— Какое?

— Чтобы нагуляться?

Дядя Леша захохотал и хлопнул Леху по спине:

— Ну, порода ваша… Ну, порода… Ничего, был бы ум, а спорт куренью не помеха. Но ты только там, на базе, без глупостей.

— Дядь Леш, я уже большой мальчик. Повидал кое-чего, понюхал…

— Ну и, стало быть, лады. А доучиваться будешь? Ах, ну да…

И все пошло по плану. Леха, отработанно-соблазнительно позвякивая бутылками в черных фирменных пакетах, прошелся по инстанциям, быстро получил нужную категорию «Е» и стал водить «КрАЗ». Веселый, открытый парень, всегда готовый подменить, выйти в ночь или на выходные, бывший афганец, политически подкованный рабочий человек, Леха без затруднений был принят сначала в кандидаты, а вскоре и в члены КПСС.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

В тот же год он женился на Татьяне, которая когда-то училась в параллельном классе. Ее родители разошлись, и сначала женился отец и ушел к новой жене, а потом вышла замуж мать, и стала жить у мужа. Старшая сестра Тамара, не так давно вышедшая замуж, тоже жила у мужа. Татьяна осталась со старенькой бабушкой в трехкомнатной квартире. В личном плане у нее все как-то не складывалось. Институт, в котором она с грехом пополам училась на вечернем, в народе назывался тазикостроительным и контингент имел работающий, в основном уже семейный. Подруги, даже те, у которых имелись свои воздыхатели, не спешили делиться холостыми друзьями, придерживая их на всякий пожарный случай. А в тресте, в котором Татьяна работала, коллектив был женский. Так что Леха со своим предложением, несмотря на его слегка уголовное прошлое, был принят положительно.

Свадьбу сыграли, как положено: с белым платьем, фатой, машиной с кольцами, лентами и куклой, с выкупом невесты у подъезда, с поездкой после ЗАГСа на Воробьевы горы, с застольем в местном ресторанчике, «горько» на счет… Одним словом, все было, как у людей. Танюшка осталась своей свадьбой очень довольна, и спустя много-много лет она по сотому разу пересказывала в подробностях весь недолгий процесс ухаживаний Лехи и этот знаменательный в ее жизни день свадьбы. Уже все знали эту историю наизусть, но Таня говорила так вдохновенно, как будто только вчера пережила немыслимое чудо бракосочетания, которое случается отнюдь не со всеми девушками, что ее сочувственно выслушивали, поддакивали и даже задавали вопросы.

Потом начались будни привыкания и не всегда радостных открытий, борьбы за власть, отвоевывания территорий и достижения компромиссов. Стали вить гнездо. Разномастные чашки и тарелки со сколами и трещинками сменились сервизами. Время от времени стали появляться хрустальные вазочки, конфетницы, салатницы. Бесплафонный облезлый паук уступил место огромной чешской люстре, выцветшие линялые занавески сменили гэдээровский тюль и гардины с ламбрекенами. Было совершенно очевидно, что главным критерием, которым руководствовались при обустройстве, была помпезность. Леха же считал, что у Танюшки отличный вкус, и ее хозяйственная деятельность была ему очень даже по душе: у него в доме должно быть на десять, нет, на сто порядков лучше, чем у других, а уж за ним не заржавеет, деньги он нароет.

Татьяну очень смущало то, что Леха так и остался без высшего образования, и периодически этот вопрос так или иначе поднимался, но Леха только раздраженно отмахивался:

— Хочешь, чтоб я стал сторублевым инженером? Давай! Я закончу свой ликбез и через год буду протирать портки в каком-нибудь НИИ. Только вот с этим — и он обводил рукой позолочено-люрексовый рай, — придется распрощаться. Я и так умнее их всех.

— А все-таки было бы неплохо иметь диплом. Сам знаешь, как сейчас: без бумажки ты — какашка.

— Дура, вот дура… Человек — тот, у кого есть деньги. Значит, сейчас ты, какашка, живешь со мной, говном, и у нас с тобой, у говна с какашкой, семейная идиллия. А окончишь институт — человеком станешь? Как же ты тогда будешь жить со мной, говном? Конец идиллии?

— Не ори на меня, — орала Татьяна.

Конечно, одно дело — говорить своим подругам, что ее муж — шофер, и совсем другое — научный сотрудник. Но совсем третье дело, и очень сладкое притом, видеть, как зеленеют от зависти те же подружки при виде новой стенки или ковра. Что и говорить, Татьяна понимала, что до научного остепененного работника Леха никогда не дотянет, а жить на сотню ей уже не хотелось. Поэтому надежду она оставила, но в ссорах часто использовала как козырь его необразованность. Сама она все-таки дотянула до диплома, и Леха втайне гордился тем, что у него жена с высшим образованием.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. РОЖДЕНИЕ СЫНА. ХИТРАЯ АВТОБАЗА

Витька родился слабеньким, часто прибаливал, и участковый педиатр, мужеподобная Виктория Вячеславовна, любившая попугать молодых мамаш, зачастила к Савельевым.

— Ну что, давай-ка мы с тобой пообщаемся. Так… Ножками не дрыгай, дай тете-доктору посмотреть твои ножки… Да-а… Складочки-то не сходятся…

— Где? Какие складочки? — в ужасе кидалась к Витьке Татьяна.

— Ну вот же, мамочка, видите? Складочки не сходятся, — кое-как выровняв радостно дрыгающиеся ножонки малыша, демонстрировала Виктория Вячеславовна.

Складочки, действительно, чуть-чуть не сходились и вообще были немножко разными.

— А что это значит? — допытывалась Татьяна.

— Что это значит? Это значит, что одна нога короче другой.

— Господи, а что теперь делать?

— А что тут сделаешь? Ничего. Будем наблюдать.

На следующий же день Татьяна кидалась к специалистам, записывалась на приемы, которых нужно было ждать от месяца до полугода, и, не выдержав, обращалась к платным врачам, которые в результате многочисленных и дорогостоящих обследований ничего серьезного не находили.

А в следующий визит Виктория Вячеславовна, беря Витюшку на руки и осматривая, вскользь замечала:

— Головку-то как отлежал, как головку отлежал…. Видите, мамочка, слева головка приплюснута как…

То у ребенка отсутствовал какой-то важный рефлекс, то появлялись признаки глухоты… Татьяна стала плохо спать ночами, и у нее пропало молоко. Леха, твердо убежденный в том, что у его сына должно быть все самое лучшее, скупал у спекулянтов чеки и набирал в «Березке» самого лучшего импортного детского питания. Неплохие деньги, которые он зарабатывал на своем «КрАЗе», стали уплывать довольно быстро, и Леха начал теребить дядю Лешу.

И вот, наконец, дядя Леша свел его с нужным человеком. Леха написал заявление, заполнил кипу необходимых анкет и стал ждать. Время шло, а дело стояло. То ему обещали, что через месяц увольняется шофер в каком-то африканском посольстве, и тогда Леху возьмут на его место. То выяснялось, что не через месяц, а через три. Потом ему находили другое место, но там надо было ждать полгода. А деньги нужны были сейчас. Несмотря на предупреждение дяди Леши, Леха стал понемногу химичить с путевыми листами и подхалтуривать. Ему все чаще и чаще стало приходить на ум бросить все это к чертовой матери и уже начать потихоньку раскручивать то дело, ради которого он через столько прошел. Он каждый раз содрогался при одном воспоминании о той ночи, но рождение Витьки давало ему оправдание. «Я дойду до конца, чего бы это ни стоило, я сделаю это ради сына», — часто повторял про себя Леха. Нужно было искать сообщников.

С недавних пор он присмотрел одну хитрую автобазу, приспособленную для похоронных дел. Огороженная со всех сторон глухим бетонным забором, они занимала довольно большую площадь, имела ремонтные мастерские, весьма захламленные подсобные помещения непонятного предназначения, два выезда, лаз и много чего еще, что могло бы пригодиться для дела в будущем. О том, как все это могло пригодиться, Леха имел размытое, расплывчатое представление, но официальная близость к кладбищенским делам, как ему казалось, открывала большие возможности. И он, в сущности еще не ведавший, что ему предстоит, полагал, что сделал очень правильный и умный ход.

Называлась она «Автобаза номер такой-то», так что ее работники, не афишировавшие род своего занятия, могли спокойно говорить: «Я работаю шофером на автобазе». Или слесарем на автобазе. Или еще кем-то. Даже их домашние зачастую не подозревали, что же это за работа на самом деле. Люди там подобрались специфические, умеющие держать язык за зубами. Устроиться туда можно было только по блату, ибо на смерти и чужом горе всегда хорошо наваривалось, и Леха стал искать выход на кого-нибудь, кто смог бы ему поспособствовать в этом деле. Через длинную цепочку, путем сложных переговоров и при поручительстве третьих лиц, которых он даже не знал, Леха все-таки устроился туда, сказав Татьяне, что перешел на другую работу, где будут больше платить.

Какое-то время Леху на новом месте не воспринимали и не принимали. Иногда несколько человек собирались выпить после работы, но его не звали. Однако постепенно Леха примелькался, к нему попривыкли и перестали его чураться. Он же за это время наметил себе трех возможных «компаньонов». В принципе, ему нужны были только двое, но он никак не мог сделать окончательный выбор. Петро, здоровенный невозмутимый мужик, вроде как дружбанился с Лексеичем, мужиком чуть меньше самого Петра. Была у них какая-то слаженность, сработанность. Вполне возможно, что до базы они вместе где-то работали в паре, а, может быть, уже здесь вместе проворачивали какие-то дела — уж больно хорошо они понимали друг друга с полуслова, с полужеста… Исподтишка наблюдая за ними, Леха решил, что они бы подошли ему для дела, вот только настораживала эта их слаженность. А что если они, так хорошо понимая друг друга, переглянутся на последнем этапе, да и решат, что Леха им больше не нужен? Почему бы и нет? Федька тоже подошел бы. Можно было бы, скажем, взять Федьку и Петро, или Федьку и Лексеича. Но как они будут в паре — не очень понятно. Пока Леха прикидывал так и сяк, неожиданно выяснилось, что уборщица Светка — сожительница Федора, и Федор сразу же отпал. Оставались Петро с Лексеичем.

Как к ним подкатиться? Сразу к обоим или же сначала к одному, и, если согласится, пусть сам решает, говорить ли со вторым Лехе или же он сам скажет. А если так, то к кому толкнуться первому? Лексеич попроще, поживее, похитрей. Петро угрюмый, к нему так запросто на драной козе не подъедешь…

Теперь, что говорить и что нет. Как бы разговор ни пошел, все равно наступил бы момент, когда пришлось бы сказать типа того: «Мужики, вот я весь такой хороший, засунул трубки с героином в задницы своих убитых товарищей, а теперь хочу разрыть их могилы, достать эти трубки из их разложившихся тел, толкануть его и зажить богато, уважаемым человеком, чтобы сын мой вырос человеком, получил бы образование, и чтобы жена моя не считала бы меня дерьмом только потому, что у меня нет высшего образования». И каждый раз, подходя к этому моменту, Леха весь внутренне сжимался и наливался бессильной яростью. «А что, если я ошибся? А вдруг они скажут: «Ну и мразь же ты!» и не захотят иметь со мной дело… И это в лучшем случае. А в худшем — сдадут ментам…»

Он нервничал, подыскивал, как ему казалось, подходящие слова, но потом все отметал. Слово «мужики», с которого он собирался начать, навязло на зубах. Он постоянно мысленно начинал свою речь, но дальше «мужиков» сдвинуться никак не мог. Ложась спать, он начинал играть словами, но все слова упорно упирались в факты, а из фактов вырастали неприглядные картины. Он подолгу не мог заснуть, вставал покурить, стал невнимательным к Татьяне. Татьяна втайне обижалась, но ничего ему не говорила. Как-то раз, не выдержав, она пожаловалась Тамарке, и та ей присоветовала хорошенько подпоить его и у пьяненького постараться вытащить все, что у него на душе.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ФИАСКО

Не откладывая дела в долгий ящик, Татьяна приготовила шикарный ужин, достала спиртное (они с недавних пор завели в доме бар), подпоила Леху и начала издалека:

— Лешенька, может быть, тебе сменить работу?

— Ты чего, Тань? Зачем?

— Мне кажется, тебя там замордовали.

— Да нет, Танюш, с чего ты взяла?

— Да ты усталый какой-то все время, раздражаешься не по делу… Мы никуда не ходим…

— Так ведь у нас Витька… Куда с ним ходить?

— Томка сто раз предлагала нас отпустить куда-нибудь…

Леха промолчал.

— Ты все время молчишь, о чем-то думаешь… Может быть, у тебя кто-то появился?

— Да ты чего, Танька, сдурела? Кто у меня появился?

— Баба какая-нибудь… — в ласковом голоске Татьяны зазвенели металлические нотки.

— Какая еще баба?!

— Откуда я знаю какая… На базе какая-нибудь…

— С чего ты взяла?

Танька набралась мужества и выпалила:

— С того, что… что… Знаешь, когда мы с тобой были последний раз вместе? Третий месяц уже пошел, как…

Леха, о котором ходила слава, что он норовит трахнуть все, что шевелится, и чем он втайне страшно гордился, залился краской и притянул Таньку к себе.

— Это правда?

Она кивнула.

— Тань, никого у меня нет. Сам не знаю, как это получилось. А давай, мы сейчас это исправим?

И, чтобы прекратить этот разговор, поцеловал ее в губы. Потом еще раз и еще… Целуя и лаская ее, он начал медленно расстегивать многочисленные пуговички на соблазнительной кофточке. Танька, в которой после родов, наконец, проснулась женщина, отмела предательскую мыслишку «Залечу…» и тоже стала стаскивать с него одежду. Полуголые, продолжая целоваться, они сползли на пол. Леха повалил ее на спину, расстегнул ей молнию на джинсах и начал их стягивать, задрав ей ноги.

Сначала вспомнили все руки… Тут же промелькнула мысль о том, что у него нет ни ножа, ни молотка… Потом он как бы со стороны увидел себя стаскивающим брюки не с Татьяны, а с мертвеца, и он еще раз за секунду пережил то, что произошло той ночью в Афгане… Он едва успел увернуться в сторону, и его стошнило на ковер… Татьяна была в шоке.

* * *

Все было очень плохо. Татьяна теперь спала в Витькиной комнате. С Лехой почти не разговаривала. Зачастила Тамара. Они с Танькой подолгу сидели на кухне и со скорбными постными физиономиями что-то вполголоса обсуждали, тотчас же замолкая, когда входил Леха. То, что произошло, было просто катастрофой. Как исправить случившееся, Леха не знал. А знал он твердо теперь только одно: он больше никогда не сможет раздеть женщину без того, чтобы не вспомнить, даже если она будет в платье или юбке. И сможет ли он когда-нибудь иметь дело с женщинами — это под вопросом. А если это под вопросом, то что тогда? Позориться? «Извини, может быть, в другой раз получится»?

Леха высох, стал злым, раздражительным. Такого поворота в своей жизни он никак не ожидал. Одно время он думал вообще бросить свою затею, но потом понял, что этим все равно не зачеркнешь того, что уже сделано, и ничего из памяти не сотрешь. И, в конце концов, нашел себе лазейку: дело надо довести до конца и потом похоронить его. Как будто и не было ничего. Да, так и надо сделать. Надо начинать, а уж там как скажется…

ЧЕРНЫЕ КОПАТЕЛИ

Леха припас бутылку «Столичной» и носил ее с собой в сумке. Татьяна, имевшая привычку шариться в вещах мужа, обнаружила заначку и решила проследить, что будет дальше. Бутылка прожила в сумке две недели, а потом исчезла.

В тот вечер выставлялся Петро по случаю своего дня рождения, и Леха в качестве подарка преподнес ему «Столичную». Поддали крепко, языки развязались, говорили о чем угодно, но не о работе. А потом Леху начали расспрашивать, как было дело в Афгане. Он много чего рассказывал, и в том числе упомянул о наркотиках, пересылаемых на родину с грузом «двести». Реакция у мужиков была такая, что Леха внутренне перекрестился, что не полез со своими предложениями ни к кому из них. Витиевато-непечатно заклеймив шкурников, заодно, в тему, вспомнили недобрым словом и черных копателей, Федька рассказал, как его племянник связался с одной такой компанией, думал, что они ищут оружие, всякие там кресты немецкие, ордена, а когда дошло до дела, так оказалось, что они, в основном, специализируются на золотых зубных коронках, выдирают их из черепов, а потом сдают по своим налаженным каналам.

— Слушай, Федь, а у тебя, никак, слева-то зубы золотые, — с эдакой ядовитой усмешечкой заметил Лексеич, — уж не племянник ли тебе поспособствовал?

— Да заткнись ты, не то сейчас харч метну… Нашел о чем шутить, — мрачно оборвал приятеля Петро.

— Жуть какая, — сказал Леха. — А сколько твоему племяшу?

— Шестнадцать…

— Да, тут, конечно, от компании много зависит. В какую попадет. А чем-нибудь увлекается?

— Чем он может увлекаться… Как придет из школы, так врубает свой магнитофон на полную дурь и балдеет. Сестра только и отдыхает, когда у него эта бандура ломается. Так он, гаденыш, настропалился так ловко его чинить, — не без гордости сказал Федор. — Иной раз ему такую помойку приносят, а он посидит вечерок-другой, поковыряется — и на тебе, захрипел, — и Федор изобразил что-то среднее между Джо Кокером и Луи Армстронгом. Все захохотали.

— Слушай, сведи меня с племяшом. У меня две «Соньки» неработающие. Если обе починит, одна его. Я сам в этом плохо разбираюсь, а до ремонта не дойду никак.

— И не доходи. Тебе там вынут детальки что получше, поставят старье, и считай, что ни одного у тебя нет.

— Так дашь телефончик?

— Кого?

— Да племяша твоего.

— А, так пиши… Только ты того, о работе-то не распространяйся.

— Обижаешь. Мог бы и не предупреждать, — вроде как обиделся Леха.

— Ну, так пиши… Сашка его зовут.

Леха записал телефон, и, как только ему удалось раздобыть второй магнитофон (ибо у него был всего один), позвонил Сашке. Сашка уже был в курсе дела и изнемогал от нетерпения. Леха отвез ему домой оба магнитофона, они поговорили о том, о сем. Сашка, было, насупился, когда Леха спросил его про черных копателей, но потом понял, что тот не собирается читать ему нотаций, и выложил все, что знал: и куда они ездят, и где собираются, и кто у них главный. Показал фотографии, где их команда снята с трофеями — ржавыми автоматами, пистолетами, гранатами…

Ближайшие выходные Леха потратил на выслеживание главного — Игорька. Он поехал к часу сбора в их обычное место. По счастью, в тот день они не ездили ни на какие раскопки, а только делали прикидки и что-то высматривали на карте. Потом все разошлись, и Леха пошел за Игорьком. Игорек нырнул в метро, доехал до «Фрунзенской», вышел и уверенно зашагал во дворы жилых домов. Леха аккуратно (благо, имелся афганский опыт) довел его до подъезда и решил немного подождать: а вдруг тот поехал не домой? И, правда, минут через двадцать Игорек вышел и опять отправился к метро. Теперь они доехали до Автозаводской, долго шли какими-то дворами и, наконец, вышли к обшарпанной пятиэтажке. Леха был твердо намерен ждать столько, сколько будет нужно для того, чтобы установить, пришел ли Игорек опять в гости или же теперь уже домой. Но ему опять повезло. Из раскрытого окна четвертого этажа высунулась растрепанная оплывшая женщина и заорала:

— Гоша, не поднимайся. Я тебе кину кошелек, сходи за хлебом и сигаретами.

— Давай, кидай…

— Пивка не забудь…

Дальше можно было не ждать. Теперь Леха знал, где живет Игорек. Он еще раз порадовался своей дальновидности: автобаза таки дала ему искомое, пусть и в другом виде.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ЗНАКОМСТВО. ИГОРЕК

Леха долго жал на кнопку звонка, но дверь открывать не торопились. Потом до него дошло, что звонок вообще не работает. Он деликатно постучал в дверь. За дверью кто-то завошкался, но открывать не торопились. Тогда Леха забарабанил.

— Кто там?

— Сто грамм. Открывай — наливай.

— Да пошел ты на… — выругался тот же голос, но дверь открылась. На пороге стоял Игорек.

— Че надо?

— Разговор есть.

Игорек впустил гостя, прикрыл дверь и молча прошел в комнату. Леха за ним. Сели.

— Ну, давай, че за разговор?

— Уж не знаю, повезло тебе или нет, сам потом решишь… Закрой дверь.

Игорек напрягся, встал и закрыл дверь.

— Короче, дело обстоит так. То, что я тебе сейчас расскажу и предложу, будем знать только ты и я. Отказаться ты не можешь. Откажешься — тебе не жить. Будешь делать, что я скажу, заработаешь большие бабки. Я не буду тебе рассказывать подробности, как да что, да откуда, а ты меня не будешь спрашивать. Есть несколько могил афганцев. В гробах запаянные трубки с героином. Их нужно достать. Ты найдешь третьего, и мы это дело сделаем. Две трети мои, треть ваша. По-царски, да?

Ошеломленный Игорь молчал. В голове просчитывались варианты. Он уже понял, что, с одной стороны, влип, и велика вероятность, что ему теперь не жить, неважно, откажется он или согласится, а с другой, что если суетиться по-умному, то еще не известно, к кому какой стороной обернется эта вероятность, так что, возможно, это начало новой жизни. В конце концов, не век дергать зубы черепам… Впрочем, как сказал незнакомец, отказаться он не может.

— Гробы пустые?

— Нет.

— Сколько могил?

— Много. Хватит всем.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ И МАШКА

Они жили душа в душу. Разница в возрасте в семь лет никак не сказывалась на их отношениях. Маше иногда казалось, что на самом деле это Андрей много-много ее старше. Ей было рядом с ним уютно и спокойно, их маленькая совместная жизнь была дешевой, непритязательной, размеренной, без взаимных глобальных упреков и мелких бытовых дрязг. Андрей был всегда ровен, довольствовался тем, что было, наравне с Машей участвовал в домашних делах, и его это не коробило и не напрягало.

Летом работы было мало, Криську отправили в пионерский лагерь, дни были долгими, и Андрей немного рисовал. Вечерами они ходили в кино или просиживали допоздна на кухне за разговорами. На выходные ездили навещать Криську, купались в местном прудике, загорали. В августе Маша взяла отпуск, и они втроем делали вылазки за грибами. Грибов было много, и она даже умудрилась намариновать их столько, что в шкафу выстроилась целая батарея банок.

Два раза ездил к тете Муле. Первый раз с Машкой и Кристинкой. Навезли гостинцев, небольшую сумму денег в конверте Андрей тайно положил в буфет, но так, чтобы тетка их со временем нашла. Тетя Муля стала совсем сухонькой, слабой и жалкой, и было понятно, что она доживает свой век.

Второй раз он ездил уже один, по телеграмме, на похороны. Соседка-старушка передала ему запечатанный конверт, в котором были деньги и письмо, написанное чьим-то детским почерком, в котором тетя Муля попрощалась с ним и благословила на дальнейшую жизнь. И приписка, уже ее рукой: «Бог — это мы все. И чем больше мы грешим, тем меньше на земле божественной справедливости. Навсегда оставайся таким, какой ты есть».

Первого сентября Андрей с Машкой вместе отвели Кристинку в школу. Жэковские бабешки подталкивали друг друга, кивая на них головой и посмеиваясь.

Осень прошла так же быстро и незаметно, как и лето. На стене в Машиной комнате появились три картины, написанные маслом на холстах. На одной была невыносимо трогательная и бесхитростная покосившаяся церквушка в березках, подновленная побелкой, со свежевыкрашенными синими куполами. Картина называлась «Вера» (Андрей всегда давал названия своим картинам), вторая — «Одиночество осины» — тронутая осенью осина, одиноко стоящая в поле, в стороне от леса, и третья — «Весна терновника» — буйно цветущий терновник. Машка очень любила эти картины и часто говорила Андрею:

— Все-таки ты когда-нибудь будешь великим художником…

— Обоснуй, — как-то раз пристал к ней Андрей. — Почему ты так решила?

— Понимаешь, вот я сначала думала, что они мне нравятся потому, что на них лето. Весна и лето.

— И осень.

— Ну да. Я в том смысле, что нет зимы, что природа… Смотреть на них легко и грустно. Может быть… Я, конечно, не разбираюсь в живописи… Может быть, у твоих картин и есть какие-нибудь недостатки, ну, с точки зрения профессионала… Хотя я считаю, что их нет. Но, понимаешь… Они так бередят душу… Сейчас сформулирую… Когда я на них смотрю, то начинаю страшно жалеть, что меня не научили верить в бога. Я начинаю завидовать верующим. И потом… Все три картины у тебя религиозные. Осинка ждет Иуду, а терновник — Христа? А, может быть, эта осинка — для меня, или терновник… Или я придумываю?

Андрей ликовал: Машка поняла, почти поняла то, что он хотел сказать… Пусть почти, но она же объединила их воедино! Да, конечно, все, в основном, знают только ключевые моменты: Иуда повесился на осине, Христу надели на голову терновый венец… Но Машка, далекая от искусства и уж тем более от религии, все же восприняла их не только как пейзажи…

— Маш, если бы ты только знала, как для меня это важно то, что ты сказала… А верить в бога, по-моему, это не хождение в церковь… Знаешь, тетя Муля говорила, что не обязательно ходить в церковь, соблюдать там посты всякие… Что, мол, бог есть, и он нас видит насквозь, и он не ведет бухгалтерию: сколько раз ты помолился, да сколько раз постился… Я тебе не рассказывал, как она хотела богу суд устроить?

— Как это — богу суд? — удивилась Машка.

— Да вот так. Там ужасная история была с девочкой соседской, изнасиловали ее и убили. Ну и тетя Муля с тех пор все хотела побыстрее умереть, чтобы у Бога ответа потребовать за все. За нее, за войны, даже за Гитлера со Сталиным. А в последнем письме она приписала, что бог — это мы все, вместе взятые, и что, греша, мы ослабляем бога и укрепляем дьявола. Сложно это все… Иногда мне кажется, что я несу в руках какую-то неимоверно тяжелую чашу, наполненную до краев горем, и никто не возьмет ее из моих рук, не облегчит жизнь, хотя бы на время. Или хотя бы как-то уполовинит ее.

— Андрюш, а может быть, тебе все-таки попробовать сходить в церковь? Поговорить со священником?

— Я бы сходил в церковь… Но, как тебе сказать… Ну, поговорю я с ним. А горе все равно при мне останется, маму не вернешь, отца не слепишь, не отменишь того, что пережито. Ну, отпустят мне грехи, а толку-то… если я сам себе их отпустить не могу… Ношу их в душе, сам себе прокурор и адвокат. Причем прокурор я лучше, чем адвокат.

— Ну что ты, Андрюшенька, ну что ты… Ну какие у тебя грехи? Господи, грехи… Да ты, можно сказать, святой…

— Это я-то святой? Да мои грехи — не дай бог кому…

— Ты про войну?

— И про нее тоже…

— Андрюш, вас же не спрашивали, выбора не было…

— Выбор, Маша, всегда есть. Просто я тогда этого не понимал… Ладно, расстроил я тебя совсем.

— Ничего, Андрюш, все устаканится. Все еще будет.

— Не знаю я… А что будет? Что все?

— Андрюша, обязательно будет еще хорошее, обязательно…

И правда, потихоньку все затягивалось, зарастало ряской, боль утихала, хотя и не уходила. Вот только каждый раз, когда Андрей смотрел на шрам, он пытался сложить из малочисленных фактов мозаику и получить хоть какой-то ответ, за что Леха пытался его убить, искал свою вину хоть в чем-то, но не находил, — и рисунок не складывался. Размышления на эту тему всегда портили ему настроение: и то казалось, что надо найти Леху и по-мужски разобраться, а то — что все это ни к чему. Скорее всего, Леха обознался, обкурился или сделал это случайно. А может быть, и Лехи-то давно нет на этом свете… Да и как его искать? Ходить по военкоматам? Находился он в свое время досыта… А записей никаких не осталось, все было утеряно.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. МАШКА УХОДИТ

Коммунизм и раньше, и теперь представлялся Андрею в виде какого-то серого текста из газетной передовицы или учебника истории партии. Буковки сливались в слова, слова — в предложения, предложения в абзацы… Каждая буковка была узнаваема и понятна, точно так же, как и каждое слово. Вроде бы и каждое предложение в отдельности тоже было понятно, и вроде бы все говорилось правильно, и выходило все по справедливости, может быть, даже по той, божественной, о которой говорила в приписке тетя Муля, но предложения цеплялись одно за другое, словно звенья цепочки, и Андрей никак не мог уловить тот момент, когда он терял то ли интерес, то ли смысл написанного… Пытаясь вспомнить серый текст, он не мог толком вычленить оттуда никакой мысли, и пересказать прочитанное было не под силу. Умом он понимал, что в принципе коммунизм — это хорошо: как там говорится? — всяческие свободы, нет безработицы, нет богатых и нищих, все люди равны, опять же нет расизма (негры — тоже люди), бесплатное образование и медицина… Потом в памяти всплывали пустые прилавки, квартиры одноклассников из обеспеченных семей, нищенская зарплата мамы, как ей с болями в животе не давали больничный, потому что не было температуры, и орали, что она симулянтка, а потом оказалось, что у нее перекрут кисты, и ее чудом успели прооперировать… И бесправие, бесправие, бесправие… В магазинах охамевшие кассирши и продавщицы, мерзкие тетки в регистратурах поликлиник, в жэках, и любой, кто был на сантиметр выше дворника, — все эти наглые и сытые князьки крошечных вотчин никогда не упускали случая показать свою власть и всласть поизмываться… И очереди, безнадежные, бесконечные, серые, терпеливые, молча глотающие обвес и обсчет… При общем страшном дефиците добытое мясо через раз оказывалось с душком, сосиски скользкими, яйца тухлыми, а молоко прокисшим. Где в этой куче дерьма и хлама было драгоценное зерно коммунизма, божественная справедливость? Страна вела очевидную двойную бухгалтерию, и под бурные аплодисменты, переходящие в овацию, единогласно принимались глянцевые отчеты и утверждались фантастически прекрасные планы. Питаться ложью, пить ее, дышать ею было тяжело, но сбегать с подводной лодки было некуда. Приходилось тоже вести двойную бухгалтерию: знать правду и, как минимум, отмалчиваться. Это было неприятно, но привычно, и Андрей жил с этим, плывя по течению и по возможности огибая подводные рифы и отмели. Ходили слухи о сто первом километре за политические анекдоты и неблагонадежность, в них и верилось, и не верилось, но опаска оставалась: а вдруг правда?

Афганистан сломал его подспудные страхи — дальше смерти выслать было некуда. А по возвращении оттуда он понял, что коммунизм, навязанный и навязший, отнял у него все. Не удалось отобрать только его дар, но кому он был нужен… Разве что ему самому. Все было бессмысленным и бесполезным, и дальнейшая его жизнь представлялась таким же правильным текстом, смешивающим яркие прекрасные краски в один серый цвет. И вот вроде бы начинало что-то складываться, что-то хорошее, но Андрей внутренне чувствовал, что ему дана только временная передышка, и что Машка с Кристинкой не навсегда. И именно поэтому он так ценил каждый их совместный день, каждый спокойный вечер, каждую вылазку куда бы то ни было, ценил и благодарил бога, неясного, непонятного, неоднозначного, за то, что вот еще один день прожит счастливо.

Страну корежило, ломало, рвало на кровавые части, которые, в свою очередь, тоже рвались на еще более кровавые, только поменьше. Вырастали, как грибы, какие-то палатки, магазинчики, магазины, множились и расползались игровые автоматы, казино, улицы расцветали проститутками теперь уже не только в ночное время, росли и рушились банковские пирамиды, кто-то пускал себе пулю в лоб, а кто-то — в лоб вчерашнего друга, во все щели лезло видео, порно, а он, состарившись душой раньше времени, не хотел ничего знать, и, отказывая себе во всем, из последних сил пытался удержать свой маленький плот на плаву. Но все равно денег катастрофически не хватало. Машка не жаловалась, не ныла, она становилась все молчаливее и молчаливее, набирала себе каких-то больных, бегала в частном порядке делать уколы, пыталась что-то вязать на заказ, но это не спасало положения.

Однажды в конце рабочего дня завотделением Нина Гургеновна сказала Машке, чтобы она зашла к ней. Машка грешным делом ожидала разноса, но оказалось, что совсем даже наоборот.

— Мария, тут вот какое дело. Ну что ты сразу напряглась?

— Не, Нина Гургеновна, на напряг уже нет сил…

— Да уж… Тут вот какое дело. Один мой хороший знакомый, друг нашей семьи, сейчас после инфаркта. Ну, знаешь, как мужики это все переносят. Женщина бы давно уже встала к плите…

Повисла пауза.

— Кури, — помолчав, сказала Нина Гургеновна и закурила сама. — Короче говоря, его выписывают на следующей неделе, нужно его выхаживать дома. Дети у него взрослые, в Америке, живет он с матерью. Старуха в маразме. Хорошая старуха, но в маразме… Конечно, она по дому суетится по мелочи, но иной раз лучше бы она этого не делала. Тебе, сама понимаешь, придется и процедуры делать, и готовить, и убирать, и по магазинам бегать. Он все тянул с наймом домработницы, все сам тащил. И бизнес, как это теперь называется, и хозяйство, и мать. Ну и допрыгался. Вся эта волынка будет где-то на месяц-полтора. Потом мы ему найдем какую-нибудь женщину, которая будет заниматься хозяйством. Возьми отпуск, плюс я тебе устрою пару недель за свой счет. За полтора месяца он готов заплатить тысячу долларов. Я подумала сразу о тебе. Ты как?

— Нина Гургеновна, а ночевать у них же?

— С недельку, видимо, придется. А там видно будет. Дочку есть куда пристроить?

— Есть, Нина Гургеновна. С этим как раз проблем нет.

— Ну и славненько.

Нина Гургеновна и не сомневалась, что Машка согласится. За такими деньгами, только свистни, выстроилась бы целая очередь. Но сиделка была нужна именно такая, как Машка: оперативная, аккуратная, хозяйственная, жизнерадостная, не хабалка и с хорошей внешностью. Для выздоровления еще не старому мужчине все-таки был нужен жизненный стимул.

— Пиши заявление на отпуск с понедельника. Я его пока попридержу у себя на всякий случай. Если все будет относительно нормально, мы его в понедельник заберем. А ты дома все подготовь пока, продукты, стирка там, то да се, чтобы потом не разрываться. А в воскресенье мы с тобой уже посмотрим, что и как на квартире. Я тебе помогу для начала, а дальше уж ты сама.

— Ой, Нина Гургеновна, если бы вы знали, как меня выручили!

— Я тебя, ты меня, — улыбнулась Нина Гургеновна. — Да, кстати, вот тебе задаток, — и она протянула Машке конверт с сотней долларов. — Тут, правда, немного, но тоже не мелочь. Давай, пиши заявление.

В понедельник Машка приступила к новым обязанностям, через месяц продлила свой отпуск две недели, потом еще на две, а потом сообщила Андрею, что увольняется с работы и выходит замуж.

— Андрюш, я даже не буду ничего говорить. Ты должен сам все понимать.

— Да что тут понимать, тут и понимать нечего. Что я могу тебе дать? Я даже обещать ничего не могу. Ты только помни, что я есть, и если что…

— Я еще одного «если что» не выдержу, Андрей. Я сделаю все, чтобы в моей жизни больше не было никаких «если что».

— Маш, и все-таки…

Когда Машка вывозила вещи, Андрей вдруг заметил, что его картины остались висеть на стене.

— Ты не хочешь их забирать?

— А что, можно?

— Я же их для вас писал… — Андрей снял картины, аккуратно сложил одну к другой, обернул газетами и перевязал бечевкой. — Это подарок. На свадьбу.

У Машки на глаза навернулись слезы. Она обняла Андрея, прижалась к нему на секунду, потом отпрянула и сказала:

— Спасибо тебе за все.

Андрей опять остался один.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ПОДГОТОВКА

Леха, досконально разобрав все имеющиеся в наличии варианты, решил начать с того, который, как он считал, проще и безопаснее по исполнению. Где-то посередине между Смоленском и бывшим Гжатском, а ныне Гагарином, расположилось село, родом из которого был Володька Головко, покоящийся в цинковом гробу на местном скромном кладбище. Название у села было длинное, неудобоваримое. Готовясь к «операции», Леха зашифровал адреса и спрятал листок в нечитаный девятый том Чехова. Он считал, что на всякий случай лучше официально не иметь адресов своих бывших сослуживцев: потерял записнуху — и баста. Но Татьяна, собиравшая библиотеку на будущее, для детей, стирая в очередной раз пыль с книг, случайно нашла листок и, так как почерк был мужнин, тщательно переписала все в свой тайный дневник, который она теперь вела, собирая компромат на мужа, а вечером протянула находку Лехе.

— На, тут какие-то записи.

Леха похолодел в ожидании расспросов, но их не последовало. Когда все улеглись, он перешифровал данные заново и перепрятал. Ночью ему показалось, что он наврал в адресе. Встал и пошел проверять: действительно, наврал. И хотя адреса эти он знал уже наизусть, да они ему и не были нужны, так как вряд ли в маленьких городках, а уж тем более в деревнях было много кладбищ, он боялся, что что-то может случиться, и он их забудет, и тогда все сорвется. Он с раздражением подумал о Таньке, спящей у Витюшки, налил себе коньяку, выпил одним глотком и пошел к себе в комнату.

За картой Смоленской области пришлось ехать в Смоленск. В привокзальных пыльных киосках таковой не нашлось. Полдня он потратил, безуспешно обходя книжные магазины. Голодный, злой и усталый, забравшийся в своих поисках на какие-то окраины, он тормознул частника и попросил подвезти его на вокзал. Частник стал канючить, что ему надо на заправку, и вообще не по пути, но Леха показал ему купюру, и тот молча кивнул.

— Только мне все равно надо заправиться.

— Говно вопрос, шеф, давай.

Заехали на одну заправку. Бензина там не оказалось. Поехали к другой. Тоже пусто. На третьей была очередь. Отстояли. Когда очередь подошла, водитель вышел, вытащил из багажника пару канистр и пошел заливаться по полной. И тут Леху осенило. Он, воровато оглянувшись, слегка сполз с сиденья, открыл правой рукой бардачок, не меняя позы, пошуровал там, аккуратно вынул все имеющиеся карты, вытянул нужную, а остальные положил обратно. Карту он сунул в свою спортивную сумку и успокоился. На вокзале отдал деньги водителю и кивнул:

— Ну, бывай.

Водитель взял деньги и ничего ему не ответил.

Дома Леха изучил маршрут так, что ему казалось, что он там уже не раз бывал. Хотел было уничтожить карту, но, так как еще не было четкого плана, решил повременить. Мало ли что…

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ЗНАКОМСТВО. КОСТИК

Вскорости Леха наведался к Игорьку. Они долго обсуждали, что может понадобиться и когда, и кого можно привлечь к делу. У Игорька была на примете подходящая кандидатура — некий Костя на раздолбанном «уазике» по имени Люська. Леха дал Игорьку денег на то, чтобы они привели «Люську» в полный порядок, залились бензином, запаслись тросами, лебедками, лопатами, сваркой, мешками и прочим необходимым снаряжением. Нужно было выделить под дело два рабочих дня, да еще к тому же на всякий случай обеспечить себе алиби. Наметили дату очередной встречи, теперь уже втроем. С тем и расстались. И хотя по времени было довольно рано, на улице уже темнело. Осень брала свое. Леха вышел, поплутал по кварталу, но слежки за собой не заметил.

Костя, который, судя по всему, был уже в курсах, Лехе сразу не понравился: на вид совсем еще пацан, маленький, хлипкий, бледный, вялый, с тревожно бегающими глазками, доверия не вызывал… Игорек моментально просек ситуацию и поспешил заверить босса, что Костик двужильный, да и по остальным параметрам лучше не найти. Встал вопрос о том, куда потом девать гроб и само тело.

— Босс, а че с гробом заморачиваться? Забрать товар, бросить все как есть, и слинять… — предложил Игорек.

— Ты, мудила-мученик, собираешься прямо-таки на месте цинк консервным ключом открывать? — огрызнулся Леха. Он не стал уточнять, откуда конкретно придется извлекать «товар». Пусть пока думают, что трубки лежат рядом с телом.

Сварочный аппарат Костик за бутылку занял на пару дней у соседа. За остальным ходили по магазинам вместе. Сначала хотели сэкономить на лебедке, но потом рассудили, что лучше уж взять помощней, чтобы, не дай бог, не попасть впросак на деле. Предусмотрительно купили побольше разных веревок и тросов: мало ли что… Лопаты профессионально выбирал Игорек. К пяти, уже купленным, он, подумав, добавил большую совковую и две саперных, складных.

Два дня Костик проковырялся с «Люськой», кое-что заменил, смазал, отладил, а потом ему в голову пришла идея на время «операции» заменить колеса. Так, на всякий случай… Благо деньги на это дело тратил не свои. Если все сойдет с рук, у него будет еще один комплект. Он походил по авторемонтным мастерским и, в конце концов, надыбал два, а потом еще два вполне сносных колеса. Запаску решил не менять. Наконец все было куплено и собрано в одном месте — в гараже у Костика. В качестве завершающего штриха смазали лебедку.

Решили в ближайшие выходные под предлогом сбора грибов проехаться по Минке и присмотреть дачный поселок позахудалее, где обычно после первого сентября дачники сворачивают свою садово-огородную деятельность. Деревни, пусть даже заброшенные, не подходили. Там могла быть какая-нибудь пара бабок, доживающих свой век, но жадных до событий.

Ослепительно-яркой солнечной субботой они втроем отправились на поиски. Леха считал, что нужно искать место где-то поближе к самому кладбищу, чтобы им не пришлось долго колесить с гробом по дорогам. Мало ли, остановят их гаишники, досмотр какой, и что тогда? Придется мочить гаишников… А это уже совсем ни к чему, это уже совсем другая статья, расстрельная… Долго рыскали, но потом вроде нашли небольшое дачное местечко, нищенское, шестисоточное, в котором домишки, похоже, были сколочены из досок от ящиков. Выбрали участок, к которому можно было бы подъехать даже в дождь. Несмотря на субботу, народу не было, что радовало.

Нужно было действовать, пока еще не облетели кусты и деревья, но дело шло крайне медленно, пробуксовывая из-за разных мелких обстоятельств. Только через неделю Костя и Игорек поехали копать на выбранном участке яму для гроба. Ехали около четырех часов, приехали, когда уже почти стемнело, но это было к лучшему. Постояв в сумерках у поселка, они подождали, не зажжется ли в каком-нибудь домишке огонек. Мало ли какой дачник-энтузиаст или влюбленная парочка заночует… Убедившись, что поселок пуст, они не спеша, стараясь не звякать инструментами, вылезли из машины и тихо проскользнули на выбранный участок. Через какое-то время они выкопали довольно глубокую яму, застелили ее поперек досками и доски присыпали сверху землей. Оставшуюся же землю разбросали вокруг, но не далеко, чтобы потом можно было быстро ее покидать на место. Домой вернулись ночью.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ЧАС «ИКС». ИЗЪЯТИЕ ТОВАРА

Машину оставили за рощей. Прилично, но неброско одетый Леха, с маленьким веночком из искусственных цветов в большом пакете, прошелся по кладбищу. Венок он взял на тот случай, если все-таки на кого-нибудь наткнется. Можно будет объяснить, что ищет могилу своего погибшего в Афгане друга. Конечно, было бы удобнее разыскать ее заранее, но одному ему ехать не хотелось: пришлось бы светиться на автобусных остановках, в местных автобусах, в которых все друг друга знают, и чужак мог запомниться. А ехать с Игорьком и Костей было нельзя: ни к чему им преждевременно знать это место. Могли бы справиться и сами, без него.

Дождавшись темноты, Леха переоделся в «Люське» в рванину, потом они все взяли ящики, инструменты и пошли на место. Бабье лето уходило, погода портилась, но дождей не было давно, и раскапывать могилу Володьки было сравнительно легко. Копали молча, то по очереди, то вместе, пока не раздался глухой стук. Обкопали гроб, сделали небольшой скос со стороны головы, чтобы легче было тащить, с трудом приладили веревки. Вылезли из ямы и попытались достать своими силами, но не получилось. Пришлось налаживать лебедку, благо деревьев на сельском кладбище хватало. Костя начал орудовать рычагом. Трос натягивался, натягивался, потом гроб чуть шевельнулся, застрял, потом еще шевельнулся — и пошел. Холодало, но они этого не замечали. Им было жарко. Вот уже половина показалась, а вот и весь. Леха с Игорьком руками попытались было подстраховать, но внезапно он как будто бы вырвался из ямы и плашмя упал на землю. Внутри послышался глухой звук, словно там шевельнулся кто-то живой. Подтащили поближе к дереву. Игорек с Лехой положили в развороченной могиле в ряд четыре фанерных ящика днищами вверх и стали сбрасывать землю. Кое-как приладили обратно крест, более или менее придали первоначальный вид, прикрыли сверху листвой.

Костя подогнал «Люську» как можно ближе, но все равно гроб до машины пришлось тащить волоком. Наконец удалось его погрузить. Все выдохлись до предела, но все-таки вернулись и ногами замели листвой же оставленную волочившимся гробом борозду. Машина тронулась.

— Выпить бы, — прохрипел Костя.

— Отставить, — командно произнес Леха. — Можно курить.

Через час въехали в дачный поселок, в полную темноту. Вышли, сбили на калитке замочек. Игорек ловко поддел фомкой ушки петель на двери сараюшки и сорвал их. Доволокли гроб, втянули внутрь и пошли за снаряжением. Сняли крышку, вынули цинковый ящик и стали разрезать его сварочным аппаратом. Запах горелой разложившейся плоти и паленых волос был невыносимым, но то, что они увидели внутри, так и не смогли стереть в памяти все отпущенные им годы. Они в ужасе замерли.

— Б… картина маслом… — выдохнул Костик.

— Е… командир… а г-г-г-д-д-д-е же т-т-т-овар? — заикаясь, спросил еле-еле пришедший в себя Игорек.

Тут очнулся и Леха:

— Сейчас будет и товар.

Он достал из кармана резиновые перчатки и надел их на ходившие ходуном руки, сверху надел еще одни, взял нож, глубоко разрезал ткань вместе с тем, что под ней оставалось, потом еще раз резанул — и что-то звякнуло. Задерживая дыхание, он сунул внутрь руку, пошарил ей, и одну за другой извлек пять трубок.

Игорька выворачивало, Костя наблюдал молча и с интересом. Трубки Леха обтер тряпкой и сунул в пакет, снял верхние перчатки и сунул их в другой пакет. Пакет сунул в другой, туда же тряпку, нож, снял вторые перчатки и отправил их туда же. Достал еще одну пару перчаток, надел их, и теперь уже в чистых упаковал все это еще в один и завязал его узлом.

— Все. Убираем.

Игорек с Костей очистили от земли доски, сняли их и все втроем спустили в яму сначала деревянный низ, потом в него — цинковый ящик с останками, сверху положили цинковую крышку, затем деревянную, а потом стали закидывать землей. Здесь деревьев не было, и не было спасительной опавшей листвы, поэтому пришлось все делать тщательно. Когда они закончили, было почти уже утро.

— Подарочек хозяевам, — сказал Леха, притаптывая землю. — Надеюсь, сразу не найдут.

— Разве что весной, — поддержал Игорек.

— Ага, подснежник, — поддакнул Костик и хохотнул.

Костя гнал, как ненормальный, и до Москвы они добрались часа за три. У станции метро «Кунцево» Леха сказал:

— Тормозни здесь.

Костя остановился. Леха открыл дверцу, собираясь выходить, и сказал:

— До завтра. До вечера.

— Босс, мы так не договаривались, — затянул Игорек.

— Я сказал, до вечера. Все, — оборвал его Леха, выскользнул из машины и нырнул в метро.

Костя с Игорьком переглянулись.

— Че делать-то будем? — спросил Костя.

— Капчо. Ждать до завтра, — огрызнулся Игорек.

Все дело было в том, что он не знал, ни где Леха живет, ни его фамилии, ни того, кто вывел на него Леху…

На следующий день вечером у Игорька Леха протянул каждому по конверту.

— Это так, на мелкие расходы. Нервишки подлечить.

— А дальше что будем делать? — спросил изведшийся Игорек.

— Дальше так. Ты пойдешь на встречу с одним дядей и предложишь товар. Он будет предупрежден. Я скажу, куда и когда. Дашь ему пакетик, — Леха достал из кармана крошечный пакетик и протянул его Игорьку. — Я прослежу, чтобы за тобой не увязался хвост. Но и ты сам тоже, не того, ушами не хлопай… Если спросит, как с тобой связаться, скажи, что сам с ним свяжешься. Если спросит, какая партия, спроси, а сколько ему нужно. Цена стандартная. И больше ни слова. Даже если он заговорит о погоде или конце света, ни слова в ответ. Понял? Три фразы. Три. На остальное молчи, и все. Ты — курьер. Понял?

— Да понял, понял.

— Повтори.

— Да ладно, босс, я все понял.

— Повтори.

— Свяжусь с ним сам. Сколько нужно. Цена стандартная.

— Ну вот так. И упаси тебя бог разводить самодеятельность. Ну что, тряхануло вас? Ничего, ничего, дальше будет легче.

— Да ничего, босс, — с какой-то готовностью в голосе ответил Игорек.

— Ага, ничего, только мне до сих пор кажется, что от меня воняет. Моюсь, моюсь, одежку, ну, ту, выбросил, все другое на мне, а все кажется, что воняет.

Леха внутренне напрягся. Ему казалось то же самое. Этим двоим не пришлось отмывать трубки, как ему… Да еще Татьяна со своим: «Чем это воняет? Чем это воняет?» Однако для поднятия духа он сказал:

— Видать, мало я вам на поправку нервов дал. Ладно… вот вам еще, — и выдал обоим еще по купюре.

Все получилось. Леха рассчитал все правильно: и к кому толкнуться, и как поставить дело. Даже за вычетом доли Игорька с Костиком деньги получились очень приличные. Ему хотелось сразу всего, но о том, что с ними делать, он долго не думал. Некоторую сумму оставил себе в рублях, а дальше пошел проторенным путем: на остальное купил доллары, и, выбрав в районе Картмазова подходящее место в лесу, сделал тайник до подходящего случая.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. НОВЫЕ СТРАХИ

То, что испытал Леха, смотря передачу, посвященную второй годовщине августовского путча, можно было назвать только одним словом: шок. «Ельцин! Ельцин! Ельцин!» — распрямившейся гигантской пружиной звенела толпа. Из толпы камера выхватила тоненькую миловидную девушку в белом халате и шапочке, видимо, медсестричку, меряющую давление беременной женщине. За спиной у медсестрички стоял Андрей. В одной руке у него было несколько набитых чем-то пакетов, а в другой спортивная сумка. Получалось, что Андрей жив. Мало того, все эти годы жил в одном с ним городе, а Леха ни ухом, ни рылом… Ходил в магазин, гулял с Витькой… Нет, с Витькой его бы не тронули…

«Так, спокойно… — рассуждал Леха. — Что мы имеем? Он знает, что я пытался его убить. Знает? Знает. Идем дальше. Он не донес. Если бы донес, меня бы давно… Но он не донес. Но и не стал мстить. Почему? Только потому, что все знает. Вот, предположим, я на его месте и ничего не знаю. Мои действия? Я его нахожу… Я его обязательно нахожу, и ножом: а это тебе за Афган… Но он этого не сделал. Е-мое… Он наверняка давно меня выследил… Мы же все адресами обменивались… Блин, стоп. Я же живу у Таньки… Так… Прописан у родителей, а живу у Таньки. У родителей никто обо мне не справлялся. Надо будет их расспросить… Откуда он мог узнать? Выследить… Я же у них бываю…» Сердце бешено заколотилось: «Тайник!» Но тут же отпустило. «Нет, проследить меня до тайника он не мог. Там все на виду. Хорошо, что я не стал его делать близко…» И тут же мозг услужливо предоставил ему схему, как можно при помощи игорьков и костиков довести его до тайника: один раз сойти вместе с ним в Картмазово и посмотреть, куда он направится, а в другой раз поджидать его уже там… Нет, это слишком сложно, это надо знать, когда я туда в следующий раз пойду. Не будут же они сидеть в засаде месяц…» Но тут он вспомнил молчаливые ночные звонки по телефону, и как он забеспокоился тогда, какие мысли полезли в голову, и как он ездил проверять, все ли на месте. «Дурак! От дурак! Неужели я тогда так дешево купился?!» И если тогда, в Афгане, все еще было призрачным, на уровне мечты, которая могла осуществиться, а могла и сгореть в полете, то сейчас в лесу лежала конкретная сумма, пачка, он столько раз держал ее в руках, он уже мог бы с нее что-то поиметь… «Какой же я козел, нет, ну какой же я козел! Да там, небось, уже ничего нет! Хотя бы машину…» И тут же осенила мысль: «Ничего он не взял, сволочь. Он будет ждать, когда я достану все. А может быть, он думает, что я уже все достал?» Леха вспомнил, как он мучился тем же самым в Афгане, как сдерживал себя и все-таки потом ходил проверять. Повторения ему совсем не хотелось.

Леха уже засыпал, устав перебирать в памяти события дня, ему привиделись облака, плывущие по выгоревшему небу, потом горы, и маленькое мусульманское кладбище — и тут сон с него слетел: сколько лет прошло? Чем черт не шутит, а вдруг Блаженный за это время каким-то образом побывал уже в Афгане и оприходовал его тайник? Сколько там оставалось? Много там оставалось, ой, много… Новый круг сомнений, подозрений, домыслов оказался еще мучительней, чем все предыдущие.

Если бы Алексей Савельев мог видеть себя со стороны, он пришел бы в ужас: нервный, издерганный, злой… У него давно вошло в привычку принюхиваться к самому себе, и это было очевидно для окружающих: он то и дело оттопыривал свитер и тянул носом воздух, то нюхал рукав, то руки. А теперь еще он начал постоянно оглядываться. Спокойно ему было только с сыном. Леха почему-то был твердо уверен, что, когда Витька с ним, Блаженный не сделает к нему даже шага, и он часто, к радости Татьяны, брал, куда только можно, мальчика с собой.

В пятницу Леха пришел домой с кучей пакетов, набитых всякой вкуснятиной.

— Тань, встречай, принимай товар! — закричал он с порога.

Татьяна, поняв по голосу мужа, что будет что-то хорошее, вылетела из кухни и стала хозяйственно хлопотать.

— Боже мой, роскошь какая! — причитала она, распаковывая пакеты и пряча баночки и свертки с немыслимыми деликатесами в холодильник. — Леш, это ты зачем? Откуда?

— Да ни за чем, просто так. Премию дали. Давай, завтра позовем Томку с Володькой, с детьми, и посидим.

— Правда, давай! Они давно у нас не были. Тем более Володька машину купил, так что им теперь только погрузиться да выгрузиться.

— Как машину купил? Когда? А ты мне ничего не сказала! Какую?

— «Девятку», почти новую. Да он ее только на прошлой неделе купил. Ты же не интересовался, как там у них…

Тема была скользкая, и Леха поспешил с нее свернуть:

— Ну и тем более, надо это дело отметить. Давай, звони. Мы тоже скоро машинку купим.

Танька радостно бросилась к телефону. И хотя у Томки было много разных дел на выходные, по тону сестры она поняла, что нужно приехать, и согласилась.

Посидели они славно. Закуска была королевская. Татьяна, так и не научившись толком готовить, все-таки умудрилась соорудить шикарные свиные отбивные. Спиртное тоже было на уровне. Дети мирно играли во что-то свое в детской, раскрасневшиеся жены сияли от удовольствия, разомлевшие подвыпившие мужички курили на кухне и обсуждали открывающиеся перспективы. У Володьки были радужные планы, он считал, что события разворачиваются так, что можно потихоньку начинать делать деньги.

— Что будет всегда? — спросил он.

— Что? — спросил в ответ Леха.

— Будет всегда что? Что будет всегда востребовано? Еда, одежда, строительство и — ну? И что еще?

— И что еще?

— Зрелища. Хлеб и зрелища. К зрелищам нам не дотянуться, дадут по рукам. Там уже все давно схвачено. Да и кошельками не вышли. Тряпки и еда — не мужское дело.

— Не мужское, — вторил ему хитрый Леха. Он давно приглядывался к Володьке и считал его дельным мужиком.

— Строительство. Вот куда нужно протиснуться.

— У тебя есть что-нибудь на примете? Или какие мысли, идеи? — Леха, как всегда, больше прикидывался пьяным, чем был на самом деле.

— Пара-тройка неясных мыслей есть, но пока еще не оформились. А что, шурин… Или кто ты мне, деверь? Свояк? Кум? Не замутить ли нам вместе чего-нибудь интересненькое?

— А что, давай замутим.

— У тебя есть деньги?

— Нет, ты что… Какие деньги… — и Леха, указывая глазами на дверь, утвердительно кивнул головой.

Володька понимающе кивнул, выставил руку и нарочито громко сказал:

— Вот и я тоже практически на нуле… Так что мы с тобой те еще два мутилы…

И оба захохотали.

— Ничего, что-нибудь придумаем. На что-то же нам мозги богом дадены? У меня дети, у тебя вон сын растет… Мы с тобой мужчины, детям надо обеспечить хлебушек с маслицем… Слышь, я когда вижу какую-нибудь бабу, одетую лучше, чем моя Томка, веришь? — хочется дать ей чем ни тем по кумполу и отобрать.

— Ты — мужик. И я мужик. Слушай, а если моя Танька будет одета лучше, чем твоя Томка, ты ей тоже захочешь по кумполу дать?

— Твоя Танька никогда не будет одета лучше, чем моя Томка. Вот так вот.

— Это мы еще посмотрим, чья будет одета лучше. Вот так вот.

— Вот и посмотрим.

Сестры, дружно прислушивающиеся к разговорам на кухне, таяли от удовольствия.

— Эй, мужики, чай-то пить будем, или где?

— Чай — не водка, — хором ответили мужики.

— Ну, идите тогда, доедайте и допивайте, а то уже чаю хочется.

Мужики тяпнули еще по одной и закусили маринованными шампиньонниками.

— Эх, хороши грибочки, — крякнул от удовольствия любивший поесть Володька.

— Не люблю шампиньоны, — капризно потянула Тома. — Мне всегда кажется, что они отдают аптекой.

— А какие ты любишь? — спросил Володька. — Я тебе их достану.

— Я люблю белые.

— А не махнуть ли нам за грибами завтра? — Леха подкинул идею, ради которой, собственно, он их всех собрал. Ему нужна была большая компания, он боялся ехать один.

— А махнуть! — подхватил Володька.

Бабешки заверещали «Уррра!». Было решено в кои-то веки подкинуть детей свекровям и на машине махнуть в леса. Леха рассказал, что у них на работе кто-то ездил в Картмазово с компанией, так набрали столько, что пришлось снимать майки и завязывать узлом, потому что затарили все корзины, сумки и пакеты. Володька настаивал на Каширке, но Леха дипломатично предложил, что если они не найдут ничего в Картмазово, то поедут по Володькиному маршруту. На том и порешили.

Пошли провожать гостей к машине.

— Слушай, а как ты за рулем в таком подпитии? — забеспокоился Леха. — Оставайтесь-ка у нас с ночевкой. Места хватит.

— Правда, оставайтесь, — подхватила Татьяна, ибо тогда ей и Лехе пришлось бы спать вместе. — Можно будет и поспать подольше. Потом попросим свекровь посидеть, а сами поедем, — и она подтолкнула Томку локтем.

Томка поняла все с лету:

— А что, давай, Вов!

Володька, иной раз ездивший еще и не в таком штормовом состоянии, тем не менее согласился. Вернулись обратно, опять долго пили чай, разговаривали…

Татьяна всем постелила, всех уложила и пришла в спальню. На красивой витой тумбочке уютно горел ночник — каменный кораблик, паруса которого от света лампочки казались алыми. Похоже, муж уже спал, но это было не главным. Она вернулась на супружеское ложе в силу обстоятельств, не поправ своей гордости, и теперь все наладится. Почему-то она в это верила. Татьяна сняла халат, юркнула под одеяло и тихонько прижалась к мужу. Леха, расслабленный и благодушный, только делал вид, что спит. На самом же деле он ждал ее, как это было раньше, до всего плохого, что с ними случилось. Но в тот момент, когда она к нему прижалась, и он уже хотел ей сказать что-нибудь ласковое, обнять ее, ему вдруг показалось, что жена к нему принюхивается. Он похолодел, осторожно потянул носом, и в смешанных волнах дорогой мужской косметики, исходящих от него, Леха уловил сладковатый запах тления. Он инстинктивно резко дернулся и откатился на край огромной двуспальной кровати.

Свекрови давно уже хотелось без Таньки посмотреть, как у них там да что, заглянуть в шкафы, в сервант, в холодильник, невзначай поспрашивать детишек о том, о сем, поэтому она на удивление легко согласилась посидеть с детьми. К тому времени, как все позавтракали, наделали бутербродов и заварили в термосе чай, она уже была на месте.

Володька водил машину хорошо и спокойно, и Леха, сидя рядом с ним, поглядывал в боковое стекло на предмет хвоста и думал о том, что Володька водит машину, как какой-нибудь старпер. Он представлял себе, как сам будет гонять на бешеной скорости, доводя чайников до инфаркта, с каким шиком тормозить около какой-нибудь девчонки, предлагая ее подвезти… Гадко проскользнула мысль о своих мужских неприятностях, но Леха ее отогнал. Вчера Володька своими пьяными рассуждениями натолкнул его на очень интересную мысль, и теперь у него почти уже сложился план дальнейших действий. Самое трудное в этом плане было добыть денег, а деньги у него уже были. Во всяком случае, он надеялся, что тайник цел. Осталось потерпеть совсем чуток.

Леха провел их по лесу заученным маршрутом и затем, немного не доходя до места, всех рассеял. Слышались голоса других грибников, аукались дети, подозрительного ничего не было. Куча строительного мусора была на месте. Леха поковырял огромным охотничьим ножом возле куска арматуры, выглядывающего из-под земли, и потянул за него. Прут не поддавался. Он подкопал поглубже, дернул — и вслед за прутом из-под земли легко выскочила жестяная банка. Он ловко поддел ножом начинающую ржаветь крышку, вынул сверток, оглядываясь, проверил, то ли в нем лежит, и с легким сердцем стал искать грибы. Грибов практически не было.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ВАЛЮШКА

Андрей пребывал в слепоглухонемом вакууме. Он только выходил на работу и приходил с работы. Машинально жевал какие-то остатки еды из старенького холодильника, который оставила ему в наследство Машка, ибо в ее новой жизни старенькому «Саратову» места не нашлось. Он даже не знал, по кому больше тосковал — по Машке или по Кристинке. Отовсюду вылезали какие-то мелочи, которые приносили с собой воспоминания и этим доставляли почти физическую боль. «Похоже, что больше отнять у меня нечего», — думал Андрей. Потом смотрел на свою правую руку и думал о том, что грех жаловаться, он жив, он может писать. И тут же приходило: «А кому это нужно? Мамы нет… Никого нет. И никому это не нужно, только мне. А кто я такой? И кому я нужен? Никому. Умри я завтра здесь — никто не хватится. Разве что в жэке через неделю».

Он жил машинально. Машинально что-то чиркал на кухне на листах, на которые потом ставил чашку или тарелку, оставляя круги и масляные пятна.

«Все-таки я какой-то не такой. Наверное, и вправду у нас в роду был какой-нибудь дурачок… Все люди живут как-то по-другому, цепляются за жизнь, что-то делают, куда-то пробиваются…» Он вспомнил, как мальчики в штатских костюмчиках под матерный аккомпанемент пилотов грузили в переполненный самолет, увозящий раненых из Афгана, коробки, тюки и тючки… «Нет, я бы все равно так не смог. Никогда… А что бы я смог? Поменять один жэк на другой и сделать карьеру?» Он даже улыбнулся собственным мыслям. «Нет, а действительно, что? Вот что я могу? Только рисовать. Куда я могу с этим пойти?» И Андрей стал представлять себе, как пойдет обивать пороги каких-нибудь рекламных или модельных агентств, где все места либо уже заняты, либо расписаны далеко вперед под подрастающее поколение. И тут на какую-то секунду он увидел себя в небольшом зале, где на стенах висели его картины, сам он, почему-то длинноволосый, с бородой и усами, в строгом элегантном костюме — ну настоящий художник, добившийся признания — с фужером в руке ходит от картины к картине и объясняет свой замысел восхищенной публике. Андрей очнулся и понял, что он, действительно, дурачок: столько лет занимался живописью и только сейчас первый раз задумался о признании и славе. «Ну да, бывают же чудеса на свете… Вот, например, проснусь в субботу, и мне вдруг позвонит Налбандян или Глазунов, и скажет: «Слушай, я видел твои картины. Ты такой талантливый! А давай, я тебе персональную выставку устрою? Просто категорически необходимо, чтобы мир узнал о твоем таланте!» И тут вдруг он подумал о том, что, собственно, никто его картин толком и не видел, разве что только Машка. И его обожгло: «А вдруг она попросту не хотела брать мои картины, а я навязал их ей? Господи, ну и дурак же я… А что теперь делать? Не идти же мне к ней забирать их обратно… Да я и не знаю, где она живет… Ладно, уж как есть. Навязал так навязал».

В субботу он проснулся рано, как от толчка: а вдруг и вправду позвонят? Мозг услужливо выстроил невероятную, фантастическую цепочку — Машка повесила его картины в гостиной, муж у нее крутой бизнесмен, мало ли кто у них бывает в гостях, заметили картины на стене, заохали, заахали, стали спрашивать, чьи они, кто это такой талантливый их написал, ну и так далее… Около двенадцати зазвонил телефон. Андрей рванул к нему, сметая все на пути, и почти закричал в трубку:

— Да! Слушаю!

Это был начальник жэка:

— Андрюх, ты чего так орешь? Слушай, ты до двух дома будешь?

— Буду. А что?

— Забыл тебя вчера предупредить. Жиличку к тебе подселяем, она хотела комнату посмотреть.

Жиличкой оказалась маленькая бойкая квадратная бабенка лет за сорок. Крашенный в ультрарыжий цвет перманент почти не скрывал просвечивающую сероватую кожу головы. Она была в боевом раскрасе, сильно пахла дешевыми духами из парикмахерских его детства и столь же сильно потом, и все у нее было короткое, кроме спины: короткая жидкая стрижка, короткие ручки с короткими пальцами, с короткими широкими ногтями, короткие ноги. И только спина была длинной, мощной и плоской. Проходясь по квартире, она периодически сыпала шутками-прибаутками, на все у нее находился либо какой-то обрывок частушки, либо поговорка, либо крылатое выражение. Алчно оглядев оставшийся после Машки осиротелый нехитрый скарб, она спросила:

— Что упало — то пропало. Забирать не будут?

— Да вряд ли… А там кто его знает, — ответил начальник.

— Ну а мы пока попользуемся. Не мыло, не смылится.

— Валентина, кто это мы? Кто это мы? Ты здесь одна будешь проживать. Я тебя уже предупреждал.

— Ты да я, да мы с тобой… Да мы с Андрюшенькой, будем жить-поживать да добра наживать, — и она хохотнула.

— Ну ты и дурак, — вполголоса сказал начальник жэка Андрею, когда они на минуточку остались наедине. — Надо было перетащить к себе в комнату хотя бы шкаф. Теперь у нее хрена-с-два выцарапаешь.

— Да ладно… — вяло отмахнулся Андрей.

— Не ладно. Слышь, Владимировна, ты на все-то рот не разевай. Шкаф Андрея.

— Да пусть его, не нужен мне шкаф. Обойдусь без него. Пусть пользуется. Не нужен мне берег турецкий… чужая земля не нужна… Андрюшенька, — сладеньким голоском затянула из кухни Валентина, — у тебя холодильничек такой маленький, а у меня такой большой… Твой-то у тебя в комнате как раз в углу вместо тумбочки встанет. А то как мы разместимся? Кухонька-то — не разойтись. Ну да в тесноте, да не в обиде…

«Она не виновата, что господь ее такой создал. Ну не дал он ей ни души, ни ума, ни красоты, — часто уговаривал себя Андрей, и прощал ей и назойливость, и наглость, и лживость, и то, что она постоянно шарила у него в комнате, и то, что из благих побуждений она как-то раз навела у него в комнате порядок и снесла на помойку все те его работы, которые попались ей на глаза. Он хотел было поставить на свою дверь замок, но теперь это делать было неудобно по этическим соображениям. Валентина могла обидеться. Она часто без спросу таскала из его холодильника и без того скудные продукты и, если пропажа была очевидна, говорила:

— Андрюшенька, я тут у тебя разжилась чем ни тем, завтра куплю и отдам. Долг платежом красен, как говорится… — И, конечно же, не покупала и не отдавала.

Андрей только махал рукой: мол, не обеднею.

Несколько раз она делала попытки его соблазнить, но, когда поняла бесплодность своей затеи, оставила его в покое. Довольно скоро Валентина стала без стеснения ходить по квартире в неглиже. Андрей морщился, но так и не решился сказать ей что-либо по этому поводу. Кроме того, выяснилось, что она не прочь пропустить рюмашку-другую, однако не курит, и Андрею пришлось выходить с сигаретой на лестничную площадку.

«Да… — думал Андрей, вспоминая свои размышления после ухода Машки, — оказывается, господь может не только отнимать, но и давать…» Он старался бывать дома как можно реже. Доезжал до какой-нибудь станции метро, выходил и бродил по улицам, ходил по музеям, несколько раз ездил по подмосковным монастырям и церквям, но оказалось, что все эти вылазки довольно ощутимо бьют по карману. Появилось ощущение, что мир вокруг него сжимает кольцо и пытается выдавить его из себя.

Однажды он вернулся вечером домой и нашел Валентину пьющей в одиночку на кухне. Было очевидно, что она ждала гостя, но гость не пришел. Она заканчивала бутылку водки.

— Садись сюда, Андрюха, выпей со мной. У меня ведь сегодня день рожденья… И никто не пришел… Ни одна сволочь не поздравила…

Она расчистила рукой место на столе и налила Андрею в рюмку водки.

— Уважь, выпей за мое здоровье. Живы будем — не помрем…

Андрею стало жалко ее, он сел, взял рюмку, помолчал и потом сказал:

— С днем рожденья тебя, Валентина Владимировна. Желаю тебе здоровья, счастья и удачи, — и потянулся рюмкой к ней, чтобы чокнуться. Они чокнулись и выпили.

— Закусывай, Андрюшенька, не стесняйся. Я, может, готовлю не так, как твоя Машка, но тоже кое-что умею и не продаюсь за деньги.

Андрей вспыхнул. Если бы Валентина оскорбила его, он бы промолчал. Но она оскорбила Машку, и он сказал непростительное:

— Было бы что продавать.

— Ах ты сучонок недобитый! — вскинулась Валентина. — Ты что же о себе вообразил?! Ты кто такой есть? Ты — дворник! Ты убираешь плевки, окурки и собачье говно. И все. И не больше.

— Валюш, прости меня! Прости дурака ради бога!

— Ты художником себя вообразил? Мазилкин — вот какая твоя фамилия. Никогда ты с ней не выйдешь в люди, со своей мазней. Можешь на меня обижаться.

— Да я и не обижаюсь. Я это и сам знаю.

— А знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я тебе наврала. Наврала я тебе, Андрюшенька-а… — запричитала Валентина. — Не слушай ты меня, бабу дурную…. Ты — не Мазилкин. Тебе все и всегда будут завидовать и никогда никуда не пустят. Волки, сволочи. И знаешь еще что?

— Что?

Валентина подняла голову, посмотрела Андрею в глаза и трезвым твердым голосом сказала:

— Нет пророка в своем отечестве. Вот что.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ

По дороге из офиса домой Леха притормозил свой белый «жигуленок» у метро, чтобы, как это теперь у них повелось, купить Таньке цветы. Он выбрал семь (семь было его счастливым числом) роскошных темно-красных роз на длинных стеблях, побалагурил с девчонками-продавщицами, оставил им сдачу и двинулся было к машине, но тут взгляд его зацепился за киоск с видеокассетами, и он решил посмотреть, вдруг появилось что-то новенькое. Новенького ничего не было, практически все у него уже было, во всяком случае, то, что он хотел иметь. Но поглазеть и уйти ни с чем было не солидно, и он прикупил себе «Крестного отца», ибо старая кассета была затерта практически до дыр. От этого фильма Леха время от времени заряжался, он был безупречен, он давал положительный настрой и был для Лехи, как, впрочем, и для многих, руководством, эдаким наглядным пособием по строительству своей империи.

Иногда он сравнивал себя с доном Корлеоне и с удовольствием отмечал, что во многом похож на своего героя. Он тоже начинал с нуля, и пусть пока еще не достиг тех высот, каких достиг дон Корлеоне, но какие его годы! Он молод. Хватка есть, выдержка — тоже. Ума — более чем достаточно. Его уважают и боятся. Даже к своей семье он относится, можно сказать, по-итальянски: балует и оберегает жену, не впутывает ее в свои дела, готовит сыну прекрасное легальное будущее, дом — полная чаша. Чуть-чуть бы побольше оборотов, но ничего невозможного нет. Все еще будет. А пока что надо не сидеть сложа руки, а действовать.

В отличие от многих, Леха не полез, сломя голову, в первые попавшиеся дела, пусть даже они сулили крутой навар. Он присмотрел себе одного своего старого приятеля, Никиту, который недавно подсуетился и открыл строительную фирму. Фирма работала с перебоями, но не умирала. Однако для дальнейшего ее процветания нужна была кругленькая сумма.

Выбрав время и подготовившись с учетом прошлых ошибок, Леха с Игорьком и Костей совершили еще одну вылазку под Ярославль за «товаром». Но на этот раз, имея за спиной опыт, они не стали заморачиваться с подготовкой места для перезахоронения. Исследовав заранее ближние и дальние подступы, они нашли свалку, куда свозили мусор и всяческие отходы из города. При свалке была вполне приличная бытовка, в которой жили два сторожа, два спивающихся мужичка. Днем там кипела жизнь, приезжали и отъезжали машины, в кучах рылись бомжи, ища что-нибудь интересное для себя и собирая и сортируя всякие банки, пластиковые бутылки и металлические предметы для каких-то мелких предприятий. С темнотой свалка пустела.

Хорошенько наклофелинив водяру, бомжевато одетые Игорек с Костиком постучались к сторожам. Сторожа как раз доканчивали ужин и бутылку и приняли пришлых хорошо, даже не выспросив о цели визита. Похоже было, что вопросов здесь вообще не задают. Скоро оба уже были в бессознательном состоянии, а еще через два часа, распаяв гроб прямо за бытовкой и достав трубки, троица оттащила его к одной из куч, кое-как завалила мусором и отбыла.

Героин сбыли быстро и удачно. К уже имеющимся в наличии баксам была доложена половина от новой выручки, и Леха набился в гости к Никите.

Они хорошо посидели, быстренько из вежливости поговорили о делах семейных, и Никита оседлал любимого конька — свой бизнес. В сущности, для него это было даже не добывание денег, хотя этот момент, конечно же, присутствовал, но скорее азарт и честолюбие. Оба они являли собой средний продукт советской школы, тех самых бывших троечников из простых семей, перспектива которых была весьма ограниченна. Для того чтобы можно было занять более или менее удобоваримое место под солнцем, требовалось высшее образование. И не важно, что иной работяга получал гораздо большую зарплату, нежели, скажем, инженер. Любой сторублевый инженер при удачно складывающихся обстоятельствах имел возможность роста, вершиной которого было «кресло» начальника или начальничка, связи и поездки за рубеж. А если при этом делалась грамотная партийная карьера, то и повышение в какой-нибудь главк, а то и в министерство. Работяга же оставался всего лишь работягой, хотя, конечно, рабочая элита тоже имела место. Савельев в свое время сделал рывок и поступил в вуз, но профукал сначала его, а потом и возможность работать в системе УПДК. Никита же даже и не пытался куда-то пролезть. Он честно работал на стройках, добрался до бригадира и там и застрял. Обоих изнутри точило чувство зависти и неудовлетворенности, и обоим хотелось власти. Встретились они как раз в тот момент, когда бешеная энергия и организаторские способности Никиты срочно требовали денежной подпитки, — и Леха предложил вложить неплохую сумму в его предприятие.

Лехины деньги дали Никите передышку и даже возможность расшириться, а сам Леха получил кабинет и статус генерального директора дочерней фирмы, и теперь он вникал в дела, которые крутил Никита, и ничего сложного в них не находил. «Вот это мое, вот здесь я сумею развернуться. Надо сделать так, чтобы больше не пришлось ездить за товаром», — думал про себя Леха.

Дела в дочерней фирме налаживались, завязывались контакты, деньги приумножались. Он еще не успел в полной мере насладиться бывшим пределом своих мечтаний — белым «жигуленком», вылизанным, отмытым, отлаженным, с белыми чехлами, а на горизонте уже витала черная хищного вида иномарка, непременно с блатными номерами. Теперь он видел себя в этой иномарке подъезжающим к своему подъезду или к дорогому магазину… Девчонки на тротуаре больше не фигурировали: Леха два раза потерпел фиаско и теперь ходил только к проституткам, с которыми у него хоть что-то получалось. Но постоянных девочек он тоже иметь не мог, так как на третьем визите его с роковой неизбежностью ждал провал. Изредка жалкие крохи перепадали и Татьяне, но она делала вид, что все в порядке, потому что к материальным излишествам быстро привыкают, и теперь она страшно боялась потерять то, что имела. Другое дело, что физиология требовала своего, но измена была абсолютно исключена, и Танюшка как-то увядала, скорее даже внутренне, чем внешне, хотя и внешне тоже.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ПОИСКИ АНДРЕЯ БЛАЖЕННОГО

Факт, что Андрей был жив, висел над Лехиной жизнью и его делом дамокловым мечом. Днем его хоть как-то отвлекала работа на фирме. В круговерти дел он забывался, но вдруг ему казался подозрительным чей-то невинный вопрос, телефонный звонок или же долго следующая за ним автомашина, и тогда кровь ударяла ему в голову, и он покрывался испариной. Однажды, в конце рабочего дня, он выглянул в окно и увидел, как одна девчушка из бухгалтерии садится в машину, за рулем которой, как ему показалось, сидит Андрей. Он дернул шнур жалюзи с такой силой, что сорвал карниз, а потом бросился к двери и закрылся на ключ. Кто-то дергал ручку двери, стучали, потом звонили по телефону, а он не мог заставить себя встать и открыть дверь или хотя бы снять трубку. Он пришел в себя только после изрядного количества коньяка, понял, что свалял дурака, но назавтра девчушку уволил. Прекрасно понимая, что от пули не спрячешься, он все-таки завел на фирме службу безопасности, прикупил еще одну машину и, путая следы, ездил то на одной, то на другой.

Гораздо хуже было ночью. В голову лезло все самое плохое, что когда-либо случалось с ним в жизни. А плохого, как оказалось, было много. Леха отдавал себе отчет в том, что он — преступник. Даже если все отпущенное ему время посвятить благим делам, все равно того, что он уже натворил, хватало на два пожизненных и один расстрел. Именно тогда у Лехи появился тайный воображаемый чуланчик. Он находился в коридоре между зеркалом и обувницей, и у него были две небольшие дверцы. Когда его одолевали воспоминания и видения, которые с годами никак не хотели тускнеть, а только приобретали все более и более реальные черты, он мысленно открывал свой чуланчик и запихивал в его темноту цинковые гробы, трупы, все свои грехи, и закрывал дверцы. Какое-то время это помогало. Но однажды ему приснилось, что ночью Витюшка встал в туалет и, проходя по коридору, увидел их, эти дверцы, удивился и открыл, и на него оттуда стало вываливаться все накопившееся за годы содержимое, сочащееся и смрадное. Леха в ужасе проснулся, кинулся в коридор и чуть не сшиб сына: Витюшка, беззащитный, трогательный, вихрастый, в пижамке с мишками, шел в туалет. Увидев безумное, искаженное лицо отца, он испугался и заплакал. Утешая и уговаривая мальчика, Леха подхватил его на руки, и от счастья отцовства и от горя, что все так запуталось и так непоправимо, чуть не расплакался сам. И тогда он в который раз подумал, что плевать на свою жизнь, что он сделает для сына все, чтобы ему никогда не пришлось хоть чем-нибудь запачкаться. И от этого только сильнее захотелось жить, для чего, как он думал, необходимо вылезти на такие высоты, на которых два-три трупа уже не играли особой роли.

Успокоив и уложив сына, он принял спасительную дозу спиртного, закурил и стал обмозговывать ситуацию. Объяснение могло быть только одно: Андрей ждет, когда Леха окончательно развернется, и тогда придет отбирать готовенькое. Эта простая и столь очевидная версия засела у него в голове, и чем больше он обо всем этом думал, тем больше убеждался в своей правоте, и вскоре она стала еще одной его навязчивой идеей. Он не рассматривал вариант, что можно просто не отдать Андрею то, что он потребует. Что Андрей сможет с этим поделать? Убить? Но тогда все теряет смысл… Украсть сына и шантажировать? Слишком сложно… Для этого надо иметь большие деньги… А больших денег у него нет, слишком вид бомжеватый… Значит, он хочет денег… Значит…

Долгими бессонными ночами он мучался от бесконечного процесса кручения одних и тех же мыслей и образов, и когда однажды совершенно явственно и четко услышал незнакомый хитрый и бодрый голос, сказавший ему: «А ты как думал?», Леха испугался, что сходит с ума. После стакана коньяка он с трудом взял себя в руки и постановил:

Первое. Он любой ценой и любыми путями избавляется от Андрея.

Второе. Он достает и реализует весь героин. Все деньги пускает в дело.

Третье. Он избавляется от Игорька и Костика.

Четвертое. Он начинает новую жизнь, с чистого листа.

Разыскивать Андрея сам Леха не решился. Для этой цели не подходили даже Игорек и Костик. Нужны были какие-то третьи лица. Но абы кого привлекать было нельзя. И Леха, ежедневно проверяя наличие за собой слежки, выискивая на улицах, в толпе знакомую фигуру, подозревая всех и вся, соблюдая максимум осторожности, решил наращивать силы и в другом направлении, как это делал дон Корлеоне.

Облюбовав себе маленький ресторанчик под названием «Капитанский мостик», который он собирался когда-нибудь выкупить, Леха время от времени назначал там встречи с Игорьком и Костиком. Игорек давно забросил свои копательские дела, и они с Костиком занимались теперь и мелким рэкетом, и перепродажей автомашин, и, вероятно, еще чем-то, о чем Леха и не знал, но хотел бы знать.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ИГОРЕК И КОСТИК

Встреча была, как всегда, назначена в «Капитанском мостике». Леха пришел первым и сел за свой столик. Через секунду к нему подлетела официантка с коньяком и тонкими ломтиками лимона, красиво разложенными на хрустальном блюдечке, по форме напоминающем березовый листок. Его привычки здесь уже знали, и это ему нравилось. Вскоре подтянулись Игорек с Костиком. Каждый занял свое место, и над столиком зависла пауза.

— Босс, ты чего так смотришь? Что-нибудь случилось? — робко спросил Игорек.

Леха помолчал еще немного, переводя взгляд с одного на другого, и сказал:

— Случилось. Вот, решаю, кто из вас будет Клеменца, а кто Тессио.

В именах определенно было что-то знакомое, и оба судорожно пытались вспомнить, откуда это, чтобы понять, куда клонит Леха. Первым допетрил Костик:

— Ха! Стало быть, ты — дон Корлеоне.

— Стало быть, так. Ты будешь Клеменца, — Леха кивнул на Игорька.

— А он, значит, будет Тессио? — кивнул на Костика Игорек. Костик криво улыбнулся. — Не, я не согласен. Что это за Клеменца такая? Я под женским именем ходить не буду.

— Дурак ты, — снисходительно сказал Костик, — Клеменца был мужик.

— Да знаю я. Только ты и будь Клеменца. А я буду Тессио.

— На том и порешили, — подвел итоги прений Леха. — Ладно, к делу. Нужно прикормить человека три-четыре.

— Будет сделано, босс! — поторопился Игорек.

— Да подожди ты… Подберите подходящих, рисковых… Но чтобы дружбы между ними не было. Поручайте им мелкие дела, платите по-разному. То одним побольше, другим поменьше, то наоборот. Чтоб конкуренция была. Ну и присмотритесь, кто да что. Понятно?

— Понятно, босс. А из чего платить будем? — Костик, как всегда, прежде всего был обеспокоен финансовой стороной дела.

— А сделай так, чтобы было из чего платить, или вы оба до сих пор не при базаре?

— Босс, какой при базаре? Сам знаешь, как сейчас: то густо, то пусто.

— Нет, не знаю. Знаю только одно: пусто у придурков, а у умных всегда густо. Короче, денег я вам дам. Мне нужно найти одного человечка, но чтобы он ни ухом, ни рылом. Вас я светить не хочу. Сам клиент выглядит так: высокий, под метр девяносто, сутулый, темноволосый. Волосы не черные, но темные. Лицо… нос такой, длинный, губы узкие, глаза голубые, нет, синие. — Леха вспомнил взгляд Андрея и поежился. — Взгляд такой у него был… пронзительный…. Пусть один из ваших орлов слетает по адресу, позвонит и спросит Андрея. Если выйдет сам Андрей, то пусть еще раз скажет, что ему нужен Андрей. Тот, конечно, скажет, что это он. Тогда пусть орел скажет, что ему нужен Андрей какой-нибудь Иванов. Ну, тут выяснится якобы ошибка — и все. Мне нужно знать, живет ли он еще по адресу или нет. Если же скажут, что не живет там никакой Андрей, то тогда можно назвать фамилию — Блаженный. Андрей Блаженный. Пусть поспрашивает, может какие концы найдет. Если привяжутся, кто да что, пусть скажет, что друг по Афгану.

Костик с Игорьком посерьезнели.

— Клиент по нашим делам? — спросил Костик.

Лехе не понравились «наши дела», и он поморщился. Но дела были действительно общие, никуда не денешься, и он кивнул утвердительно.

— Из-за него пробуксовываем?

Леха опять кивнул.

— Понятно… — зловеще подвел итог Костик. — Будем работать.

— Так, только никакой самодеятельности, — командным тоном предупредил Леха. — На все про все неделя.

Они хорошо поели, хорошо выпили, и Леха, оставив им деньги расплатиться по счету, ушел первым. Игорек с Костиком остались посидеть еще. Было понятно, что замаячила новая раскопка. Запахло деньгами. Обсудили, кого можно взять и на какие дела. Нарыли пять человек. Им понравилась идея создания группы, тем более что они будут в ней на первых ролях. Заказали еще выпить, после выпитого разомлели окончательно.

— А что, брат Клеменца, мы еще вылезем наверх. Мы тоже не пальцем деланы…

— Обижаешь, брат Тессио. Мы деланы… Мы чем надо деланы! — И оба захохотали.

— Точно, мы чем надо деланы!

Потом они еще какое-то время стояли у ресторана, подпирая друг друга, матерясь, объясняясь в уважении и любви, потом пошли вдоль дороги, пытаясь поймать тачку, поймали и поехали к Игорьку «планировать дальше», то есть допивать. К трем часам ночи как-то незаметно Клеменца и Тессио перешли в Цемент и Тесто. Правда, Игорьку опять не понравилась новая кликуха.

— Тесто! Что это такое за тесто?! Не хочу быть тестом. Ты Цемент — и это круто. В цемент можно закатать клиента — и баста!

— Слушай сюда. Помню, у меня бабка под Пасху опару ставила вот в такой кадке, — Костик развел руки на всю ширь. — Опара поднимается и аж вылезает из кастрюли. А мы клиента — головой в эту кастрюлю. Утопим в опаре, ни один опер не подкопается…

— В опаре опер не подкопается. Опер в опаре…

— Ну?

— Ну?

— Тесто — не цемент, страшная вещь, коварная.

— Коварная. Цемент тоже…

— Давай, за Тесто…

— И за Цемент…

— И штоб никто не догадалси-и…

— А знаешь, что я скажу тебе, Цемент?

— Что?

— Не нравится мне Леха. Сильно не нравится. Плохо он сегодня на нас смотрел.

— Мне он тоже не нравится, но лавэ от него идет.

— Поляжем мы с тобой когда-нибудь вместе с очередным покойничком рядышком. И никакого лавэ нам с тобой тогда не надо будет…

— Слушай… Ты, это… того… не каркай…

— Да тут каркай, не каркай, а все одно выходит: держит он нас до случая.

Игорек вспомнил первый визит Лехи и поежился.

— Слушай, Костик, давай в следующий раз возьмем товар и порешим его… Товар пополам. Куда сбыть его — знаем. Для начала лавэ хватит.

— Для какого начала?

— Дело какое-нибудь сорганизуем…

— Надо все хорошенько обмозговать… Ты правильно мыслишь. Дождемся следующего раза — и абзац ему.

Наутро они так и встали Тестом и Цементом. После опохмелки засели за телефон, обзвонили, кого надо, и назначили встречу.

Результаты первого похода мало что дали. Но отрицательный результат — тоже результат. Хозяин подтвердил, что приходил такой Андрей Блаженный, бывший жилец, но в квартире прописаны теперь они. Где он обретается, хозяин не знал. Когда уже Барабан отходил от подъезда, в окно высунулась женщина, видимо, жена хозяина, и крикнула:

— Слышь, парень, в жэк сходи. Вроде я краем уха слышала, что ему от жэка где-то площадь выделили в коммуналке…

— Пасиб! — кивнул Барабан и пошел.

Поразмыслив, Костя Цемент решил в жэк отправить того же Барабана:

— Стремно как-то получается. На квартиру пришел один, в жэк — другой. А мало ли накладка какая?

Держащий руку на пульсе Леха согласился.

Но в жэке никто ничего не знал, или не хотели говорить. Надо было придумывать что-то новое.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ И ЕГО КРОШЕЧНАЯ АРМИЯ

Леха, несмотря на сложности на своем жизненном пути, с какого-то момента даже стал получать удовольствие от сложившейся ситуации. У него была своя, пусть крошечная, но армия, и он был ее императором. Он снова и снова просматривал «Крестного отца» и дошел даже до того, что купил и прочитал книгу, и, к огромному удивлению, роман понравился ему больше, чем фильм. Маленькая власть приятно тревожила и явно имела тенденцию к росту. К пятерке Барабана прилипли еще несколько быковатых молодых людей. Те, в свою очередь, привели еще кого-то. Армия прирастала и требовала материальной подпитки.

Сам Леха, устав от подозрительности и страха и пытаясь компенсировать свою мужскую несостоятельность, лютовал на работе, лютовал дома, не говоря уже об «армии». У матери с отцом он почти не бывал: боялся. Отец молчал, мать обижалась, Леха бесился от бессилия.

Однажды, в одну из бессонных ночей, он вышел на кухню принять коньячку. Протиснулся в теперь еле открывающуюся из-за нового импортного холодильника дверь, включил свет и ужаснулся: тесная кухонька была похожа на забитый до отказа склад. Кастрюли, кастрюльки, ковшики, кофеварка, тостер, кухонный комбайн, блюда, хрусталь, какие-то предметы непонятного назначения, ножи такие, ножи сякие, чайные чашки, висящие на каком-то непотребном стояке, чашки кофейные, подносы, подносики, полочки со специями в нарядных стеклянных бутылочках, салфеточки, прихваточки… Налил коньяку, полез в холодильник найти что-нибудь закусить. Колбасы, сыры, баночки с икрой, фигурные импортные банки с крошечными маринованными огурцами, грибками, какие-то немыслимые консервы — все было резиново-искусственным, ничего не хотелось, от всего воротило. И тут ему в голову пришла мысль: неужели все, что он натворил, было ради вот этого? И то, что у него вконец расшатаны нервы, и то, что он практически импотент, и то, чем пахнет теперь его кожа (он оттянул майку и с отвращением понюхал себя — запах был на месте), — все ради этих кастрюлек и колбасок? Он вспомнил свою ласточку «бэху» (ну и что, что подержанная), свой кабинет, то положение, которое он теперь занимал на фирме, припомнил ночные ездки на «КрАЗе» и немножко успокоился. «Да, кастрюльки! Танька — баба, ей положено. Пусть. Витька будет учиться в лучшем вузе страны, сколько бы это ни стоило… Кухонька маленькая? — Значит, будем работать над квартирой. Нет, не над квартирой. Будем работать над коттеджем. Вопрос денег. Убрать Блаженного — и все утрясется. Надо просто убрать Блаженного, а потом Игорька с Костей — и все».

Назавтра он назначил Игорьку и Костику встречу в «Капитанском мостике».

— Значит, так. Через три дня мне нужен клиент мертвым. — Леха, перестраховываясь, не стал называть имени. — Как вы его добудете, меня не интересует. Этих дарможрутов не интересует, откуда я беру бабки, чтобы их содержать, а меня не интересует, как они его найдут. Если ему давали жилье от жэка, далеко он не мог деться. Пусть пошатаются по соседним кварталам, поспрошают аккуратно. Найдете — возьмете пару отмороженных быков из крайних, минуя Барабана. Пары будет достаточно. И никаких огнестрелов или поножовщины. Все должно выглядеть, как драка.

— Босс, как хочешь, три дня мало, — заканючил Игорек.

Леха и сам понимал, что дает нереальный срок, но если не ставить жестких рамок, то дело могло растянуться на месяцы.

— Сказал, три дня.

— Босс, ты че? Он, че, места знает? Опередить нас может?

Объяснять, в чем конкретно дело, Леха не собирался, да и на ум ничего хитрого не приходило, поэтому только буркнул:

— Может.

— Блин! Вот заморочка-то… Ну, три, так три, — подытожил Костик. — Управимся.

— То-то вы уже сколько резину тянете, а дело стоит… И вот что, не вздумайте мухлевать. Я сам должен его увидеть.

— Сделаем, босс.

— Да, и еще… Отморозки должны исчезнуть.

Костик с Игорьком испуганно переглянулись.

— Да-да, вы меня правильно поняли. Отморозки должны исчезнуть. Кстати, я вот тут что подумал: не пора ли вам заняться чем почище… Надо закрыть все дела, подчистить хвосты и дальше жить нормально. Собираюсь я лепить одну фирмочку… интересную такую… Может быть, будут и у вас пакеты акций…

Как это часто бывало, Леха, посчитав разговор оконченным, встал, небрежно швырнул на стол деньги и ушел, оставив их доедать и допивать. За столом на какое-то время повисло молчание, а потом они переглянулись.

— Ты о чем подумал? О том же? — почти шепотом спросил Костик.

— Ты первый говори, — ответил осторожный Игорек.

— Я первый спросил, — набычился Костик.

— Лана, не гони волну. Тут два варианта: первый — клиент знает, где что закопано, и тогда все понятно, хотя и не очень. И второй: клиент не знает, тогда мы будем по уши в дерьме. Если он знает, то почему до сих пор сам не взял? А если не знает, то за каким хреном нам для Лехи жар загребать? Пусть тогда платит отдельно, по таксе. А то получается — хочет клиента грохнуть. А мы — лохи. — Игорек закурил еще одну сигарету. Руки у него ходили ходуном.

— Все так. Я вот что думаю. Мало ли как все пойдет… На клиента мы пустим Шнурка и кого-нибудь еще. Скажем, Цапу. Да, Цапу. Пусть они его отделают слегонца и приволокут к нам. Мы все загрузимся в «Люську» и отъедем куда-нить неподалеку, за город… Там мы с ним поработаем и узнаем, что к чему. Если он «адресов» не знает, пусть колется, что у него с Лехой вышло. Если там что-нить интересное, посмотрим, как это можно будет использовать. Нам это в актив пойдет. Там видно будет, кончать его или нет. Тогда и Шнурок с Цапой пусть поживут еще. Если же он скажет нам «адреса», мы его кончим, и трупешник предоставим Лехе. Но тогда грохнем Шнурка с Цапой, а дом спалим на хрен.

— А как же мы Лехе труп предъявим, если клиент нам расскажет интересное, — спросил наивно Игорек.

— Недоумком родился — недоумком и помрешь.

— Ты полегче на поворотах-то, не заговаривайся… — Игорьку не понравилось то, как Костик это сказал.

— Да лана, не бзди. В зависимости от того, что скажет. Если будет, с чем работать, оставим, а Леху сразу же возьмем за яйца: обещал фирмочку — делай! Если нет — кончим его, и всех делов.

— Кого — Леху?

— И Леху тоже… Леху когда-никогда по-любому кончать придется.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ВАЛЮШКА

В последнее время все у Валюшки шло наперекосяк. Началось с того, что она не записала вызов. Хотела подбросить левую работенку слесарю Дмитрию Алексеевичу, на которого положила глаз. А он, как назло, ушел в запой. Пока туда-сюда, искала, кем бы его заменить, закрутилась, время упустила, а в квартире кран сорвало, и протечка пошла на три этажа вниз. Она попыталась отбрехаться, что, мол, не было заявки, но оказалось, что были свидетели звонка в жэк. Жильцы пригрозили подать в суд, и Валюшку разжаловали из диспетчеров в дворники. Уволиться она не могла, потому что иначе тогда надо было бы освобождать комнату.

Дмитрий Алексеевич, мужчина солидный и положительный, с квартирой, но раз в квартал запойный, никак не хотел понять своего счастья и делал вид, что не видит ее знаков внимания. Все грузчики близлежащей стекляшки поочередно и попеременно пользовались Валентининой женской слабостью, но не более того… Да и то без бутылки дело не слаживалось. А годы шли, и жизнь не становилась легче. А ведь у нее за плечами был техникум, и она даже когда-то работала инженером, правда, в своем маленьком городке, но это неважно… ИТР — он и в Африке ИТР. А дворник — он и в Африке дворник. Она мела красивые осенние листья и думала о том, что вот и ее осень не за горами, а перспективы никакой. Ни хорошей работы, ни толком жилья, ни личной жизни, ни ребятишек… А время летит так быстро, так быстро, что только успеваешь отсчитывать недели… Вот уже и зима на носу, надо покупать новое пальто: в старое она уже не влезает, поправилась за лето непонятно на чем… И так она погрузилась в свои грустные размышления, что не заметила, как рядом с ней остановилась довольно-таки потрепанная «копейка», и очнулась только оттого, что разом хлопнули две дверцы машины. От неожиданности Валентина испугалась и уже хотела от души отчихвостить идущих к ней парней, но вера в лучшее взяла верх, и она, поправив прическу, выжидательно замерла.

— Вы, наверное, в жэке работаете?

— Нет, президентом Российской Федерации, — хохотнула Валентина.

— Ну, тогда страна может спать спокойно! Во всяком случае, ее лучшая половина — мужики! — подхватил один.

— С таким-то президентом? Да такой президент ни одному мужику не даст спокойно поспать! Я прав или не прав? — подмигнул второй.

— Ой, прав, — бойко ответила Валюшка. — Разве что мухортик какой, — добавила она, вспомнив о своих бесплодных попытках соблазнить Андрея.

— Покажи нам этого мухортика, мы ему живо инструмент наладим, чтобы знал, как себя вести с такой женщиной! — грозно насупил брови первый.

— Так вы по инструментальной части будете? — хихикнула Валентина.

— По ней, как раз по ней. Мы тут гаражный кооператив «Олень» разыскиваем. Может, вы подскажете, как к нему проехать, а то заплутали маленько в вашем хозяйстве.

— Да уж, не мудрено, хозяйство у нас большое, заплутать недолго. А что вам в «Олене» понадобилось, молодые люди?

— Да есть там один, машинку продает. Договорились о встрече, а сами никак не доедем, — на ходу сочинил второй.

— Уж не Сергеем ли Васильевичем зовут вашего продавца?

— А откуда вы знаете? Сергеем Васильевичем, — поддакнул первый.

— Вот что я вам скажу: не связывайтесь вы с ним.

— А вот с этого момента поподробнее, — попросил второй.

— А знаете что? Пошли-ка посидим в чебуречной, заодно вы нам и расскажете о Сергее Васильевиче, — выступил с инициативой первый. — Все-таки не корову покупаем…

Через полчаса они откупорили вторую бутылку «Столичной», а еще через полчаса они уже знали всю Валюшкину жизнь, вплоть до мухортика-соседа Андрюшки Блаженного, отказавшего ей в любви.

— Не надо, Валюша, не надо… Это я тебе говорю… — уговаривал окончательно расквасившуюся женщину первый. — У меня есть один человек на примете, я его с тобой сведу… будешь как за каменной стеной.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ВСТРЕЧА

Неделю спустя, в пятницу вечерком, когда уже начинало смеркаться, у подъезда, где жил Андрей, остановился раздолбанный «жигуленок», из него вывалилась теплая подвыпившая компания мужиков и, гогоча, матерясь и звякая бутылками в пакетах, двинулась к его квартире. Дверь им открыла довольная и тоже уже навеселе Валентина.

Буквально через пять минут за «жигуленком» встала не менее задрипанная, но с затемненными стеклами черная «Волга» и осталась стоять. А еще спустя десять минут из подъезда вышел Андрей и зашагал в сторону остановки.

«Волга» не стала ждать, тут же развернулась и уехала, обогнав идущего Андрея. У остановки из нее вышли два молодых спортивно одетых человека и подошли к ларьку дожидаться Андрея, а «Волга» отправилась дальше. Вслед за «Волгой» с торца дома отъехала черная «бэха», тоже с тонированными стеклами. За рулем сидел бледный Леха, рядом с ним Костик Цемент, а сзади Игорек Тесто. Перед разворотом на остановку «бэха» светанула фарами «Волге» и уехала в противоположном направлении. Вскоре Леха уже гулял в «Капитанском мостике». Этот вечер на всякий случай должен был запомниться обслуживающему персоналу ресторана, поэтому гудел он по-взрослому.

Особенно не беспокоясь, Костик с Игорьком сидели в «Люське», загнанной в укромное место, и ждали, вяло переговариваясь. Скоро в дверцу кто-то торкнулся. Оказалось — Цапа. Все пошло не так и не туда. Они почему-то не рассчитывали, что Андрей ввяжется в драку, и результат оказался неожиданным: Шнурок был ранен своим же пером и в ярости порезал клиента.

Тихо матерясь, Костик с Игорьком вышли из машины и гуськом пошли за канючившим Цапой. Придя на место, они поняли, что их план провалился, зато они выполнили дело, порученное Лехой. Через десять минут Игорек отзвонился, а через полчаса они уже вели своего босса к месту. Некоторое время шли по тропинке, а затем свернули влево. Вел Костик, и было очевидно, что он хорошо здесь ориентируется. У кустов Леха увидел два темных силуэта. Один стоял, другой на чем-то сидел, видимо, на бревне или коряге, и раскачивался, тихонько поскуливая.

— Где? — вполголоса спросил Леха.

— Вот он, — ответил тот, который стоял.

Леха наклонился. Тело лежало на животе, но голова была повернута так, что можно было рассмотреть профиль. Хотя лицо было заплывшим, в крови, Леха узнал Андрея.

— Еще жив? — обратился он к Костику. Костик наклонился и опытно пощупал пульс на шее.

— Нет, босс. Пульса нет.

— После такого не живут… — подал голос стоявший рядом Цапа.

— Поверни его на спину.

Цапа носком кроссовки перевернул Андрея, Леха склонился над ним еще раз и выматерился.

— Б… Я же говорил вам, мудаки недоделанные, без поножовщины…

— Босс, он же сопротивлялся как бешеный… Шнурка порезал…

— Какого еще шнурка? — зло спросил Леха.

Парень кивнул на скулящего подельника.

— Шнурок, Серега Шнурков… В больницу его надо бы… Сильно кровь идет…

— Совсем ох…л? Может, еще неотложку сюда вызвать? Сами справимся. Цемент, давай, отвези их на хату и сделай все, что надо.

Костик кивнул.

— Давай, Шнурок, вставай. До машины дойдешь?

Цапа с Костиком подхватили Шнурка под руки и попытались поднять. Тот застонал.

— Ладно, придурки, что сделано, то сделано. Надо валить отсюда. — Леха опять склонился над Андреем, пристально вглядываясь в его разбитое лицо. — Ну вот ты и откоптил свое, сучара… Оттащите его подальше…

— Дальше уже некуда, здесь самое оно, никто не найдет.

Тело прикрыли ветками и гуськом потянулись к машинам: Леха — к своей, а четверка исполнителей — к «Люське».

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. БОЛЬНИЦА

Почему-то подразумевалось, что это были октябрьские праздники, вечер. Безлюдные улицы могли означать только одно: все уже сидят за праздничными столами. И от осознания этого всеобщего празднества его одиночество было щемящим и безысходным. Парк медленно поглощал прозрачной осенью, пустынностью и томил предчувствием смертельной опасности. Ощущение страха разливалось изнутри холодным оцепенением и пониманием полной безнадежности. Он прошел по пустынной дорожке и вышел к огромному металлическому кругу, на котором не было ни цифр, ни стрелок, но это были Часы. Большая красивая бабочка, покружившись над ними, присела на краешек и принялась потирать лапками. И тут произошло нечто ужасное: огромный меч, движимый невидимой рукой, с невероятной силой ударил по кругу и отсек половину, едва не убив бабочку. Она вспорхнула и тут же села на краешек оставшейся половины. Меч медленно поднялся вверх и снова ударил с невероятной силой, оставляя теперь уже четверть круга. Бабочка опять взлетела и опять тут же села на оставшийся сектор. Меч, теперь уже быстрее, поднялся и ударил ровно посередине…. Бабочка вспорхнула и вернулась обратно… С каждым разом места для нее оставалось все меньше и меньше, а меч теперь опускался ежесекундно, каждый раз со страшным грохотом уполовинивая и без того узенький сектор.

Внезапно он понял, что этот крут — та самая божья капля, о которой говорила тетя Муля, и, вместе с этим, его время, которое с каждой секундой уменьшается вдвое, и что бабочке скоро некуда будет сесть, и тогда она погибнет, а значит, он умрет. Он стал лихорадочно соображать, как остановить этот меч, но тело было ватным, а руки и ноги не слушались… Нужно было срочно что-то предпринимать, а он ничего не мог сделать. Меч все рубил, все быстрее и быстрее… Разум метался в поисках выхода, решения, и внезапно его осенило: сколько бы ни разрубал этот меч сектор пополам, всегда будет оставаться пусть ничтожно малое, но реальное пространство, куда бабочка сможет присесть. От найденного решения его охватило блаженство, а потом страшная усталость, из которой очень трудно выходить… Но он будет жить. И тут он услышал голос:

— Просыпайтесь! Пожалуйста, просыпайтесь! Вы слышите меня? Просыпайтесь!

Кто-то стал легонько похлопывать его по одной щеке, потом по другой. Он с трудом разлепил веки. В глазах двоилось. Женщина в зеленом халате и зеленой шапочке что-то ему говорила, но он плохо ее понимал. Внезапно в голове разом возник блок мыслей: «Я в операционной. Я ранен. Руки целы? Значит, я все еще на войне. Теперь точно комиссуют. Слава богу».

Первая ночь в сознании была тяжелой. Болело все. Страшно хотелось двух вещей: пить и переменить положение. Но он понимал, вернее, помнил, что пить нельзя, так что придется терпеть. Менять положение можно было по миллиметру, обманывая боль. Время тянулось и тянулось.

Когда за окном забрезжил рассвет, он понял, что силы тьмы отступили, а день принесет разнообразие. К следующей ночи будет уже чуть-чуть легче, и, может быть даже, он заснет хоть ненадолго. А может быть, ему удастся задремать и днем.

Утренняя суета всех больниц одинакова: медсестра с градусником, санитарка с судном, уколы, капельница, обход врачей… С ним пытались заговорить, задавали вопросы, а он молчал, безучастно смотря синими глазами в одну точку.

День прошел в терпении и экономном расходовании сил. Пить уже не хотелось. Наверное, из-за капельницы.

На ночь молоденькая сестричка всадила ему два терпимых и один очень болезненный укол, потушила свет и ушла. Уснул он быстро и легко, и сон ему приснился яркий, прекрасный. Содержание всего сна в подробностях не запомнилось, но осталось ощущение эйфории. Все в этом сне складывалось так хорошо, так удачно! А под конец он совсем не больно и не обидно упал в грязь, но тут к нему подошел некто, самый дорогой для него человек, протянул ему руку и помог встать. И он, плача от бесконечной благодарности, поднялся, и это было счастье, такое, какого он ни разу не испытал в реальной жизни. Оно было таким огромным и невероятным, что он проснулся. Сияющий шар счастья еще некоторое время плавал в предрассветной темноте палаты, потом стал уменьшаться, уменьшаться и, сжавшись до точки, исчез. И тогда темнота родила нечто еще более темное, чем она сама, огромное, страшное и непоправимое… К нему вернулась память и отчетливо произнесла: «Ну вот ты и откоптил свое, сучара… Оттащите его подальше…»

Собранный по частям, латаный-перелатаный, Андрей то вроде бы начинал выздоравливать, то ему становилось хуже. Врачи делали свое дело, хотя, в общем-то, считали, что шансов выкарабкаться у него мало, да и не известно еще, что лучше — выжить ему или умереть. Пациент молчал, ни на что не реагировал и, скорее всего, так и останется не в себе. За два месяца его никто и не навестил. Пару-тройку раз приходил следователь, но так, для отписки, удостовериться, что потерпевший в очередной раз будет не в состоянии отвечать на вопросы. Безымянный Андрей числился в больнице бомжом.

После Нового года дело явно пошло на поправку, у него проклюнулся аппетит, он стал съедать все до крошечки, и сердобольные медсестры начали его подкармливать в силу своих скромных возможностей. Заведующий отделением с выпиской не торопился, рука не поднималась выкинуть Андрея на улицу, пока на дворе была зима.

В конце января в отделении появился очередной новенький.

ВАЛЕРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

Из операционной Валерия Михайловича привезли уже после полуночи. В реанимационном боксе никого кроме него не было. Его обиходили и оставили одного. Все, что было нужно, вкололи, дальше дело было за его организмом. Несколько часов назад он, даже не по долгу службы, бесстрашно ввязался в бандитскую разборку, рискуя жизнью, прикрыл собой молоденького опера и получил две пули: в ногу и в грудь. Ранение в грудь было тяжелым. Он уже отошел от наркоза, стало действовать болеутоляющее, и Валерий Михайлович было начал засыпать, как вдруг примерещилась ему яма и он сам, сползающий в нее. И в полудреме Валерий Михайлович догадался, что он умирает. Хотел проснуться, но взяла его какая-то истома, что ли, усталость какая-то и безнадега. И тут он испугался и с неимоверным усилием открыл глаза. Дверь была плотно закрыта, темень — хоть глаза выколи. И он серьезно решил, что на этот раз ему точно не выжить. Валерий Михайлович невольно стал вспоминать, как кто умирал из его знакомых и что когда-либо слышал о переходе в мир иной, но ничего утешающего не вспомнил. И так ему стало жалко покидать этот мир с его земными радостями — походами за грибами, рыбалкой с костерком, детишками, ворованными ночами с Лидкой и, наконец, с тещиными пирогами… Он замычал, застонал, попробовал понажимать какие-то кнопки на стене, но безрезультатно. Стал звать сестру… От усилий закружилась голова, и он снова почувствовал, как медленно сползает в разверзшуюся перед ним яму с осклизлыми краями. И тут дверь тихонько открылась, и в бокс вошел длинный, худющий человек. Он включил в предбанничке свет, взял полотенце, намочил его и обтер Валерию Михайловичу лицо.

— Повыше бы лечь, — жалобно попросил Валерий Михайлович.

Человек очень бережно приподнял его и подложил ему поудобнее подушку. Так лежать было гораздо легче. Потом он как-то ловко и уютно подоткнул одеяло и сел рядом на стул.

— Пить хочется…

Человек покачал головой: нельзя, мол. Валерий Михайлович и так знал, что нельзя, вздохнул, закрыл глаза и вскоре задремал. Ночью он несколько раз просыпался, человек помогал ему перевернуться, укрывал его, обтирал лицо полотенцем, и оттого, что в комнате находился еще кто-то, было легче. На какое-то время Валерий Михайлович опять забылся, задремал, а когда очнулся, был уже рассвет, и в комнате никого не было.

Неделю болтался Валерий Михайлович между жизнью и смертью, и всю эту неделю каждую ночь с ним сидел Андрей и не давал ему уйти.

А потом дело пошло на поправку. Валерия Михайловича перевели в так называемую vip-палату — узенькую комнатенку, где умещались только кровать, тумбочка и пара стульев. День проходил в мелкой медицинской суете. А вечером, ровно в пять, приходили жена с детьми, приносили всяческую невкусную снедь. Постная, мученическая физиономия жены не прибавляла положительных эмоций. Разговор, начинаясь с обыденных вещей, почему-то всегда сводился к распоряжениям на тот случай, если вдруг Валерий Михайлович все-таки умрет. Погодки дети — сын и дочь, шестнадцати и пятнадцати лет, — переносили посещения, как пытку. К концу сын молча злился на мать, а дочь начинала тихонько плакать. Валерий Михайлович, растратив на них накопленные за день силы, торопил их, всем делалось как-то неловко, и жена, перекрестив его на прощанье, еще долго и суетливо собирала баночки и пакетики.

Частенько ненадолго забегала жизнеутверждающая Лидка, дожидавшаяся у раздевалки отбытия семьи. Она тоже приносила какую-нибудь еду, которую Валерий Михайлович с удовольствием подъедал. Те же протертости в ее исполнении имели смак и возбуждали аппетит.

После семи больница пустела. Еще какое-то время Валерий Михайлович пребывал в хорошем настроении, перебирая и переживая принесенные новости, а к ночи подползала тоска. Как-то раз он спросил об Андрее медсестричку, пришедшую делать на ночь уколы.

— Да, — улыбнувшись, ответила она, — это наш старожил. Уже почти четыре месяца здесь. То ли бомж, то ли еще кто… Не в себе немножко, но вроде хороший парень. Сидит с тяжелыми по ночам, нам помогает, чем может, то судна вынесет, то больного переложить поможет. Тихий, безотказный.

— А чего так — четыре месяца? Сильно больной?

— Был. Думали — не выживет. Теперь уже нет… Уже давно можно было выписать, но главный жалеет. Куда ж его выписывать? Разве что в дурдом… А тоже жалко. Да там и не берут. Переполнение у них. Время, что ли, такое, столько людей умом тронулось…

— А что с ним было? С чем он к вам попал?

— С чем попал? Подобрали его осенью избитого так, что на нем места живого не было. Практически безнадежный был. Травма головы, почки отбитые, ножевые ранения… Была у него еще одна ножевая, старая… Ну, не совсем старая, шов еще свеженький…

— А что значит «не в себе»?

— Да молчит все время. Так, попросишь — сделает, а начнешь вопросы задавать — вроде как в ступор впадает.

— Слушай, не в службу, а в дружбу… Скажи ему, что меня сюда перевели. Пусть бы зашел как-нибудь, что ли…

Сестричка просьбу выполнила, и уже на следующий день, к вечеру, когда наступало самое долгое и тоскливое время, к Валерию Михайловичу пришел Андрей. Валерий Михайлович не стал пытаться его разговорить, а только угостил, чем было, и принялся рассказывать о том, о сем, о рыбалке, о детях. Конечно, любой человек скорее заинтересован в слушателе, нежели в рассказчике, и в качестве слушателя Андрей был просто благодатным объектом. Валерий Михайлович выговаривался, но при этом ему было интересно наблюдать, как и на что он реагировал. Вскоре сказался профессионализм: личность Андрея давала богатую пищу для сыщицкого ума.

Сначала его настораживало столь пристальное к нему внимание со стороны человека, избитого до полусмерти, получившего ножевые ранения при неизвестных обстоятельствах и впадающего в ступор при любом вопросе. Оно казалось неслучайным: все отделение знало место работы и чин Валерия Михайловича. Он ждал какого-нибудь вопроса или просьбы и прикидывал, о чем этот якобы бомж может спросить или попросить. Но время шло, Андрей молчал. За свою жизнь Валерий Михайлович повидал много всякого народу, он мог по взгляду, по походке, по жестам определить, имел ли человек уголовное прошлое или не имел. Андрей же никак не вписывался в уголовные рамки. Тогда Валерий Михайлович начал строить догадки, делать предположения, затем выстраивать версии, рассматривать их так и эдак…

Ему становилось все интереснее и интереснее, и все больше хотелось узнать, что же тут закопано на самом деле и насколько он прав в своих предположениях.

В начале марта, когда стали поговаривать о выписке, и дело было только за последними анализами, Валерий Михайлович решился на разговор. Встретив днем Андрея в коридоре, он шепнул, чтобы тот зашел к нему после одиннадцати.

Когда все уже угомонились, ходячие разошлись по палатам, а сестрички сделали вечерние процедуры, Андрей пришел к Валерию Михайловичу. Свет в палате был потушен, и только на тумбочке горела крошечная настольная лампа, принесенная женой из дома. Валерий Михайлович жестом пригласил его сесть и взял с места в карьер:

— Слушай, что я тебе скажу. Я не знаю, что у тебя случилось там, — и он сделал жест по направлению к окну, — но я уверен, что ты не маньяк и не серийный убийца. Скорее всего, ты что-то натворил по мелочи или влез во что-то… Не знаю. Одно я знаю наверняка: ты чего-то боишься, и тебе страшно отсюда выходить. Но ты не можешь провести здесь всю оставшуюся жизнь. Рано или поздно тебя выпишут, хорошо, если не в психбольницу, и тогда тебе надо будет принимать решение, как жить дальше.

Андрей сидел молча, низко опустив голову. В полутьме не было видно ни выражения его лица, ни глаз.

— Я, в конце концов, человек не совсем уж последний… Все-таки подполковник МВД, тоже кое-чего могу. Что я тебе предлагаю: ты мне сейчас рассказываешь, за что тебя пытались убить. Может, бабу не поделил с кем, может, знаешь чего лишнего, денег задолжал, кинул кого… Все решаемо… даже если ты убил кого… только ты расскажи все, как есть, чтобы я мог правильно действовать… Ну? Давай! У тебя другого такого шанса не будет!

Андрей поднял голову, посмотрел в глаза Валерию Михайловичу и сказал:

— Я даже не знаю с чего начать…

Валерий Михайлович вздрогнул: так неожиданно было услышать голос Андрея.

— Ты их знаешь? Тех, кто тебя бил?

— Знаю.

— За что? Было за что?

— Нет. В том-то и дело, что я не понимаю, что происходит… Мы с ним вместе воевали в Афгане, с Савельевым…

И дальше Андрей рассказал все, начиная с первого дня знакомства. И как они воевали, и как там вообще жилось-былось, и как первый раз Савельев ни с того, ни с сего ударил его ножом в живот, и как он лежал в больнице, даже вспомнил калеку без рук и без ног, и как он пришел домой, и оказалось, что мама умерла, а жить ему негде, и как ушла Машка, и как подселили жиличку… И как он, теряя последние крохи сознания, увидел над собой лицо Савельева и услышал его последние слова: «Ну вот ты и откоптил свое, сучара… Оттащите его подальше…»

— Да… Можно, конечно, дело возбудить, но какие доказательства? Там наверняка и алиби есть… Черт, покурить бы, — пробормотал Валерий Михайлович. — Ты куришь?

— Курю.

— Пьешь?

— Не люблю…

— Да… озадачил ты меня… Вот что. Диктуй мне свои данные, имя, отчество, фамилия, где прописан, где раньше жил, часть, где воевал, с кем, всех, кого вспомнишь.

Андрей диктовал, Валерий Михайлович записывал, по ходу дела задавая наводящие вопросы и делая пометки в записях. Вернулись к нападению.

— Давай, еще раз прогоним эпизод с дракой. Значит, ты говоришь, они напали молча.

— Да. Один обогнал меня на пару шагов и круто развернулся. Я на него налетел, вернее, на его кулак. Я согнулся от удара, а в это время сзади ударили по спине.

— Хотел, наверное, по голове, а ты согнулся в это время. Удар пришелся по спине.

— Может быть. Потом начали бить, куда попало.

— Молча?

— Молча.

— Ну, наверное, они издавали какие-нибудь звуки, — и Валерий Михайлович, изображая удары, сопровождал каждый звуками «ха!», «хык!», «хо!».

— Да… Откуда вы знаете?

Валерий Михайлович рассмеялся.

— А, ну да, — смутился Андрей. — Но я уворачивался и давал сдачи, как мог.

— Когда ты увидел нож?

— Я ударил одного ногой по голени, он завыл, как-то осел немножко, сказал «сука», и у него в руке появился нож.

— Вот видишь, значит, он все-таки хоть одно слово, но сказал.

— Точно, вспомнил! Второй ему крикнул что-то вроде: «Ты чего, тесто сказал без пера».

— Тесто?

— Вроде да.

— Может, «тесть», или «тесак», или еще что-нибудь?

— Да нет, вроде тесто.

— Ладно, запишем «тесто». А дальше?

— Он бросился на меня. А дальше я захватил руку с ножом, крутанул ее. Может, он и напоролся на нож. Не знаю. Дальше я получил по голове. И все, больше ничего не помню. Помню только, что пришел в себя, когда меня переворачивали. Больно было. Тогда и увидел Леху. Потом опять вырубился.

То, что Валерий Михайлович узнал, ему не понравилось. Выходило, что Андрей все-таки ударил кого-то ножом. Может быть, именно поэтому он сейчас тут дурку ломает? А дело было совсем не так? Теперь он уже не мог оставить это дело просто так, без внимания. Надо было идти до конца. Вполне возможно, что Андрей — лопух, сам того не подозревая, влез куда-то, возможно, в наркотрафик, и теперь его, как случайного и крайне опасного свидетеля, стараются убрать. А может быть, и совсем даже не так. Больше верилось в первое, хотелось верить. Но Андрею он сказал только следующее:

— Ты пока тут сиди тихо и веди себя так, как вел до этого времени. Ни с кем не разговаривай, прикидывайся дурачком. Меня на днях выписывают. Я кое-что провентилирую, поговорю с кем надо, а потом можно будет и тебя потихонечку выписывать. Лады?

— Лады.

На том они и порешили. Все оставшиеся в их распоряжении вечера они провели, закрывшись в палате у Валерия Михайловича. Тот спрашивал, Андрей отвечал, и картина приобретала для Валерия Михайловича более или менее конкретные черты, не хватало некоторых узловых деталей, чтобы все стало на свои места, но и без них все логически укладывалось в схему. Если только Андрей не врал. Но тогда зачем ему было все это рассказывать?

Валерия Михайловича выписали. Но надо было еще пару недель отсидеться дома на больничном, и посему он решил потратить это время на разгадывание интересного больничного кроссворда. Уже через неделю перед Валерием Михайловичем лежали списки, адреса всех товарищей Андрея по Афгану, все, что нарыли на Савельева нынешнего и прошлого. По оперативным сводкам на ту ночь, когда Андрея пытались убить, никаких трупов, никаких подходящих ранений не проходило. Валерий Михайлович испытал облегчение. Теперь оставалось только ждать ответов на кое-какие запросы, и когда они пришли, Валерий Михайлович присвистнул: два случая с осквернением могил и похищением тел погибших бойцов кое о чем ему говорили. Дело обещало быть интересным, и в воздухе заплавали звездочки. Андрею он решил пока ничего не говорить.

АЛЬТРУИЗМ

Не откладывая дела в долгий ящик, Валерий Михайлович созвонился со своим давнишним приятелем, Петром, с которым когда-то они начинали вместе участковыми. Валерий Михайлович пошел дальше, а Петр так и остался на своем месте, но на жизнь не жаловался и вперед не рвался. Семьями они тесно не дружили (жена Валерия Михайловича не любила принимать гостей, да и не умела), но по делам, бывало, перезванивались, часто выручая друг друга в сложных или щекотливых ситуациях.

— Ни-ни-ни… Мне больше не наливай. Я еще не в форме. Погожу пока, — отказался от водочки Валерий Михайлович.

— Тогда давай, налегай, грибочки-то накладывай… — потчевал Петр своего друга. — Летом под Вышний Волочок ездили, к теще в деревню. Ох же там и грибов, я тебе доложу! Веришь? Собирали только шляпки от белых… Какие же там места, ну какие там места! Идешь, смотришь — белый. Средний такой, крепенький. Без единого изъяна. Шляпку срежешь — и в корзину. А краем глаза видишь — еще два стоят, такие же….

— Ты мне такого даже не рассказывай, очень я до грибов жадный!

— А чего тебе рассказывать, в следующий раз собирайся с нами.

— До следующего раза дожить еще надо… Но, будем живы-здоровы, чего бы не поехать. Слушай. Дело у меня есть к тебе.

— Давай. Чем могу, как говорится.

— У меня в больнице лежал один мужик, парень скорее… Ну, то есть он до сих пор там лежит. Истыкали его осенью ножом, избили и бросили помирать в лесочке…

— Обычное дело… Бутылку небось не поделили…

— Чего не поделили — выясним еще. На его счастье, у собаки понос приключился…

— Какой еще понос?!

— Мужик-собачник из соседних домов выводил собаку свою ночью. Ее понос прохватил. Собака его и нашла. Вызвали милицию, «Скорую»… Ну, его в больнице слепили кое-как, сшили… В общем, выжил он чудом. Только все молчал, так что сначала ни имени, ни фамилии его не знали. А пока то да се, зима. Куда его на мороз выставлять-то? Продержали до весны. Одним словом, прижился он в больнице этой, где я лежал. Прижился, стал кое в чем по мелочи помогать, судна выносить, иной раз с тяжелыми посидит ночь-другую. И все молчком. Но безотказный, чего ни попросишь, все сделает, да как-то ловко и с готовностью.

— Это он с тобой тогда сидел?

— Он, Петя. Честно тебе сказать, он меня и выходил. Ну врачи там, уколы, конечно, да… Но ночью как начну в яму проваливаться и все думаю, в этот раз не выберусь… А он как чувствует… То тронет меня, то укроет получше, то подушку поправит, короче, каждый раз с того света меня возвращал…

— Да-a, дела, не приведи господь…

— Потом попривык он ко мне, стал кое-что вспоминать. — Валерий Михайлович решил для начала выдать упрощенную версию. — Дворником он работал. Пока в больнице безымянным лежал, его со счетов-то и списали. Документы я выдернул, но обратно на работу его не возьмут. Там уже другие работают. Некуда его селить. Ну так вот, хочу я, Петя, отблагодарить его за все.

— Это дело благородное.

— Нет ли у тебя чего на примете, чтобы парня пристроить?

Петя подумал немного, прикинул и сказал:

— Есть у меня на примете одно местечко. Мы там хотим одно дело замутить…

— Надеюсь, не криминал? — хохотнул Валерий Михайлович.

— Да упаси бог. Наоборот. Частное охранное предприятие задумали. В двух словах вот как все обстоит. Люди надежные подобрались, набрали кавказских овчарок-отказников.

— Это как?

— Да вот заводят детишкам мусю-пусю лохматую, а через год получают кобелину под сто килограммов, который своих хозяев ни в грош не ставит. Но охранник по рождению.

— Что да, то да. Знаю.

— Вот мы таких насобирали. Днем собаки в вольерах сидят, а на ночь мы их на объекты развозим. Ну, то есть не мы, конечно. Я скорее финансово и идейно участвую в этом деле. Где с нашим человеком, а где просто оставляем до утра. А если его туда сторожем определить? Будет кормить их, присматривать, в вольерах убирать. А там, глядишь, нам удастся кусок территории прихватизировать. Работаем уже в этом направлении.

— А где же он там жить будет?

— Жить там есть где. Хибару нам за ненадобностью в аренду за гроши отдали, бывший «красный уголок». Там его и поселим. Печка есть, вода есть, мебелишка кое-какая. Читать будет. Библиотека там брошенная. Даже сортир есть. Заметь: работающий.

— А от меня что нужно?

— Да ничего не нужно. Привезешь его туда — вот и всех делов. Там и жить будет.

— А прописка? Что с пропиской?

— С пропиской? С этим сложнее. Есть у меня один человечек. Только…

— Только — что?

— Москва все-таки, сам понимаешь. Это стоит…

Петр задумался. Компьютер в голове загудел и вдруг выдал совершенно неожиданную комбинацию. Он, Петр, с подачи Валерки, прописывает парня на подселение к одному алкашу в двухкомнатную малогабаритку в пятиэтажку под снос. Андрей получает однокомнатную квартиру где-нибудь в приличном доме (это уж он, Петр, сделает). Но на кой ему эта квартира, если он будет жить в другом месте? Ни на кой. Будет он жить себе, поживать в хибаре, при собаках. А квартиру — квартиру Петр начнет сдавать. И, главное, все, ну почти все чисто. Если прижмут — а вот он, Андрей, работает там-то и там-то, а квартиру сдает. Будем и ему чуток отстегивать. А Валера никогда в долгу не остается.

— Слушай, Михалыч, только для тебя. Сделаю. Только вот что. Пусть-ка его из больницы выписывают через месячишко, не раньше. Ты там поговори с кем надо. Ну и посодействуй, чем сможешь. В смысле с пропиской.

— Понял, Петя. Без проблем. А уж за мной не заржавеет. Ты меня знаешь.

Через месяц Андрей поселился в двухэтажном давно не ремонтировавшемся особнячке, когда-то «красном уголке» бывшей станции юннатов на окраине Москвы. И, как было задумано, официально подселили его в двухкомнатную коммуналку в хрущевке под снос, да и вскоре ее снесли. И оказался наконец Андрей прописанным в однокомнатной квартире.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. СТАНЦИЯ ЮННАТОВ. ЛЕТО 1996 г.

По сравнению с нынешним жильем его бывшая дворницкая коммуналка казалась раем, хотя здесь тоже были свои преимущества. Во-первых, теперь он был предоставлен сам себе, сам себе голова и хозяин. Нет, неправда. «Во-первых» было другое: чувство безопасности, защищенности и оторванности от внешнего мира, а все остальное было «во-вторых». Свой скарб у Валентины он забирать не стал: Валерий Михайлович строго-настрого приказал ему там не появляться. Кое-какая посуда, одеяло, подушка остались от прежних времен — видимо, уже до него в «уголке» кто-то жил, какой-нибудь очередной сторож или еще кто. С выписанных ему на первое время денег, так называемых «подъемных», Андрей приобрел на ближайшем развале постельное белье и кое-какую одежду. Кроме того, ему выдали что-то типа формы и обещали к зиме тулуп, валенки и шапку.

Было уже тепло, впереди целое лето и полно свободного времени. Перво-наперво он стал разгребать завалы барахла, в коем оказалось немало полезных для него вещей: разнокалиберные куски оргалита, рулоны ватмана, пожелтевшего по краям и углам, несколько папок с разного рода бумагой, две коробки с подсохшей гуашью, целую и распечатанную, длиннющую коробку с масляными красками, набор цветных карандашей, плакатные перья, кисточки (правда, уже потрепанные и вряд ли пригодные, но Андрей не стал их выбрасывать). Нашел еще один рулон со старыми стенгазетами и тоже не стал их выбрасывать.

На втором этаже была расположена небольшая библиотека, половину книг которой составляла политическая и сельскохозяйственная литература, но была и художественная, в основном — классика. Это тоже радовало. Теперь можно было восполнить свои пробелы. Он очистил огромный дубовый, явно сталинских времен, письменный стол, покрытый побитым зеленым сукном, кое-где закапанным чернилами, отмыл тех же времен кожаные диван и кресло, придвинул их поближе к письменному столу. Аккуратно разложил на столе бумагу, краски, карандаши, кисточки, — и так ему захотелось засесть рисовать, так много захотелось сделать, что он почувствовал себя почти счастливым.

Несколько дней на задворках станции три дюжих мужика сурового вида мастерили вольеры. Перекусить и отдохнуть они приходили к Андрею, и он для этой цели выделил им огромную прихожую, ныне приспособленную для кухни. Мужики пошуровали по соседним полуразвалившимся строениям и притащили оттуда переломанные стулья, еще один столик, какую-то посуду… Стулья тут же починили, благо инструменты были при них.

— В хозяйстве все пригодится.

Вскоре завезли огромные промышленные кастрюли, половники и железные прямоугольные миски, несколько мешков с опилками, шланги, мешки с сухим собачьим кормом, а через пару-тройку дней начали завозить самих собак. Кто знает, что такое кобели кавказской овчарки, тот понимает, что собаками они могут считаться только по чисто внешним признакам. Огромные, лохматые, непримиримо-злобные звери, они постепенно заселяли вольеры, и Андрей никак не мог взять в толк, как мужики могут иметь с ними какое-то дело, если ходить мимо них и то было страшно.

Некоторых собак довольно быстро развезли по объектам, других увозили вечером и возвращали утром. Пока их не было, Андрей чистил вольеры, подсыпал свежие опилки. Чтобы кормить их, требовалось немалое мужество. В то время, как он выдвигал очередную миску, засыпал корм и задвигал ее обратно или же шлангом наливал воду, все собачье население с яростным лаем кидалось на сетки, пытаясь разгрызть ее зубами, и Андрей ни на секунду не сомневался в том, что если кто-нибудь из них вырвется на волю, то с жизнью придется распрощаться. Разговаривать с ними, орать на них или давать команды было бесполезно. Они точно знали, кого нужно слушаться, а кого можно не принимать в расчет.

Дело в охранном предприятии, видимо, пошло хорошо. Наняли еще народу, завезли еще одну небольшую партию собак, в том числе и двух сук, одна из которых оказалась беременной и через месяц родила девять щенков. К сентябрю их продали на ура, взяли еще пару сук, пристроили к общему вольеру детскую площадку и стали собирать по нерадивым хозяевам пометы — засидевшихся в московских малогабаритках щенков, рахитичных, заглищенных, оголодавших. Их приводили в божеский вид, откармливали, давали витамины, прививали и продавали. Работы Андрею прибавилось, но и платить стали побольше.

Летом он пробовал рисовать то акварелью, то маслом, и, наконец, отдал последнему предпочтение. Ему захотелось купить мольберт и еще кое-что по мелочи, но он все еще не решался делать вылазки в город.

Однажды, глянув в мутное зеркало, Андрей не узнал себя: за неимением бритвы он с самого начала своего житья на станции просто махнул на это дело рукой, оброс, загорел, и в своей летней камуфляжной форме и в черных очках походил на кого угодно, только не на Андрея Блаженного былых времен. Посему в воскресенье, сделав все свои дела, он решился по старой памяти отправиться на «Октябрьскую», где когда-то был художественный салон. Салон был закрыт то ли на учет, то ли на переделку. Он в нерешительности постоял у закрытых дверей, а потом решил двинуться на Крымский Вал, где обреталось нынешнее братство художников со своими произведениями, предназначенными на продажу. Долго ходил по рядам, присматривался, прислушивался… С непривычки, устав от большого количества народу и обилия картин, уехал домой.

Ему очень захотелось написать что-то серьезное, такое, что можно было бы вот так же выставить на продажу и посмотреть, как оценят его картины, купят ли, за сколько… Все, что у него было в прошлой дворницкой жизни — законченные акварели, почти законченные работы маслом, наброски, эскизы, — в благородном порыве благоустройства и наведения чистоты снесла на помойку его соседка Валентина. Он пересмотрел то, что было уже сделано, и не нашел ничего, что сгодилось бы для этой цели. Все недоделано, не доведено до конца, нужно было еще работать и работать, ну и, конечно, хотелось нормальных кисточек, красок и много чего еще, что было необходимо для занятий живописью.

Со следующей получки он купил себе хорошие кисти и совершено разорился на красках. Ни с чем не сравнимая, неповторимая смесь запахов свежеструганого дерева, холстов, красок, растворителей, витавшая в салоне-магазине, на несколько счастливых мгновений вернула его в детство, во времена кружка рисования. Глаза разбегались: с давно известными ему названиями красок теперь соседствовали какие-то новые, экзотические, видимо, как раз те, которые, по слухам, раньше продавались только членам Союза художников, да и то по спискам. Теперь они лежали свободно: бери и твори… Ему хотелось купить все, что было в наличии: и красный кадмий, и ртутную киноварь, зеленый кобальт, волконскоид, изумрудную зелень, кобальт синий и фиолетовый, ультрамарин, красные охры, желтые марсы, желтый кадмий, жженую сиенну… Андрей жадничал и никак не мог остановиться. А денег было не так чтобы уж очень густо. Он откладывал синий кобальт и брал цинковые белила, откладывал белила и брал ультрамарин… В конце концов, взяв себя в руки, он выбрал самое необходимое. О мольберте речь уже не шла, хватило бы на холст да на грунт… Но он был счастлив. Теперь можно было начинать.

Но одно дело — делать мимоходом, под настроение, наброски, и совсем другое — серьезно взяться за картину. Вдруг оказалось, что давно лелеемые им сюжеты как-то устарели, поблекли и больше его не интересуют. Попробовал нарисовать по памяти маму. Она получилась хорошо, но лицо у нее было таким скорбным и укоряющим, что сжималось сердце. Он снял со стены в библиотеке богатую рамку с портретом устаревшего политического деятеля, выдворил его оттуда, вставил мамин портрет и только тогда понял, что у него не осталось ни единой ее фотографии. Ни одного их совместного снимка. Ничего не осталось на память… Была бы хоть одна какая-нибудь ее вещь, хоть старая шкатулочка с нитками, иголками и какими-то мелкими вещицами… «Как будто и вправду наша семья за что-то проклята… Бабушка с дедушкой, отец, мама… теперь вот я… Кто в роду совершил страшный грех, что вот уже третье поколение мыкается, мается на этой земле… А может быть, и не третье… Может быть, седьмое, последнее… Я один остался. Последний». И тут он почему-то вспомнил, как, выходя из магазина, чуть не столкнулся со старухой, которая тащила за руку упирающуюся маленькую ненормальную девочку. Старуха была вульгарно одета и вульгарно же, не по возрасту, накрашена. У нее были злые, сильно подведенные черным карандашом глаза, узкая и длинная щель рта, дорисованная до сердечка помадой. Косенькая слюнявая большеголовая девочка — совершенно жалкое создание — упиралась, плакала и все время повторяла «Босю… Босю…». Андрей взял лист, прикрепил его кнопками к фанере и начал делать наброски будущей картины, которую для себя так и назвал: «Седьмое колено».

ВАЛЕРИЙ МИХАЙЛОВИЧ. СЛЕД

Пару-тройку раз к нему приезжал Валерий Михайлович, теперь уже полковник, с кучей провизии, домашними пирогами, хорошим чаем, опять и опять расспрашивая его все о том же, и был чем-то очень доволен.

Летом 1997 года он наведался еще раз и рассказал страшную историю.

— О чем тебе говорят фамилии: Владимир Головко и Александр Забродин?

— Я с ними в Афгане служил.

— Подумай хорошенько: что их может объединять?

Андрей задумался, глаза его сузились.

— Что может их объединять? Только одно: оба они погибли в одном бою. А что? Что-то случилось?

— Случилось. Даже не знаю, как тебе об этом сказать.

— Рассказывайте, как есть.

Валерий Михайлович закурил. Закурил и Андрей.

— Только ты это, спокойно… Кто-то вскрыл могилу Головко. Сначала никто ничего не заметил. Могила и могила… Пошли дожди, земля просела, и родственники увидели, что оттуда торчит угол ящика из-под овощей. Заподозрили неладное, вызвали милицию, милиция разрыла яму. Действительно, там оказались ящики. Их вынули, но гроба не нашли. Тело так и пропало. А следующей весной, тоже в Смоленской области (может, ты помнишь, что Головко был со Смоленщины?) в одном из дачных поселков дачники обнаружили, что кто-то что-то копал на их участке. Испугались, мало ли бандиты какие труп подбросили… Тоже вызвали милицию, разрыли подозрительное место — и точно: обнаружили там гроб с трупом. Возникли подозрения, что это, возможно, связано с осенним делом. Визуально опознать, конечно, было невозможно, да и нельзя было мать терзать, но после экспертизы подтвердилось, что это труп Головко. По зубам определили и по сломанной руке: остались рентгеновские снимки. Похоронили еще раз. Открыли уголовное дело, да без толку. Мать Головко, когда в себя немножко пришла, написала кое-кому из сослуживцев сына покойного, тем, чей адрес знала, что так, мол, и так… Ну и телеграф заработал. А этим летом брат Александра Забродина, который из-под Ярославля, съездил на кладбище крест поправить и оградку подкрасить, и показалось ему, что земля какая-то не такая, рыхлая, и нет посаженных цветов и травки. Он заподозрил неладное, матери ни слова не сказал, тут же пошел в милицию. Раскопали — гроба нет. Завели дело, начали поиски. И нашли. Случайно. И гроб, и останки нашли. На ярославской городской свалке. Она там как раз недалеко, относительно недалеко, от кладбища. Брат сам опознал.

Похолодевший Андрей слушал молча.

— Вот такие дела, брат. Есть у меня кое-какие соображения, следим кое за кем, но пока безрезультатно. А ты, знаешь, по городу меньше гуляй. До магазина и обратно. Через жильцов твоих Савельев на тебя не выйдет… Сдавал им квартиру другой дядька… Он тобой представился. Так что если тебя будут разыскивать через адресный стол или по базе данных, выйдут на них, а потом уже на него, а уж он-то свое не упустит. Но ты все-таки поосторожней… И еще: тут покрутится возле тебя один парнишка, так это свой. Белесый такой, небольшого росточка… А если вдруг что-то подозрительное заметишь, звони вот по этому телефону, — Валерий Михайлович протянул Андрею листок с номером телефона, — скажешь любому, кто подойдет, что ты по делу о гробокопателях, и все ему расскажешь. Да, и еще. Парнишка этот занесет тебе бумаги. Я в них изложу все, что ты мне рассказал, а ты подпишешь: с моих слов изложено верно, мною прочитано, ну и так далее. Он тебе подскажет. Мне это нужно для официального расследования. Да, и заявление от тебя. Это дело будет под моим контролем. Меня, кстати, повысили, — и Валерий Михайлович довольно улыбнулся.

Рассказанное Валерием Михайловичем ужасными картинами стояло перед глазами и отравляло жизнь. Валерий Михайлович пытался связать произошедшее с Савельевым, но, сколько Андрей ни думал, связующего звена так и не находил.

Отпустившая было война опять ворвалась в его жизнь.

Выпал снег. Обещанного зимнего обмундирования Андрей так и не дождался, а он был слишком деликатным, чтобы напоминать о своих нуждах. Пришлось выбраться на толкучку и купить себе куртку, зимнюю обувь, свитер, шапку… Брал, что побольше размером и подешевле, примерял только сапоги, а остальное — на глаз. Главное, чтобы побыстрее и чтобы было теплое.

Зимой работы было много, а света мало, но ему писалось… «Седьмое колено» было закончено, и начата еще одна картина — «Добро и зло»: на темно-синем ковре — малыши-тройняшки. Один держит в ручонке голубой мячик, второй пытается этот мячик отнять. Третий сидит и за ними наблюдает.

Когда свет уходил, Андрей садился читать и испытывал потрясение за потрясением. Оказалось, что замусоленный в школе «Евгений Онегин» — вещь чарующая, потрясающая, блестящая, искрометная, полная тонкого юмора и изумительных наблюдений, а у Чехова, помимо юмористических рассказов и набивших оскомину пьес, есть совершенно удивительные, глубокие, серьезные рассказы и повести, гениальные своим психоанализом… «Войну и мир» он прочитал взахлеб, и, закрыв вторую книгу, тут же взял первую и начал читать заново, по второму разу. Он открыл для себя Пушкина-прозаика — и опять был потрясен до глубины души. Тот же эффект произвели ненавистные ранее Гоголь и Достоевский… Он опять, как это было в детстве, уходил в книги и жил в них, создавая для себя иную реальность, отличную от имевшейся в наличии, и это помогало держаться.

Перед Новым годом его опять навестил Валерий Михайлович, навез ему гостинцев, даже бутылку шампанского. Новостей никаких не было.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ПОМОЙКИ. 1998–1999 г.

Андрей на станции прижился, привык к собакам и полюбил щенков. Ему нравилось приходить к ним утром с ведром корма, смотреть, как они самозабвенно насыщаются, а потом затевают сумасшедшую кутерьму, в разгар которой он неожиданно хлопал в ладоши и кричал:

— Команда, чужой! Кто там?

Лохматая забавная «команда» моментально рассыпалась, грамотно становилась полукругом, поджимала под брошки хвосты, дыбила шерсть на загривках и начинала тявкать. Функция охраны явно была у них в генах.

В каждом помете всегда был главный щенок, Андрей называл его «паханом». Когда накладывали еду в общую миску, он первым прорывался к корму и, злобно рыча, ел. Остальные, поскуливая и повизгивая, ждали, пока он насытится. Того, кто пытался составить ему конкуренцию или хитростью пробиться к заветной миске, пахан бил нещадно. Потом наступал какой-то момент, известный им одним, когда было понятно, что главный уже сыт, и все кидались есть. Он еще что-то подъедал, но уже не возражал против участия в пиршестве остальных. Наевшись до «не могу больше», он, качаясь, уходил.

Если в помете был слабый щенок, Андрей докармливал его отдельно, а так старался никого не выделять и ни к кому не привязываться, потому что каждого щенка ждал свой хозяин. Но все равно расставаться с ними было тяжело, особенно с последним.

Когда приходили покупатели, стайка щенков точно знала, чей нынче подошел черед продаваться. Все держались сдержанно и независимо, а тот, кто должен был сегодня обрести хозяев, выкладывался по полной программе: он бегал быстрее всех, злился страшнее всех, охранял лучше всех, и, как правило, брали именно его.

Андрей часто мечтал о том, как он, когда все устаканится и начнется какая-то нормальная жизнь, обязательно возьмет себе щенка-кавказца — при мысли об этом сердце сладко сжималось, потом отпускало, и в груди разливалось тепло. Надо только подождать, потерпеть еще немного… Все это временно, все плохое когда-то заканчивается… Не может же так быть, чтобы его мытарства не имели конца… Он хочет просто жить, писать, он никому не мешает, ничего особенного для себя не просит… Ему мало надо… Но что можно сделать, чтобы выбраться из этого болота? Устроиться на работу? Куда? На завод? В КБ чертежником? Но деньги он и здесь получает… Вряд ли ему там будут платить больше. Да ему больше и не надо… И так хватает… Надо писать…

Летом Андрей почувствовал, что совершил прорыв. Рука стала уверенной, смелой, и каждая картина передавала именно то, что было задумано. Он писал и писал, он был счастлив и не замечал маленьких серых перемен, и поэтому реальность, немилосердная и неумолимая, предстала перед ним неожиданно и не дала ему выбора: охранное предприятие развалилось, практически весь народ разбежался, и остались только пара энтузиастов и собаки. Энтузиасты приходили два раза в неделю, а то и реже, и приносили мешки с сухарями, остатки какой-то еды, варили на кухне затхлые крупы и вонючие потроха… Собаки стали голодать. А тут еще под зиму ощенилась сука. Щенков планировали продать и хоть что-то заработать на прокорм, но она в первую же неделю передавила половину помета, потом ударили морозы, захирели и погибли еще два щенка, а потом еще один. На суку нашелся покупатель, и ее увезли. Оставшегося в одиночестве малыша, которому было чуть больше двух недель, Андрей взял к себе в дом. Теперь у него был Герат.

Сначала Андрей обустроил ему место в темном, защищенном от сквозняков углу, но в первую же ночь Герат перебрался жить на драные тапочки хозяина, и если вдруг за окном слышал подозрительные звуки, поднимал еще качающуюся головенку и угрожающе рычал. Зрелище, конечно, было уморительным, но звучавшие в рыке нотки вызывали уважение. Пришлось перетащить подстилку к кровати.

Андрей покупал для него молоко, варил манную кашу, добавлял туда сливочного маслица, иногда яйцо, ставил миску и умильно наблюдал, как щенок ест, мелко тряся хвостиком. Поев, Герат ковылял на газетку и аккуратно посередине оставлял лужицу. Он вообще был аккуратистом и ни разу не сделал ничего мимо газетки.

Забрали и увезли двух кобелей, как потом оказалось, на бои. Но все равно оставалось еще одиннадцать собак, плюс шесть так и не реализованных полугодовалых, явно не чистопородных щенков. Всех их надо было чем-то кормить. На затяжные и морозные новогодние праздники энтузиасты и вовсе пропали. Андрей попытался походить по местным ресторанчикам, кафешкам и забегаловкам в поисках остатков еды, но его отовсюду гнали как хозяева, так и промышляющие там бомжи.

Деньги с квартиры, выданные на полгода вперед, незаметно разошлись еще осенью. Делать было нечего: вооружившись пакетами и найденной лыжной палкой, Андрей пошел по помойкам. Сутулясь, пряча от прохожих глаза, он обходил бак за баком, с каждым разом расширяя крут своих поисков. Он изучил расписание мусоровозок и старался успеть либо до их приезда, либо уже ждать, пока баки основательно пополнятся. И так каждый день, независимо от погоды, от своего собственного состояния…

Иногда ему везло и он находил возле мусорных баков пакеты с кусками хлеба, засохшего сыра, пачками просроченного творога, обрезками колбасы, несколькими осклизлыми сосисками. Иногда выставляли засоренную жучками муку или рис… А так, в основном, он рылся в помойках и все, что было мало-мальски съедобным, складывал в мешки. Грязный, обросший, провонявший, он нес домой драгоценную ношу, перебирал ее, оставляя для Герата что посвежее, остальное же варил и, остудив, шел кормить собак. Собаки ждали, и, услышав стук двери, от нетерпения поднимали лай и вой. Молодняк на детской площадке дрался за каждый кусок не на жизнь, а на смерть. Они были все искусанные, израненные, кто хромал, у кого гноилось ухо…

Однажды утром, в самые морозы, Андрей нашел самого непримиримого, самого злобного кобеля — помесь кавказской овчарки с немецкой — неподвижно лежащим в своем вольере. Такой грозный в жизни, он лежал жалким ворохом облезлой шерсти на снегу и его мертвые глаза тускло смотрели куда-то вдаль. Андрей заплакал. Даже не заплакал. Он зарыдал. Он плакал по этому кобелю, с его дурацкой и никчемной судьбой, по себе, потерявшему человеческий облик, никому не нужному, живущему вместе с этими собаками на подаянии с помоек, по умершей матери, по погибшим товарищам, беззащитным в своей смерти. И, вторя его рыданиям, сначала завыл, гортанно и страшно, один пес, вслед ему другой, а затем завыли все…

Денег не было давно, и Андрею приходилось выискивать в пакетах что-то и для себя. В первый раз это было ужасно, но есть хотелось так, что было не до брезгливости. Иногда они с Гератом по несколько дней сидели на сухарях и воде. Надо было что-то предпринимать.

Как-то в субботу он взял несколько своих картин и отправился с ними на вернисаж. Ему удалось договориться с одним мужиком, и тот взял их на реализацию. В воскресенье, во второй половине дня Андрей опять съездил на вернисаж и, к своему удивлению, получил семьсот рублей за четыре проданных картины. Деньги были огромные. Он закупил для собак почти двадцать килограмм куриных лап и дешевых круп, ливерной колбасы для себя и Герата и, счастливый нагруженный продуктами, поехал домой.

Вскоре ему опять повезло: он нашел около баков огромный мешок с одеждой и притащил его домой. В основном там были очень приличные детские и женские вещи, но на самом дне лежали вполне пригодные для носки мужские джинсы, светлый бежевый костюм-тройка и куртка. За подкладкой пиджака позвякивала мелочь. Через дырявый карман Андрей засунул туда руку и, помимо мелочи, нащупал две бумажки. Это были пятисотка и тысячная купюра. На эти деньги можно было продержаться еще какое-то время.

Он стал периодически ездить на Крымский Вал. Хотя картины продавались плохо, но все же слабый приток денег позволял ему хоть как-то существовать. К тому же озверевший молодняк умудрился прокопать под сеткой лаз и теперь был на самообеспечении: сытые и довольные, они возвращались в вольер только на ночевку, а весной, образовав стаю, ушли навсегда.

ЖЕРАР. ПЕРВЫЙ ВИЗИТ В РОССИЮ

Однажды хозяйка дома, куда Жерар был приглашен, угощала гостей рассказами о своей туристической поездке в Россию. Помимо непременных фотографий Красной площади, Новодевичьего монастыря и Ленинских гор, было несколько интересных снимков, сделанных на Крымском Валу. Жерар не стал задавать вопросов, а решил на досуге обо всем хорошенько поразмыслить. Россия представлялась ему огромной навозной кучей, в которой, если хорошенько порыться, можно отыскать горсточку жемчужных зерен. Чем больше он думал, тем реальнее ему представлялся план по открытию никому пока не известных талантливых художников, на которых можно значительно заработать. Жерар произвел интернет-рекогносцировку, прошерстил свою картотеку, повидался с некоторыми из своих многочисленных знакомых, осторожно и ненавязчиво наводя разговор на интересующие его темы, и, заручившись рекомендательными письмами, ранней весной оказался в Москве.

Что и говорить, вернисаж его не впечатлил. Более того, он его страшно разочаровал. Были, правда, неплохие пейзажи, возможное приобретение которых он решил отложить на последние выходные. Жерар походил по частным студиям, но и там ни за что не зацепился, хотя и прикупил по дешевке несколько весьма спорных картин, скорее даже не с целью будущей наживы, но чтобы произвести приятное многообещающее впечатление.

Ему постоянно рассказывали о каких-то гениальных художниках, пишущих шедевры, таскали по студиям-чердакам и студиям-подвалам, но когда он видел очередные фэнтези с драконами, единорогами и сексапилками-барби в коже или ню, никуда не годные перепевы Констебля, Дали, Гогена и иже с ними, прилагал немалые усилия, чтобы «держать лицо».

Все складывалось очень плохо. Время быстро уходило, а дело пробуксовывало. В отвратительном настроении, с бутылкой дорогущей водки в фирменном пакете и роскошным букетом цветов, Жерар шел по центру, разыскивая нужный дом очередного непризнанного таланта. Для себя он решил, что это будет его последний визит в чью-либо студию. Собственно, он и не рассчитывал найти там что-то интересное, тем более что хозяин баловался абстракцией и коллажами. Жерар коллажей не признавал, а уж на талантливую абстракцию даже и не надеялся. Но планов у него на вечер никаких не было, а ему сказали, что художник хорошо принимает. Кроме того, мало ли с кем он там может пересечься… Ребята, давшие наводку, настоятельно порекомендовали ему обратить внимание на картину, висевшую в гостиной. Картина называлась «Жопа моей жены» и, как говорили, на это стоило посмотреть. Жерар спросил:

— А эта картина — тоже коллаж? — и лукаво улыбнулся.

Шутка была оценена. Под дружный хохот и развитие темы кто-то, давясь от смеха, еле выдохнул:

— Нет, это натура…

Жерара действительно приняли очень хорошо. Он осмотрел работы, задал подходящие вопросы и изо всех сил старался не выдать скуки. Особенно долго он простоял у картины «Жатва»: на заднем плане, вдалеке, где поле еще не было убрано, шел комбайн, на переднем плане довольно неплохо была выписана грязная стерня, из которой слева за рамки вылезал тощий пучок настоящих, довольно потрепанных колосьев. Справа же в краску были вляпаны несколько разнокалиберных гаек и болтов, и на лохматом шпагате свисал вниз небольшой гаечный ключ. Обнадежив своим вниманием хозяина, Жерар спросил, есть ли еще у него картины, и хозяин широким жестом пригласил его в гостиную. Все свободное пространство на стенах было увешано работами, но главным украшением комнаты был заставленный снедью стол. Жена хозяина пригласила всех сначала подкрепиться, а уже потом продолжить осмотр.

За столом оживленно болтали, как всегда не давая переводчику возможности поесть. Перед подачей горячего вышла какая-то минутная заминка, и гости остались за столом одни. Переводчик легонько тронул Жерара локтем и кивнул на стену за спиной Жерара.

— «Жопа моей жены» — прошептал он.

Жерар слегка повернулся и прямо за его правым плечом увидел огромную розово-молочную задницу в обрамлении полунамеков на подсвечники, игральные карты, веера, бокалы, тапочки… И в ту же самую секунду видимо кто-то открыл неисправный водопроводный кран, который издал оглушительные и совершенно неприличные звуки. Жерар с переводчиком застыли в ужасе, переглянулись, а потом, давясь, беззвучно захохотали. Когда хозяева вернулись в гостиную с полными подносами, они нашли гостей в исключительно благостном расположении духа. Жерару вдруг стало легко и хорошо, и он понял, что у него все получится. «Да-а, — думал он, посмеиваясь про себя, — вот тебе и Россия… Вот тебе и «Жопа моей жены»!»

В очередную субботу он решительно двинулся на вернисаж еще раз — и не пожалел. На разложенных на таявшем снегу газетах, привалившись к самодельному, кое-как сколоченному из необструганных деревянных планок стенду, стояли несколько кусков то ли картона, то ли еще бог знает чего, с картинами, на которые Жерар невольно обратил внимание. Похоже, это было то самое, ради чего он затеял свою поездку. Жерар демонстративно вяло оглядел все, имевшееся у продавца, отметив для себя, что тот продавал картины, по крайней мере, пяти разных художников. Это обстоятельство он и попросил переводчика выяснить. Красноносый продавец в тулупе и валенках, видимо, уже находившийся в хорошем подпитии, охотно объяснил, что верхние три картины — его, а остальные нет. Просто они с друзьями скооперировались и торгуют здесь по очереди. Жерар попросил рассказать об авторах, и тот опять-таки охотно поведал:

— Вот эти мои.

— Интересные… Это провинция?

— Нет, это пока еще сохранившиеся московские дворики. Знаете, они потихоньку исчезают, и скоро этим работам просто цены не будет. Вот эти написали двое моих друзей, мы вместе закончили Суриковское.

— А цветы чьи? Женщина?

— Как вы угадали? Цветы пишет жена моего брата, балуется…

— А эти, на снегу?

— А вот эти, нижние, приносит один то ли бомж, то ли сумасшедший.

— Бомж? Что такое «бомж»?

Продавец с переводчиком посовещались и нашли французский синоним: «клошар». Услышав знакомое слово, Жерар закивал головой:

— Понятно, клошар…

— Клошар… Мы берем у него из жалости. И знаете, самое интересное, что и такие тоже покупают. Цена на них копеечная… Кто сколько может себе позволить. Здесь вообще много таких не пойми каких…

— Сколько стоят ваши картины?

Продавец на мгновение задумался и, так как хорошо перевалило за полдень, решил скинуть цену. Он особо не надеялся, что иностранец что-нибудь купит, но шанс был, и если бы удалось толкнуть хотя бы одну, то со спокойной совестью можно было ехать домой, в тепло.

— Цена, считайте, только за холст и за краски… Каждая по восемьсот рублей.

Жерар выдержал неопределенную паузу, и продавец, махнув рукой, продолжил:

— Но вам отдам за… шестьсот… Можно сказать, себе в убыток. Старая Москва… Скоро вы таких картин и не найдете…

Жерар улыбнулся и полез за портмоне.

— Упакуйте мне, пожалуйста, вот эту и вот эту с церковью.

Работы не бог весть какие, но в качестве подарков и сувениров из перестроечной дикой России они были на уровне.

Продавец засуетился, доставая из рюкзака замятый пакет и обрывки бечевок, бережно сложил картины лицом к лицу и упаковал их.

— А знаете что, давайте, я возьму у вас вот эти цветы вашей родственницы. У меня рука легкая, пусть ей тоже будет удача, — и Жерар опять улыбнулся. — Сколько она стоит?

За крошечную картинку, на которой, впрочем, не без изящества был тщательно выписан букетик ноготков, много просить было уже неудобно, и сошлись на ста рублях. Картинка столь же бережно была отправлена к тем двум, уже упакованным. Жерар достал две тысячных купюры и протянул их продавцу. Тот взял деньги и полез сначала в левый карман, потом в правый… Похлопал себя по карманам в брюках… Потом, тяжело вздыхая, все-таки достал из одного некое потертое и потрепанное подобие бумажника и стал рыться в его многочисленных отделениях, набитых какими-то визитными карточками, клочками бумаг и еще чем-то и, наконец, извлек оттуда три десятки. Протянул их Жерару и продолжил поиски теперь уже в рюкзаке.

— Знаете, мне пришла в голову одна мысль, — сказал Жерар. — Сколько стоят все эти картины вашего нищего?

Продавец моментально смекнул что к чему и тут же выдвинул встречное предложение:

— Берите их все на сдачу. Они, конечно, не очень, в смысле, в плохом состоянии, но, честное слово, просто жалко человека…

Жерар понимающе кивнул и сказал:

— Идет.

Уже в номере Жерар вынул четыре картины из пакета, внимательно осмотрел их и расставил на диване. На обороте каждой было что-то написано. Он понял, что «Андрей Блаженный» — это фамилия, а дальше, видимо, название. Потрудившись с предусмотрительно взятым словарем, Жерар сумел навскидку перевести: «Преддверие», «Добро и зло», «Седьмое колено» и «Распять Христа». Картины тревожили, завораживали, притягивали и не отпускали… Это был культурный шок.

ЖЕРАР И ЛЮК

Жерар ясно понимал, что в одиночку ему не справиться. Вопрос был в том, с кем скооперироваться, с кем дальше делать дело. Взвешивая все «за» и «против», он перебирал в уме одну за другой картинные галереи, но никак не мог ни на ком остановиться. Один вариант вроде бы устраивал его почти во всем, но владелицей была женщина, а Жерар категорически не хотел иметь в компаньонах женщину, так как считал, что за спиной любой женщины всегда стоит тень мужчины — мужа ли, сына, любовника… А посему проще и надежнее иметь дело непосредственно с мужчиной.

В конце концов он решил обратиться к своему давнишнему знакомому, искусствоведу и страстному коллекционеру, склонному к авантюризму, с одной стороны, но, тем не менее, преуспевающему — с другой. Жерар пригласил его к себе, чего он практически никогда не делал, и Люк немедленно принял соглашение. За ужином нейтрально поговорили о том, о сем, потом закурили, и Люк, подумав про себя «Много не дам», сказал:

— Ну, давай, показывай. Или я теряю нюх?

Жерар улыбнулся, встал, открыл дверь в другую комнату и жестом пригласил его войти. На стене, грамотно подсвеченные и теперь уже в скромных, но удивительно подходящих рамках, висели четыре картины Андрея Блаженного. Люк моментально оценил должным образом увиденное, но еще долго щурился на них, переходил от одной к другой, давая себе, таким образом, время прикинуть, сколько Жерар запросит. Диапазона цены не было. Ясным было одно: их надо было перекупить. Люк и Жерар переглянулись и оба поняли, что темнить не имеет смысла.

— Сколько ты за них хочешь?

— Ты меня не так понял, Люк. Я тебе сейчас все расскажу. Эти картины пишет полусумасшедший нищий.

— Гении всегда полусумасшедшие…

— Не буду хитрить. Назови я тебе цену, за которую купил их, ты мне не поверишь. Считай, что забесплатно. Так вот о чем я думаю. Ты делаешь рекламу, создаешь ажиотаж. Не мне тебя учить, как это делается…

— И не учи…

— Я лечу в Москву еще раз и скупаю у него все, что имеется. Это мой план вкратце.

— Подожди, подожди, не горячись. А если у него больше ничего нет? Или он пишет одну картину раз в десять лет? А если ты его не найдешь? А если он уже умер с голоду? Это же Россия… А если он действительно сумасшедший? А если его перехватят? Если уже не… Уверяю тебя, это вопрос времени…

— Слушай, я все равно поеду. Я все узнаю, я найду его.

— Ехать в любом случае надо.

— Ты тоже так считаешь?

— Давай, сделаем так. Для начала снимки.

Они засиделись допоздна, строя планы, намечая сроки, подсчитывая приблизительные затраты и деля ожидаемую прибыль. Одно было ясно: до того момента, как Жерар вернется из своей второй поездки, никто ничего конкретного знать не должен.

Под эгидой искусствоведческой деятельности он уехал в Москву изучать портреты членов дворянских семей XVIII века.

ЖЕРАР. ВТОРОЙ ВИЗИТ В РОССИЮ

В первую же субботу Жерар в сопровождении переводчика наведался на Крымский Вал. Подходить к тому продавцу, у которого в прошлый свой приезд были куплены картины Андрея Блаженного, он не стал, потому что увидел, что картин Андрея у него нет. В воскресенье было то же самое. На следующие выходные история повторилась, но уже без переводчика: Жерар решил, что не стоит вмешивать в такие дела кого бы то ни было.

На этот раз Жерар обошел весь вернисаж на тот случай, если вдруг Андрей пристроил картины на продажу кому-то другому. На пятый свой выход он запаниковал. Время шло, а результата не было. Жерар в панике пытался присмотреть кого-нибудь еще. Он нашел очень, очень неплохие пейзажи, по настроению немного напоминающие Поленова, но тем не менее все-таки не подражание. Довольно дорогие по меркам вернисажа. Мешая французский, английский, немецкий и русский, помогая себе жестами, Жерар выяснил, что их писал пожилой художник, который практически в Москве не бывает. Жерар долго кружил вокруг них, уходил, возвращался, опять уходил, но все-таки, в конце концов, приобрел две картины, скорее для себя, нежели для коммерции. Через несколько лет он встретил пять его картин в подаренном ему каталоге частной коллекции Межрегионгаза и порадовался своему чутью и вкусу. Купленные картины так и остались в его коллекции навсегда. Но больше он так ни на что и не соблазнился.

Случается только то, что должно случиться. На шестые выходные Жерар, как всегда, пришел к самому открытию. Все теми же московскими двориками на этот раз торговала немолодая женщина. Побродив вокруг, но, однако, держа ее в поле зрения, он увидел, как к ней подошел высокий обросший мужчина, явно с картинами, обернутыми бумагой и перевязанными шпагатом. Они о чем-то переговорили, женщина кивнула, и мужчина, развязав веревки и сняв бумагу, протянул ей всего одну картонку. Женщина ее повертела, вышла из-за стойки и пристроила в самом низу все того же самодельного стенда. Беглого взгляда на картину было достаточно: это был Андрей Блаженный! Мужчина, сутулясь, пошел по направлению к метро. Жерар рванул за ним. Стараясь не потерять его в прибывающей толпе, но и не попасться на глаза, Жерар доехал до станции «ВДНХ». Далее мужчина продолжил путь на трамвае. Проехали несколько остановок и вышли. Справа тянулось какое-то серое здание то ли завода, то ли фабрики, а слева была зеленая зона, огороженная добротной кованой оградой. Вскоре ограда перешла в дырявую ржавую сетку-рабицу, потом в деревянный полуразвалившийся забор, который опять-таки перешел в кованую ограду. Народу не было, но мужчина шел, не оборачиваясь, и Жерару удалось довести его до открытых настежь ворот, от которых вглубь парка вела асфальтированная вполне приличная дорога, а вдалеке виднелось довольно большое двухэтажное здание. Справа, за деревьями, ничего не было видно, а слева стояли какие-то старые-престарые полуразрушенные двух- и одноэтажные постройки. К некоторым из них даже не были протоптаны тропинки, к другим вели тоненькие, едва заметные в пыльной траве ниточки, а к одному облезлому двухэтажному — так даже целая дорога. Мужчина подошел к шаткому крыльцу, достал из кармана ключи, открыл и снял навесной замок и вошел внутрь, даже не прикрыв за собой дверь. Теперь Жерар, по крайней мере, знал, где можно, минуя третьих лиц, найти Андрея Блаженного.

На обратном пути Жерар записал и название остановки, и номера трамваев, и количество остановок до метро, доехал до «Октябрьской» и пошел за картиной, но, к своему ужасу, обнаружил, что ее купили.

Тем же вечером Жерар тщательно изучил по карте место, в котором предположительно жил Андрей Блаженный, а на следующий день отправился туда с фотоаппаратом и пешком исходил окрестности вдоль и поперек и сделал массу фотографий.

ЖЕРАР И Г-Н ВОЛКОВ

На неделе он позвонил некоему господину Волкову, служащему на небольшой должности в мэрии, к которому у него было рекомендательное письмо от своего приятеля, занимавшего приблизительно такую же должность в Париже (собственно говоря, его приятель и Волков познакомились во время визита русской делегации во Францию и нашли свое знакомство весьма полезным для обеих сторон), и напросился в гости. Идти пришлось с переводчиком, другого выхода не было.

Жерар отобрал из привезенных с собой сувениров несколько наиболее значимых плюс бутылку хорошего вина и отправился с визитом.

Стоит ли описывать русское застолье для заморского гостя? Непременная икорка, красная и черная, рыбка красная и рыбка белая, душистая буженина, крошечные пирожки с грибами, маринованные грибочки и огурчики, салатики зеленые, салатики мясные и рыбные, и в завершение всего, когда казалось, что уже просто некуда больше есть, подали домашние пельмени из мяса трех сортов… Разнообразие, количество и качество спиртного поразило даже Жерара, так что его вино отнюдь не явилось украшением стола и затерялось где-то между коньяками и водками. А вот подарки очень пришлись по душе и хозяину, и хозяйке, не говоря уже о дочери, которая находилась в том прекрасном возрасте, когда родители уже начинают задумываться о ее замужестве. Последняя поглядывала на гостя весьма заинтересованно. Крепко выпивший, но не потерявший трезвости мысли папаша даже пару раз подумал: «А что? Почему бы и нет?»

Перед чаем хозяин увел гостей в кабинет хвастать своей коллекцией оружия. Общие темы были исчерпаны еще за столом, над оружием поохали и поахали, и Жерар решил, что настал подходящий момент.

— Господин Волков, у меня к вам есть две просьбы весьма деликатного свойства.

Господин Волков напрягся, но виду не подал. Он, конечно, ожидал чего-то подобного, и оно могло быть как неудобным, так и весьма интересным.

— Вернее даже, один вопрос и одна просьба, — продолжал Жерар.

— Слушаю вас.

— Видите ли, дочь наших друзей собирается выходить замуж за одного русского художника. В этом бы не было ничего настораживающего… Она сама — человек творческий, тем более с русскими корнями… Но, понимаете, жених довольно странный… Ее родители слишком мало что знают о нем, и совсем ничего о его семье, а то, что знают, их очень беспокоит. Он живет отшельником в какой-то парковой зоне, работает там непонятно кем. Работы его нигде не выставлялись, имени он не сделал. Но и это все переживаемо. Они страшно боятся, что он может оказаться наркоманом или связанным с какой-нибудь скомпрометировавшей себя организацией, или просто сумасшедшим… Он может быть женат, в конце концов, и просто морочит ей голову… Нет ли у вас возможности по официальным каналам получить о нем самые элементарные сведения? Я не могу это сделать по вполне понятным причинам, но если вдруг и для вас это составит хоть какую-то проблему или просто доставит неудобство, то моя просьба сейчас же автоматически аннулируется. В конце концов, это не я собираюсь жениться на девушке из неизвестной семьи и без определенного социального статуса. — И он обворожительно улыбнулся.

Жерар, обрисовывая ситуацию, умудрился на всякий случай дать понять, что, во-первых, он холост, и, во-вторых, не чужд матримониальных интересов, и понял, что оба пункта были приняты к сведению.

— Думаю, здесь нет ничего сверхсложного. Просто дайте мне его данные, и я постараюсь для вас все разузнать. Не обещаю точно, но сделаю все, что смогу. Я понимаю родителей этой девушки. У меня самого дочь на выданье.

— Как, у мадемуазель Ольги есть жених?! — удивленно воскликнул Жерар. — А я хотел просить вашего разрешения пригласить ее в театр… Я ведь в Москве практически никого не знаю…

— Ну, жениха у нее еще пока нет, так что почему бы вам и не сходить в театр… Давайте мне данные, сводите Олю в театр, после театра зайдете к нам и получите все, что можно будет на него накопать.

Жерар достал записную книжку, вырвал листок, очевидно, заготовленный заранее, и протянул его Волкову. Тот прочитал молча, поняв, что Жерар не хочет посвящать переводчика в тонкости своего деликатного дела, сложил и положил в карман. И переводчик, у которого также была дочь подходящего возраста и который очень хотел узнать, о ком же идет речь, так и остался ни с чем. Более того, Жерар для себя решил, что если ему еще придется приезжать в Москву, то он непременно возьмет себе другого переводчика. Этот уже и так слишком много знает.

— Так, а какая же вторая просьба?

— Видите ли, я тут на вернисаже купил несколько картин… Можно ли каким-то образом избежать сложностей на таможне?

— Ах, ну да, ну да, вы же искусствовед… Вообще-то это дело сложное, хлопотное, если идти официальным путем. Но у вас проблем не будет. Дайте мне дату вашего отъезда и рейс — вот и все. Я, конечно, не всемогущ, но кое-какие мелочи в моих силах, — самодовольно улыбнулся Волков.

— Говорят, вы зимой собираетесь в Париж?

— Ну, загадывать не будем, но планы такие есть.

— Буду просто счастлив отплатить вам за гостеприимство и помощь!

— Что же, будем надеяться, что это не последняя наша встреча.

К Олиному восторгу, Жерар за чаем очень галантно пригласил ее в Большой театр. Они договорились созвониться и расстались, полные ожиданий, он — своих, она — своих.

Честно говоря, г-ну Волкову первая просьба не очень понравилась, и поэтому прошерстили Андрея основательно, и его прошлое, и настоящее, но когда к Волкову поступили данные, он совершенно успокоился. Парень, бывший афганец, родственников не имел, не был женат, не имел высшего образования, не имел отношения к государственным тайнам, не был связан ни с бандитами, ни с какими бы то ни было подозрительными организациями, ни с госструктурами. Он официально работал сторожем на умирающей бывшей станции юннатов, был прописан в однушке, действительно рисовал и действительно как художника его никто не знал. Он не пил, не был наркоманом, и хотя вел себя не совсем адекватно, ходил по помойкам, ни с кем не общался, на учете в психдиспансере не состоял. Однако прохождение через Афган вполне объясняло странности поведения. Ничего криминального на парня не нашли, кроме того, что на него было совершено нападение хулиганов, и он здорово пострадал. Но и вполне естественным было беспокойство родителей невесты. Так что вся история в результате аккуратно укладывалась в рамки и казалась вполне правдоподобной. С Жерара были сняты практически все подозрения. Зайдя после театра к Волковым, он получил об Андрее Блаженном подробный отчет.

Проводить время с Олей ему понравилось, так что вечера были заполнены ворожбой ночной летней Москвы, пестрой толпой Арбата, кровавыми фонтанами Поклонной горы, открытыми кафешками, ресторанами… Для Оли все было просто волшебно и походило на начало сказки о принце. И только одно мучило бедную девочку: почему Жерар ее так ни разу и не поцеловал…

ЖЕРАР И ЛЮК

Попервоначалу Жерар и Люк собирались периодически ездить в Москву скупать картины Андрея Блаженного и перепродавать их во Франции. Но, во-первых, перевозка картин за границу — дело тонкое, а делать ставку на г-на Волкова не имело смысла, учитывая быстро меняющуюся обстановку в стране. Во-вторых, могло оказаться так, что Андрей был слишком плодовит, и тогда ценность одной отдельно взятой картины падала. Заключать с ним договор на предмет того, что они являются его единственными покупателями, было глупо, да и нереально, так как он не в себе, а потом это — Россия. Не уследишь. И вообще, он мог куда-нибудь уехать, пропасть, сгинуть…

Андрей Блаженный мог быть неплодовитым, писать одну картину в год-два. Как ее отлавливать?

Рано или поздно, но обязательно кто-нибудь его заприметит, если уже не заприметил…

Все эти соображения обсуждались, обмусоливались не по одному разу, но, в конце концов, просчитав все до мелочей, они оба, и Жерар, и Люк, пришли к выводу, что при правильной постановке дела можно быстро окупить первоначальные вложения, а дальше уже стричь купоны.

Стратегический план был таков. Молодая интересная незамужняя женщина, не очень умная, обязательно хорошо знающая русский язык, едет в Москву, знакомится с Андреем Блаженным, прикладывает требуемые усилия, женит его на себе и увозит во Францию. Желательно, она должна быть русского происхождения, обнищавшая, доведенная до крайности и отчаявшаяся, но не опустившаяся. На ее имя покупается в пригороде Парижа маленький домик, и открывается счет с некоторой пожизненной рентой. Она обязуется быть при Андрее всем: кухаркой, горничной, прачкой, экономкой (супружеский долг остается пока под вопросом). Андрею создаются все условия для работы: студия, холсты, краски, уход и присмотр. Они не должны никого принимать, ни заводить знакомств, никто не должен знать, где они живут. Вполне вероятно, что Андрей захочет посмотреть Париж, посетить музеи. Организовать, чтобы каждый его выход в мир проходил без эксцессов. Все права на распоряжение картинами уже имеющимися и теми, которые будут написаны, принадлежат Жерару и Люку. Последние делают ему имя, продают картины, и прибыль распределяется между Жераром и Люком в соответствии с ранней договоренностью. Андрей молод, при грамотном подходе к раскрутке можно сорвать бешеные деньги.

Эта идея, правда, не до конца оформившаяся, пришла Жерару в голову еще в Москве, когда он врал г-ну Волкову о грозящем неудачном замужестве дочери приятеля. В ней в принципе не было ничего невозможного, фантастического, и как вариант, она была высказана Люку. Потом они с Люком несчетное количество раз обсуждали ее, оттачивали детали, находили решения… Было несколько уязвимых мест, обойти которые никак не удавалось. Придумывались новые варианты, но они подразумевали вовлечение в аферу новых лиц, и, следовательно, либо можно было проморгать само дело, либо пришлось бы основательно делиться. Кроме того, предстояли весьма и весьма ощутимые расходы, которые если и были Люку по карману, то Жерара оставляли практически на нуле.

Вопросом номер один была консультация с Иоганном Хофером, прозванным за глаза Немцем, на самом деле выходцем из Австрии, крупнейшим экспертом по части современной живописи. Очень хотелось все-таки заручиться его положительной оценкой, потому что его слово было всегда окончательным и обжалованию не подлежало. Если он выносил приговор, то картины можно было выбрасывать на помойку: будущего у них не было. Показать же их Немцу означало выпустить джинна из бутылки. Однако же, если бы Немец был в их команде, то дальше можно было не беспокоиться. Вот только согласится ли он и, если да, то на какую долю будет претендовать?

— Боюсь, что нам без Немца не обойтись… — прагматичный и трезво смотрящий на вещи Люк вопросительно посмотрел на Жерара.

— Люк, ну давай еще раз… неужели ты не сможешь организовать шумиху сам? — не сдавался Жерар.

— Представь: я организовываю шумиху, как ты это называешь, а он одним словом перечеркивает все наши усилия… Он должен быть на нашей стороне… Как ни крути…

— Если он поймет, что мы задумали, то либо уничтожит нас, либо попросит много…

— А если его подключить потом, когда клиент будет уже здесь? — на самом деле у Люка крутилось в голове множество вариантов, включая и те, в которых Жерар не фигурировал вообще.

— Мы уже вложимся, а он упрется…

— Слушай, а что, если так… Мы идем к нему и рассказываем ему все, как есть, и просим войти в долю… Я имею в виду вложения с его стороны…

— Слушай, а почему бы ему тогда не провернуть все самому? С его авторитетом и связями мы ему не нужны, — Жерар выругался. — Люк, я именно поэтому с тобой, а не с ним.

— Черт… Но он же не знает, о ком идет речь… И тем не менее придется, видимо…

— А что, если мы свалим Немца? — расхрабрился Жерар.

— Свалим Немца? Это как же мы свалим Немца? — удивился Люк.

— А мы сделаем вот что. Через третьих лиц пустим слух, что с подачи Немца из России вывезены четыре шедевра современного автора. Никто точно не будет знать, ни кому удалось вывезти, ни имени автора картин. Что скоро их выставят в такой-то галерее, потом, что в другой… Что ходят слухи, что некое высокопоставленное лицо купило их для своей частной коллекции, и картины религиозного содержания, но неоднозначной трактовки никогда и нигде не буду выставляться в силу своего слишком сильного психологического воздействия на владельца.

— Имя надо озвучить. Иначе под нашу оркестровку может спеть кто-нибудь находчивый, — отрезвил его Люк.

Жерар задумался.

— Ты прав. Рискованно. Значит, озвучим имя. Тем лучше даже. Смотри: к Немцу пристает какой-нибудь якобы журналист и просит прокомментировать слухи о картинах Андрея Блаженного…

— Звонит по телефону…

— Да, это еще лучше. Звонит по телефону и просит прокомментировать слухи о четырех вывезенных картинах Андрея Блаженного. Немец его посылает, естественно, но имя он уже знает. Немец обязательно начнет аккуратно наводить справки через своих и выяснит, что картины прибыли с его подачи, так? — Жерар опять начал воодушевляться.

— Так.

— А дальше он попадает в глупейшее положение… Он должен понимать, что шумиха поднята неспроста и что картины вот-вот всплывут. Но не может же он охаять то, что еще не видел? Как он будет рассуждать? Если товар стоящий, то, по крайней мере, этот слух сработает на его репутацию. А если товар не стоящий…

— Но товар стоящий…

— Нет, он-то еще его не видел… Он не будет подписываться заочно… Черт, я запутался…

— Все правильно, он в глупейшем положении. А посему лучшее для него — затаиться и пока не делать никаких телодвижений. А то, что Немец затаился или темнит, — играет нам на руку. Я не хочу с ним делиться. Тут малой кровью не обойдешься.

— Найдешь кого-нибудь подходящего для телефонного звонка Немцу?

— Найду. Это я беру на себя. Теперь адвокат.

Это был вопрос номер два. Дурак им не был нужен, а умный мог начать выкручивать руки.

— Адвокат должен знать все. За исключением маленьких, не украшающих нас деталей.

— Да пусть знает. Слушай, Жерар, ничего криминального нет в нашем деле.

— А как мы будем объяснять сверхприбыли? Где ты видел такие комиссионные за посреднические услуги? Ты предлагаешь заняться еще и отмыванием денег?

— А почему бы и нет?

— Люк, давай все-таки сразу договоримся: все должно быть чистым. Нам нужен очень, очень хороший адвокат, и пусть о законности сделок голова болит у него. Да, придется ему платить. И с этим тоже ничего не поделаешь.

— Как-то все слишком шатко…

— Шатко… Жалеешь, что ввязался?

— Нет. Хочу денег. Хочу много денег.

— Так, ладно, адвокат. Ну что, Пьер или г-н Шабрие? У Пьера, конечно, голова светлая…

— Я тут думал, и вот что хочу тебе сказать по поводу адвоката. Может быть, у Пьера и светлая голова, зато г-н Шабрие уже весьма в возрасте. Понимаешь, о чем я? И опыт у него колоссальный… Понимаешь?

— А ты, пожалуй, прав… Стало быть, Шабрие. Когда его вводить?

Вопрос «когда?» был номером третьим. Время поджимало страшно. Было понятно, что картины Андрея кто-то покупал. Может быть, это были случайные покупатели, но могло быть и другое: конкуренты, причем находящиеся в более выигрышной позиции. Если кому-то во Франции пришла в голову идея с перехватом и последующим контролем Блаженного, то почему бы ей не прийти в голову кому-то в России? Опять же бюрократические проволочки, не говоря уже о времени, которое уйдет на то, чтобы уломать его жениться… Ведь кто знает, что у него в голове? До какой степени он не в себе?

Вопрос номер четыре касался женщины: дело было в том, что кандидатура была всего одна. Искать какую-то другую и обрабатывать ее было уже некогда. И еще неизвестно, как пойдет дело с уже имеющейся…

Все было настолько хрупко и шатко, начиная с предполагаемой будущей стоимости картин и кончая согласием художника жениться. И все это походило бы на абсолютно идиотскую аферу, если бы не четыре полотна, висящих у Жерара. Они смотрели на картины и понимали, что даже старый интриган Немец просто не посмеет не признать их шедеврами, и что игра стоит свеч.

Надо было начинать действовать и по ходу дела, если это потребуется, вносить исправления в сценарий. Неделя обещала быть сумасшедшей.

ЖЕРАР И АНИ

На улице было пасмурно, прохладно и сыро. Ани с Жераром зашли в кафе, больше похожее на ресторан, и, заняв в углу столик, пили кофе с пирожными немыслимой вкусноты. Народу практически не было, обстановка располагала к откровенному разговору, и Жерар осторожно начал прощупывать почву.

— Всегда завидовала трем вещам: голосу, пластике и умению рисовать. У меня абсолютный слух, но в детстве я не ценила этого. Мне так хотелось уметь танцевать, петь и рисовать. Но я была и до сих пор остаюсь неуклюжей, и я не нарисую даже домика…

— Но ведь вы поете, у вас талант…

— Понимаете, есть талант, и есть способности. Это разные вещи. У меня кое-какой голос и кое-какие способности…

— Что вы имеете в виду? Что есть некая граница между талантом и способностями?

— Сейчас объясню. Когда есть талант, он мучает, терзает изнутри в поисках выхода и рано или поздно находит этот выход.

— А если не находит?

— Если нет, то человек погибает. Ну, не погибает… Не знаю… Спивается… Он не живет.

— А почему способности не могут быть, скажем, зародышем таланта?

— Не могут. Я же говорю, это разные вещи. Часто говорят: «вот такой-то, талантливый человек, а так и не реализовался…» Это не талантливый человек. У него были способности. А у способностей слишком слабые семена. Попадут они на жирную почву, да если их будут поливать, — прорастут. Не попадут — ну и не надо. И куча причин при этом: не было в детстве инструмента, мама хотела, чтобы стал юристом, а не пианистом…

— Деньги для семьи надо было зарабатывать…

— Вот-вот… Понимаете, талант сжигает, сжирает изнутри… Он перешагнет через все: через мамины амбиции, через семью — он найдет инструмент, клочок бумаги и карандаш… Талант — это голод, а не аппетит… Я не умру и не сопьюсь, если завтра перестану петь.

— Но, Ани, согласитесь, что у просто способных есть и какие-то достойные вещи, может быть, не гениальные, но вполне…

— Это капли, Жерар, капли от того, что предназначалось гению от бога и по пути немного расплескалось.

— Интересная вы женщина…

— Просто я многое видела, Жерар, многое пережила и потом много обо всем этом думала.

— Вы мне когда-нибудь расскажете?

— Зачем вам это?

— Мне хотелось бы понять вас.

— Знаете, понять — значит принять на свой борт. А я — слишком неудобный, слишком громоздкий груз. И я не люблю обременять собой.

— Вопрос в другом.

— В чем же?

— Захотите ли вы разместить свой груз на моей потрепанной лодке.

— Не такой уж потрепанной, Жерар.

— Не такой уж громоздкий, Ани… Ани, хочу задать вам один вопрос.

— Давайте.

— Вы могли бы послать ко всем чертям вашу «Птицу» и отойти от этого, уйти навсегда, бесповоротно?

— Жерар, этим я зарабатываю на жизнь. А так… Я же говорила, что не умру, если перестану петь.

— Сколько вы еще сможете петь? А что потом?

— Жестоко… Что потом? Ничего. Я ведь так и не научилась копить.

— Что значит «ничего»? Вы собираетесь покончить с собой?

— Конечно же, нет. А вообще я не заглядываю так далеко.

— А если у вас завтра пропадет голос?

— Ну, невелика потеря.

— А вы? Что вы будете делать?

— Зачем вы меня пугаете, Жерар? А знаете, что я буду делать? Ха! Я уеду в Россию. И стану преподавать французский. Давать частные уроки! Вы же сами как-то говорили, что там можно прожить.

— Это мысль! А у вас там кто-нибудь из родственников остался?

— Родни полно. Другое дело, что они меня не знают. И, скорее всего, многие не знают о самом моем существовании.

— А вы серьезно насчет России? Думали об этом?

— Да нет, только что в голову пришло. Когда вы меня загнали в угол.

— Ну а что… Это вариант…

* * *

Уже с неделю Виктор, хозяин «Птицы-тройки», прятал от Ани глаза. И в то же время явно находился в приподнятом, бесшабашном настроении. У него шла удивительная полоса везения: откуда-то сваливались один за другим какие-то немыслимо выгодные заказы на банкеты, попутно он открывал кондитерскую, и там намечались интересные партнеры. А с другой стороны, у него все валилось из рук, постоянно что-то терялось, билась посуда, проливался кофе…

Невероятная интуиция Ани говорила ей плохие вещи, а аналитический калейдоскоп складывал из мелких разрозненных фактов одну и ту же пугающую картинку: Виктор влюбился, причем влюбился в молоденькую девицу. И эта девица — певичка. И Виктор думает, что она приносит ему удачу. И это — самое плохое, потому что с талисманом удачи конкурировать трудно.

Была, конечно, слабая надежда, что она не певичка, но Виктор прятал глаза, и было похоже на то, что пребывание Ани в «Птице-тройке» — вопрос времени. Когда-то она сгоряча ляпнула Жерару о России, но теперь стала прокручивать в уме эту возможность так и эдак и поняла, что ей вряд ли вытянуть одной этот вариант. Конечно, нет ничего невозможного. Только сил оставалось все меньше и меньше.

Ани понимала, что Жерар в своей жестокости был прав: если она потеряет голос или если Виктор возьмет вместо нее свою протеже, то это все. Не первой молодости, без сбережений, без связей и, в общем-то, без друзей… Тыла у нее не было.

Жерар… Они познакомились на ежегодной осенней ярмарке блошиных рынков в прошлом году, но они до сих пор на «вы». Она ему интересна, в этом можно не сомневаться. Но в каком качестве? Он — ее ровесник. Хорошо быть ровесниками в юности… Но что об этом думать…

Родственники… Нет, к родственникам она не обратится.

К сожалению, интуиция Ани не подвела. Виктор, надо отдать ему должное, не поскупился на отступные. Зато слов было сказано немного:

— Этого тебе вполне хватит на полгода. Думаю, ты все понимаешь. Ты ее видела и слышала.

Почему-то самое обидное было не то, что она молода и хороша, а то, что она прекрасно пела. И она, действительно, была шансом Виктора, шансом «Птицы-тройки», талисманом удачи.

АНИ

То, на что здравомыслящая часть человечества могла бы жить обещанные полгода, а скупая даже дольше, разлетелось месяца через четыре, хотя Ани изо всех сил старалась не транжирить деньги. Правда, за это время ей удалось устроиться в ресторанчик «женщиной на подхвате», то есть затыкать собой все бреши, которые возникали в процессе работы обслуживающего персонала.

Жерар же помог ей найти и перебраться в дешевенькую квартирку. Переезд на несколько ступенек ниже по социальной лестнице был настолько грустным и очевидным, что он даже и не пытался шутить и поднимать ей настроение. Он молча двигал мебель, распаковывал ящики и убирал мусор. После того, как все было сделано, он достал из своей сумки бутылочку вина, откупорил ее и наполнил бокалы. Он протянул ей один, взял свой, помолчал немного, потом посмотрел Ани в глаза и сказал:

— Понимаете, Ани…

— Не надо, Жерар, не говорите ничего… Бывает и не такое…

— Бывает и не такое. Но я о другом. Понимаете, Ани… Живет в России, точнее, в Москве один совершенно сумасшедший и совершенно гениальный художник…

Было очевидно, что план проработан до мелочей. Мало того, он подготовлен и ждет только сигнала «Старт!». Он был многообещающим и даже захватывающим, но чуть-чуть грязноватым.

— Итак. Живет в Москве сумасшедший художник, обладающий невероятным талантом. Живет он один на полузаброшенной парковой территории. Территория огромная, есть кое-какие здания, несколько человек там все-таки работают. На задворках — собачий питомник. Им занимаются приходящие служащие. Недалеко от этого питомника есть двухэтажное здание-развалюха, в котором живет сторож. Это и есть сумасшедший художник. Два года назад его подобрали избитым, умирающим. Он выжил, долго лежал в больнице. Его зовут Андрей. Он может адекватно отвечать на вопросы, но сам никогда ни с кем первым не заговаривает. Во всяком случае, там, на станции.

— Все это очень интересно, конечно, но я все-таки не понимаю, какое отношение эта история имеет ко мне, — попыталась вставить слово Ани.

— Сейчас я перейду к главному. Как я о нем узнал. В Москве существуют так называемые вернисажи. Каждую субботу и воскресенье там выставляют на продажу свои картины художники разного калибра. Не все художники продают свои картины сами. Некоторые в складчину нанимают продавца, который, собственно, и занимается продажей. Вот как раз у такого продавца я и натолкнулся на картины Андрея Блаженного.

— Блаженного? Его фамилия Блаженный?

— Да, Блаженный. Бог с ней, с фамилией. Ани, я оценивал эти картины здесь. — Жерар немного слукавил, но, в конце концов, мнение Люка вполне могло сойти за оценку. — Мне предложили за них очень приличную сумму. Нет, не буду лукавить, огромную сумму. Я их вам покажу, и вы поймете, почему. Ани, мы знаем друг друга довольно давно. Я ценю в вас ваш ум, вашу проницательность, вашу порядочность. Скажу откровенно: без вас я не смогу ничего сделать. Вы — русская, вы говорите по-русски, вы свободны… Его надо вывезти из страны. Мы поселим его где-нибудь в пригороде, в маленьком уютном домике и создадим ему все условия для работы. Ему ничего особенно не нужно. Элементарная забота, холсты, краски… Все. Он будет счастлив. А мы богаты. Ани? Что вы скажете?

— Ошеломляюще и неожиданно. Я только не вижу себя, своей роли в этой авантюре.

— Ани, его можно вывезти только одним способом. Вы выйдете за него замуж и увезете во Францию в качестве мужа. Дом будет куплен на ваше имя. На ваш счет в банке будет ежегодно капать сумма, на которую вы вдвоем сможете безбедно прожить до конца ваших дней. А с продажи картин вам будут идти комиссионные. Что вы скажете?

— Жерар, вы так богаты?

— Да нет же… Все просчитано, и обойдется нам не так уж и дорого. Кроме того, один очень… влиятельный человек участвует в этом деле, — опять слукавил Жерар. — Думайте, Ани, но не очень долго. Думайте и соглашайтесь. Это дело не терпит отлагательства.

— Почему? Он болен?

— Нет, он вполне здоров. План мой предельно прост и легковыполним. Почему бы ему не прийти в голову кому-нибудь там, в России? И почему бы вам, Ани, не зайти, наконец, в гавань?

— Жерар, а вам не кажется, что сейчас вы меня оскорбили? Я ведь не шлюха, простите меня за грубость.

— То, что я вам сейчас скажу, вас точно оскорбит, но я это скажу. Хотя бы потому, что я слишком хорошо к вам отношусь. Вы можете ей скоро стать.

Ани вспыхнула. Не далее как вчера ночью она думала о том, как бы ей не пришлось в конце концов выйти на панель… Жерар, прочитав это по ее лицу, добавил:

— Почему бы вам не отнестись к этому, как к браку по расчету? Старушка Франция это одобрила бы.

— Но… мне придется его соблазнять?

— Вы не уверены в своих силах? — улыбнулся Жерар. — В вас все же есть и французская кровь, насколько я знаю.

— А если он откажется… а если я… не смогу?

— Ну, на этот случай у вас есть русская кровь: вы его убедите. И принесете себя в жертву во имя искусства, — Жерар улыбнулся.

Ани хотела спросить, а что она будет делать, если этот художник окажется подвержен приступам буйства или еще чему похуже, и она не потянет эту ношу, но осеклась.

— Когда я должна сказать вам о своем решении?

— Лучше — сейчас. Крайний срок — завтра утром.

АНИ. ПОДГОТОВКА

Ани удивляло, что об Андрее было известно довольно многое, но вопросов она не задавала. Подготовка шла полным ходом. Нашли в Москве колледж, в который Ани с удовольствием взяли на 5 месяцев преподавать французский практически «за спасибо». Визу для нее получили довольно легко. Хорошие знакомые Жерара, у которых была в Москве своя фирма, подыскали и сняли двухкомнатную квартирку. В дальнем пригороде Парижа был присмотрен подходящий довольно дешевенький, но вполне приличный домик, который решено было купить сразу же по заключении брака.

Ночами Ани пыталась представить себе, как будет протекать ее дальнейшая жизнь совместно с незнакомым ей, пусть и талантливым, но все-таки ненормальным человеком. Но дальше домика с крошечным садом дело не шло, дальше было темно и пусто, ничего не вырисовывалось. Она напрягалась, вновь и вновь спрашивая свою интуицию, но ответа не было. Теперь возможный срыв задуманного дела уже пугал ее. За это время она как-то успела привыкнуть к мысли, что после всяких не очень приятных жизненных ситуаций все будет хорошо. По крайней мере, стабильно. Она пошлет к черту работу с ее вечными нервотрепками, молоденькими конкурентками, виноватыми мужскими глазами. Он будет писать свои гениальные картины, она — заниматься домашними делами, благословенный счет в банке даст ей возможность жить свободно. Ей часто приходило в голову, что будущий муж может воспринять ее в какой-то момент как женщину, и что в этот момент она, скорее всего, будет наедине с психически неуравновешенным мужчиной. Но ей не приходило в голову, что ее могут просто-напросто обмануть, вывезти Андрея из России, воспользовавшись ее услугами, и поселить где-нибудь в другом месте под другим надзором, который будет гораздо дешевле. Она была очень доверчивой.

По настоянию Жерара Ани постепенно и неуклонно обрывала отношения с людьми, с которыми ее хоть что-то связывало: была холодна по телефону, суха, иронична и надменна при случайных встречах, отказывалась от приглашений, и вскорости ее оставили в покое. С родственниками проблем не предвиделось. Мама прижилась в Америке, а с дядей Левой они не общались уже несколько лет.

Жерар не стал давать ей деньги на экипировку, он просто посвятил один день совместным поездкам по магазинам. Они накупили теплых вещей, чемоданов, кое-каких книг, которые могли бы понадобиться в нелегком деле преподавания. Столь необходимую каждой женщине мелочевку Ани покупала на жалкие остатки своих собственных средств.

С Жераром они теперь общались практически каждый день, по многу раз обсуждая то, что она должна была сделать. Рассматривался каждый вариант решения любой помехи, которая могла возникнуть по ходу дела. Разбирались все линии поведения в случае каких-либо непредусмотренных обстоятельств.

— Ани, вот список людей с адресами и телефонами. Вот смотрите, я его поделил на три группы. К первой группе вы можете обращаться, если у вас возникнут сложности организационного порядка. Трудности с квартирой, в колледже, ну, мало ли что может произойти… Например, хозяйка раздумает сдавать вам квартиру или же колледж вдруг закроется… А вот к этим людям можно обращаться, если вы вдруг заболеете. Этот человек сможет уладить все трудности, если вдруг вам понадобится срочно улететь домой… Ну а к этому, как вы сами понимаете, можно обратиться только в самом штормовом варианте. Надеюсь, его не будет.

— Кто-нибудь из них в курсе наших дел?

— Из этих — никто. Более того, они не должны ничего знать, даже догадываться. Ани, там никто не в курсе наших дел. НИКТО. Кроме одного человека. Но и он знает только то, что вы полюбили русского художника и собираетесь за него замуж. Все. Этот человек — наш главный козырь. И обращаться к нему можно только в самом крайнем случае. Теперь… Брак в России регистрируют в так называемых ЗАГСах. Жених и невеста подают заявление о намерении вступить в брак и ждут от месяца до трех, в зависимости от места, где они хотят зарегистрироваться. Вам, как иностранке, придется это делать во Дворце бракосочетания, где срок ожидания регистрации доходит до трех месяцев. Во всяком случае, раньше было так. Но мы будем брать этот вариант. Далее… Нужны будут кое-какие справки, копии документов и так далее… Со всеми этими делами надо будет разобраться уже к концу февраля, для того чтобы к окончанию визы все уже было сделано. Не скупитесь на презенты администрации.

— Я должна буду делать подарки или же давать деньги?

— И то, и другое. Ловите каждый намек и реализуйте его. Будьте милы, наивны. Иногда, извините, придурковаты, и щедры с самого начала.

— Господи, как все сложно…

— Вы, главное, помните, что не совершаете ничего противозаконного. Вы не должны нервничать из-за этого, Ани. Все абсолютно просто и естественно: вы полюбили и выходите замуж. Нервничать предоставьте мне.

— Жерар, это безумие — то, что вы затеяли. А если он невменяемый, кто знает, как он поведет себя в самый ответственный момент?

— Я бы тоже хотел это с уверенностью знать. Но мы работаем над этим. И все не так уже плохо, как могло бы быть. Давайте еще раз посмотрим карту.

— Да я ее знаю уже наизусть. Жерар, я вот чего боюсь: а вдруг кто-нибудь появится?

— Не должен. В это время на территории станции никого не бывает.

— А если это бандиты, хулиганы, маньяк?

— Ну, Ани, честно говоря, это бы упростило дело.

— Жерар, ну что вы такое говорите?!

— Шутка. Это шутка. Вы, Ани, рискуете, конечно. Может случиться и такое. Но, к сожалению, на этом этапе никто не может вас подстраховать.

— И все-таки было бы лучше, если бы у вас была его фотография. Вдруг я его спутаю с кем-нибудь.

— Вы его не спутаете, но, боюсь, испытаете шок. Он очень худой, высокий, выше меня, и очень плохо одет.

В середине декабря 1999 года Ани прилетела в Москву.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ

В апреле появились мужички из распавшегося было охранного предприятия. Они потоптались возле вольеров, о чем-то посудачили, покурили и смущенно отправились к Андрею. Дверь была открыта, и они, не стучась, вошли. Навстречу им, тихо, утробно рыча, обнажив клыки и подняв на холке шерсть дыбом, поднялся подросший Герат. Мужики отступили на крыльцо, захлопнули дверь и переглянулись.

— Стучи в окно, — сказал один другому.

Постучали в окно. На стук вышел Андрей, изможденный, худой, как после тяжелой болезни.

— Войти-то можно? Или здесь переговорим?

— Можно. Подождите минутку.

Закрыв пса в комнате, он вернулся и впустил их на кухню.

— Мы тут тебе нашкарябали кое-каких деньжат. — Один достал из внутреннего кармана куртки конверт и положил его на стол. — Ты уж извини, брат, что так получилось… Что мы тебя бросили…

— Честно говоря, я даже не думал, что кто-нибудь останется, — добавил второй.

— Молодняк только разбежался, — сказал Андрей.

— Да и черт с ним, все равно никудышный был, бестолковый. И продать не продашь, и порода подпорчена. Не то что твой кобель. Его с руками с ногами оторвут.

— Даже не думай. — Андрей привалился спиной к стене, плечи его расправились, глаза сузились. Мужик от взгляда поежился.

— Ты чего? Ты о чем?

— Я о Герате. Даже не думай. Герата я никому не отдам.

«Дурачок наш не так прост, как себя подает… Кто он есть на самом деле — черт его знает…» — подумал первый и вслух поспешил заверить:

— Да я не к тому, это я хотел сказать, что хорошо вырастил…

— Вырастил. Как смог, так и вырастил.

— Ладно. Короче, мы тут опять начинаем дело. Вроде как все наладилось, нашли объекты, будем работать. На днях завезем корма, опилки. Ты как? С нами? Платить будем побольше…

— С вами. Конечно, с вами. Куда же я денусь…

— Слушай, а ты случаем не афганец?

Андрей напрягся, но все-таки ответил:

— Ну было дело… А что?

— Да так, просто иной раз кое-какая подработка попадается, нужны люди толковые и не болтливые.

— Подработка? Какая подработка?

— Ну, знаешь, так, иной раз по мелочи, припугнуть кого, в морду дать… Но платят хорошо. А иной раз может чего и посерьезнее… Но там и бабки другие, сам понимаешь… На таких бабках и подняться можно, ну не сразу, конечно, но можно… Или, там, личным телохранителем… Все-таки воевал, стрелять умеешь, наверняка реакция есть, раз выжил… А то тут у одного нашего клиента телохранитель облажался: качок, туда-сюда, каратэ-маратэ, а как до дела дошло, не смог выстрелить. Дело-то обошлось, но, сам понимаешь, человек нужен, как тебе сказать, проверенный в деле, что ли, который сможет выстрелить, если чего…

Оторванный от жизни, от масскультуры и политики Андрей, не имевший ни радио, ни телевизора, ни, тем более, видео, тем не менее понял, куда клонит его собеседник.

— Нет, ребята, это уже без меня. Я уже накушался… и крови… и стрельбы… и много еще чего…

— А ты все-таки подумай. Может, так ты вырвешься отсюда. Не век же тебе собачье дерьмо убирать.

— Ты подумай, — сказал второй. — А ежели надумаешь — дай нам знать.

На какую-то секунду в душе у Андрея зашевелился червь сомнения, но он тут же ужаснулся самому себе, тому, что даже допустил такую мысль, и тут же категорично отверг их предложение:

— Нет, ребята. Я в войнушку больше не играю. Все. Забудьте. — И для пущей убедительности соврал: — Да я в Афгане все больше бензовоз водил.

— Жалко, конечно. Ну да как знаешь, парень. Мое дело — предложить, твое — отказаться.

Страшные времена закончились, но в душе остался страх, маленькая ледышка, которая никак не хотела таять. Платили неплохо, но Андрей старался тратить на себя по минимуму, откладывая деньги на черный день. Единственное, на что он не скупился, так это на Герата. Дичившийся поначалу пес довольно скоро начал более или менее нормально воспринимать людей, продолжая оставаться начеку, и в случае чего обнажал белоснежные клыки, похожие скорее на кривые кинжалы, нежели на зубы.

От Валерия Михайловича не было никаких вестей, и Андрей, пройдя через голод и помойки, махнул на свое затворничество рукой: привел в относительный порядок имеющуюся в его распоряжении одежду и в свободное время начал ходить по музеям и картинным галереям, благо цены на входные билеты были доступными.

И еще он решил к зиме поднакопить картин, размышляя над тем, а есть ли у других народов аналоги русской пословицы: «От сумы да от тюрьмы…»

НА ИСТОРИЧЕСКОЙ РОДИНЕ

Историческая родина встретила Ани сумасшедшей песцовой метелью и медленно плывущим колокольным звоном. Она ожидала чего-то в этом роде, но не столь прекрасного и величественного. Пока выгружали из машины багаж, пока она расплачивалась с шофером, ее всю запорошило снегом, и от этого было весело, и предстоящая авантюра казалась ей романтической и непременно с хорошим концом. Да и вообще это первое впечатление определило настрой на отпущенное ей время пребывания в Москве.

Ожидавший ее в Шереметьево молодой и интересный преподаватель частной школы, в которой предстояло работать, приятно удивился ее миловидности и молодости (почему-то он был уверен, что приедет чопорная дама забальзаковского возраста), и от этого был предупредительно галантен. Он помог занести вещи в квартиру, проверил, все ли в рабочем состоянии, и вежливо откланялся.

Квартирка, как ее здесь называли — распашонка, — Ани понравилась. Две комнатки были маленькими, но уютно и функционально обставленными. Окна спальни выходили во дворик, а большое окно гостиной — на недавно отреставрированную церковь. На разложенной в спальне широченной тахте были аккуратно сложены новые одеяла, подушки, плед и два нераспечатанных комплекта постельного белья.

Крошечная кухонька сияла чистотой. Ани вспомнила, как кто-то рассказывал, что москвичи обычно устраивают свои посиделки на кухнях, недоверчиво улыбнулась, присела на стул и представила: вот напротив сидит муж, глава семейства, сбоку умещаются двое детишек… А что? Вполне… Ее нынешняя парижская квартира гораздо хуже…

Холодильник работал, имелась посуда на шесть персон, а в ванной ее вообще ожидал сюрприз: новая стиральная машина-автомат. Настроение с каждой минутой улучшалось. Она распаковала чемоданы, разложила и развесила вещи и решила сходить в ближайший магазин за продуктами: очень хотелось есть.

В крошечном магазине с названием «Супермаркет», как ни странно, было все, что могло понадобиться или захотеться непритязательному едоку. Она набрала себе всякой всячины и не спеша побрела домой, подставляя лицо ветру, несущему снег, запах елок и еще что-то неуловимо знакомое. «Наверное, генетическая память», — подумала она и представила себе молодую бабушку, влюбленную, счастливую, идущую сквозь метель под руку с красавцем-дедушкой. Ей безумно захотелось счастья, и на этот раз в душе не отдало болью. Это было хорошим знаком.

Занятия начинались только с 14 января, и в ее распоряжении было какое-то время для акклиматизации, адаптации и рекогносцировки. Первые дни Ани бродила по Москве, заглядывала в магазины, делала мелкие покупки для хозяйства и неоднократно с благодарностью вспоминала Жерара, столь разумно распорядившегося ее зимним гардеробом. Новый год она встречала одна, перед телевизором, но около часа ночи, уставшая от переполнявших ее впечатлений, уснула.

В оставшиеся свободные дни она побывала в различных музеях, один раз сходила в театр и один раз съездила на ВДНХ, чтобы вживую сориентироваться в выходах, автобусах, трамваях. Дома сверилась с планами и успокоилась: все было правильно, все совпадало.

Начались занятия. Ани ужасно волновалась, но и здесь ей были преподнесены приятные сюрпризы: ее приняли хорошо и учителя, и ученики, дети неплохо знали французский, и не было необходимости следовать какой-либо скучной методике. Она начитывала на пленку тексты из учебника, для преподавателей выбирала тему следующего урока, обсуждая ее потом весь урок по-французски, споря и импровизируя. Ани предложила им разучить несколько песен. Две девочки принесли гитары, и они тихо пели. Буквально через пару недель ее попросили о дополнительных занятиях для желающих и предложили неожиданно высокую плату. Этого Ани никак не ожидала, как и того, что на эти дополнительные занятия будут приходить все ученики, даже те, которые говорили по-французски практически свободно. Ани перестала чувствовать себя аферисткой и самозванкой. Незаметно пролетела половина февраля, а она все откладывала поездку на ВДНХ, собираясь с духом. Однако пора было приступать и к тому делу, из-за которого она, собственно говоря, приехала в Москву.

АНИ. ЗНАКОМСТВО С АНДРЕЕМ БЛАЖЕННЫМ

Среда была ее свободным днем, и Ани должна была начинать осуществление плана. Волноваться она начала с вечера вторника, после звонка Жерара. Ани сидела на кухне, пила чай с «Коровками» и перебирала все случившиеся с ней за последнее время события. В школе дела шли просто прекрасно, и директор школы даже закидывала удочку насчет продления контракта, но теперь уже на интересных условиях, а некоторые родители — насчет частных уроков. Мало того, ей предложили вести уроки вокала. Москва оказалась ее городом, жившим в ее ритме. Здесь можно было остаться и очень неплохо устроиться в жизни, и это было очень соблазнительно. Но ее связывали обязательства, и их надо было выполнять. Жерар уже хорошо потратился, но даже не в этом дело. А дело в том, что впереди маячат огромные прибыли, и вот так просто выйти из игры она уже не сможет. И это было грустно. Утешало только одно: если что-то во Франции не заладится, она теперь знает, что ей делать.

В среду утром Ани вяло позавтракала, попыталась почитать, но не получилось. Надо было как-то скоротать время до двух тридцати. Дорога займет час — час пятнадцать. Еще пятнадцать минут надо оставить на всякий случай. Четыре… Около пяти начинает темнеть. До темноты надо будет так или иначе его найти, встретить или постучать к нему в дверь и притвориться, что вывихнула ногу, и сделать все возможное, чтобы остаться ночевать и постараться завязать с ним отношения.

Не выдержав пытки ожиданием, она уже в час вышла из дому и побрела пешком до метро. Идти пришлось долго: за ночь намело, и хотя дороги успели расчистить, на тротуарах оставалось тяжелое, как песок, снежное месиво. В метро она вошла довольно уставшая, и, как назло, всю дорогу пришлось простоять. Потом некоторое время Ани потратила, обходя ларьки возле станции метро «ВДНХ». Опять пошел снег, и стало заметно холодать. Когда она решила, что уже пора садиться в трамвай, то оказалось, что трамваи стоят из-за аварии, и неизвестно, когда их запустят. Она запаниковала, но отступать было нельзя, и Ани пошла пешком, причем быстрым шагом. Идти пришлось несколько длинных остановок. Подойдя к воротам, она обнаружила, что они заперты на огромный висячий замок. Все было против нее. Чуть не плача, Ани пошла в обратном направлении вдоль разномастного забора и вскоре обнаружила в нем лаз и даже протоптанную тропинку, пусть и еле видимую. Она пошла по тропинке, но скоро поняла, что идет не в ту сторону. Ей показалось, что если она обойдет густой ельник, а потом свернет направо, то как раз выйдет к нужному дому, но, пройдя этот путь, да еще и по целине, она оказалась в каком-то месте с кое-как сколоченными деревянными сарайчиками, которых, как ей казалось, на плане не было. Она была вся мокрая, вспотевшая, в сапоги набился снег… Присев на ступеньки одного из сараюшек, она расстегнула для удобства шубу и стянула сапожки, чтобы вытряхнуть из них снег, и тут услышала голос:

— Тю… Какие ножки…

Ани подняла голову и увидела двух молодых людей, выходящих из-за угла. Она заторопилась, сунула одну ногу в сапог, но белесый, какой-то бесцветный, с рыбьими глазами парень, уже успевший подойти к ней, присел на корточки:

— А ты не спеши, дай посмотреть на ножки… А мы тебе поможем одеться…

— Или раздеться, — нехорошо осклабился второй подошедший парень, чернявый и приземистый.

Первый протянул руку и медленно взял у нее сапог. Потом второй.

— Смотри, брателло, сапожки-то не ношеные почти.

— А мне и шубка глянулась…

— А мне и шапка показалась, — он протянул руку, стащил с нее шапку и повертел ее в руках. — И что характерно: тоже новье…

— А мне и девушка показалась, хотя, может, и не совсем новье…

И оба загоготали… Ани медленно встала.

— А позвольте вас обслужить, — белесый протянул к ней руку и каким-то неуловимым ловким движением освободил Ани от шубы.

— Что вы делаете?! Я буду кричать! — онемевшими от ужаса губами еле вымолвила Ани.

— Мы еще пока ничего не делаем. А ты покричи, может быть, тебя кто и услышит. А может нам кто на помощь придет.

— Вряд ли, брателло. Вряд ли кто услышит. Тут только мы. Сами отбираем и сами защищаем. И сами справимся. Но ты покричи, а мы послушаем.

— Ага. Щас мы тебя защитим, — и опять они оба загоготали. — Мы тута, ой, мы уже бежим на помощь!

Где-то вдалеке сквозь деревья Ани увидела, что включили фонари. Она закричала. Чернявый размахнулся и ударил ее по лицу. Ани упала на снег. Он плюхнулся рядом с ней на колени и начал стаскивать с нее ангорский свитер. Ани стала изворачиваться, ей удалось тоже встать на колени, и когда свитер, вывернутый наизнанку, стал с нее соскальзывать, она вскочила и помчалась, не разбирая дороги, на свет, к фонарям.

Парни было бросились за ней, но потом решили, что с них достаточно, сгребли одежду и тихо растворились в темноте.

Раздетая до майки с юбкой, в тонких колготках, Ани бежала по снегу и что-то кричала, а ей казалось, что она стоит на месте, и что сейчас ее настигнут грабители. Потом фонари стали приближаться, и она, крича, вылетела на аллею. От двухэтажного домика на нее быстро и бесшумно надвигалось чудовище: огромный мужик в каком-то лохматом одеянии и с мешками. Ани хотела развернуться и бежать в другую сторону, но обо что-то споткнулась, нога хрустнула, и она упала.

Чьи-то руки бережно подхватили ее и поставили на снег.

— Идти сможете?

Нога болела, но наступать было можно.

— Хотя… как вы пойдете босая… Сейчас, погодите…

Он бросил мешок на снег, снял с себя тулуп, завернул ее, подхватил как перышко на руки и понес. На крыльце он поставил ее и сказал:

— Потерпите еще секундочку…

Порылся в кармане, достал ключ и открыл дверь.

— Место, Герат. Свои.

Минуя темный предбанник, они вошли на просторную кухню, прошли ее и вошли в комнату.

— Давайте сюда, под плед. Сейчас я буду вас отогревать. Герат, подойди, познакомься. Это — СВОИ. СВОИ.

Косматый гигантский безухий пес осторожно обнюхал Ани и ушел на свое место.

— Теперь он вас не тронет. Ну, если, конечно, вы не будете шуметь.

Первое, что осознала Ани, оглядев комнату, было несколько расставленных картин, но от пережитого ей даже не пришла в голову мысль, что она попала как раз туда, куда, собственно говоря, хотела попасть.

Хозяин вышел на кухню, позвякал там посудой, и вскоре вернулся со стаканом водки и с кружкой горячего чая.

— Выпейте сначала водку, сколько сможете.

Ани сгоряча отпила полстакана, а потом аж задохнулась.

— Ну и хватит. Теперь чай.

Ани стала послушно пить чай, неимоверно сладкий и неимоверно горячий.

— А теперь, пока вы не захмелели, расскажите, что случилось.

Ани попробовала что-то сказать, но русский вылетел из головы, да и по-французски она ничего не смогла из себя выдавить.

— Ладно. Сколько их было?

Ани показала два пальца и заплакала.

— Один квадратный такой, черный, а второй высокий, блондин?

Ани, всхлипывая, закивала головой.

— Я сейчас ненадолго отлучусь. Дверь закрою на ключ. Ничего не бойтесь, сюда никто не придет.

— Не ходите, пожалуйста, не ходите! Они могут быть вооружены! Мне показалось, что у одного был нож, — Ани наконец обрела дар речи.

— Ну, что такое нож, мы знаем. Не переживайте, я справлюсь.

Андрей надел тулуп, свистнул Герата, и они оба вышли в темноту.

Какое-то время ее бил озноб, зуб на зуб не попадал, потом водка и горячий чай сделали свое дело, она согрелась, захмелела, стало хорошо и спокойно. И тут до нее дошло, что ее спаситель и есть Андрей Блаженный, и что она половину дела выполнила, и что все вышло само собой, хотя именно так, как она больше всего боялась. А, может быть, и предчувствовала.

Есть такая блатная поговорка: «Жадность фраера сгубила». В данном случае произошло все именно так: фраеров сгубила жадность. Они ушли уже довольно далеко, и тут вдруг одному пришла в голову мысль, что у бабы должна была быть сумочка. А так как баба шибко смахивала на иностранку, хоть и говорила по-русски, то в сумочке, вполне вероятно, могла быть куча зеленых, которые просто так было грех бросать. И что сумочка, должно быть, осталась лежать у крыльца, и вряд ли эта баба вот прямо сейчас о ней вспомнит и пойдет искать. Они посовещались и решили, что один останется с барахлом, а второй вернется к сараям. Пошел чернявый. Он храбро выскочил к крыльцу и почти налетел на Андрея, стоявшего с сумочкой в руках. Рядом с ним сидела огроменная кавказская овчарка, без поводка. Андрей ухватил чернявого за грудки, встряхнул его как следует и грозно спросил:

— Где второй с одеждой?

Чернявый попытался сказать что-то вроде: «Я просто мимо иду, никого не трогаю», но Андрей повторил вопрос и добавил:

— Говори! Иначе я сейчас дам команду Герату.

Чернявый махнул в сторону, указав направление.

— Пошел вперед, — скомандовал чернявому Андрей.

Они дошли до собачьих вольеров, Андрей открыл пустующий, пихнул туда чернявого и задвинул засов. Перехватив взгляд пленника, он усмехнулся:

— А ты не радуйся, что не на замок. Замок сейчас будет.

Открыл какую-то дверцу и позвал:

— Замок, ко мне!

Из темноты вышло нечто звероподобное.

— Умница, Замок! Замок, караул! Вот так, посиди здесь, пока я не разберусь с твоим товарищем.

Андрей вышел, позвал Герата и запер входную сетчатую дверь.

Блондин стал уже беспокоиться, когда увидел вдалеке темный силуэт. Он сначала подумал, что это идет его напарник, но силуэт раздвоился, и к нему огромными скачками помчалось лохматое чудовище. Он подхватил вещи и бросился бежать. Кто-то мощно толкнул его сзади в спину, опрокинул лицом в снег, а потом навалился сверху.

— Дать бы Герату тебя разорвать, да псину жалко, — услышал он голос сверху. — Иди, сушись, придурок, и чтобы я тебя здесь больше не видел.

И придурок, жалкий, потный и успевший обмочиться от страха за те несколько мгновений, пока Герат держал его, сначала отполз, елозя на пятой точке, потом поднялся и побежал, даже не вспомнив о своем «брателло».

Выпустив с соответствующими напутствиями второго подельника, промерзшего и перепуганного, Андрей вернулся домой. Ани была в относительном порядке, если не считать разбитой губы и опьянения. Увидев свою сумочку, она как-то сразу пришла в себя и воодушевилась:

— Господи! У меня же там все мои документы! Вы даже себе не представляете, как я вам благодарна! Я без них… Мне без них… Я ведь иностранка…

Андрей удивленно посмотрел на нее.

— Да-да-да! Я — француженка… Ну, то есть, я русская, но француженка… Наполовину русская, наполовину француженка… Мои бабушка с дедушкой уехали в семнадцатом году… Кстати, меня зовут Ани. А вас?

— Андрей.

— Андрей… Если бы вы знали, Андрей…

— Да успокойтесь, все же обошлось… Но как вы сюда попали?

Ани заплакала.

— Ани, не плачьте, пожалуйста. Вы переночуете здесь. Я сейчас приготовлю что-нибудь поесть, отоспитесь, а завтра будете в полном порядке и поедете в свою гостиницу. Вы где остановились? В «Интуристе?»

— Я снимаю квартиру, я преподаю французский в частной школе по контракту. У меня завтра уроки.

— Я разбужу вас рано утром, и если вы будете в состоянии, то пойдете в школу, а если нет — позвоните и предупредите, что приболели. Здесь в главном здании есть телефон.

Заметив, что Ани собирается встать, он остановил ее жестом:

— Сидите, сидите. У меня нет тапочек, а ваши сапоги совсем мокрые. Но они должны быстро высохнуть, батареи очень горячие. Я пойду, приготовлю что-нибудь.

Андрей поставил вариться картошку, нарезал и обжарил ливерную колбасу, достал и открыл деликатес — банку толстолобика в томате, нарезал хлеб. Разгреб на столе завалы грязной посуды, мусора, окурков, с трудом отмыл две щербатых тарелки и поставил их на стол. Когда картошка сварилась, он тихонько постучал в дверь и приоткрыл ее: Ани спала. Рядом, привалившись к ней спиной, нагло дрых Герат. Андрей смотрел на ее лицо, милое, какое-то бесхитростное, по-детски обиженное, и вспоминал о трех потерянных им женщинах: о маме, Насте и Машке. Все три когда-то дали ему счастье, и всех троих отобрала судьба. И он бессилен был против нее. А был ли он бессилен? А вдруг это не так, и он мог что-то сделать, как-то их удержать?

Мама… Он виноват перед ней, что не писал. Но даже если бы он писал, что бы это изменило? Она бы все равно получила бы эту проклятую похоронку…

Настя… Прошла мимо него, отвернувшись. Она, конечно же, узнала Андрея, но не захотела даже просто подойти и сказать: «Здравствуй, я рада, что ты живой».

Машка… «Что я мог сделать тогда? Дать ей то, что она получила от мужа, я все равно бы не смог. Вечно нищенски прозябать в дворницкой квартире — вот и все, что я ей дал бы. Она сделала все правильно. Ради Кристинки… Значит, это я такой никчемный, копчу небо почем зря. И какая женщина захочет быть рядом со мной? Разве что такая же полубомжиха, как я сам…»

«А вдруг произошло чудо, и бог послал мне четвертую? Дал мне шанс?» — подумал он и тут же сам себе ответил: «Дурак… Вот дурак… Размечтался… И как это ты себе представляешь? Она завтра уйдет и не вспомнит, как тебя зовут. Да может быть, у нее муж, дети…» Внутренний диалог продолжался: «Нет у нее никаких детей и мужа… Точно нет…» — «Да даже если у нее нет ни мужа, ни детей, чем ты можешь быть ей интересен? Предложишь ей остаться здесь?» — «Да… Ничем… Глупо все это» — «Вот то-то что ничем… Глупо…» Он вздохнул, включил старинную настольную лампу, выключил верхний свет, взял лист, карандаш и сел в кресло рисовать спящую Ани.

Утром Андрей, как и обещал, разбудил ее пораньше. Ани оделась, кое-как умылась, есть не стала — болела голова, болели все мышцы — и засобиралась уходить.

— Ну что же, мне пора. Надо ехать… Еще раз вам огромное спасибо.

— Да ну что вы, в самом деле… Тут не о чем говорить…

— Говорить как раз есть о чем. А если бы не вы? Что бы со мной было? Ну ладно, Андрей. Спасибо вам. Я пойду.

— Подождите, я вас провожу немножко.

— Нет-нет, не беспокойтесь. Я найду дорогу.

— И все-таки я вас провожу.

Андрей довел ее до остановки. Ожидание было молчаливым и неловким. Выручил трамвай.

— Еще раз спасибо! — крикнула уже из трамвая Ани.

Дверь закрылась, и Андрей поплелся обратно.

Дома Ани первым делом позвонила в школу и предупредила, что ее не будет. Потом долго лежала в ванне и, покрываясь в горячей воде холодными мурашками, с запоздалым ужасом вспоминала вчерашнее происшествие, понимая, что ее могли изнасиловать, убить… После ванны она почувствовала себя совсем разбитой и решила поспать. Когда ее разбудил звонок Жерара, было уже темно.

— Ты мне только скажи: да или нет? Ты с ним познакомилась?

— Да, — с трудом ответила Ани. В горле саднило, и продолжала болеть голова.

— Все прошло удачно, на твой взгляд?

— Думаю, да.

— Хорошо. Умница. А что голос такой?

— Простудилась.

— Ладно, выздоравливай. Болеть нам нельзя. Буду звонить.

«У меня, наверное, будет воспаление легких…» — подумала Ани и побрела в ванную поискать в привезенной с собой аптечке что-нибудь подходящее, но ничего лучше аспирина не придумала, поэтому приняла две таблетки и устроилась перед телевизором, но тут же поняла, что ничего не воспринимает. Она заварила себе чай, достала полюбившиеся «Коровки», стала есть одну за другой и думать. Если отбросить плохое, то все получилось наилучшим образом. Через пару дней, при условии, что окончательно не разболеется, она поедет к нему с сувенирами, они разговорятся, она пригласит его куда-нибудь посидеть… И тут же она поняла, что с сувенирами к нему не пойдешь. «Для него эти сувениры ничего не значат, и никуда он со мной не пойдет. И никакой он не сумасшедший. И все, что они задумали, — провально. Безумие, чистой воды безумие… Как можно было на что-то рассчитывать, не зная ни человека, ни его обстоятельств… Даже будь я красавицей, даже если я залезу к нему в постель, это не значит, что он влюбится в меня и женится. Он не захочет уезжать… Если бы у меня был год, два года, может быть, мне удалось бы что-то сделать… А так… Впрочем, можно задержаться здесь и попытаться подойти к нему ближе, заслужить его доверие… Нет, Жерар не будет ждать два года. Он и года не будет ждать. Ему нужно сейчас. Надо позвонить Жерару, сказать, что это безумие. Пусть придумывают что-нибудь другое». С этими невеселыми мыслями Ани отправилась спать в твердой уверенности, что завтра непременно разболеется.

Однако наутро она проснулась здоровой и даже бодрой, вспомнила одиноко стоящего на остановке Андрея, потом как он завернул ее в тулуп и подхватил, как перышко… Ее охватило чувство отчаяния и сожаления. Во всей этой истории, не думая о возможных неприятных или невероятных моментах, Ани вычленила главные достоинства и последнее время ими жила: у нее будет муж, дом, средства к существованию. Задвинулась куда-то на третий план главная идея — обогащение, и осталось только волнующее и счастливое ожидание какого-то скромного, тихого, стабильного, семейного очага. Она так привыкла к мысли, что все это у нее будет, что расставаться с ней было равносильно краху. Тем более теперь, когда она уже видела Андрея, говорила с ним и даже провела ночь в его доме. Он был адекватным, он проявил порядочность, мужество, заботу. В конце концов, он был интересным мужчиной, необычным, к тому же талантливым. Ани вспомнила его глаза, взгляд, в душе что-то сладко оборвалось. «Он мог бы быть моим мужем… Мой будущий муж… А что? А вдруг это моя судьба? — подумала она. — Если бы все удалось, как знать… Может быть, у нас бы и сложилось… Но я не смогу прийти к нему и начать врать, хитрить, кокетничать с ним, соблазнять… Как шлюха… Господи, что же делать? Что же мне делать? А делать мне надо вот что: я не буду никому звонить и предупреждать. Я пойду к нему и расскажу все, как есть, и будь что будет. И если это судьба, то так тому и быть». И опять в душе что-то сладко оборвалось, и нежно и чисто запела счастливая флейта.

* * *

Для Андрея произошедшее тоже не прошло бесследно. Он увидел себя, свое житье-бытье глазами Ани — и ужаснулся. Все теперь казалось ему чужим, никчемным, не имеющим права на существование — что-то вроде этих надтреснутых, со сколами по краям тарелок. Кроме Герата, у него никого нет, и он никому не нужен, разве что Савельеву. Картины его тоже никому не нужны. Да, купили несколько штук за бесценок… Если он больше никогда не повезет их на вернисаж, то никто не спохватится, никто не будет искать их, спрашивать о нем. Андрей вспомнил, как он однажды нафантазировал себе невероятную ситуацию с Глазуновым или Налбандяном, и как он подспудно ждал их звонка, как летел к телефону, сшибая на пути табуретки, а позвонил начальник жэка и сообщил о Валюшке… Андрей усмехнулся.

Писать для собственного удовольствия и расставлять написанное вдоль стен этого забытого богом и людьми «красного уголка»? Подарить кому-нибудь? Что ж, пожалуй, возьмут из вежливости, как взяла Машка. А жизнь-то идет… Он то и дело смотрел на свои ночные наброски и переживал; вот она появилась и ушла… Что он мог бы предложить такой женщине? Нет, не такой — этой женщине? Свой облезлый угол? С милым рай в шалаше? Да и шалаш этот не его. Нет у него ничего и, скорее всего, так никогда и не будет. Ани прошла по его жизни метеором, осветив ее на короткий миг, немилосердно позволив увидеть всю глубину падения, и исчезла, и больше никогда не появится. Что он ей? А второго такого случая не будет. Весь день Андрей работал над набросками и в который раз размышлял о своей жизни, о том, что можно сделать, чтобы как-то ее изменить. Например, при случае попросить Валерия Михайловича помочь устроиться на работу. Но разве он сейчас не работает? Вряд ли где-то в другом месте ему будут платить больше. Мысли о возможной работе всегда приходили именно в этот тупик. Хорошо, тогда набрать три, четыре работы, устроиться туда, где дают квартиры, свернуть горы… Он вспомнил, что квартира-то у него есть, но как бы и нет…

А что, если самому найти ее? Частных школ не так уж много… Можно было бы и поискать… Надо только поприличнее одеться… Ну вот найдет он ее, а дальше что? Что он ей скажет? Не дай бог, она подумает, что он разыскал ее в расчете на какую-то материальную благодарность… При этой мысли Андрей просто похолодел. «Ну я и дурак! Ну и дурак же я! Лезу со своим рылом в калашный ряд…»

Тоска, отчаяние безысходности подкатили откуда-то из глубин его души и перехватили горло: «Что же мне делать? Господи, я знаю, что грешен, что мне, наверное, нет прощенья, но тогда отними у меня жизнь и не мучай больше… Ты посылаешь мне — и отбираешь, давая только увидеть, как выглядит это счастье, но не разрешаешь участвовать в нем… Манишь, дразнишь — и отбираешь… Я не понимаю Тебя, не понимаю Твоих путей, но я пытаюсь… Ты знаешь, я никогда не надоедал Тебе, старался не просить, но не сейчас. Я прошу Тебя, не отнимай у меня эту женщину, дай мне возможность увидеть ее хотя бы еще один раз, только один раз… Дай мне еще одну попытку… Я глуп, я непроходимо глуп, я знаю, но я найду слова, я расшибусь, но изменю свою жизнь… Я хочу жить, но если Ты считаешь, что я недостоин хоть капли счастья, отними у меня жизнь, не мучай меня больше…»

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ И АНИ. ВТОРОЕ СВИДАНИЕ. ПРЕДЛОЖЕНИЕ

С той среды прошло больше недели. Измотанный тяжелыми мыслями, взлетами и падениями настроения, Андрей субботним утром выглянул на стук в окно и не поверил своим глазам: там стояла Ани. Он кинулся открывать дверь, в спешке споткнувшись сначала о табурет, а потом о Герата.

— Заходите! Да заходите же! Как же я рад вас видеть! Я так беспокоился!

Ани с опаской посмотрела на Герата, но пес подошел, ткнулся ей в руку и вильнул два раза хвостом, выказав таким образом наивысшую степень своей расположенности. Андрей снял с нее шубу, повесил на крючок, сверху пристроил шапку и кинулся убирать со стола.

— А я вот с тортиком… — Ани поставила на освободившееся место коробку.

— Сейчас поставлю воду… Ну как вы? Я так боялся, что вы разболеетесь!

— Я тоже думала, что будет воспаление легких, не меньше, но утром встала как ни в чем не бывало. Все-таки где-то там далеко я сибирячка, — и она улыбнулась.

— Сибирячка? — удивился Андрей. — Ах, да… Вы говорили…

— Моя бабушка была родом из Сибири, — и Ани начала рассказывать историю семьи, тот ее причесанный вариант, который обычно доходит до потомков. Андрей по ходу дела задавал какие-то вопросы, и как-то так получилось, что она незаметно для себя перешла на свою жизнь и рассказала, чем жила, как жила, и, опустив причины, по которым она оказалась в России, закончила:

— И вот теперь я здесь, преподаю и даже прилично зарабатываю. А вы мне расскажете о себе? Там, в комнате, я видела картины. Это ваши?

— Мои. Я немножко художник, если можно так сказать. А рассказать о себе… даже и не знаю что… У меня так странно складывалась жизнь… Было столько плохого… В основном, только плохое и было…

— Если вам тяжело или вы не хотите об этом говорить, то не надо…

— Тяжело, конечно… Нет, тяжело вспоминать. Я воевал в Афганистане, считайте, мальчишкой еще. Оттуда тянутся такие нити… и так они меня опутали, что, когда я пытаюсь из них выбраться, они либо душат, либо режут в кровь. Понимаете, война сама по себе — страшное дело… И воспоминаний от нее хватит до самой смерти… Да еще так получилось, что я оказался втянутым даже сам не знаю во что. То ли я был невольным свидетелем чего-то, что-то видел, но в ту минуту не осознал, и, скорее всего, за это меня два раза пытались убить. Один раз там, в Афгане, а второй раз уже здесь. И если бы я еще знал за что, я мог бы как-то этому противостоять, а так…

— Так вы здесь скрываетесь?

Андрей вспыхнул от стыда и досады.

— Нет. Я уже давно ни от кого не скрываюсь. Просто мне негде больше жить.

И он, в свою очередь, стал рассказывать обо всем: о войне, как его ранил Леха, как он вернулся домой, к маме, а ее уже похоронили, как он мыкался, как оказался здесь, как ходил по помойкам, чтобы дать собакам выжить, как выхаживал Герата… Ани всю колотило и от рассказа Андрея и от мысли: сейчас или никогда, сейчас или никогда…

— Вот так. Вот такая моя жизнь, — он сделал ударение на слове «моя».

Ани набрала в легкие побольше воздуху, посмотрела Андрею в глаза, замерла на секунду — и выдохнула:

— Андрей, вот мой телефон…

Андрей поморщился. Он испугался, что сейчас она начнет предлагать ему какую-нибудь материальную помощь… Интуитивно поняв его чувства, Ани не дала ему ничего сказать по этому поводу.

— Вот мой телефон на тот случай, если после того, как я вам сейчас кое-что расскажу, вернее, кое в чем признаюсь, вы меня выгоните.

— Признаетесь? Мне? — от удивления Андрей даже как-то по-детски открыл рот.

— Признаюсь. И если вы меня выгоните, я больше не приду, не буду вас беспокоить. Но у вас будет время обдумать все спокойно и принять решение. И позвонить, если сочтете возможным.

— Господи, да что такое, Ани?

— Сейчас… Сейчас я вам все расскажу. С чего же начать… Весной в Москву приезжал один человек, искусствовед… Я уж буду говорить все, как есть. Он искал талантливых художников, чтобы скупать по дешевке их картины и во Франции делать на них деньги. Он купил ваши картины, и их очень высоко оценили. И тогда ему в голову пришла идея…

Ани говорила и говорила, выкладывая всю подноготную затеянной аферы.

— И вот я приехала сюда, чтобы женить вас на себе и увезти в этот домик в пригороде Парижа, где вы могли бы иметь спокойную жизнь, не заботиться о холстах и красках и писать ваши картины, а они бы, раскрутив имя и создав шумиху, зарабатывали бы на вас большие деньги. Вот и все.

Сердце Ани бешено колотилось, и ей казалось, что его слышно. Зависла пауза, а потом Андрей каким-то деревянным голосом спросил:

— А вы? Вам заплатят, и на этом ваша миссия закончится?

— Нет… Они же считают вас сумасшедшим… Простите… Домик собирались купить на мое имя, я должна была жить там с вами, присматривать за вами и за хозяйством. А они буду мне ежегодно платить. Плюс небольшой процент с продаж…

Руки у нее тряслись. Сейчас он встанет и укажет ей на дверь… Вновь наступившая пауза длилась и длилась, и это было мучительно.

— Я согласен, Ани. Пусть все так и будет. Может быть, там вы узнаете меня поближе и сможете полюбить… Что я должен делать?

— Же… Же… Жениться на мне… — Ани, не выдержав страшного нервного напряжения, заплакала.

— Ани, вы согласны стать моей женой?

— Со… со… согласна…

Они еще не любили, они только шли навстречу друг другу, прорываясь через свое прошлое, обстоятельства, условности, ложь и чужую волю.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. 1995-1999

Итак, мечта сбылась. Леха поймал себя на этой мысли, когда, подписав последний документ, он отпустил секретаршу домой и бессильно откинулся в кресле. Он — бизнесмен. Леха криво усмехнулся. Нет, разумеется, он бы загрыз любого, кто попытался бы отобрать у него то, чего он достиг, но…

Домой ехать не хотелось. Там было душно, тесно. Все та же квартира была заставлена мебелью так, что с трудом приходилось протискиваться между какими-то замысловатыми тумбочками, кожаным диваном и креслами, чтобы пробраться в свою комнату. Прямо как в том спектакле с Мироновым: «Я ненавидел козетку и обожал биде…» Кажется, так… Да, конечно, Леха заматерел, закрутел, однако же вопрос о новой квартире так до сих пор и не решился.

Положение обязывало Леху ездить на дорогой машине. Мало того, что она сама стоила немалых денег, но ее обслуживание тоже обходилось в копеечку.

Одевались они теперь исключительно «от…» — туфли «от»…, костюм «от»…, плащ «от»… часы «от»… Даже портмоне необходимо было иметь «от»… Это тоже требовало денег.

Татьяна, так и не получив от брака ни секса, ни доверительной дружбы, ни тепла, на протяжении многих лет компенсировала все это методичным заполнением своей жизни печальной гламурностью. Она много тратила на какие-то выцветшие, линялые, но безумно дорогие наряды, на мебель, на косметику, на ювелирные украшения, но все равно с каждым годом все больше и больше походила на старую деву.

Витька пошел учиться в дорогой лицей. Абы кого туда не брали, и в этом направлении тоже приходилось соответствовать: попечительский совет, спонсорство…

Опять же каникулы… Не в Подмосковье же ему торчать, это не по чину. Один Витька никуда не поедет. Значит, вместе с Татьяной.

Ну и летом отпуск — уже не Турция с Эмиратами, а Франция, Голландия, Швейцария… Не меньше…

Проститутки — копейки, даже можно не считать. Другое дело — Анжела, в миру Светка. Она стоила дорого, но она того стоила. Злая, истеричная, скандальная, заводная, оторва, стерва… Он подобрал ее зимой на Ленинском проспекте в подворотне, выдернув из кучки мерзнущих девчонок. Совсем соплюха, но уже прошедшая через трассы, рынки и вокзалы. Он дал отступного мамке, снял ей квартирку и вот уже год они воевали, однако обходиться без Анжелки он не мог. Даже если она встречала его ласковой кошечкой, свидание все равно кончалось скандалом, а то и дракой, и, когда дело доходило до койки, он в ярости пропускал тот момент, которого боялся и на котором обычно спотыкался. Она довольно быстро поняла, что занимает в его жизни какое-то особое место, и, действуя осторожно и удивительно изобретательно, начала вытягивать из него деньги. Когда после первых побоев Леха принес ей в качестве искупления вины дорогущий комплект нижнего белья, Анжела, раскрыв коробку и брезгливо вытянув из нее двумя пальчиками содержимое, помахала им перед Лехиным носом и демонстративно выкинула в окно. «Я такое говно не ношу. До чего же вы, мужики, тупые! Хочешь сделать подарок — дай денег. Я выберу себе сама то, что мне нравится». Так и повелось. Деньги она брала, но подарков себе на них не покупала. Она вообще жила чрезвычайно экономно, и Леха бы страшно удивился, если бы узнал, что Анжела, довольно быстро собрав необходимую сумму, поступила в институт из новых и успешно училась на экономическом.

Очень много съедала «крыша». Она, что и говорить, решала практически все его проблемы с налогами, ревизиями, всяческими инспекциями, но мелочиться с ней было нельзя.

Деньги расходились, расползались, разлетались, а тут еще он затеял строительство коттеджа — ну как же без коттеджа! — и Татьяна, пронюхав об этом, загорелась идеей и вмешалась в процесс. Смета сразу же удвоилась. Лехе пришлось начать химичить с заказчиками, для чего нужно было заручиться поддержкой главного бухгалтера и главного инженера, за которыми потянулись прорабы, и так далее.

Кроме того, вдруг оказалось, что у Лехи несметное число безработных родственников, как в Москве, так и из тех мест, откуда родом были отец с матерью. У него на фирме уже работали тот самый дядя Леша с сыном и зятем. Их сунули в службу безопасности. Для того чтобы взять к себе каких-то троюродных и четвероюродных братьев и сестер, приходилось увольнять толковых специалистов или же опять-таки открывать новые места.

Короче говоря, все было не так просто.

Самой большой его головной болью были Костик с Игорьком. Нетронутыми оставалось еще три заначки, в том числе и самая большая. По скромным подсчетам (а Леха привык брать минимум ожидаемого), всего наберется около полутора килограмм. Шестьдесят-семьдесят тысяч долларов. По нынешним временам вырученные деньги дали бы только временную передышку, возможность перекрутиться. Это тоже было немало, и на дороге такая сумма не валялась, но главным было другое. В его плане «Жизнь с чистого листа» был пункт, по которому оба подельника должны были исчезнуть из его жизни навсегда, сгинуть. Их надо было убирать, причем самому. Вариант был один: забрать весь товар, на последнем деле положить обоих, и — концы в воду. Надо было тщательно продумать, как он это сделает, где, и каким образом заметет следы. Однако времени катастрофически не хватало даже на обдумывание. Его постоянно дергали по каким-то неотложным делам, требовали его присутствия, вмешательства, родственнички склочничали между собой и втягивали его в свои свары, клиенты были вечно недовольны. Несмотря на то, что он на работе лютовал и за глаза его называли «Пиночет», его особо никто не боялся, и каждый на своем уровне тащил, что мог.

Дома отдохновения тоже не было. Татьяна, давно вошедшая в роль «немого укора», сжившаяся с ней, раздражала его неимоверно, и, если бы не Витька, он бы давно бросил ее к чертям, да еще и без выходного пособия. «Пусть бы со своим высшим образованием проектировала сортиры на железнодорожных станциях, — часто не без удовольствия думал он. — Посмотрел бы я, как она крутится на свою зарплату».

Старых друзей не было, в свое время не нажили, а из новых одни были гораздо богаче и особо не снисходили до Савельевых, а до тех, кто победнее, не снисходили сами Савельевы.

Вот такая была жизнь, вот так воплотилась его мечта. Он сравнивал себя того, водителя «КрАЗа», с собой нынешним и, несмотря ни на что, считал, что игра стоила свеч. Он прошел от водилы до господина длинный и страшный путь, и теперь, спрашивая себя, повторил бы он его, зная, чем это обернется, отвечал: повторил бы.

С некоторых пор Лехе Савельеву стало казаться, что он ощущает вокруг себя некую крысиную возню, хотя вроде бы ничего такого из ряда вон не происходило. Как-то поздним вечером он сидел в своем кабинете, потягивал армянский коньяк и пытался понять, что ему не нравится и насколько это серьезно. «Ну, ушли две бригады строителей… Чего бы не уйти, если им не платили уже пять месяцев? Как только сдадим объект, частично выплатим, только теперь белыми, раз подали иск в суд. Хотят идти официальным путем — они его получат. Надо нанимать рабов без регистрации, дать местным ментам денег, сколько надо, и всех делов…»

«Ну, ушла главный бухгалтер. А что ее удерживать, если у нее онкология? Зато новая — огонь-баба! Правда, поговаривают, что прежняя в онкоцентр легла по блату, жировик удалять, а использовала это дело как предлог для увольнения, чтобы отпустили без всяких. Та еще, щучка хитрая, успела, небось, нахапать. Рыльце в пушку. Если что, будет помалкивать. Но отчетность у нее всегда была тип-топ.

Плохо, конечно, что Никита перестал приглашать в баню. Ну да мы теперь и сами с усами да со связями. Шел бы этот Никита…

Что-то было еще… А! Очередная секретарша уволилась. Ну, обложил я ее матюгами, подумаешь… Полгода терпела, а тут вдруг взбрыкнула… Пусть пойдет поищет такую зарплату… Хрен с ней. Это не секретарша… Что-то было еще… А, вот что: кто-то коттеджем интересовался, прораб говорил. Тоже чего панику раньше времени поднимать! Мало ли кто интересовался? Может, участок понравился, может, перекупить хотят. Проект все-таки — эксклюзив…»

Вспомнив о коттедже, Леха испытал чувство удовлетворения. Хотя строительство затягивалось, дом все-таки рос, приобретая благородные черты, и окружающим становилось понятно, что здесь будет жить птица высокого полета. Птица же сидела практически без денег, во всяком случае, подобающих для этого высокого полета, и урывала по мелочи, где только могла.

Отвыкшая экономить Татьяна дулась, ибо деньги были единственным, что хоть как-то извиняло мужа. Она давно уже научилась спекулировать Витькой и делала это мастерски и изощренно. Леха, слепо обожавший сына, рвал и метал, но поделать ничего не мог: он был заложником у собственной жены.

Деньги, деньги, деньги…

Нужно было что-то предпринимать, и Леха продумывал интересную комбинацию обналички, так, чтобы и рыбку съесть, и остаться белым и пушистым. Он крутил ее в мозгах и так, и эдак, и вроде бы все срасталось, и можно было начинать проворачивать дело, но его беспокоила эта крысиная возня вокруг. Трезво взвесив все отрицательные моменты, он решил, что на следующей неделе, во вторник (по понедельникам, из суеверия, он никогда ничего не предпринимал), он начнет.

Но на следующей неделе, именно в понедельник, грянула ревизия, и счета заморозили. До пятницы предприятие лихорадило. Леха не находил себе места, срываясь хамским образом на подчиненных. А тут, как назло, пришел давно заказанный и трепетно ожидаемый им «мерс», прямо-таки в масле, и ему пришлось идти к Никите просить денег взаймы. Никита долго куражился, выговаривал, но денег дал, однако с условием, что Леха вернет их не позже чем через два месяца. И, что самое унизительное, попросил написать расписку.

Оставалось только одно: ехать за героином.

ВАЛЕРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

В одном из убойных дел обнаруженный указательный «пальчик» вдруг совершенно неожиданно ткнул в висяк почти пятилетней давности: тогда в лесополосе ближнего Подмосковья были найдены два трупа молодых парней. Оба были расстреляны в упор, но у одного на теле было к тому же еще и ножевое ранение. Один из трупов опознали родные, подавшие в розыск. Им оказался Сергей Шнурков, 21 года от роду, имевший кличку «Шнурок». Раскрутили приятелей Шнурка и выяснили, кто был второй — Юрий Цапля, по кличке «Цапа» или «Цеппелин». В обоих делах фигурировал свидетелем некто Юрий Сухарев, по кличке Барабан. И хотя он не имел к «пальчику» никакого отношения, но начали раскручивать его окружение, и тогда в поле зрения попала группировка, которой заправляли некие Тесто и Цемент. О каком-то тесте упоминал в свое время Андрей Блаженный, и посему решили поковыряться поглубже.

Группу стали осторожно прощупывать, нарыли несколько угонов иномарок, рэкет, мелкий грабеж, небольшие партии наркотиков, ничего особенного, но в ходе дела замаячил ресторан «Капитанский мостик». Там обоих знали хорошо, потому как они неоднократно намекали, что в один прекрасный день станут владельцами ресторана, а заодно упомянули и часто гуляющего с ними вполне приличного бизнесмена Алексея Савельева. А так как Валерий Михайлович в свое время разрабатывал Алексея Савельева, ему доложили о группировке и упомянули Тесто. Мозаика сложилась, и колесо завертелось.

Компании конкретно сели на хвост. Выявили практически все связи, адреса, потолкались по местам официальных работ, как прошлых, так и нынешних. Материал накапливался очень интересный, и Валерий Михайлович испытывал приятное чувство азарта.

А в апреле компания оживилась. Один раз троица собиралась в «Капитанском мостике», после чего Костик с Игорьком зачастили на Калужское шоссе.

Игорек, одевшись победнее, зашел вечерком к сторожам одного из кладбищ на Калужском шоссе потолковать о работе. Работы не нашлось, ибо все уже было схвачено, но водку Игорька распили и обещали звякнуть, если вдруг чего наклюнется. Через пару деньков теперь уже Костик привез на кладбище деваху, подробно дав указания, что спрашивать и что говорить. За пятисотку ее отвели разве что не за ручку к могиле Вячеслава Филимонова. Она положила цветы на могилу и простояла у ограды до тех пор, пока не прошел мимо Костик с лейкой, лопатой и пакетом. Они обменялись взглядами, парень пошел дальше, а деваха еще постояла немного и тоже ушла. В машине он дал ей обещанные три дозы, и они уехали. Деваху он брал с вокзала и туда же ее отвез. Дома он тщательно начертил план, пронумеровав повороты, а затем позвонил Игорьку и назначил ему встречу.

Совещались они недолго, и решение их было единогласным: босса надо убирать, иначе он уберет их. Оба были твердо убеждены в том, что это — последняя партия, и что босс врет насчет того, что есть еще.

* * *

Валерий Михайлович сверился со списком погибших, в котором у двух фамилий стояли черные галочки. Тех, кто были захоронены в теперь уже ближнем зарубежье, а также тех, кто в России, но слишком далеко, он в расчет не брал. Оставались трое, один из которых, Вячеслав Филимонов, покоился на подмосковном кладбище, расположенном как раз на Калужском шоссе. Имело прямой смысл начинать игру. Он рассчитал, что банда должна обернуться до Пасхи, так как на Пасху, да и после нее, будет слишком людно. А пока и шоссе относительно свободное, и на дачах еще пусто. Надо было определиться: вести их из города до места или же ждать уже там. Из города было рискованно: а вдруг они заметят хвост? Тогда будет провал. Они затихарятся, а следующий раз будет неизвестно когда. Ждать на кладбище тоже стремно: вдруг они выбрали другое захоронение, а их вояжи по Калужскому — либо простое совпадение, либо они что-то почувствовали и теперь всех дурачат. Но все-таки остановились на втором варианте.

Далее: сначала брать их хотели прямо на выезде из кладбища, но потом решили, что нужно дать им время вынуть то, за чем они пришли, предположительно, наркотики. Операция тщательно разрабатывалась, и с ничего не подозревающих приятелей не спускали глаз.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ

На этот раз Леха выбрал одиноко стоящий в поле недостроенный кирпичный коттедж. К нему худо-бедно вела утрамбованная и присыпанная щебенкой дорога, уже изрядно заросшая сорняками, а вокруг имелись заросли ивняка, куда можно было приткнуть машину. Яму они предварительно рыть не стали. В цокольном этаже была глухая каморка, и они заранее завезли в нее и припрятали поленья, три канистры с бензином, пластиковый таз и стометровый канат. Процедура у них была уже расписана, и каждый хорошо знал свои обязанности.

Леха психовал по двум причинам: во-первых, это была самая большая партия, и очень хотелось, чтобы все прошло удачно; во-вторых, ему не нравились, давно не нравились Игорек с Костиком, теперь уже попробовавшие крови. Кроме того, ему казалось, что они догадываются о том решении, которое он принял в отношении них, и тоже замышляют что-то подобное. Как они себя поведут, увидев, что героина много, он не знал наверняка, но понимал, что соблазн убрать его будет велик. С ними надо было кончать. В конце концов, если припрет, найдет других. Возьмет пару бомжей, скажет, что в гробу клад, и потом их там же и положит. И дешевле, и проще. Можно было сделать так уже в этот раз, но слишком уж хорошо было выбрано место, и так все спланировано и подготовлено, что избавиться от подельников ничего не стоило. А сделать это было необходимо. В дальнейшем, может быть, и вообще не придется больше ездить за товаром. Невезуха не бесконечна, когда-нибудь начнется и светлая полоса.

По примете надо было накануне посидеть в «Капитанском мостике», но Игорек должен был с вечера подпоить сторожей, и поэтому традиция была нарушена. После того, как посетители ушли и ворота закрыли, он, выждав часа два, по уже отработанному сценарию прикинувшись пьяненьким, зашел к сторожам. Его не прогнали, даже наоборот, приняли хорошо, особенно его бутылку. Правда, сторожа были другие, но в этом не было никакой странности: кладбище довольно солидное, не какая-нибудь там мухосранская городская свалка, тут, небось, несколько смен сторожей работает. Первый раз была одна смена, теперь — другая.

Собрали того-сего поужинать, достали сначала свою водку и долго сидели, говорили «за жисть». Потом пришел черед и бутылке, принесенной Игорьком. Тут Игорек засобирался, и его удерживать не стали. Когда он вышел на улицу, было уже темно. Пришлось ждать еще какое-то время, а потом почти бесшумно подъехала «Люська».

Костик смазал замок, поковырялся отмычкой и открыл ворота. Загнал машину на территорию, прикрыл их и навесил замок. Могилу они нашли по схеме быстро и раскопали тоже быстро, но вот поднять гроб никак не удавалось. Вокруг не было ничего, за что можно было бы зацепить лебедку. Время поджимало. Вынули ограду из соседней могилы, расширили яму, натащили деревянных крестов и, подсовывая их, кое-как справились с гробом. Поправлять ничего не стали, бросили все, как есть, погрузились и тихо отбыли.

Пока в недостроенном коттедже Костик с Лехой вскрывали деревянную оболочку и распаивали цинк, Игорек умело разложил в каморке поленья, налил в тазик бензин и положил туда замачиваться канат. Сделав свою часть работы, он присоединился к остальным. Оба ящика уже были вскрыты, и Леха в перчатках извлекал из останков один за другим обрезки труб. Хотя происходило это не первый раз, Игорьку опять стало плохо, но он подавил в себе тошноту и остался, намертво вцепившись в кармане в нож. Мысль о том, что босс доживает последние свои минуты, его больше не будоражила. Он вдруг с невероятной отчетливостью понял, что его минуты тоже, собственно говоря, кончаются, и что Костик давно задумал избавиться от обоих. Надо было на что-то решаться, но мысли юлили и никак не хотели четко оформиться, чтобы можно было принять какое-то решение.

Леха тупо рассматривал извлеченные трубы и не верил своим глазам: у каждой с одной стороны не было пайки, и внутри застыло нечто темное, заскорузлое, совершенно не походившее на белый порошок, который должен был там быть. Костик зло и подозрительно спросил:

— Что такое, босс?

Леха удивленно-беспомощно протянул ему открытые концы.

— Что такое, босс? — повторил Костик. — Чего ты мне тычешь эти трубки?

— Пайка… все пропало…

— Ты чего гонишь фуфло, падла? Какая пайка? Где героин? Кинуть нас решил?

Рука Костика медленно потянулась к карману, а Игорек стал медленно двигаться к Косте. Поняв, что сейчас произойдет, Леха швырнул зловонные трубки в лицо Костику и, пачкая одежду, полез во внутренний карман. Двойные перчатки мешали действовать. Он завороженно смотрел, как Костик направляет на него дуло, и понимал, что предупредить выстрел уже не успеет. Сзади что-то сухо щелкнуло, Леха инстинктивно упал на пол и почему-то рядом с ним упал Костик. Из-под его щеки выползала лужи крови.

На пороге появились какие-то черные привидения, они все лезли и лезли, заполняя собой пространство, потом он почувствовал страшный удар в спину, и кто-то, заломив ему руки, защелкнул наручники.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ТАТЬЯНА. ВИТЮШКА

Татьяна несла в ломбард все драгоценности, которые были нажиты за время супружества. Адвокат стоил огромных денег, а наличных у нее было только тысячи полторы баксов. Она рассчитывала, что вырученной суммы хватит и расплатиться с защитой, и продержаться какое-то время. Но в ломбарде она пришла в ужас: сапфиры и изумруды вообще не принимали в расчет, кольца с ними брали только как золотой лом, без учета стоимости камней. Тоненькое и изящное кольцо с бриллиантом в четыре карата, за которое когда-то было отдано три тысячи долларов, оценили в тысячу двести рублей.

— Почему так дешево? — еле двигая губами, спросила Татьяна.

— Девушка, ваш бриллиант у нас стоит восемьсот рублей, ну и золото. Золота здесь мало. Так что… Считайте сами… Ну что, будете сдавать?

— Кольца не буду. Посчитайте цепочки и браслеты, пожалуйста.

— Пожалуйста… — скупщица пожала плечами. — Смотрите, женщина, что получается, — она стала что-то писать на отрывном листке, — вот это — пять тысяч, это семь, это четыре… Золото не наше, оно идет дешевле.

Закончив, наконец, взвешивать и обсчитывать, она протянула Татьяне листок с итоговой суммой. В общей сложности было тысяч на восемьдесят, то есть где-то около трех тысяч баксов. Татьяне было уже все равно.

— Давайте. Я согласна.

— Подождите, это так быстро не делается.

И она принялась тереть каждую вещь о какую-то черную бумажку, потом обрабатывать потертые места каким-то веществом.

— Девушка, эту цепочку придется ломать. Вдруг она внутри не золотая…

— Хорошо, ломайте…

Скупщица распилила ее любимую толстенную цепь сложного венецианского плетения, предмет зависти подруг, и опять принялась делать пробы. Татьяна молча глотала слезы. Вряд ли кто-то из знакомых купит у нее что-либо из драгоценностей, даже за полцены. Слухи расползаются быстро, и даже в их доме уже откуда-то знали, что ее муж был взят на кладбище, когда вскрывал труп, чтобы извлечь наркотики.

Дома с Витькой сидела свекровь.

— Ну что? Сколько дали?

Татьяна молча выложила все деньги.

Свекровь пересчитала и пришла в ужас.

— Тебя, дуру, обманули. Где квитанция?

Татьяна устало отдала ей квитанцию. Свекровь набрала номер телефона ломбарда и елейно спросила:

— Девушка, я хочу сдать бриллиантовое кольцо. А? Четыре карата. Восемьсот? Спасибо…

Скупщица в своем закутке улыбнулась. Ей не впервой было отвечать на такие проверочные звонки.

— Татьяна, звони Никите. Проси его продать машину. Нельзя же сидеть сложа руки!

Никиту к телефону не звали. Сначала он был в другом корпусе, потом на совещании, а потом сказали, что он уже уехал домой. Вечером все же удалось его отловить.

— Татьяна, а ты на минуточку в курсе, что на эту гребаную машину он брал деньги в долг у меня?!!!! У меня есть его расписка! Так что, знаешь, самое лучшее, что я могу для тебя сделать, это забрать машину от греха подальше. Пока ее у тебя не конфисковали. Будь завтра дома в восемь утра. Я за ней приеду.

Ночью к ней пришел Витюшка.

— Мам, я не могу уснуть, мне страшно…

— Чего тебе страшно? Двери закрыты на ключ, квартира на сигнализации.

— Мне страшно. Это правда, что говорят про папу?

— Что говорят про папу? Кто говорит? — Татьяна повысила голос.

— Я слышал, как бабушка с дедушкой говорили про кладбище и покойников. Это правда?

Нервы у Татьяны сдали.

— Замолчи! Замолчи сейчас же! Твоим бабушке с дедушкой надо язык отрезать! Хватит болтать глупости! И без тебя тошно! Иди сейчас же в свою постель и спи. Все — правда. Твой отец преступник и теперь он будет сидеть в тюрьме до конца своей жизни.

Витька повернулся и пошел в свою комнату. Он не знал, как ему жить дальше. Он, который привык быть первым, у которого всегда было все самое дорогое, самое лучшее, который мог затмить любое хвастовство любого одноклассника чем-то более ярким и весомым, для которого преклонение окружающих было данностью, — завтра войдет в класс, и на него уставятся со злорадным любопытством двадцать пар глаз, и все будут хихикать, подталкивать друг друга локтями и показывать пальцами. А кто-нибудь на переменке обязательно спросит: «Витек, а это правда, что твой отец…» Мысль об этом была непереносимой, и он решил в школу больше не ходить. О том, что он, возможно, больше не увидит отца, Витюшка даже не думал. Это было настолько чудовищно, что даже не укладывалось в голове.

Утром он молча собрался, машинально что-то пожевал, взял ранец и ушел. Дойдя до поворота, откуда мать уже не могла проследить за ним из окна, он свернул в другую сторону и дворами направился не к автобусной остановке, а к бензоколонке, игровым автоматам, туда, где не спрашивали, кто твой отец.

НЕМЕЦ

На следующей неделе они пошли подавать заявление во Дворец бракосочетания. Служащая Дворца, очень полная и очень нарядная дама с замысловатой прической, отнеслась к ним весьма подозрительно. За годы службы она повидала всякого. Отечественный производитель мало того, что измельчал до невозможности, но еще и не торопился жениться. Перелетные пичужки хотели не так уж много: стабильность, мужа (заметим, отнюдь не гражданского), детей. Вот они изо всех сил и стремились в края, где жизнь им казалась теплее и сытнее и куда можно было попасть только через законный брак. Ну, разумеется, можно было сорваться и поехать искать удачи в качестве рабочей силы, и многие дурехи именно так и делали: шли в какие-нибудь агентства, подписывали контракты и попадали в те же самые проститутки. А которые поумней, то есть меньшинство, выходили замуж за иностранцев. Она делила их на несколько категорий. Соплюхи, имеющие в своем багаже только ослепительную молодость. Проститутки (их она определяла на раз, как бы они ни пытались пустить пыль в глаза изысканными манерами). Фотомодели — жалкое сочетание высоты, красоты и дворняжьего приспособленчества. Достойные интеллигентные дамы среднего возраста (за них она болела всей душой). Попадались и ловкие молодые люди, ухоженные, накачанные, забавно корчащие из себя джентльменов.

Эта пара под ее классификацию никак не подходила. Просто неприлично одетый мужчина и иностранка, не сказать, чтобы «мамочка», по виду — ему ровесница… Одета и держится достойно… Насторожило, что говорит по-русски без акцента, хотя фамилия и французская… Вид у обоих испуганный, обращаются друг к другу то на «вы», то на «ты»… Не исключено, что какая-нибудь брачная афера.

Она придиралась к ним из-за каждой буквы, каждой закорючки, и Ани с Андреем извели кучу бланков, пока, наконец, не заполнили бумаги так, как надо. Ани нервничала, ей начало казаться, что Андрей недоволен и уже пожалел о своем решении, а он, прошедший через горнило всевозможных инстанций и философски отнесшийся к процедуре, видел ее состояние и никак не мог придумать, как дать ей знать, что все будет хорошо. Когда служащая с надменным и недовольным видом молча протянула им еще один бланк вместо испорченного, Ани бессильно опустила руки и испуганно посмотрела на Андрея. Он сурово сдвинул брови и тихо прошептал:

— Но пассаран. Мы победим.

Ей сразу стало легко, исчезли напряженность и неловкость, все показалось простым, и на этот раз они заполнили все правильно.

После Дворца они долго бродили по центру, заходили в какие-то кафешки попить кофе, Ани рассказывала что-то о Париже, о бабушке, о дяде Леве. Андрей слушал, молчал, улыбался. Ему было странно, что он идет рядом с красивой женщиной, что их связывает что-то хорошее… Он вспоминал, что: они только что подали заявление… И тут же его обжигала мысль о том, что это его будущая жена; и обдавало холодом, что все фиктивно и не по-настоящему. А вслед за этим как будто распускался нежный цветок то ли надежды, то ли счастливого предчувствия. Они встречались взглядами, и он читал по ее глазам, что она чувствует то же самое, и тогда в его душе взрывался ликующей музыкой оркестр.

Только к вечеру, полуживые, они добрались до ее дома и расстались у подъезда, договорившись, что завтра увидятся снова.

Ани не могла ни читать, ни смотреть телевизор, ни заниматься каким-либо делом. Окончательно обессилев от метаний, она устроилась в кресле и стала перебирать в памяти каждую минуту прожитого дня. В чем она действительно была специалистом, так это в самобичевании: она с ужасом и стыдом вспоминала, как глупо вела себя во Дворце бракосочетаний, и потом трещала, как идиотка, целый день. Не удивительно, что жизнь у нее не сложилась. Неумная, бестактная, навязчивая, болтливая, транжира, бесталанная… «Господи, Боже ты мой святый, так ведь я всегда была такой! Чем я могла удержать около себя мужчину? Своей никчемностью? Болтовней? Вот никто и не задержался в моей жизни. Кому я такая нужна? Какой кошмар! Я же сегодня была просто невыносимой… Особенно там, во Дворце… Да и потом не лучше…» Потом она начала вспоминать, как Андрей улыбается, двигается, говорит, какой у него голос, и неожиданно на нее спасительным бальзамом пролилась фраза, которую сказал Андрей: «Может быть, там вы узнаете меня поближе и сможете полюбить…» «Господи! Да он влюбился в меня! Он влюбился в меня!!! Да я же выхожу за него замуж! Если все сложится, я больше не буду такой дурой, такой невыносимой дурой. Господи! Только бы все сложилось! Только бы сложилось!»

На следующий день они встретились в центре и опять бродили, сидели в кафе, и Ани мучалась от мысли, что, скорее всего, у него нет достаточно денег, а он тратится и тратится, и она не может ничего с этим поделать, потому что он ни за что не позволит ей платить. А он уже на завтра приглашает ее в Третьяковку показать его любимые картины. Она пыталась что-то придумать, найти какой-то выход из сложившейся неловкой ситуации, но в голову ничего не шло, кроме мысли: «Это мой будущий муж».

Кое-где в тени еще лежал грязный снег, но по солнечным пригоркам весна уже рассыпала желтые веснушки мать-и-мачехи, как ненормальные, галдели дерущиеся из-за кусочков булки воробьи, южный ветер пах землей и травой.

Они встречались каждый день, привыкая друг к другу, трудно переходя на «ты», преодолевая барьеры, но уже не могли даже допустить мысли, что все может вдруг рухнуть и они потеряют друг друга. Им хотелось, чтобы время шло быстрее, чтобы, наконец, произошло это бракосочетание, после которого не будет пути назад. Однажды Ани сказала Андрею, что назавтра они не увидятся, потому что в школе будет вечер, на котором должны выступать ее ученики. Андрей воспринял это ужасно. Ему показалось, что перед ним разверзлась земля, и что это — конец. В груди что-то болезненно сжалось в комок, и мир потерял краски. Он вдруг отчетливо увидел, что последнее время жил на каком-то совершенно ином уровне, светлом, просторном, солнечном, но неимоверно хрупком, и достаточно было какого-то малого события, чьей-то воли, чтобы опуститься туда, где были валюшки, жэки, инстанции, помойки, и что оттуда второй раз ему уже не выбраться. Ани уговаривала его, тормошила и тайно ликовала.

Вечер в школе прошел просто блестяще. И в конце, когда под бурные аплодисменты ее попросили подняться на сцену к ученикам, импозантный родитель преподнес ей роскошный букет цветов. Домой она вернулась в приподнятом настроении и, ставя букет в вазу, подумала о том, что будет всегда держать цветы в гостиной.

Телефонный звонок прозвучал резко и неприятно. Звонил Жерар.

— Я уже несколько часов не могу до тебя дозвониться.

— Я только что вернулась. Как дела, Жерар?

— Я как раз по этому поводу и звоню. Ани, на какое-то время надо наши дела законсервировать.

Ани похолодела:

— Как это — законсервировать? Я ничего не понимаю. Что-то случилось?

— Случилось. Но это не телефонный разговор. Все может сорваться. Поэтому ты пока не предпринимай никаких опрометчивых шагов.

— Жерар, но мы же уже подали заявление…

— Ани, это совершенно не значит, что ты обязана теперь выходить за него замуж. Тут кое-что произошло, и вся наша затея может рассыпаться.

— Но… как же…

— Послушай, мне очень жаль, но в любом случае твои хлопоты будут оплачены по возвращении. Об этом не беспокойся. Я тебе обязательно позвоню, когда все прояснится. Прошу только: никаких активных действий. И на всякий случай тактично подготовь почву для отступления.

— Господи… все так плохо?

— Хуже не бывает. Но мы будем предпринимать кое-какие шаги. Может быть, еще сможем что-то сделать. Очень плохо слышно. Ты поняла, что я сказал?

— Я поняла.

— Все. Жди звонка. Пока.

— Пока… — ответила Ани уже коротким гудкам.

Люк и Жерар долго ломали голову, в чем же была их ошибка с Немцем. С одной стороны, уязвимых мест было достаточно, а с другой — вроде бы они рассчитали все точно. И тем не менее визит самого Немца в офис к Люку был настолько неожиданным, настолько непредсказуемым, что моментально выбил почву из-под ног. Когда Люку из приемной доложили, что к нему пришел и хочет поговорить Иоганн Хофер, у него задрожали пальцы. Он бросился звонить Жерару, но ни по одному телефону его не нашел. Он взял себя в руки, «сделал лицо» и пригласил Немца в свой кабинет.

— Какая честь для нас! Прошу вас, господин Хофер!

Маленький седенький благостный старичок с достоинством кивнул Люку, пробормотав что-то в ответ на приветствие, вошел, сел в предложенное кресло и не мигая уставился на Люка. Повисло молчание.

— Итак, чем могу быть вам полезен, господин Хофер?

Немец оторопело вскинулся, застыл, а потом засмеялся. Смеялся он долго, весело и так заразительно, что в ответ ему засмеялся и Люк.

— Нет, все-таки, чем обязан и чем могу быть вам полезен? — повторил он свой вопрос.

Немец досмеялся, помолчал и потом скрипучим голосом произнес:

— Ох, вы меня насмешили… «Чем могу быть полезен»… Я — старый, больной человек. И очень богатый. У меня нет родни, и, стало быть, нет даже наследников. Все, что я имею, после моей смерти разойдется по музеям. То есть моя коллекция, самое для меня дорогое, попадет в чужие руки. Мысль об этом так долго отравляла мою жизнь, что я потерял к ней интерес. А вы мне его вернули.

Люк лихорадочно соображал, как себя вести. Такой вариант развития событий они с Жераром не предусмотрели, и теперь ему надо было одному решать, какую выбрать линию поведения: делать вид, что он не понимает, о чем идет речь, или же идти ва-банк и попытаться договориться с Немцем полюбовно. Загвоздка была в том, что он не знал, с чем конкретно пришел Немец. Надо было всеми силами и средствами оттянуть время и попытаться уловить хоть какой-нибудь намек, чтобы действовать дальше. Он удивленно поднял брови.

— Ооооо… — затянул Немец, — вот только не надо делать вид, что вы не понимаете, о чем я говорю.

— Но я действительно…

— Больше всего на свете ненавижу, когда из меня пытаются сделать идиота. Знаете, — жестко и четко заговорил Немец, — я сейчас выложу свои карты на стол и покажу вам, что выиграю, не зная ваших, а только догадываясь о раскладе. Мне даже, извините, плевать на свою репутацию. Мне плевать на вашу мышиную возню. Мне интересно… Я хочу видеть эти картины. И вы мне их покажете в понедельник. И если они того стоят — вперед! Можете в дальнейшем официально ссылаться на меня. Но если нет, то я вас уничтожу. И если вы мне их не покажете, я решу, что вы побоялись это сделать, и тоже вас уничтожу. Буду краток…

— Но почему вы решили, что я имею какое-то отношение к…

— Буду краток, — повторил Немец, игнорируя слабые попытки Люка оттянуть время. — В воскресенье вечером я жду вашего звонка с приглашением. В восемь. Позже вы меня не застанете. — Немец улыбнулся. — Если его не будет, в понедельник я начинаю войну. — Он встал и уже совершенно другим тоном, любезным, почти елейным, закончил разговор: — На этом разрешите откланяться. Было очень приятно с вами пообщаться. Всего вам доброго. Надеюсь, мы с вами еще не раз увидимся.

Люк вскочил, засуетился, провожая Немца до двери, и, закрыв ее, как лев, рванулся к телефону. Через два часа они с Жераром уже обсуждали случившееся в маленьком полупустом ресторанчике. Очевидно было одно: дело висело на волоске. Они оказались в глупейшем положении и теперь были полностью в руках у Немца. Анализируя по сотому разу его краткую речь, они пришли к выводу, что деньги ему не нужны, а просто самолюбивый старик разъярен, что им, или его именем, пытались манипулировать за его спиной, и теперь он в отместку устроит показательную порку. Завтра пятница, в их распоряжении один день, что-либо предпринимать в субботу-воскресенье было практически невозможно, да и что предпринимать… Варианты отметались один за другим. Скорее всего, Немец уже предупредил журналистов о том, что в понедельник хочет сделать сенсационное заявление. Оставалось только одно: звонить ему в воскресенье и приглашать на просмотр. Оба чувствовали себя нашкодившими щенками, застуканными суровым хозяином на месте преступления. Утешало только одно: слава богу, хватило ума на предварительном этапе минимизировать затраты.

Вечером Жерар позвонил в Москву Ани и сказал ей на время притормозить.

Это был удар. Она сидела оглушенная, опустошенная, понимающая только одно слово — «крах». Она столько пережила за последние месяцы, столько всего преодолела, — и вдруг оказалось, что весь этот механизм крутился вхолостую. Но самое ужасное — как сказать об этом Андрею? «Прости, все было очень здорово, но ничего не получается. Я уезжаю домой, а ты оставайся тут, в своей дыре со своими собаками, пиши свои картины, даст бог, тебе повезет, и кто-нибудь их оценит»… От бессилия и несправедливости Ани готова была завыть. Она вдруг поняла, что не может вот так просто потерять Андрея, и она впала в ярость. «А почему, собственно «Я уезжаю домой»? Ни черта подобного! Никуда я не уезжаю. Я выхожу за него замуж и остаюсь здесь, и точка. И пусть провалятся все жерары с люками к чертовой бабушке. Домой! Куда — домой? В съемную квартиру? Сидеть с капризными полоумными старухами или избалованными детьми? Нет уж! Хватит!» Но революционный настрой быстро угас. «Я же не смогу скрыть от Андрея, что план провалился. А как он это воспримет?» И тут, впервые за все время их знакомства, ей в голову пришла нехорошая мысль: а вдруг она без Франции Андрею не нужна? Ани отогнала ее: не может этого быть, он не такой человек. В нем нет ни хитрости, ни корысти. «Господи, но он же не согласится жить на мои деньги… Не будем же мы жить на станции. Значит, надо снимать квартиру… А как ее оплачивать? Господи, что же делать? Что делать?»

Утром, перед уроком, она намекнула директрисе, что, возможно, останется в Москве еще на год. Директриса разволновалась, раскудахталась:

— Только к нам! Только к нам! Мы с вами непременно должны поговорить на эту тему! Я вас только прошу: не давайте никому обещаний, не переговорив предварительно с нами. Я уверена, осенью мы сможем вам предложить очень интересный контракт!

Итак, лето в материальном плане выпадало. Но, как ни странно, у Ани за это время образовалась некоторая сумма, на которую можно было вполне продержаться все лето.

Возможно, стоило бы затаиться и дождаться новостей от Жерара, может быть, еще не все было потеряно, но Ани не сочла возможным скрывать плохие новости, и поэтому сразу после уроков помчалась к Андрею. По дороге она уже не думала, как начать разговор, что говорить и как. Ей просто было страшно, что он скажет что-то такое, после чего останется только постараться сохранить лицо и достойно распрощаться.

Увидев лицо Ани, Андрей перепугался:

— Что случилось? Что-нибудь плохое? Тебя кто-то обидел?

— Андрей, все пропало! Мне вчера вечером позвонил Жерар. У них что-то сорвалось, и он сказал ничего пока не предпринимать.

Андрей долго молчал, и Ани изнывала от страха. Наконец, он начал медленно говорить:

— Да кто такой этот Жерар? Мы ему что — куклы? Давайте, женитесь, нет, подождите жениться… Царь и бог нашелся… Ани, вот что… Я давно хотел тебе сказать, что дело не во мне. То есть, и во мне, конечно… Не буду врать… Что там говорить, конечно же, я размечтался маленько… Слава, все такое… Но сейчас, когда все рухнуло, я вдруг понял, что это все — ерунда. Главное — это ты. Послушай, я, конечно, не могу тебе предложить что-то сверхъестественное, но я не совсем уж пропащий человек. В конце концов, надо из этой спячки выбираться и начинать жить. У меня есть квартира. Это раз. Я переговорю с Валерием Михайловичем, пусть ее освобождают. Попользовались, и хватит. Я устроюсь на нормальную работу. Найду, не беспокойся. Две работы найду. Это два. Буду продавать картины. Тоже приработок. Это три. — Он опять помолчал. — Конечно, по сравнению с тем, что предлагали, это не очень, и ты рассчитывала на гораздо большее, но если вдруг… Если бы ты захотела остаться… Хотя бы на год…

Это было и то, что она с надеждой ждала, и все-таки не то. Ани всю колотило, зубы мелко стучали:

— Хотя бы на год? Тогда что?

— Тогда… Тогда бы ты ко мне привыкла бы, и я, может быть, уже не казался бы тебе таким тупым, неразвитым неудачником… И тогда бы…

— ЧТО ТОГДА БЫ? — Ани почти прокричала ему в лицо.

— Тогда бы я сделал тебе предложение еще раз, — ответил Андрей и повесил голову.

— А как я смогу здесь остаться? В качестве кого? У меня кончается виза — и все, нет оснований остаться.

До Андрея начало медленно что-то доходить. Он несколько секунд смотрел на нее, что-то соображая, а потом сказал:

— А если… Послушай, мы ведь уже подали заявление… Мы могли бы…

Такая нерешительность убивала, сердце у Ани упало, но она поняла, что все равно не сможет сделать сама первый шаг. Они встретились взглядами, и словно наступил некий момент истины: все стало очевидно, понятно без слов, и Андрея прорвало:

— Да что я хожу вокруг да около?! Если ты уедешь, все потеряет смысл. Ты не подумай, что я спекулирую своими чувствами. Мне главное, чтобы тебе было хорошо. И я жизнь бы отдал, только чтобы ты была счастлива. Но я просто даже не могу себе представить, что будет, если ты вдруг уедешь.

— Никуда я не уеду. Я остаюсь с тобой.

* * *

В понедельник картины Андрея были развешаны в кабинете у Люка. Помимо волнений и переживаний глобального характера, оба они, Люк и Жерар, боялись, что Немец приедет не один, но возьмет с собой кого-нибудь еще. Однако он проявил такт и явился один. Он долго рассматривал картины, потом сел в кресло и сказал:

— Дааа… Будь я помоложе…

— Что бы тогда? — чуть ли ни в унисон спросили оба приятеля.

— Тогда… — глаза Немца затуманились, он загадочно улыбнулся и ответил: — Тогда бы я прокрутил бы одно интересное дельце, вот что я бы тогда сделал. — И хитро спросил: — Он еще в России?

Люк с Жераром невольно переглянулись.

— Похоже, мыслим мы в одном и том же направлении, — улыбнулся Немец. — Вы, конечно, жалкие аферисты, но, определенно, вкус у вас имеется. Черт, даже завидно, что не я… Что же, можете рассчитывать на мою поддержку. При условии, разумеется, что право первой ночи за мной, — он опять улыбнулся. — Я имел в виду право выбора и покупки первой картины. Ну и, естественно, сделаете старику скидку. А потом делайте, что хотите. Можете даже озвучить сумму в три раза большую, нежели я вам заплачу. Я возражать не стану.

В тот вечер Жерар с Люком набрались так, что даже и не вспомнили о том, что Ани ждет звонка. Во вторник Жерар не смог дозвониться до нее, и только в среду вечером он сообщил, что все остается в силе и что надо продолжать действовать по плану.

ЖЕРАР. АНИ. ОЛЬГА

Жерар прибыл в Москву с кучей дорогих подарков, в числе которых была крошечная элегантная сафьяновая коробочка, содержимое которой предназначалось для мадемуазель Ольги. Но первым делом он отправился к Ани.

— Ну, давайте, все по порядку. Каков он? Как вам это удалось?

Ани подробно описала и нападение, и как ее, можно сказать, спас Андрей, и как она потом пришла его поблагодарить, и как она, в конце концов, его соблазнила, и он согласился на ней жениться. Она врала самозабвенно и нагло, и молила бога только о том, чтобы Жерар не заподозрил правду. Но Жерару было не до тонкостей. Все складывалось как надо, и ему был важен сам результат, а не то, как его достигли.

— Ну, а он сам? Как он? Что?

— Он? Он и вправду не в себе, но я уверена, что проблем особых не будет. Единственная загвоздка — его собака. Он без нее не поедет.

— Собаку провезем. Не проблема. Это я беру на себя. Ани, боже мой, неужели у нас получилось?!

— Похоже, что да, — улыбнулась Ани.

Жерар наполнил бокалы.

— За нас с вами, за наше дело, за будущее!

— За будущее! — откликнулась Ани и выпила шампанское залпом до дна. Так всегда делала бабушка, чтобы загаданное исполнилось в полной мере.

Жерар через нового переводчика, которого ему сосватали московские знакомые, созвонился с г-ном Волковым и попросил принять его.

Волков, учуяв что-то необычное, но волнующе приятное, пригласил Жерара на ближайшие же дни и, слегка намекнув жене на свои предположения, дал ей задание устроить достойное застолье. Ольге сказали только то, что к ним в гости будет Жерар, но ей хватило и этого.

Жерар явился к Волковым в сопровождении своего нового переводчика, с кучей подарков и роскошным букетом цветов. Цветы он, к разочарованию Оли, преподнес хозяйке дома и галантно поцеловал ей руку. Потом поцеловал руку Оле, но уже как-то не так, как матери: он задержал ее у своих губ и посмотрел девушке в глаза. Сердце ее бешено заколотилось в сумасшедшем предчувствии.

— Вы в Москве по делам или опять с какой-нибудь миссией? — осторожно начал разговор Волков, когда мужская компания разместилась в его кабинете в ожидании обеда.

— О, у меня несколько рабочих встреч, одна очень приятная миссия и одно большое и важное дело, решение которого будет зависеть только от вас.

— Вот как? В чем же оно заключается, чем я на этот раз смогу вам помочь?

— Вы будете удивлены, но я приехал просить руки вашей дочери. Я понимаю, что это для вас очень неожиданно, — мы слишком мало еще знакомы, но я готов сделать все, чтобы вы смогли узнать меня лучше.

В душе Волкова били литавры. Он ликовал, но виду не подал.

— Я так понимаю, что с Олей вы уже говорили и она согласна?

— Нет, я с ней еще не говорил.

Волков опешил.

— Как не говорили? А вдруг она не согласится?

— Я буду с ней говорить, только если вы дадите свое согласие. Если вы откажете, я не скажу ей ни слова.

— Тогда я позову ее мать. Елена, можно тебя на минуточку?

Вошла раскрасневшаяся на кухне Елена Максимовна, красивая, породистая. Жерар встал с кресла.

— Леночка, тут вот какое дело, Жерар просит руки нашей дочери.

Елена Максимовна растерялась, оглядела всех присутствующих и села на диван, рядом с мужем.

— Ну, так что ты скажешь?

— Если Оля согласна — я, конечно, не против. — Она встала. — Я сейчас ее позову. Как это все неожиданно…

Волков, увлекая за собой переводчика, пошел вслед за женой.

— Пойдем, пойдем… Думаю, они разберутся без нас.

— Оля, зайди в папин кабинет, там Жерар хочет тебя о чем-то спросить…

Оля на подкашивающихся ногах вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Жерар вынул из кармана сафьяновую коробочку.

— Оля, вы будете моей женой? — с ласкающим слух акцентом произнес он выученную заранее фразу.

Она на какое-то мгновение застыла, а потом завороженно кивнула головой. Жерар открыл коробочку, извлек оттуда изящное колечко с изумрудом в обрамлении бриллиантовой крошки и надел его на тоненький ухоженный пальчик. И Оля, наконец, сполна получила поцелуи, отсутствие которых так ее беспокоило и нехорошо трактовалось все это время.

Обед проходил весело и непринужденно, все что-то наперебой говорили, шутили, и страдал только бедный переводчик.

— А о какой приятной миссии вы говорили, Жерар?

— Помните, я просил вас узнать о художнике?

— Как же, как же… У него еще фамилия такая… странная какая-то, — Волков преотлично помнил все данные на Андрея, но сделал вид, что это было настолько незначительно, что он даже успел запамятовать фамилию.

— Блаженный.

— Да-да, точно, Блаженный… Так что с ним?

— Они все-таки женятся. С вашей легкой руки. И раз уж я здесь оказался по своим делам, меня попросили помочь им, если возникнут какие-нибудь трудности. Ну а мне это как раз чрезвычайно интересно: какие могут быть подводные камни. Я полагаю, с вашей стороны не будет возражений, если мы с Олей сделаем первую свадьбу здесь, в Москве, а уж вторую — в Париже? Мы выберем удобное для вас время…

— Конечно, свадьбу будем делать здесь! — воодушевилась Елена Максимовна. Она хотела спросить, когда они собираются подавать заявление, но почему-то этот вопрос в последнюю секунду показался ей бестактным. Но ей на помощь пришел сам Жерар:

— К сожалению, я пробуду здесь всего два месяца, но в сентябре у меня планируется очень ответственная, очень важная работа, на которую мне дают четыре месяца. Так что в сентябре нас ждут большие хлопоты, — и он очаровательно улыбнулся.

— Ну что же… Если вдруг у ваших подопечных возникнут какие-либо сложности, незамедлительно обращайтесь ко мне. Я думаю, мы решим любые проблемы.

Г-н Волков сдержал свое слово. Таким образом, во Дворце бракосочетаний дата свадьбы Андрея и Ани была передвинута на более ранний срок, и соответственно этому сроку были получены необходимые справки, виза, Герату были сделаны родословная, ветеринарный паспорт и все справки, требуемые для вывоза животного за границу.

Самым сложным во всем этом деле оказалось приодеть Андрея. Он категорически отказывался брать какие-либо деньги, и Ани решила поговорить с ним начистоту.

— Ани, ты даже не можешь себе представить, что я буду чувствовать, взяв чужие деньги. Я просто физически не смогу этого сделать…

— Как ты не понимаешь?! Те твои картины, которые он купил здесь за триста рублей, во Франции стоят в миллион раз дороже… Это твои деньги, по праву твои, ты совершенно не должен переживать по этому поводу. Это скорее я должна чувствовать себя неловко.

— Господи, почему ты должна чувствовать себя неловко?

— Да потому что я свалилась на твою голову, перевернула все…

— Никогда так не говори. Ты не понимаешь…

Они долго спорили, но в результате Ани удалось убедить Андрея, и они наметили ближайшую среду, свободный день Ани (ибо она все еще преподавала и хотела на всякий случай довести дело до конца), чтобы посвятить его покупкам.

Всю среду Ани с Андреем провели в городе. Купили ему костюм, обувь, ей — подходящее для случая платье, но, разумеется, не белое, обедали в уютном ресторанчике «Капитанский мостик» (мир тесен!), а потом отправились на квартиру к Ани. Примеряли покупки, наплевав на приметы, смотрелись вдвоем в зеркало — как они будут выглядеть на бракосочетании. Потом Ани готовила ужин, потом они долго ужинали, оба тянули время и никак не могли расстаться. Около двенадцати Андрей робко засобирался.

— Поздно уже… Мне, наверное, пора…

— Ох, конечно… Герату же надо гулять…

— Да Герат как раз в вольере сегодня. Я же так и думал, что мы проболтаемся целый день…

— В вольере? Может быть… может быть, ты тогда останешься? — Ани бессильно прислонилась спиной к выходной двери, как бы загораживая ее собой, и в ужасе от собственной смелости посмотрела в глаза Андрею. Андрей наклонился, взял ее лицо в свои ладони и поцеловал долгим поцелуем, стирающим все плохое, что было до него, и дарующим жизнь.

* * *

В эту же среду на станцию несколько раз наведывался молодой человек — посланец от Валерия Михайловича. Последний раз он постучал в темное окно где-то около одиннадцати. По тому, что не залаяла собака, он понял, что хозяина дома нет. Подождал еще с полчаса и ушел восвояси. Дело Савельева перешло в ту стадию, когда требовались свидетельские показания Андрея. И Валерий Михайлович хотел вызвать его официально, так как посылать повестку по месту прописки было бессмысленно. Поэтому он отрядил одного из своих молодцов-стажеров. Он не был в курсе того, что происходило в жизни Андрея последнее время, и особо не беспокоился. Не сегодня — так завтра, не завтра — так послезавтра Андрея разыщут, и колеса будут крутиться дальше. Андрей хорошо помнил тех двоих, кто его бил в Коломенском, и дал в свое время их подробное описание. Теперь нужно было, чтобы он по фотографиям опознал их. Валерий Михайлович не сомневался в том, что найденные осенью трупы были связаны именно с этим делом. Имелись косвенные улики, подтверждающие знакомство убитых с Игорьком и Костиком, а, значит, и с Савельевым. Но в душе копошился какой-то нехороший червячок, который никак не хотел отступать: ножевую рану-то нанес Андрей… А что, если его роль в этом деле была несколько иной? А что, если Андрей — просто хитрая бестия и причастен к этому делу совсем по-другому, не так, как он сам об этом рассказывал? Эдакий кровавый междусобойчик с осквернением могил и, возможно, наркотой. Что-то во всем этом деле было нечисто, хотелось разобраться, провести очные ставки… Было бы любопытно схватить тот самый момент, те первые секунды, когда Блаженный и Савельев увидят друг друга… Гонец приходил пустым, Андрей как сквозь землю провалился, и это тоже не нравилось Валерию Михайловичу и говорило не в пользу Андрея. Да и в целом, без показаний Андрея дело почти разваливалось: пришить Савельеву два предыдущих осквернения могил вряд ли удастся, а, значит, и наркотики — пшик! Он стоит насмерть: «Не я!» Оба покушения на Андрея — можно даже и не начинать. Бездоказательно. Остается только одно, последнее осквернение. В лаборатории, конечно же, найдут в трубках героин, или что там еще, ну и что? Копейки… Выкрутится… Придумает какую-нибудь басню и будет ее придерживаться… Скажет — заставили. Срок-то ему дадут, по 244 пойдет, ну припаяют незаконное ношение оружия, но годика через два выйдет… А то и раньше… Разве что удастся доказать, что они с подельниками торговали наркотой… Сколько произведено грохоту, сколько людей было задействовано, какие были розданы авансы, и все псу под хвост… Ни тебе банды, ни международного наркотрафика… Облажался. «Нет, мне Блаженный нужен позарез, без него никуда. Если и сегодня его там не будет, пошлю-ка я завтра с утречка людишек с машинкой отловить его. Пусть доставят в наручниках, для острастки. Если что, потом извинюсь».

ЖЕРАР

Жерар торопил события, как только мог. Его виза скоро заканчивалась, а он хотел, чтобы все произошло на его глазах. Его даже начало беспокоить то, что дело шло слишком гладко. И, кроме того, он страшно устал. Приходилось разрываться между переговорами в музеях, Ани с Андреем, разными инстанциями и Олей Волковой. И с последней все складывалось очень интересно.

В первоначальные его планы совершенно не входило жениться на ней. Предложение он делал с расчетом на то, что ее отец поможет ему, как будущему зятю, если вдруг ситуация будет патовой. Он не собирался резко обрывать отношения с девочкой после того, как все будет улажено. Письма, изредка телефонные звонки входили в его смету. Протянуть годик, другой, а там… Но совершенно неожиданно карьерная кривая г-на Волкова резко пошла вверх, необозримо расширяя его возможности, а в краеведческих музеях Жерар обнаружил для себя много полезного, и в голове стали складываться всяческие разные комбинации, исполнение которых могло бы быть для него очень и очень выгодным. К вечеру голова прямо-таки разбухала от мыслей, но он был безмерно доволен собой. Он считал очень правильным, когда одно дело уже подходило к финалу, а в тылу зрело и ждало своего часа что-то новое. И оттого, что все складывалось так удачно, он удвоил, утроил внимание к Оле, и, чтобы пташка не упорхнула в его отсутствие, пригласил ее на пикник к своим французским знакомым, живущим в коттедже за городом, которые пару лет назад открыли в Москве свою фирму. Естественно, знакомые совершенно случайно в это время были уже как неделю в Петербурге, зато у Жерара имелся ключ от дома, и он устроил Ольге такую ночь любви, которую она потом вспоминала всю жизнь как нечто самое счастливое, что когда-либо с ней происходило.

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ И АНИ

До свадьбы оставалось пять дней и восемь дней до отъезда. Две законченные картины и несколько набросков были уже у Ани. Все, что для Андрея не представляло ценности, он сжег в костре. Вещей у него не было, практически только то, что на нем. Оставалось только одно — съездить к матери.

Встав пораньше, покормив и хорошенько выгуляв Герата, он отправился сначала на кладбище, а потом хотел встретить Ани у школы. К остановке одновременно, но с разных сторон, подошли два трамвая. В один сел Андрей, а из другого вышел стажер и отправился к раскрытым настежь воротам станции.

Май разменял свою первую неделю. От тепла, птичьего щебета и зеленой дымки деревьев кружилась голова. Андрей ехал в загородном автобусе и вспоминал, вспоминал… На кладбище постоял у стены, но в душе так ничего и не отозвалось: он не мог осознать, что вот здесь, за этой латунной дощечкой в урне находится ее прах. И он почему-то даже не был уверен в том, что там именно ее прах. Она осталась где-то в прошлом, куда больше нет дороги.

Андрей встретил Ани расстроенный и подавленный. Они проговорили до вечера, а потом резко сорвались, поймали частника, договорились с ним о хорошей оплате и поехали на станцию за Гератом. В щели двери торчал белый, сложенный вчетверо листок: Валерий Михайлович настоятельно просил его срочно позвонить по написанному внизу номеру телефона. Андрей сунул бумажку в карман, обошел все комнаты, оставил на столе мужикам записку, что нашел себе другую работу, закрыл за собой дверь и ключ положил под коврик. Ани села рядом с водителем, а Герат, в наморднике, в шлейке и на поводке для пущей безопасности, загрузился на заднее сиденье, рядом с Андреем. Машина тронулась и медленно поехала по аллее. Андрей смотрел направо, налево и запоминал, запоминал, потому что чувствовал, что больше он сюда никогда не попадет.

Дома он рассказал о записке Ани.

— Знаешь, Андрей, не звони… Не надо этого делать. Он же ничего обо мне… о нас не знает?

— Нет, ничего.

— Не звони. Уедем — и все. И ничего не было. И забудем все. Не звони. У меня плохое предчувствие.

— Может быть, и стоило ему позвонить, а то нехорошо как-то получается… Только, знаешь, у меня тоже плохие предчувствия. Ты права. Не буду я ему звонить. Пока он будет меня искать, нас уже здесь не будет. Я больше ничего не хочу. Мне все равно… Я хочу просто жить, чтобы ты была рядом, чтобы я мог писать. Я, наверное, просто устал…

Валерий Михайлович рвал и метал: неужели какой-то сосунок так ловко обвел его, старого опера, вокруг пальца? Были опрошены все сотрудники станции, мужики из частного охранного предприятия, но никто ничего не знал. Кто-то вспомнил, что вроде бы к Андрею в последнее время пару раз заходила какая-то молодая женщина, но кто она такая, откуда, где живет, никто не знал, как никто не знал, на какую такую новую работу, судя по записке, мог устроиться Андрей. Он исчез вместе со своим псом, как провалился сквозь землю. А Савельев, как и ожидалось, ломал на допросах дурку, и дело прямым ходом шло в тупик.

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ

Еще в институтскую пору, когда на Леху Савельева чуть было не завели уголовное дело, да и потом, он нет-нет да и думал о том, что может сесть в тюрьму. И тогда он начинал прикидывать, как ему себя вести в камере, как войти, что сказать… В тюрьму ему, конечно, не хотелось, но уж если не подфартит, то он был уверен, что там не пропадет. Он сумеет себя поставить как надо. У него было достаточно знакомых, прошедших через следствие и отсидевших разные сроки, чтобы иметь приближенное к реальности представление, как там и что. Он правильно вел себя на допросах и рассчитывал, что срок ему дадут небольшой. Он все перетерпит, все вынесет, благо у него есть еще заначки, а в Афгане основа его будущего благосостояния. На досуге он все обдумает и что-нибудь обязательно придумает. Он, Леха Савельев, еще выплывет и покажет себя!

Но один момент как-то прошел мимо него: слухи в следственном изоляторе распространяются очень быстро, и ни для кого не секрет, по какому делу находится в нем клиент. И уж никак не мог он предполагать, что судьба сведет его там с бывшими афганцами, взятыми за угон и налаженный сбыт краденых автомашин.

— Так ты, говорят, воевал в Афгане, браток? — К Лехе подсел обритый наголо одноглазый здоровенный мужик. Народ притих и как бы даже придвинулся поближе, в ожидании интересного разговора.

— Воевал, браток, — бодрым, но фальшивым голосом ответил ему Леха.

— Ну и как тебе воевалось, браток?

— Воевал, как все, за спины не прятался, — огрызнулся Леха, почувствовав в тоне мужика подвох.

Мужик развернулся к камерной аудитории, сделал широкий жест рукой и театрально для всех произнес:

— И за спины он не прятался. Во-от. А вы говорили…

— А пусть-ка он лучше расскажет, как в жопы погибших солдатиков героин в трубках заколачивал, — донесся откуда-то осипший голос.

Леха похолодел.

— Что ты такое несешь, Шнобель? Как ты можешь марать честь солдата-афганца такими словами? — сказал одноглазый пафосно и фальшиво.

Сиплый голос хихикнул:

— А пусть он расскажет, на чем его взяли с поличным.

— Да, пусть расскажет, — поддакнул кто-то.

Воцарилось тягостное молчание.

— Тогда я расскажу. Тут краем уха слышал, что взяли голубя нашего, когда он доставал трубки с героином из тела своего погибшего в бою товарища.

— Это правда, браток? — спросил его одноглазый, хотя всем было очевидно, что он уже в курсах. — Скажи, что это неправда!

Леха затравленно молчал.

— Значит, правда, — подытожил одноглазый. — Тогда надо восстанавливать справедливость. Я правильно говорю? — обратился он к сокамерникам.

— Правильно! Правильно! — поддержали его со всех сторон.

— И как же мы будем восстанавливать справедливость? — вопросил одноглазый.

— Твое слово! Как скажешь — так и будем восстанавливать!

— Забьем-ка и мы тебе в жопу чего ни то для начала… И учти: житья тебе теперь на белом свете не будет.

Ночью, придя в себя, Леха распустил на ленты свою когда-то шикарную и дорогущую, а ныне вонючую и грязную рубашку, сплел удавку, приладил ее одним концом к оконной решетке, надел петлю на шею и посмотрел в окно. Светила бледная почти полная луна. Он подумал о том, что в эту минуту там, дома, все спят. Мысленно прошелся по комнатам, кухне, коридору. Двери тайного воображаемого чуланчика распахнулись, и оттуда сначала вывалился Володька Головко, вернее, то, что оставалось от него в цинковом гробу, за ним — Сашка Забродин, потом тот парень, которому по ошибке, вместо Андрея, прострелил голову и чьего имени он даже не мог вспомнить… И тогда он шагнул. Пуповина натянулась, и земля уменьшающимся голубым шариком стала быстро удаляться из-под его ног. Но, натянувшись до предела, она оборвалась, он грохнулся на пол и услышал:

— Нет, парень, тебе еще жить да маяться. Это ты легко захотел отделаться… Из тюрьмы тебе все равно живым не выйти, но будут тебя весь срок иметь все, даже петухи. Уж я об этом позабочусь.

ЭПИЛОГ

Больше всех волновался Жерар, но все прошло гладко. После церемонии они посидели в ресторане. Андрей молча ел, тупо уставившись в тарелку, Ани, спотыкаясь на каждом слове, пыталась переводить Андрею вялые попытки Жерара что-то сказать по случаю. «Да… — думал Жерар, украдкой поглядывая на Андрея, — с головой у него совсем плохо. Тем лучше для нас. Меньше проблем. Конечно, Ани будет тяжело с ним, но, в конце концов, мы же ей платим».

Чтобы не длить пытку, он, сославшись на срочные дела, довольно быстро их покинул. Из своего номера позвонил Люку, рассказал последние новости и дал команду начинать оформление дома и счета. В голове победно звучал какой-то бравурный марш, и периодически возникала мысль: «Все-таки мы сделали это!», но из суеверия он ее гнал прочь: пусть сначала они благополучно доберутся до места.

Четыре оставшихся до отлета дня Андрей старался на улицу не выходить, только рано утром и поздно вечером с Гератом. Он больше не хотел ничего знать, ни давать показания, ни встречаться с кем бы то ни было. Ему казалось, что там, на станции, произошло чудо: неудачник-бомж, вечно голодный и никому не нужный, вместо того, чтобы тихо скончаться в одиночестве, вдруг получил вторую жизнь, и теперь ее уже никто не попытается отнять, а если и попытается, то он так просто не дастся. Ему есть за что сражаться.

Ани зашла в школу попрощаться, нанесла туда разных закусок, вина, торт. Они посидели, отметили ее замужество, взгрустнули… Выразили надежду, что еще посотрудничают когда-нибудь…

В день отлета шел мелкий дождик, было как-то серенько и грустно.

Таможню прошли благополучно, vip-коридор был обеспечен Волковым, никто их не остановил, не задержал… Самолет сначала медленно покатил, потом набрал скорость и — оторвался от земли.

Издерганный, измотанный, усталый, на какую-то минуту Андрей задремал, и ему привиделся отец, подсевший к нему на пустующее кресло. Андрей понял, что это отец, по охватившему его чувству безграничного покоя, безопасности и благодарности. «Я рад за тебя, сынок, — сказал он. — Береги ее. Вы заслужили свое будущее. Ты меня все-таки не забывай». Легкая рука коснулась плеча Андрея, и он проснулся от этого прикосновения. Рядом дремала Ани. Теперь они были вместе, единым целым, им было для чего жить. Срок их одиночества истек.

* * *

Как все нормальные люди, Валерий Михайлович не любил понедельники. В этот день он всегда ощущал острую нехватку одной свободной от всего недели, за которую можно было бы подчистить старые хвосты. Но это было из области фантастики. Недоделки неумолимо вползали в понедельники, а сверху на них обрушивались новые происшествия. Вот и сейчас на столе у него лежало дело, взятое на контроль: минувшим воскресеньем была ограблена квартира видного политического деятеля и крупного бизнесмена. Валерий Михайлович бегло просмотрел список похищенных вещей: несколько золотых украшений жены, тех, которые находились на виду, на туалетном столике, незначительная сумма денег, видимо, предназначавшаяся на расходы, и три картины работы известного художника Анд… «Стоп! Кого-кого? Андрея Блаженного? — Валерий Михайлович откинулся на спинку кресла. — Вот это совпадение! Интересно, а вдруг это тот самый? Нет, вряд ли… Он никогда не упоминал, что рисует… Я бы знал…» Он принялся читать дальше. Предварительная сумма оценки картин его потрясла, и теперь стало понятно, почему, собственно, дело поставили на контроль.

Рутинная машина будничной суеты набирала обороты. Звонил телефон, принесли на подпись бумаги, началась летучка, а совпадение никак не выходило из головы и мешало сосредоточиться. Улучив, наконец, свободную минутку, он вызвал секретаршу и попросил:

— Мариночка, не в службу, а в дружбу, нарой мне все, что есть по современному художнику Андрею Блаженному.

— Конечно. Будет сделано. — Мариночка улыбнулась. — Живописью заинтересовались, Валерий Михайлович?

— Да нет… по делу… Ты, как сделаешь, дай мне знать. Лады?

— Конечно.

Только к концу рабочего дня, кое-как раскидав дела, Валерий Михайлович смог добраться до ссылок, найденных Мариной в Интернете. Первым делом он зашел на личный сайт. Это был, конечно же, он. Ни длинные волосы, ни борода, ни усы не смогли скрыть его характерной внешности. Текст шел на французском и на английском языках. Еще его фотографии, фотографии его картин… Валерий Михайлович просмотрел еще несколько ссылок и, наконец, добрался до тех, которые были на русском языке.

Андрей Блаженный… родился в Москве… Афганистан… так… станция юннатов… Крымский Вал… так… женился на француженке… живет в пригороде Парижа… сын… Далее разбиралось его творчество, и это было уже не интересно. «Значит, вот как сложилась его судьба… Черт, знать бы тогда… — Валерий Михайлович припомнил, что краем глаза вроде бы видел у него в комнате, там, на станции, какие-то картины, стоящие у стены. — Мог бы попросить у него парочку или купить… по дешевке… Парень-то голодал, оказывается… И ни разу не обратился ко мне за помощью… Да… перехвати я тогда у него пару-другую картин, сейчас был бы миллионером. Вот, никогда не знаешь…»

Валерий Михайлович вспомнил, как Андрей пропал в самый разгар следствия, просто бесследно исчез, заведя следствие в тупик, и как еще долгое время спустя после следствия Валерий Михайлович подозревал его. Что и говорить, даже сейчас некоторые вопросы оставались открытыми…

Дома, попивая чаек, Валерий Михайлович продолжал крутить факты так и эдак, но как-то ничего толкового не выходило. «Где же он взял эту француженку? Как они познакомились? Что могло такое произойти, что он, неразговорчивый, нелюдимый, осмелился сделать ей предложение, а она в него влюбилась и согласилась выйти за него замуж? Ну, вот они, допустим, встретились. Он, оборванный, страшный. Она — француженка. Фифа парижская. Да она к нему на пушечный выстрел не подошла бы. Она бы его просто испугалась. Нет… Тут что-то не так. Что-то есть во всей этой истории непростое. Что-то здесь закопано интересное. Надо будет размыслить, нельзя ли что-нибудь из этого выкрутить для себя под пенсию…»

Валерий Михайлович порылся в своих исписанных блокнотах, достал нужный, полистал и нашел то, что хотел: свои записи, относящиеся к тому делу. Перечитал и отложил в сторону.

Он еще долго сидел за своим письменным столом, о чем-то думал. Несколько раз в комнату тихонько заглядывала Лидка, но видя, что муж находится в состоянии глубокой задумчивости, дергать его не стала. Она была настоящей боевой подругой и понимала, что к чему.

«Расписывались они, скорее всего, в Грибоедовском».

Валерий Михайлович потянулся к своему ежедневнику на текущий год, открыл его и записал:

«Первое. Узнать, где регистрировал брак Андрей Блаженный».

В серии «Лучшая современная женская проза» выходит дебютная книга Анны Бессмертной «Блаженны нищие духом».

Автор поднимает вечную русскую тему — о блаженных, божьих людях. В XXI веке главный герой, прошедший Афган молодой художник с говорящим именем Андрей Блаженный, так же архетипичен, как Алеша Карамазов!

В чем сила и бессилие блаженных, одаренных талантами, но лишенных возможности пробиваться в жизни, расталкивая других? В чем их счастье? Конечно, в любви — отвечает Бессмертная. Защитим ребенка, подадим нищему, обережем убогого — будет счастье и нам.

Нестандартный сюжет, великолепный язык, сохранение традиций русской литературы ставят роман Бессмертной в ряд лучших книг, написанных женщинами.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анна Бессмертная
Блаженны нищие духом

ВАЛЕРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ДЕТСТВО. МОСКВА

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ШКОЛА. УРОКИ РИСОВАНИЯ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. КРУЖОК РИСОВАНИЯ. ПЕНТАКЛЬ

ТЕТЯ МУЛЯ

НАСТЯ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. УРОКИ ЧЕРЧЕНИЯ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ВЕСНА ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТИЯ

АНИ. КОРНИ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. АФГАНИСТАН

АФГАНИСТАН. ТОВАР

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. НЕНАВИСТЬ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ. ПЛАН

ПЛАН

МЫТАРСТВА

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ГОСПИТАЛЬ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. НА НОВОМ МЕСТЕ. МАШКА

ЖЕРАР

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ГРАЖДАНКА

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. РОЖДЕНИЕ СЫНА. ХИТРАЯ АВТОБАЗА

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ФИАСКО

ЧЕРНЫЕ КОПАТЕЛИ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ЗНАКОМСТВО. ИГОРЕК

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ И МАШКА

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. МАШКА УХОДИТ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ПОДГОТОВКА

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ЗНАКОМСТВО. КОСТИК

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ЧАС «ИКС». ИЗЪЯТИЕ ТОВАРА

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. НОВЫЕ СТРАХИ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ВАЛЮШКА

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ПОИСКИ АНДРЕЯ БЛАЖЕННОГО

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ИГОРЕК И КОСТИК

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ И ЕГО КРОШЕЧНАЯ АРМИЯ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ВАЛЮШКА

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ВСТРЕЧА

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. БОЛЬНИЦА

ВАЛЕРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

АЛЬТРУИЗМ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. СТАНЦИЯ ЮННАТОВ. ЛЕТО 1996 г.

ВАЛЕРИЙ МИХАЙЛОВИЧ. СЛЕД

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ. ПОМОЙКИ. 1998–1999 г.

ЖЕРАР. ПЕРВЫЙ ВИЗИТ В РОССИЮ

ЖЕРАР И ЛЮК

ЖЕРАР. ВТОРОЙ ВИЗИТ В РОССИЮ

ЖЕРАР И Г-Н ВОЛКОВ

ЖЕРАР И ЛЮК

ЖЕРАР И АНИ

АНИ

АНИ. ПОДГОТОВКА

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ

НА ИСТОРИЧЕСКОЙ РОДИНЕ

АНИ. ЗНАКОМСТВО С АНДРЕЕМ БЛАЖЕННЫМ

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ И АНИ. ВТОРОЕ СВИДАНИЕ. ПРЕДЛОЖЕНИЕ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. 1995-1999

ВАЛЕРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ. ТАТЬЯНА. ВИТЮШКА

НЕМЕЦ

ЖЕРАР. АНИ. ОЛЬГА

ЖЕРАР

АНДРЕЙ БЛАЖЕННЫЙ И АНИ

ЛЕХА САВЕЛЬЕВ

ЭПИЛОГ