Анатолий Дроздов

Экстрасенс разбушевался

Пролог

Следователь выдохнул воздух и отворил дверь в кабинет начальника Минского РОВД.

– Разрешите, товарищ подполковник?

– А, Пыткин[1], - оторвался от бумаг начальник. – Заходи.

– Вызывали? – спросил следователь, подходя ближе.

– Вызывал, – подтвердил подполковник. – Ты чего, Пыткин, дела тянешь? Почему не закрываешь вот это с тремя трупами, что под Минском нашли? – он постучал пальцами по лежавшей перед ним толстой папке.

– Не все обстоятельства дела расследованы полностью, – попытался оправдаться следователь.

– Какие, нахер, обстоятельства?! – взвился подполковник. – Трое зэков купили «волгу», выехали на ней за город, где сели замочить покупку. Выпили, поругались, одному дали по голове бутылкой, от чего тот отбросил копыта. Поняв, чего натворили, выпили еще и сами сдохли. Ну, так не спортсмены ведь, сердца изношены. Заключение медэксперта читал? Смерть наступила по естественным причинам, внешнего воздействия не обнаружено, – процитировал начальник. – Кроме первого, которого стукнули. Так там все ясно: есть бутылка, на ней – следы крови и отпечатки пальцев. Чего кота за хвост тянешь? Да еще уголовный розыск замучил своими поручениями. Нам прокурорские не для того дело передали, чтобы ты из себя Шерлок Холмса изображал.

– Там был четвертый фигурант, – попытался оправдаться следователь. – Обнаружен отпечаток обуви, не совпадающей с той, что нашли на трупах. Кроссовки «Адидас», сорок четвертый размер.

– Ну, и что? – пожал плечами подполковник. – Кто-то обнаружил трупы раньше нас. Подошел, посмотрел и смылся от греха подальше. Ты же знаешь наш народ: не хотят в свидетели. По допросам затаскают.

– Вдруг сообщник?

– Не было у них сообщника, – нахмурился подполковник. – Уголовный розыск все поднял. В Минск приехали втроем, «волгу» покупали тоже. Отпечатки пальцев внутри машины только их. А теперь скажи, Пыткин, сколько денег обнаружили на трупах и в машине?

– Свыше тридцати тысяч рублей, – вымолвил следователь.

– Ну и, как думаешь, сообщник их оставил бы? – усмехнулся начальник. – Прекращай херней маяться, капитан. Тут все ясно. Закрывай дело! Новый год скоро, а у нас «глухарь» висит.

– Так не ясно: деньги-то откуда? – сделал последнюю попытку следователь.

– Кооператора какого-то потрясли, – не замедлил с ответом подполковник. – Хрен ты его счас найдешь. От наших заявлений не поступало, а в России пыль замучаешься глотать в поисках. Пойдут в доход государства. Разговор закончен. Забирай дело, – придвинул папку, – и чтоб сегодня же закрыл.

– Есть, товарищ подполковник! – отчеканил следователь, взял папку и вышел из кабинета.

«Если вы встретите в нашей милиции хмурых людей с изможденными лицами. Знайте, что это трудяги из следствия, службы тяжелой и очень ответственной!..» – бормотал следователь, шагая к себе, строчки из популярного стихотворения, ходившего по рукам милиционеров. С начальником Пыткин был категорически не согласен. Слишком много непонятного в деле. Например, почему зэки пили, не закусывая? В их вещах нашлись хлеб и колбаса. Впечатление такое, что кто-то заставлял. Рядом с трупами нашли обрез охотничьего ружья. И ведь что интересно? На всех обнаруженных там предметах отпечатков пальцев полно, на обрезе – ни единого. Будто кто его в перчатках держал. А на зэках перчаток не имелось. Как же так? И еще допрошенные водители грузовиков видели неподалеку человека, бегущего вдоль дороги к Минску. Одет в импортный спортивный костюм и кроссовки. Плохо, что никто толком не разглядел «спортсмена» – темновато было. Отыщи его в миллионном городе![2] Отыскать же хотелось. Побеседовать…

Дело Пыткин закрыл в тот же день – приказ есть приказ. Он так и не узнал, что это незначительное в масштабах страны событие обернулось серьезными последствиями. В США скончался от рака миллиардер, известный в узких кругах по прозвищу «мистер Пи». Он давно стоял одной ногой в могиле – 96 лет человеку, но как-то ухитрялся балансировать. Перенес несколько пересадок сердца и других органов. О его болезни знали, но полагали, что выживет – до сих пор старику это удавалось. Потому кончина «мистера Пи» застала всех врасплох – к ней не были готовы. На фондовой бирже воцарился хаос. Началось переформатирование рынка и политических центров силы. «Мистер Пи» был самым авторитетным финансистом Америки. Его влияние на политический истеблишмент страны признавали даже враги. «Серый кардинал», как звали его в узких кругах, умер, не оставив преемника. За оставленный им трон началась война – невидимая, но жестокая. Зашатались кресла под высокопоставленными чиновниками администрации президента и руководителями Конгресса. Стали срочно сколачиваться блоки и объединения. Предстоящие выборы в Конгресс обещали стать интересными. На этом фоне спешный отзыв из Москвы резидента ЦРУ и его последующая отставка остались незамеченными публикой. Только несколько человек знали истинную причину немилости Лэнгли к своему сотруднику. Это по его вине скончался «мистер Пи» – так сочли в штаб-квартире ЦРУ. Сам резидент вину категорически отрицал. Он-де приложил все силы для выполнения приказа: направил в Минск агентов, чьей задачей стало похищение и доставка в Таллин нужного «мистеру Пи» целителя. Оттуда его переправили бы в Финляндию и далее – в США. Но агенты исчезли без следа – наверняка их перехватило КГБ. Резидент сформировал вторую группу, но отправить не успел – пришла весть о смерти миллиардера… В Лэнгли оправданиям не поверили, Даунинга выпихнули в отставку. Словом, страсти кипели.

Настоящий виновник событий обо всем этом не подозревал. Нарезая круги по лыжне в парке Горького в Минске, он радовался солнечному дню и морозам, сменившим надоевшую оттепель.

Глава 1

Шух, шух, шух, шух… Лыжи легко скользят по мягкому снежку. В середине января 1991 года в Минске установилась настоящая зимняя погода. Мороз да солнце… Перед этим две недели было пасмурно, температура держалась около нуля. Выпавший в декабре снег слежался и напитался влагой – ходить по такому удовольствие малое. Накануне Крещения ударили морозы, и посыпался снежок – мягкий и пушистый. Он припорошил деревья и кусты парка, превратив их в зимнюю сказку. Рассекать в таком – красота. Да еще солнышко выглянуло. Хорошо просмоленные лыжи идут ходко. Монотонная работа рук и ног не мешает думать и вспоминать.

Со времени моего похищения бандюками минуло два насыщенных событиями месяца. Расскажу по порядку. Ну, во-первых, никто не связал смерть троих зэков в придорожном лесу близ Минска с целителем Мурашко. На меня никто не вышел и вопросов не задавал, хотя опасения были. Пронесло. А потом стало не до этого – затянула работа. Эксперимент с чернобыльскими детьми переформатировал мое целительство. На успешный результат обратили внимание в Министерстве здравоохранения республики. Для начала туда вызвали главного врача областной клиники, а потом пригласили меня. Состоялся непростой разговор с министром. Тот желал расширить практику, я не возражал, но выдвигал условия. После долгих споров ударили по рукам, и министр собрал в своем кабинете совещание в узком кругу. Он, я, главные врачи Минских областных взрослой и детской клиник плюс директор НИИ радиационной медицины в Аксаковщине под Минском. Институт после аварии на ЧАЭС специализировался на лечении заболеваний щитовидной железы.

– Значит так, товарищи, – начал совещание министр. – Как вам известно, в Минской областной клинике в Боровлянах уже несколько месяцев практикует наш известный целитель Михаил Иванович Мурашко, – он кивнул на меня. – До недавних пор специализировался на лечении детей с ДЦП. Добился колоссальных успехов. Это не фигура речи – счет исцеленных детей пошел на тысячи. Но с недавних пор Михаил Иванович занялся онкологией. У Семена Яковлевича, – взгляд на главного врача областной больницы, – есть отделение, где лечат пострадавших от аварии на ЧАЭС детей. Михаил Иванович начал с них. Эксперимент прошел удачно. Его повторили несколько раз – результат тот же.

– Это вы серьезно? – удивился директор НИИ радиационной медицины.

– Более чем, – кивнул министр. – Три-четыре дня после биоэнергетического воздействия – и детей можно выписывать. В том числе и тех, кого ранее считали безнадежными. Результаты неоднократно перепроверены. Исцеление полное. В связи с этим возникла мысль распространить практику на другие медицинские учреждения. От онкологических заболеваний страдают все дети, а не только те, что пострадали от аварии на ЧАЭС. Михаил Иванович любезно согласился помочь, причем, подчеркну, совершенно безвозмездно. Предлагается поступить следующим образом. Онкологическое отделение из Боровлян перевести в детскую областную клинику в Минск. Вместе с персоналом, естественно. Тот обладает необходимым опытом и знаниями. Вам, Сергей Сергеевич, – министр посмотрел на главного врача детской клиники, – придется сократить прием детей с другими заболеваниями – теми, которые не угрожают жизни. Мы перераспределим их по другим учреждениям. Возражения есть?

– Нет, конечно! – поспешил тот. – А Терещенко людей отдаст?

– Разумеется, – заверил Яковлевич. – А вот отделение для больных ДЦП оставлю. Михаил Иванович будет приезжать к нам раз или два в неделю.

– Информирую, что своих больных с ДЦП мы практически исцелили, – пояснил министр. – Разумеется тех, кого можно. Остаются пациенты из других республик, но, как понимаете, это не острая проблема. Об угрозе жизни речь не идет. Онкология куда более актуальна.

Собравшиеся за столом закивали.

– НИИ радиационной медицины сохранит свою специализацию, – продолжил министр. – Дети с поражением щитовидной железы.

– Почему только дети? – насупился директор.

– Таково условие целителя. Объясните, Михаил Иванович!

– Организмы детей и взрослых реагируют на воздействие по-разному, – сказал я. – Проще говоря, чтобы исцелить взрослого понадобится день, да не факт, что получится. А детей за это время могу исцелить до двух десятков.

– Сколько?! – изумился директор НИИ.

– Вы не ослышались, – подключился Терещенко. – Подтвержденный результат.

– Потому никаких взрослых! – продолжил я. – Менять жизни двух десятков детей на одну, пусть даже близкого кому-то человека не собираюсь. Приметесь пихать блатных, развернусь и уйду. Таково мое условие.

– А еще полная секретность! – подключился министр. – Участие в исцелении больных Михаила Ивановича должно остаться тайной.

– Почему? – удивился директор НИИ.

– Потому что к нам повалят пациенты со всего СССР. Возле ваших учреждений встанут толпы. В этой ситуации Михаил Иванович откажется работать – он об этом предупредил. У него был случай, когда толпы встали у конторы, где он принимал пациентов. Случилось после публикации статьи о нем в «Советской Белоруссии». Ажиотаж еле удалось погасить. Поэтому никаких публикаций – ни в газетах, ни в журналах. Персоналу прикажите держать рот на замке. Если кто откроет – уголовное дело о нарушении врачебной тайны. Я добьюсь, чтобы его возбудили и довели до суда. За молчание будут премии – издам приказ. Разумеется, с другой формулировкой: за успехи в лечении онкологических заболеваний у детей.

– А еще добавим от моего кооператива, – подключился я. – Будем хорошо сотрудничать, не обижу.

– Удивительный вы человек, – покрутил головой директор НИИ. – В первый раз слышу, чтоб платили за право исцелять. Почему-то у других наоборот.

Я усмехнулся и развел руками.

– Что будет делать персонал? – поинтересовался главный врач детской клиники. – Если исцеляет Мурашко?

– Странный вопрос, – удивился министр. – Обследовать и вести больных. Вот представьте: вы получили новое лекарство. Его применение дает поразительный эффект. Разве это отменяет участие врача? Наблюдение, поддерживающее лечение… Кстати о лекарствах. Химиотерапию применять прекращаем, высвободившиеся препараты отдадим в клиники для взрослых. Всем все ясно?

Участники совещания закивали. Так я стал работать по трем адресам. В понедельник отправлялся в Аксаковщину, два последующих дня практиковал в Минске, четверг и пятницу проводил в Боровлянах, где исцелял детей с ДЦП. Не скажу, что все шло гладко. Более всего хлопот доставлял рак крови. Не лимфома с ее четкой локализацией, а лейкозы. Муторное дело. Для начала долгий поиск патологии в органах кроветворения, затем помощь им в возвращении прежних функций. Если деток с «обычным» раком мог исцелить два десятка в день, то с лейкозами – три или пять. По моей просьбе, в клиниках ввели сортировку больных. Для начала шли тяжелые в терминальной стадии, после их исцеления занимался остальными. Но процесс шел и приносил радость. Как и прежде я являлся к деткам с гостинцами. Пока те жевали конфетки, работал. Но с тяжелыми номер не проходил – времени требовалось больше. Я облачался в халат и бахилы, надевал перчатки и хирургическую маску. Врачи отводили меня к больному, где выдавали за коллегу из Москвы. Я делал вид, что обследую пациента, сам же занимался исцелением. Иногда это занимало час или два.

Разумеется, сохранению тайны это не способствовало, тем не менее, ее блюли – и врачи, и средний медицинский персонал. Не из страха. Как сказала мне заведующая отделением онкологии: «Как иначе, Михаил Иванович? Вот узнают в Москве – и заберут вас. Кто станет исцелять наших деток?» Информация все же протекла, но об этом позже. Для начала любопытная история.

Это случилось в декабре. Как-то вечером в нашей съемной квартире долго и протяжно зазвонил телефон – межгород. Этот номер знали многие – нет смысла таить, скоро в свою квартиру переберусь, потому звонок не удивил. Я снял трубку.

– Господин Мурашко? – спросил мужской голос. Неизвестный абонент говорил по-русски, но с заметным акцентом.

– Да, – подтвердил я.

– Меня зовут Серхио, Сергей Иванович, по-вашему, – представился собеседник. – Я потомок русских эмигрантов. В настоящее время – советник посольства Аргентины в Москве. Наслышан о вас. У меня такой вопрос: вы исцеляете слепоту?

– Не доводилось, – признался я. – Хотя можно попытаться. Сколько лет пациенту?

– Пациентке. Это девушка, восемнадцать лет.

– Слепота полная или частичная?

– Различает день и ночь, а еще фигуры людей.

Значит, зрительный нерв не умер окончательно.

– Тогда стоит попытаться. Привозите, посмотрю. Но гарантий не даю – до сих пор этим не занимался.

– Договорились, Михаил Иванович, – обрадовался Серхио. – Сколько это будет стоить?

– Консультация бесплатна, гонорар обсудим на месте. Не волнуйтесь, не разорю.

– По этому поводу беспокоюсь меньше всего, – сообщил Серхио. – До встречи!

Он позвонил спустя неделю – тоже вечером.

– Мы в Минске, – сообщил, поздоровавшись. – Что делать?

– В первый раз в городе? – поинтересовался я.

– Да.

– Тогда, видимо, захотите осмотреть достопримечательности белорусской столицы. Предлагаю начать с площади Победы. Берите такси и приезжайте. Встретимся возле Вечного огня.

– Будем! – заверил он, догадавшись о причине такого предложения. – С вас рассказ о памятном месте.

Спустя час я вышел к монументу. Возле Вечного огня стояли двое: невысокий мужчина лет сорока в коричневом пальто и фетровой шляпе и девушка в шубке из голубой норки и такой же шапке. Белые сапожки обтягивали ее икры до колена. Не бедные клиенты. Я подошел и поздоровался.

– Рад познакомиться, господин Мурашко! – Серхио пожал мне руку, не снимая перчатки. – Разрешите вам представить сеньориту Анну.

Он произнес несколько слов по-испански.

– Буэнос ночес! – звонким голосом сказала Анна и протянула руку в белой кожаной перчатке. Я ее осторожно пожал, заодно рассмотрел аргентинку. Красивая девушка. Правильные черты лица, маленький ротик с пухлыми губками, большие, черные глаза под пушистыми ресницами. Нос слегка великоват, но это только придает шарма. Цвет волос под шапкой не разглядеть, но наверняка черные, как и брови. Жгучая испанская красота. Впечатление портил только взгляд – неуверенный, без огня во взоре.

– Синьорита говорит по-английски? – поинтересовался я, перейдя на язык Шекспира.

– Йес, ай ду! – улыбнулась Анна.

– Предлагаю прогуляться в парк, он совсем рядом, – сказал я на английском. – Там расскажу вам о Минске. Да и памятник оттуда лучше виден.

– Хорошо, – кивнула Анна. Молодец, понятливая.

Серхио аккуратно взял девушку под руку, мы спустились в подземный переход. Выбравшись наверх, зашагали к парку. Серхио вел девушку осторожно, периодически предупреждая о чем-то по-испански. Интересно, кто она ему? Вряд ли дочь или родственница – слишком уж почтителен. Ребенок начальства? Тогда почему Анну привез он?

Гуляющих в это время в парке не было. Мы без труда нашли свободную скамейку, где устроились втроем. Я сел рядом с Анной, Серхио – с другой стороны от девушки. Я осмотрелся по сторонам.

– Опасаетесь слежки? – спросил Серхио по-русски.

– Да, – кивнул я. – КГБ нервно реагирует на мои контакты с иностранцами.

– Сомневаюсь, что есть причина беспокоиться. Аргентина мало интересна КГБ. Да, в Москве присматривают, но без рвения. Я согласовал поездку в Минск в министерстве иностранных дел, там охотно дали разрешение. Слежки не заметил.

– Ну, раз так, займемся исцелением, – я достал из кармана шарф. – Завяжите сеньорите глаза.

– Для чего? – удивился он.

– Чтобы яркий свет не повредил исцеленную сетчатку.

На пути к парку я определил причину слепоты Анны. Атрофия зрительных нервов ишемического происхождения. Нарушен кровоток к нервам, что и привело к потере зрения. Следствие перенесенной болезни, скорее всего.

Серхио сказал Анне несколько слов по-испански, та кивнула. Он завязал ей глаза.

– Сидите смирно! – сказал я по-английски и положил ладонь ей на ближнюю глазницу. Нужды в том не было, но зачем светить возможностями? Для начала расширить кровоток. Теперь, запустить процесс восстановления сетчатки…

Анна внезапно сказала что-то по-испански.

– Говорит, что в глазу покалывает, – перевел Серхио.

– Объясните, что нужно потерпеть. Идет процесс исцеления зрительного нерва, – сказал я по-английски.

Девушка успокоилась. Я немного подождал, чтобы быть уверенным наверняка, и предложил ей снять повязку. Порывистым движением она сорвала шарф.

– Диос мио! – воскликнула и затараторила по-испански. При этом она вертела головой и тыкала пальчиком в нас, окружающие деревья, входную арку.

– Анна говорит, что все видит, – перевел наконец Серхио. – Нас, деревья и вон то сооружение. Видит хорошо, как в детстве, до того, как перенесла болезнь. Сокрушается, что только одним глазом.

– Будет и второй, – сказал я. – Не хотите прогуляться, Сергей Иванович? Нужно кое-что обсудить. Анна пусть подождет здесь.

– Хорошо, – кивнул он и встал. Мы отошли на пару десятков шагов.

– Поговорим о гонораре, – сказал я. – Деньги мне не интересны. Хотел бы получить аргентинские паспорта – для себя и своей супруги.

– Хм! – задумался он. – Необычная просьба. Собираетесь эмигрировать?

– Нет, – покачал я головой. – Но пусть будут.

– Полагаю, не откажут, – сказал он. – Если исцелите Анну окончательно. Она дочь… как это по-русски? Большого человека в нашей стране. Мне понадобятся ваши фотографии. Вышлете их обычным письмом по адресу, который продиктую. Запомните?

Я кивнул. Он продиктовал. Ничего сложного. Москва, Главпочтамт, до востребования, Клавдии Михайловне Ивановой.

– На конверте укажете адрес, по которому желаете получить паспорта. Их вышлют почтой. Это самый безопасный способ, – улыбнулся он. – КГБ не перлюстрирует письма обычных людей.

А не прост ты, Серхио, совсем не прост. Сомневаюсь, что советник посольства – твоя настоящая должность. Погоны на плечи так и просятся.

– Пожелания насчет новых имен есть? – спросил он. – Или хотите сохранить свои?

– Пусть будут новые, – сказал я. – Что-нибудь из наиболее распространенных. Например, Мигель Санчес или Рамирес. Для жены Виктория…

– У аргентинок нет такого имени, – поспешил он. – Привлечет внимание. Более того, вызовет неприязнь. Это имя английской королевы, а у нас после войны за Мальвинские острова отношения ко всему британскому неприязненное. Предлагаю: Мария. Фамилия: Гомес.

– Почему не такая, как моя? – удивился я.

– У нас женщина, выходя замуж, не меняет фамилию.

– Хорошо, – кивнул я.

Мы вернулись к Анне, где я довершил исцеление. В этот раз процедуру она выдержала без звука. На обратном пути девушка крутила головой, разглядывая все подряд, и трещала по-испански. А потом обратила внимание на меня.

– Вы красивый мужчина, мистер Мурашко, – сказала по-английски. – Высокий и сильный. У вас есть жена?

Я стащил с правой руки перчатку и продемонстрировал ей обручальное кольцо.

– У нас носят на левой, – сообщила она. – Прилетайте к нам в Буэнос-Айрес. Вас там встретит оркестр и почетный караул.

Это ж чью дочь я исцелил?

– В самом деле, Михаил Иванович! – поспешил Серхио. – Моя спутница преувеличила, но теплый прием вам обещаю.

На том и расстались. Назавтра я отвел Вику в фотоателье, где получил снимки нужного формата. Вике объяснил, что для заграничного паспорта, не став уточнять для какого. Снимки отослал по указанному адресу и из-за навалившихся дел забыл. Велико же было мое удивление, когда спустя десять дней достал из почтового ящика плотный конверт. В нем оказались аргентинские паспорта на имя Мигеля Рамиреса и Марии Гомес. На главных страницах – наши с Викой фотографии. И еще в конверте лежала короткая записка. «В аэропорту пограничник спросит, почему в паспортах нет советской визы и штампа о въезде. Объясните, что паспорта вам выдали в посольстве взамен утраченных в СССР. Отметка об этом в них есть. Спросит: чем занимались в Советском Союзе, отвечайте, что вы врачи и проходили стажировку в клинике Склифосовского. У нас есть об этом договоренность с Министерством здравоохранения СССР, стажировки идут постоянно. Удачи!»

Записку явно писал Серхио или кто-то под его диктовку. Я пожал плечами и сжег листок в пепельнице. Паспорта спрятал. Улетать по ним из СССР не собираюсь. «Для чего тогда выдурил?» – спросите. Объясню. В прошлой жизни у меня были знакомые – брат и сестра. В 90-е годы они занимались выездным туризмом, а я редактировал туристическую газету. Познакомились в одной из поездок. Симпатичные, открытые в общения люди. Вот они и рассказали. Дети советских дипломатов родились в Аргентине. По законам этой страны автоматически приобрели возможность стать ее гражданами – так называемое право почвы, которым знакомые и воспользовались, когда СССР рухнул. Обратились в посольство Аргентины, предъявили свидетельства о рождении, получили паспорта. Из Минска брат и сестра вылетали по белорусским документам, оказавшись за границей, прятали их в чемоданы. Далее путешествовали по аргентинским. Гражданам этой страны виза в страны Европы не нужна. И не только там. Зачем упускать возможность? Для меня же это задел на будущее. Вдруг пригодятся? Я и предположить не мог, как скоро случится это «вдруг»…

* * *

В тот день в клинику я опоздал. Утром, как обычно, повез Вику в Боровляны – она продолжала трудиться у Терещенко. Ночью выпал снег, дороги не расчистили, ехал осторожно – шины-то летние. О зимних здесь понятия не имеют. Довез, попрощался и отправился обратно в Минск. Колею на асфальте к тому времени успели раскатать, в ней нарос ледок, «ауди» пару раз занесло. Справился, но в детскую клинику опоздал. Припарковав автомобиль на улице, вышел и заспешил к калитке.

Рядом с ней стояла «волга», возле нее – мужчина в импортной дубленке. На голове – пыжиковая шапка. Богатый прикид. Мужчина курил. Увидав меня швырнул сигарету под ноги. Я невольно проводил ее взглядом и увидел на снегу несколько окурков. Поморщился – не люблю нерях. Если куришь, отойди в сторонку – урна в трех шагах. Гадь в нее.

– Михаил Иванович Мурашко? – неряха шагнул ко мне.

– Да? – отозвался я, остановившись.

– КГБ СССР, подполковник Родин, – он махнул у моего носа красной книжечкой.

– Извините, не верю, – буркнул я и попытался его обойти.

– Погодите! – он ухватил меня за рукав. – Почему не верите?

– Документ не показали толком.

– Хорошо, – хмыкнул он и вновь достал свою книжечку. Раскрыв, поднес к моему лицу. – Читайте.

Так… Родин Валентин Семенович, Первое Главное управление КГБ СССР. Эти-то с чего мной заинтересовались? Они, вроде, внешней разведкой занимаются.

– Убедились? – он спрятал удостоверение. – Мы могли бы поговорить?

– Не сейчас, – покрутил я головой. – Меня ждут больные дети. Без того опоздал. Это первое. И второе. В белорусском КГБ у меня есть куратор – Николай Сергеевич Хилькевич. Все беседы исключительно в его присутствии.

– Даже так? – сощурился он.

– И никак иначе, – подтвердил я, обходя чекиста.

Спустя несколько минут я забыл о визитере. В клинику привезли детей с лейкозом, да еще троих. Где только нашли? Договорились ведь с минздравом, чтоб таких вне очереди. Полагал, что в Белоруссии исцелили всех. И вот на тебе – откопали. Провозился до обеда. Только сел пить чай в ординаторской, как зазвонил телефон. Заведующая отделением подошла.

– Вас, – сказала, протянув мне трубку.

Недовольно отложив надкушенный бутерброд, я взял.

– Михаил Иванович, здравствуйте, – раздался в наушнике знакомый голос. Хилькевич. – Не отвлекаю?

– Очень даже отвлекаете! – ответил я сварливо. – Только сел перекусить. Кусок изо рта вытащили.

– Извините, не знал. Тут такое дело. Коллега из Москвы желает с вами побеседовать. Вы с ним встречались возле клиники. Сможете ко мне подъехать? Или заняты?

На мгновение я задумался. Этот прыщ московский не отстанет, лучше разобраться сейчас. Пациентов с лейкозом исцелил, остальные могут подождать – ничего опасного. Мне еще Вику из Боровлян везти. Будем надеяться, что дорогу почистили.

– Через час устроит?

– Ждем, – сказал он и положил трубку.

Ровно через час я вошел в кабинет Хилькевича. В нем плавал дым. Родин сидел за столом хозяина и курил, пуская дым к потолку. Вот же хам! Сел в чужом кабинете, согнал с места хозяина – Хилькевич обнаружился на стуле в уголке и тоже смолит. Что-то раньше я за ним такого не замечал.

– Наконец-то! – отреагировал на мое появление Роднин и загасил сигарету в пепельнице, полной окурков. – Присаживайтесь, Михаил Иванович! – он указал на стул.

Я сел.

– Так, – он придвинул к себе лежавший на столе блокнот и достал из кармана авторучку. – У меня к вам будет несколько вопросов. Первый. Перечислите болезни, от которых исцеляете.

– Врачебная тайна.

– Не городите ерунды, Михаил Иванович, – сморщился он. – Я ведь не спрашиваю, кого и от какой болезни вы исцелили. Просто перечень.

– Не скажу.

– Почему?

– Не хочу.

– Так, – он положил на стол авторучку. – Не желаете сотрудничать с органами?

– Не понятен ваш интерес ко мне. Законов СССР не нарушаю, лечу деток. Причем тут КГБ, да еще Первое управление?

– Объясню, – кивнул он. – Слух о вашей целительской деятельности разошелся за пределами страны. Иностранцы, в том числе из капиталистических стран, проявляют интерес. Выражают желание получить от вас помощь, готовы заплатить. В связи с этим есть мнение организовать процесс надлежащим образом. Вы будете исцелять, страна получать нужную ей валюту.

Так я поверил про страну! Генералы КГБ решили нарубить баксов, пока есть возможность. СССР трещит по швам, наиболее умные чины ищут запасные аэродромы. В той жизни у меня был знакомый – работал слесарем на тракторном. Заочно учился на юриста. После третьего курса его пригласили на службу в КГБ. Интеллектом знакомый не блистал, но зато рабочий и член КПСС – подходящая биография. Много лет спустя я встретил его в подземном переходе. Постаревшего, одетого в потертую одежду.

– Выперли на пенсию, – пояснил знакомый. – А ее едва хватает. В то же время некоторые… – он оглянулся и зашептал мне на ухо. – Еще при СССР присмотрели себе лакомые куски, что-то приватизировали, где-то акционерами стали. Живут и беды не знают. Меня к этому не подпустили. Эх! – он махнул рукой и ушел, не оборачиваясь.

Так что не надо про страну…

– А что получу я? – спросил Родина.

– Достойную зарплату, уважение и признание государства. Наградами не обойдем. Вы их заслужили.

Точно на свой интерес нацелились. Даже валютой поделиться не обещают.

– Ты работай, дурачок, мы дадим тебе значок?

– Как-то странно вы себя ведете, – нахмурился он. – Не по-советски. Не хотите зарабатывать валюту для страны?

– Для нее или вашей конторы?

Он дернул щекой.

– Я не разделяю эти понятия.

– А вот я – да. Валюта СССР действительно нужна – для закупки тех же лекарств, к примеру. Я готов зарабатывать ее для таких целей. Но тогда должен получить контроль над валютными потоками.

– Как вы себе это представляете? – сощурился он.

– Моему кооперативу открывают валютный счет. Все заработанные деньги поступают на него. Министерство внешней торговли заключает контракт на поставку лекарств, после чего обращается ко мне. Мы оплачиваем покупку.

– Исключено, – покрутил он головой.

– На других условиях работать не буду.

– Вы о себе слишком много возомнили! – хмыкнул он. – Мы ведь можем и заставить.

– Это как? – усмехнулся я. – Арестуете? Так уже пытались. Это стоило постов секретарю ЦК и министру МВД.

– Есть другие способы. У вас ведь семья? Жена ждет ребенка?

Зря он это сказал…

– Только попытайся, сволочь! – прошипел я. – Отверну голову! Будешь ходить как кузнечик коленками назад.

– Николай Сергеевич! – Родин повернулся к Хилькевичу. – Задержите этого гражданина! – он ткнул в меня пальцем.

– Нет оснований, – пожал тот плечами. – Михаил Иванович прав: нам не нужен бунт в Минске.

– Он угрожал расправой сотруднику КГБ!

– Перед этим вы угрожали его семье. Недостойное поведение для офицера. Я отражу это в рапорте председателю комитета.

Ай да, Николай Сергеевич! Молодца. Я-то думал: будет лишь поддакивать.

– Спелись! – Родин встал. – Ничего, управу найдем. Не один вы умеете писать рапорты.

Он быстрым шагом вышел из кабинета. Перед дверью, правда, запнулся и захромал на левую ногу. Что-то прошипел под нос и скрылся. Давай, двигай, пока ходишь. Скоро на вторую захромаешь. Ты ведь куришь, подполковник? Это плохо отражается на сосудах ног. Артериосклероз, синдром перемежающейся хромоты. В дальнейшем – некроз тканей с последующим их гниением. А не надо было угрожать! За свою семью я любого порву.

– Сволочь!

Хилькевич перебрался за стол, открыл ящик и извлек из него пачку «Родопи». Стал искать в ней сигарету. Пальцы его подрагивали.

– Угощайтесь! – я протянул ему пачку «Мальборо» с уже выбитой из нее сигаретой.

Он ухватил ее за фильтр и сунул в рот. Я щелкнул зажигалкой. Он затянулся и выдохнул дым.

– Точно напишет, – сказал со вздохом. – У него папаша один из руководителей ПГУ[3]. Сволочь редкостная. И сынок такой же.

Эк, как его торкнуло! Откровенничать стал, служебные тайны разглашает.

– Выпрут меня со службы, – заключил Сергеевич и снова затянулся.

– Пенсию выслужили? – поинтересовался я.

– Не полную, – он вздохнул. – Для нее три года не хватает.

– Ну, и плюньте! – посоветовал я. – Увольняйтесь и идите работать ко мне.

– К вам? – изумился он. – Кем?

– Начальником службы безопасности. Очень нужная работа. Этот вот наезд, – я указал на дверь. – Только первая ласточка. Скоро криминал подтянется. Желающие запрячь целителя найдутся. Слишком лакомый кусок. Потому и нужен человек, вроде вас: информированный, со связями, знающий, что делать в сложной ситуации.

– Неожиданно. Не знаю, что ответить, – он развел руками.

– Пять тысяч рублей. В месяц.

– Сколько?! – вытаращился он. – Да у нас председатель комитета в разы меньше получает.

– Председатель не нужен, а вот вас зову. Подумайте, посоветуйтесь с супругой, – я встал и протянул ему разовый пропуск. – Отметьте, пожалуйста. Задержался я у вас, мне еще за женой ехать…

Глава 2

Николай Сергеевич позвонил назавтра.

– Я обдумал ваше предложение, Михаил Иванович, – сообщил. – Прежде, чем ответить окончательно, хотел бы посмотреть на вашу работу. Наслышан много, а воочию не наблюдал.

Разумно.

– Приезжайте завтра в областную детскую клинику на Петруся Бровки, – предложил я. – Там и увидите.

Ровно в девять Хилькевич встретил меня у калитки. Я отвел его в ординаторскую, помог облачиться в белый халат и повел по палатам. В этот раз тяжелых пациентов не было – исцелил вчера, потому работалось легко. Раздача сладостей, короткая беседа с детками – и дальше. Я запускал перерождение больных клеток в здоровые, убеждался, что процесс пошел, и отправлялся к другим. Так и прошли все палаты с пациентами.

– А когда будете исцелять? – спросил Хилькевич по завершению обхода.

– Так все уже, – улыбнулся я. – Через три-четыре дня деток выпишут.

– Что вот так просто? – изумился он. – Посетили, угостили конфетками, и они поправились?

– Не совсем так. Я воздействовал на них дистанционно. Появились у меня такие способности. Сомневаетесь – побеседуйте с заведующей отделением.

Я отвел его к Татьяне Павловне, попросив рассказать гостю, как работаем. Ее это удивило, но Хилькевич предъявил удостоверение, и заведующая смирилась. Сам же я отправился в ординаторскую, где сел пить чай. Хилькевич появился в ней спустя полчаса. Выглядел он пришибленно. Плюхнувшись на стул, уставился на меня.

– Угощайтесь! – я придвинул ему чайник и тарелку с бутербродами.

– Потом! – отмахнулся он. – Михаил Иванович, в это невозможно поверить. Но Татьяна Павловна показала мне медицинские карточки детей, ознакомила со статистикой. Расскажи кто другой, я сказал бы: невероятно! Только факты – вещь упрямая. Это потрясающе! Грандиозно!

Эк, как его пробило.

– Выпейте чайку, Николай Сергеевич! – предложил я. – Очень вкусный.

– Да, да, конечно! – кивнул он и налил себе в чашку кирпично-красной жидкости. Отхлебнул и отставил в сторону.

– Вы сломали мой взгляд на жизнь, Михаил Иванович, – сказал со вздохом. – До сих пор был уверен, что занимаюсь важным и полезным делом. Без трех лет четверть века в КГБ, до полковника дослужился. Удостоен государственных наград. Только все, что делал прежде, не идет в сравнение с вашими заслугами. Даже вот настолько! – он показал ноготь мизинца.

– Успокойтесь, Николай Сергеевич! – поспешил я. – Нечего себя казнить. Мне Господь дал дар, вам его не досталось. Почему так вышло, неизвестно. Потому не стоит убиваться. Лучше присоединяйтесь. Вы согласны поработать вместе?

– Нужно быть дураком, чтобы отказаться, – кивнул он.

– Замечательно, – сказал я. – Только небольшое уточнение. Вы работаете на меня и никого более, включая ваше ведомство. Попытаетесь двурушничать – обижусь.

– Как на Родина? – сощурился он.

– А что с ним? – прикинулся я шлангом.

– По приезду в Москву госпитализирован. Ноги отказали.

– Вы откуда знаете?

– У меня есть знакомые в Москве.

Нет, не зря пригласил…

– Курит слишком много, – пожал я плечами. – Сами видели.

– В кабинет ко мне зашел нормально, – не отстал Хилькевич. – А вот выходил, прихрамывая. Перед этим угрожал вашей семье. Вы же можете воздействовать на людей дистанционно, сами говорили.

Он уставился на меня. Вот дотошный!

– Николай Сергеевич! – поднял я руки. – Не начинайте. Я занимаюсь исцелением, а не порчей. Что до Родина, то не жалко. Так ему и надо.

– Соглашусь, – кивнул он. – Только подозрительно.

– Слыхали анекдот про уклончивый ответ?

– Нет, – заинтересовался он.

– Замполит полка поручает молодому лейтенанту провести политинформацию в роте. По завершению ее интересуется, как прошла. «Все нормально!» – докладывает лейтенант. «Политически незрелые вопросы задавали?» – спрашивает замполит. «Был один». «Какой?» «Почему на пути от социализма к коммунизму людям жрать нечего?» «Как среагировали?» «Дал уклончивый ответ». «Какой?» «Пошел на х*й!»

Он захохотал.

– У меня к вам просьба, Николай Сергеевич. Не задавайте ненужных вопросов, и вы не услышите уклончивых ответов.

– Договорились, – сказал он и протянул мне руку. Я ее пожал. – Думаю, сработаемся. Но прошу учесть: одномоментно из моей конторы не уволиться. Придется подождать.

– Не критично, – согласился я. – Но вы приняты. Желаете получить аванс?

– Не помешал бы, – кивнул он.

Правильный ответ. Если бы начал мямлить, что не ради денег, я б засомневался.

– Получите у бухгалтера. А пока займитесь структурой службы безопасности. Определите направления работы, составьте штатное расписание, смету, подберите специалистов. Зарплаты им установите, отталкиваясь от своей. Прикиньте размер сумм на оперативные расходы. Распоряжаться ими будете лично, но за результат спрошу.

– Гм! – он удивленно посмотрел на меня. – У вас какое воинское звание, Михаил Иванович?

– Старший лейтенант запаса. Командир взвода связи.

– А задание выдаете, как генерал. У меня впечатление, что беседую с коллегой.

Я улыбнулся. То ли еще будет! Если кто-то полагал, что за пять тысяч рублей в месяц будет околачивать груши, то серьезно ошибся. Спрошу за каждую копейку. Через год-два офицеры КГБ и милиции выстроятся в очередь за такими должностями. Их зарплаты станут нищенскими. Так что пусть старается.

Хилькевич отбыл, я вернулся к деткам. Следовало проконтролировать процесс исцеления, кое-где, возможно, подстегнуть…

* * *

Остаток января прошел спокойно – в Москве о нас, кажется, забыли. Никто более не приезжал, не пытался запрячь целителя в оглобли. Знакомые Хилькевича о таком не сообщали – полковник держал меня в курсе. По моему предложению он съездил в белокаменную и отвез нужным людям денег. Дружба дружбой, а табачок не помешает. Подношение приняли с благодарностью и пообещали: если что, так сразу. Разложение правоохранительных органов в стране набирало силу.

На работе установилось затишье – не стало пациентов. Онкология у детей – не частая болезнь. Если лечить традиционными методами, то долго, я же исцелял рак быстрее, чем его выявляли. Три-четыре дня в клинике – и к родителям. Палаты в детской клинике и НИИ радиационной медицины опустели. Уловив момент, медицинское начальство попыталось припрячь меня к исцелению взрослых. Я встал в позу – ни за что! Ибо нефиг. Только лишь начни – поимеют и высушат. Всех исцелить не удастся, и пойдет грызня за доступ к целителю. Жизнь превратится в ад. Не считайте меня бездушным. Ничего в этом мире не бывает случайно. Получил смертельную болезнь – значит, заслужил. Не виновны лишь дети. И еще согласился поработать с ликвидаторами аварии на ЧАЭС. Кстати, рак у них не превалировал, доминировало другое. Сердце, легкие, печень, почки… Многие жаловались на боль в суставах. Две недели в НИИ радиационной медицины – и с тяжелыми разобрался. Остальных пусть врачи лечат – им за то зарплату платят. Денег с ликвидаторов я не брал. Они не подозревали даже, что за странный врач в маске приходит их смотреть. Выслушивает жалобы, щупает больные места, почему назавтра им становится легче. Вот и пусть не знают.

Деньги поставлял конвейер деток с ДЦП. Взносы их родителей продолжали капать на счет кооператива. Сумма там превысила миллион рублей и приближалась к двум. Нафига больше, все равно сгорят. Я подумал, посоветовался с женой и приостановил прием. Граждане СССР имеют право на отдых, целители не исключение. Не то как впрягся с первого дня в этом мире, так и продолжаю пахать. От работы кони дохнут. Хорошо бы съездить с Викой на какой-нибудь курорт. В своем времени рванул бы на Мальдивы или в Таиланд, но, во-первых, не выпустят, во-вторых, там нет еще индустрии отдыха – не создали. Не то бы понырял с аквалангом, половил бы рыбку у рифов…

В этот момент меня и пригласил министр здравоохранения. С Владимиром Сергеевичем у нас сложились если не дружеские, то весьма теплые отношения. Доктор медицинских наук, он прекрасно понимал, что я делаю для больных, и ценил это. Относительно молодой для своей должности – 47 лет, он был восприимчив к новому в медицине и стремился внедрить это в практику. На встречу я шел с легким сердцем. Полагал, разговор пойдет о направлениях взаимодействия, но ошибся.

– Немцы приглашают в гости, – сообщил министр. – Их заинтересовал опыт исцеления ДЦП. Выражают желание посмотреть на процесс воочию, потому просят включить в делегацию вас. Что скажете?

– Почему б не съездить? – улыбнулся я. – С онкологией разобрались, исцеление ДЦП я приостановил. Кто конкретно приглашает?

– Клиника имени Гете во Франкфурте-на-Майне. Очень авторитетное медицинское учреждение. Все за их счет: перелет, проживание в гостинице, командировочные. По их нормам, не по нашим.

Существенное замечание. За советские командировочные будешь сухари в гостинице грызть.

– У меня условие: в делегацию включить мою жену.

– Разумеется! – кивнул министр. – Виктория Петровна возглавляет отделение по лечению детей с ДЦП. Еще предлагаю главного врача Минской областной клиники Терещенко. Итого: я, как глава делегации, вас двое и Семен Яковлевич. Плюс переводчик из МИДа и этот… наблюдатель, – он поморщился. – Нам его, как и переводчика, дадут в Москве. Без него не выпустят.

Это так. Сопровождающий от КГБ – неизбежное зло в таких поездках.

– По рукам, Владимир Сергеевич! – согласился я.

Дело завертелось. Не прошло недели как нам выдали заграничные паспорта с разрешительными записями на нужных страницах. Вылет наметили на понедельник 18 февраля. В воскресенье сядем в поезд Минск-Москва (билеты на него уже в кармане), ночь в купе – и здравствуй, белокаменная! Переезд в Шереметьево, встреча с куратором от КГБ и переводчиком. Раздача билетов на рейс Аэрофлота Москва-Франкфурт – и в путь.

Мы Викой собирали чемоданы. Жена радовалось, как ребенок, – в первый раз за границу. И не в какую-то там Болгарию, а саму Германию! Капиталистическое государство, несколько месяцев назад включившее в свой состав бывшую ГДР.

…Хилькевич позвонил мне домой в пятницу.

– Не хотите погулять, Михаил Иванович? – предложил. – Погода замечательная. Выходите, буду ждать у подъезда.

За окном шел мокрый снег, и назвать это замечательной погодой, было странно. Я догадался, что случилось нечто экстраординарное.

– Не хочу тревожить Викторию Петровну, – объяснил полковник, едва мы отошли от дома. – Сами скажете. Вам нельзя ехать в Москву – задержат прямо на вокзале. Обоих. Делегация в Германию – повод выманить вас из Минска. Здесь вас в обиду не дадут – есть указание первого секретаря ЦК. А вот в Москве… – он развел руками.

– Информация точная? – спросил я.

– Более чем, – кивнул он.

– Не отстали, суки! – сплюнул я. – Жаба задушила – валютки захотелось. Ваши предложения, Николай Сергеевич?

– Сообщите министру, что отказываетесь от поездки, скажем, по семейным обстоятельствам. Пусть отправляются без вас. Сами затаитесь. Место, если нужно, подберем.

Мне, что, прятаться как зайцу? Ладно, одному, но с беременной женой?

– Нет, – покачал я головой. – Есть другой план. Но сначала ответьте: вы со мной?

– Я дал слово! – обиделся полковник. – Не хочу, чтоб вы думали плохо о сотрудниках КГБ – среди них много честных и порядочных людей. Только те, кто затеял эту мерзость – подлецы и негодяи. Буду рад поломать им планы.

– Тогда слушайте меня. Я отправляюсь в Москву… – он дернулся, но я жестом попросил его помолчать. – Но не в воскресенье, а в субботу. Буду там на сутки раньше – в этот день меня не ждут. Сможете приобрести два билета на поезд?

– Без вопросов, – кивнул он. – Почему не на самолет?

– Там билеты именные, информация может ускользнуть[4].

– Понял, – сказал полковник, с уважением глянув на меня.

– Мне понадобится квартира в Москве – дня на два-три. В гостинице останавливаться нельзя – их прочешут в первую очередь.

– Найдем, – вновь кивнул он. – Но зачем в столицу? Прямо в пасть льву!

– Слыхали поговорку: «Все дороги ведут в Москву»? Из нее тоже.

– Только не идите к евреям! – попросил он. – Их проверят в первую очередь. В Москве знают о ваших контактах с Лившицем.

– Я не собираюсь в Израиль. А куда отправлюсь, извините, не скажу. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Хорошо! – кивнул полковник. – Но учтите: улететь за границу не удастся. Ваши имена будут в списке невыездных. Арестуют прямо в аэропорту.

– Это вряд ли, – хмыкнул я. – Михаил Мурашко останется в СССР.

Улетят Мигель Родригес и Мария Гомес. Но Хилькевичу это знать незачем.

– Что ж, до завтра, – сказал он. – Загляну к вам днем.

Я вернулся в дом, где рассказал Вике о случившемся. Показал ей аргентинские паспорта.

– Ты можешь остаться, – предложил. – Если нас возьмут в аэропорту, срок отвесят – мама не горюй! По статье «Измена Родине». И рожать придется в тюрьме.

– Собираешься сбежать от меня за границу? – сощурилась жена. – Потому пугаешь? Вот тебе! – показала кукиш. – Летим вместе. Понял?

– Си, корасон! – щелкнул я каблуками.

– Это что значит? – нахмурилась Вика.

– «Да, мое сердце», по-испански.

– Уже и язык выучил, – обличающе сказала она. – На испанок навострился? Не получится! Не позволю!

– Не больно-то хотелось, – улыбнулся я, обнимая любимую. – Там таких красивых нет. Ты одна во всем мире…

Назавтра полковник привез билеты, да еще какие – СВ[5]. Наверное, из служебной брони. Я проинструктировал его, как вести себя в мое отсутствие, дал указания бухгалтеру. Тамара восприняла их спокойно: для нее мы с Викой отправлялись в краткосрочную заграничную поездку. Вот и пусть так думает. До вокзала мы доехали на метро, там сели в поезд. Ночь в двухместном купе – и вот он, Белорусский вокзал, столь знакомый мне по прошлой жизни. Сколько раз я приезжал сюда и отправлялся обратно!

На перроне к нам подошел мужчина лет тридцати, невысокий, с неприметным лицом.

– Михаил Иванович? – спросил.

– Да, – кивнул я.

– Я Виктор. Следуйте за мной.

Он отвел нас к площади, на которой возвышался бронзовый Горький с тростью, еще не перемещенный в «Музеон». Потом его вернут. Мы загрузились в такую же неприметную, как и ее хозяин, «копейку». Спустя полчаса она остановилась у «хрущевки» неподалеку от ВДНХ. Спутник помог выгрузить нам чемоданы, после чего отвел в ближний подъезд. На площадке первого этажа открыл извлеченными из кармана ключами дверь с нарисованными на ней двумя двойками.

– Располагайтесь, – сказал, отдавая мне ключи. – Уезжая, бросьте их в почтовый ящик. Постельное белье и посуда в квартире есть. В соседнем доме расположена столовая. Ресторан, если есть желание, найдете сами.

– Спасибо!

Я достал из кармана пачку денег и отсчитал десять сотенных купюр.

– Новые[6], не беспокойтесь, – сказал, вручая их Виктору.

– Я не беспокоюсь, – улыбнулся он, пряча деньги. – Удачи вам!

Наше временное обиталище представляло собой типичную советскую «хрущевку» с советской же мебелью. В комнатах чувствовался нежилой дух. Конспиративная квартира. Ее, как и сопровождающего, сосватал нам Хилькевич. В Москве откликнулись. Почему б не заработать сотруднику КГБ? Тысяча рублей – его зарплата за два месяца.

– Ожидай меня здесь, – сказал я Вике. – Из квартиры не выходи. Тем более, без документов.

– Ты куда? – забеспокоилась она. – Почему забрал паспорта?

– Куплю билеты на самолет. Жди меня, и я вернусь.

Я подмигнул любимой, и отправился. От станции метро «ВДНХ» добрался до «Добрынинской», где вышел и потопал по Большой Ордынке. Несмотря на воскресный день у посольства Израиля было оживленно: у калитки возле решетчатых ворот толпились люди. Ничего удивительного: у евреев выходной в субботу. Спрашиваете, для чего приперся? У меня валюты ни копейки, верней, ни цента. С чем лететь за границу? Тут же мне задолжали. Я подошел ближе.

– Почему не пускают? – спросил у немолодого мужчины, стоявшего в стороне.

– Так рано, – пожал он плечами. – В девять начнут.

Я глянул на часы – восемь тридцать. В Москву мы прибыли в семь. Придется подождать.

– Вы документы оформлять? – поинтересовался собеседник.

– Уже оформил, – покрутил я головой. – Кое-что уточнить надо.

– А откуда сами?

– Из Минска.

– Ну, и как там у вас? – заинтересовался собеседник.

Следующие полчаса мы провели в оживленной беседе. Собеседник живо интересовался обстановкой в Белоруссии, рассказывал, почему уехал из Грозного. Вовремя сбежал. По профессии Семен Маркович оказался инженером-нефтяником. Я сообщил, что окончил МВТУ имени Баумана, работал мастером на тракторном заводе. За беседой, незаметно прошло время. Наконец, людей стали запускать на территорию посольства. Милиционер у входа проверял документы, но фамилии не записывал. Я предъявил свой внутренний паспорт – специально захватил для такой цели. Заграничный может насторожить. Он открыл книжечку, глянул на фото и мазнул по моему лицу быстрым взглядом.

– Проходите, – сказал, возвращая паспорт.

Я прошел. Во дворе посольства люди выстраивались в очередь небольшому павильону. Ну, да, читал. До восстановления дипломатических отношений, израильтянам запрещали работать в здании посольства, вот они и соорудили павильон. Я направился к входу мимо очереди.

– Встаньте вон туда! – остановил меня у дверей охранник. Он указал на хвост очереди.

– Мне нужно видеть Якова Казакова, – сказал я. – Сообщите, что приехал Михаил Мурашко из Минска.

– Ждите! – кивнул он и исчез за дверью. Обратно вернулся вместе с Казаковым.

– Здравствуйте! – он пожал мне руку. – Идемте!

Казаков отвел меня в закуток в павильоне.

– Понадобились паспорта? – спросил, когда мы оба сели.

– Нет, – покачал я головой. – Деньги. Помнится, привозили мне тридцать тысяч долларов.

– Вы же отказались, – хмыкнул он. – Я переслал деньги в Израиль, где они ждут вас на банковском счету.

Плохо.

– Тогда сделаем так, – предложил я. – У меня с собой сберегательная книжка на предъявителя. Там пятьдесят тысяч советских рублей. Вам они пригодятся. Поменяю на доллары по любому курсу.

– Незаконными финансовыми операциями не занимаемся, – холодно ответил он. – Извините, но помочь не могу.

– Что ж, – сказал я, вставая. – Прощайте, Яков! Но запомните. Когда вам было трудно, я помог. Денег не просил. Когда проблемы возникли у меня, получил отказ. Я этого не забуду.

– Погодите! – он схватил меня за рукав. – Объясните толком: для чего вам валюта?

– Уезжаю из СССР.

– Почему не хотите израильский паспорт?

– С ним меня арестуют в аэропорту. КГБ известно о моей встрече с вашим шефом в Минске. С вами – тоже.

– Все так плохо? – спросил он.

– Да, – кивнул я.

– Как же вы уедете?

– Есть возможность. Но нужна валюта.

– Подождите меня здесь.

Он встал и вышел. Вернулся через несколько минут.

– Вот, – сказал, выложив на стол тонкую стопку зеленых купюр. – Здесь две тысячи. Все, что могу. Хватит?

– В обрез, – кивнул я и положил рядом с долларами сберегательную книжку. – Это вам.

– Не надо, – покрутил он головой.

– Забирайте! – настоял я. – За границей не нужна. Не хотите взамен долларов – будет как залог. Через несколько месяцев вернусь, произведем обратный обмен. Эти доллары, как понял, ваши личные?

– Да, – кивнул он.

– Благодарю, – я протянул ему руку. Он ее пожал.

– В самом деле собираетесь вернуться? – спросил на прощание. – Да еще так скоро? А как же КГБ?

– К тому времени им станет не до меня, – улыбнулся я. – До свиданья, Яков!

Из посольства я отправился в центральную кассу Аэрофлота. Там было многолюдно, впрочем, как всегда. К кассам вытянулись длинные очереди. Первым делом пробежал глазами расписание. Самолет во Франкфурт вылетает сегодня в 18.20. А вот как с билетами? Заняв очередь к кассе, я отправился к справочной.

– Есть билеты до Франкфурта на сегодня? – спросил женщину в форме Аэрофлота.

– Только за валюту иностранцам, – сообщила она, заглянув в свою машинку. – За рубли кончились. Это рейс Люфтганзы.

– Жаль, – вздохнул я и отошел. Выйдя из помещения касс, покурил в сторонке, а затем, приняв независимый вид, вошел снова. От дверей сходу направился к валютной кассе – там очереди не наблюдалось.

– Хэллоу, мисс! – сказал девушке в окошке. – Тикетс ту Франкфурт фор тудей.

Я протянул ей аргентинские паспорта. Он взяла, пролистнула и отложила.

– Онли фэст класс, – сообщила. – Вуд ю лайк ит?

– Йес, сэнк ю, – кивнул я.

– Файф хандред твенти сикс долларс, – сообщила кассирша.

Твою мать! Больше четверти валютного запаса. За рубли дешевле. По курсу Госбанка пересчитали. А куда деваться? Я отсчитал шесть бумажек с портретом Франклина. Она взяла, распечатала билеты и вместе с билетами и сдачей вложила в паспорта.

– Хэв э найс трип! – пожелала, протянув их мне.

«Счастливо оставаться!» – едва не ответил я, но вовремя сдержался. Забрал документы и отошел от кассы.

Почему я решил лететь во Франкфурт, а не Буэнос-Айрес? В Аргентине меня никто не ждет. Я не знаю испанского языка. Если уж намылился скрыться за границей, то нужно позаботится о куске хлеба. Клиника имени Гете – это шанс. Теперь главное – показать немцам, что умею.

Вика встретила меня поцелуями – волновалась. Успокоил, как мог, показал билеты. Мы сели за стол – ожидая меня, Вика не притронулась к еде. Пили чай, заедали бутербродами с колбасой. Что осталось, сунули в холодильник – с собой брать нельзя. Может вызвать подозрения – мы ведь иностранцы. Это у советских граждан, улетающих за границу, чемоданы забиты едой. Перед тем, как выйти из квартиры, я внимательно осмотрел Вику и себя в зеркале. Одеты по последней заграничной моде. Я в дубленке, Вика – в шубке. Оба в меховых шапках иностранного образца. Шили на заказ в ателье. На мне кепи из овчины, у жены – шляпка-котелок из норки с коротким козырьком. Под дубленкой у меня импортный пуловер и джинсы, на Вике – шерстяная юбка в клетку, кофточка и сапожки. За иностранцев сойдем.

– В аэропорту по-русски не говорить, – предупредил жену. – Станут обращаться, отвечай: «Но компрендо».

– Но компрендо, – повторила она. – Что это означает?

– «Я не понимаю» по-испански…

Заперев квартиру и бросив ключи в почтовый ящик, мы вышли к улице, где поймали «бомбилу» на «Жигулях». Услыхав про Шереметьево-2 и оценив наш вид, он заломил 500 рублей. Сторговались на трехсот. Деньги у меня были, но согласиться сразу – вызвать подозрение. По пути мы молчали, будто переживая расставание с такой суммой. «Бомбила» выгрузил нас возле терминала и, получив свои деньги, укатил. Я взял чемоданы, и мы вошли через приветливо распахнувшиеся автоматические двери в здание аэропорта.

Регистрацию на рейс еще не объявляли, мы нашли свободные места в зале ожидания. Вновь сидели молча. Вика сжимала в своей ладошке мою руку, со стороны мы, наверное, походили на влюбленных. Проходившие мимо люди бросали нас взгляды и улыбались. Наконец, объявили наш рейс. Подхватив чемоданы, мы направились к стойке. В последний миг я спохватился и перецепил наши обручальные кольца с правых на левые руки. Католики носят так. Могли спалиться.

Я опасался, что со мной заговорят по-испански – обошлось. Борт в Германию, не в Буэнос-Айрес. Москва-Берлин-Франкфурт. С сотрудницей у стойки я общался на английском. Мы сдали чемоданы в багаж и отправились на паспортный контроль. Это было главным испытанием, я старался выглядеть беспечно, что получалось с трудом. Пограничник в будочке-пенале полистал мой паспорт.

– Говорите по-английски? – спросил на языке Шекспира.

– Йес, ай ду, – кивнул я.

– Почему в паспорте нет советской визы и отметки о прибытии в СССР?

– Это грустная история, офицер, – вздохнул я. – В Аргентине нас убеждали, что в Советском Союзе нет преступности. И что же? В первую же неделю в Москве нас с женой обокрали в метро. У меня вытащили бумажник, ей сделали дыру в сумочке. Деньги, паспорта – все забрали, – я экспрессивно замахал руками. – Новые паспорта нам выдали в посольстве Аргентины, там должна быть отметка.

– Меньше ворон нужно было ловить, – буркнул он по-русски и спросил на английском: – Чем вы занимались в СССР?

– Мы с женой врачи, проходили стажировку в вашей клинике. Скли-фо-сов-ски, – выговорил я по слогам.

– Понял, – кивнул он и шлепнул штамп на страницу паспорта.

– У жены будет такой же, – сказал я, указав на стоявшую позади Вику. – Она не говорит по-английски. Не мучьте ее вопросами – жена плохо себя чувствует. Пятый месяц беременности.

– Донт ворри[7], - сказал он и протянул мне паспорт.

Вика получила штамп быстро. Дальше был таможенный контроль. Я предъявил доллары, таможенник их пересчитал и вернул, сделав отметку в декларации.

– Русские рубли? – спросил на корявом английском.

Я хлопнул себя по лбу и извлек из кармана несколько смятых купюр.

– За границу вывозить нельзя, – сказал он.

– Айн момент! – попросил я. Оглянувшись, обнаружил неподалеку ряд стульев, подошел и выложил деньги на сиденье. – Ай хэв ноу рублс, – объявил, вернувшись к таможеннику.

– Проходите! – улыбнулся он, протянув мне декларацию.

Я отошел в сторонку, подождал Вику. Денег у нее было, и таможенник пропустил ее без вопросов. Выглядела любимая неважно: бледное лицо, неуверенная походка. Прохождение границы далось ей нелегко. Хорошо, что перед этим я велел жене расстегнуть шубку. Выпирающий живот стал заметен, потому и не стали придираться. Будь иначе, непременно насторожились бы. У пограничников взгляд наметанный.

– Чуть не сказала пограничнику: «Но компрендо», – шепнула Вика, взяв меня под руку. – Он спросил: «Синьора Гомес?» Спохватилась в последний момент и ответила: «Йес!»

Меня тоже потряхивало. Я взял Вику за руку и отвел в валютный бар. Наплевав на цены, заказал ей бокал вина, а себе – армянский коньяк. Выпили, я выкурил сигарету. Здесь пока еще можно курить – как в аэропортах, так и в самолетах.

Объявили посадку. Пассажиры первого класса шли на нее первыми. Мы предъявили билеты стюардессе и вошли в «Боинг». Вторая бортпроводница проводила нас к местам в начале салона, помогла снять Вике шубку. Я стащил с себя дубленку, после чего мы заняли удобные сиденья перед столиком. Стали ждать. Обернувшись, я видел, как салон заполняется пассажирами. Побыстрей бы! Время тянулось медленно. Наконец, все расселись, и по громкой связи прозвучало приветствие командира корабля. Зашумели двигатели «боинга», самолет стал выруливать на взлетную полосу. Разгон, и земля ушла вниз.

– Все позади? – шепнула Вика мне на ухо.

– Да, любимая, – ответил я громко. – Можешь говорить по-русски, не стесняясь. Границу мы пересекли, это немецкий самолет, территория иностранного государства. Нам ничего не грозит.

Я ошибся…

* * *

Это случилось спустя час после взлета. По салону внезапно забегали стюардессы. Они что-то спрашивали у пассажиров. Я различил слово «доктор».

– Подожди меня! – сказал Вике и отправился на шум. Подойдя ближе, разглядел неприятную картину. В кресле, скрючившись и прижав руки к животу, сидел мужчина лет сорока. Бледное лицо, капли пота на лбу. Он стонал. Вокруг бестолково суетились стюардессы. Над мужчиной склонился подошедший пассажир лет шестидесяти. Я увидел розовую лысину в обрамлении коротко остриженных седых волос. Старик что-то спросил у больного по-немецки, выслушал ответ и покачал головой.

– Приступ язвенной болезни, возможно, прободение, – объявил, распрямляясь. – Нужно возвращаться в Москву. Ему, – он указал на больного, – потребуется операция.

Этого только не хватало! Бэк ин юэсэса?[8]

– Погодите! – я оттер стюардесс от кресла и склонился над больным. – Сейчас все пройдет.

Я положил руку на живот мужчины поверх его ладоней. Еще подходя, рассмотрел проблему. Точно язва, да еще большая. Только прободения нет. Небольшой посыл, и изъявленная стенка желудка стала зарастать. Восстановить слизистую… Вот теперь все. Пациент убрал руки с живота и изумленно посмотрел на меня.

– Не болит, – сказал по-немецки.

– И не будет, – улыбнулся я. – Язвы больше нет. Только впредь следите за желудком, посещайте врача. Нельзя столь беспечно относиться к здоровью.

– Не говорите чепухи! – возмутился стоявший рядом лысый старикан. – Невозможно зарастить язву наложением руки. Я доктор медицинских наук, профессор, четверть века служу в клинике «Шарите» в Берлине.

Ага, той самой, где лечили Навального. А еще Ющенко. У обоих обнаружили с-с-страшное отравление. На молекулах яда была надпись: «От Петрова и Боширова с любовью». На английском…

– Это невозможно! – заключил профессор.

– А спросите у него, – предложил я, указав на излеченного пациента. – Нет причины возвращаться, – объявил стюардессам. – Летим дальше.

Они заулыбались. Старикан, что-то сердито ворча, стал обследовать бывшего больного, я вернулся к жене. Рассказал ей о случившемся. Тем временем стюардессы стали разносить ужин. Водрузив на наш стол подносы с едой, поставили бокалы и бутылку шампанского в ведерке льдом. А еще – бутылку армянского коньяка. Нифига себе кормят в первом классе!

– Это от капитана корабля, – приземлила меня стюардесса. – За то, что помогли больному пассажиру.

И еще «боингу» не пришлось возвращаться. Это дополнительные расходы. Немцы считать деньги умеют.

– Данке! – ответил я.

Не успел разлить, как явился лысый старикан.

– Меня зовут Пауль Майер, – сказал, встав у столика. – Мы могли бы поговорить?

– Присаживайтесь! – я указал на свободные кресла напротив – других желающих купить билеты в первый класс за валюту не нашлось. Подождал, пока Майер устроится и представился в свою очередь: – Михаил Мурашко, целитель. Это моя жена Виктория, врач-терапевт.

– Вы русские? – поднял он бровь.

– Да, – кивнул я и остановил пробегавшую мимо стюардессу. – Принесите, пожалуйста, бокал и ужин профессору.

– Айн момент! – улыбнулась стюардесса и убежала.

– Извините, что помешал, – сказал Майер. – Но меня мучит любопытство. Этот бедняга с язвой чувствует себя здоровым. Но у него явно был приступ!

– Разумеется! – кивнул я. – Но сначала поедим. Нет ничего хуже, чем беседовать на пустой желудок.

Бокал и поднос с ужином для немца принесли тут же. Я разлил напитки. Вика выбрала шампанское, я и немец предпочли коньяк. Выпили, поели. Курочка, салатик, фрукты. Вкусно. Майер ел, время от времени вопросительно поглядывая на меня. Я делал вид, что не замечаю этих взглядов. Наконец, подносы унесли.

– Прозит! – я поднял бокал с коньяком.

– Прозит, – отозвался он и пригубил. – А теперь могу спросить?

– Пожалуйста, – кивнул я.

– Вы действительно залечили язву этому бедняге?

– Натюрлих! – сообщил я.

– Как можно это сделать, не видя пораженного органа?

– Почему не видя? Вот возьмем вас. На левой голени старый шрам – видимо, ранение. Пострадала кость – оскольчатый перелом. Он зажил, но следы остались.

– Осколок, – буркнул он. – Нашу колонну в 1945-м разбомбили американцы. Вы могли это угадать – я слегка прихрамываю.

– Еще один шрам от операции на животе. Швы видны. А еще рубец на желудке – видимо, следствие резекции.

– Прободная язва, – потрясенно сказал он. – Герр Мурашко, это невозможно! Вы видите меня впервые.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – процитировал я Шекспира в немецком переводе. – Я официально признанный в СССР целитель, герр Майер. Моя компетенция подтверждена министерством здравоохранения Белоруссии. Практикую в трех клиниках в Минске. Основная специализация – детский церебральный паралич. Счет исцеленных мною детей пошел на тысячи. Среди них есть и немецкий мальчик – его привозили в Минск. В настоящее время в составе официальной делегации лечу во Франкфурт. Руководство клиники имени Гете пригласило меня продемонстрировать свое умение. Исцеление от язвы, свидетелем которого вы стали – мелочь. Церебральный паралич куда сложнее. Или слепота.

– Вы исцеляете слепоту?!

– Если у пациента сохранилось хотя бы два процента зрения. Работаю преимущественно с детьми – с ними легче.

– Из Франкфурта вернетесь в СССР?

– Зависит от обстоятельств. Я поработал бы в Германии, но, боюсь, не разрешат.

– Одному – да, – кивнул он. – Но под эгидой авторитетной клиники… Предлагаю, «Шарите». Если все, что вы сообщили, правда…

– Не сомневайтесь, герр Майер! Демонстрация моих умений в клинике Гете убедит даже закоренелых скептиков. Вот увидите!

– Только не оставайтесь там! – сморщился он. – Западные немцы высокомерны. Мы, восточные, проще и открыты для общения. Да и с русскими дружим. Я как раз летал в гости к московским друзьям.

Началась вербовка. Это хорошо. Без куска хлеба не останусь.

– Подумаю, герр Майер!

– Держите! – он протянул мне визитку. – Звоните в любое время.

Я взял и поблагодарил. К моменту посадки «боинга» в Берлине мы прикончили коньяк и заполировали это дело шампанским. Не пропадать же добру! Думаете, немец возражал? Счас! На халяву они пьют, пока не упадут. Вика в этом не участвовала – спала, прислонившись щекой к спинке кресла. С Майером мы расстались тепло. Дружить семьями он, правда, не предложил. Не наш человек…

Глава 3

Хоть и летели мы вслед за солнцем, но в аэропорт Франкфурта прибыли поздним вечером. Да еще посадка в Берлине… Получили багаж и отправились на стоянку такси. По пути я нашел работавший пункт обмена, где за сто долларов получил 145 марок. Грабительский курс[9], конечно, но куда денешься? В аэропортах он всегда такой.

За поездку таксист затребовал 25 марок – ночной тариф. Жадина! Тут-то ехать десяток километров. Пришлось раскошелиться. Новое огорчение ждало нас в отеле. Гостиницу я выбрал ту, которую определила нам приглашающая сторона. Рассчитывал на халяву. А вот счас! Полистав наши советские паспорта и сверившись с бумагами, портье покачал головой:

– К сожалению, герр Мурашко, номер для вас с супругой заказан только с завтрашнего числа. Если будете селиться сейчас, придется заплатить 60 марок.

Вымогатели немецкие! Можно было поискать гостиницу подешевле, но, глянув на сонную Вику, я достал кошелек. Грабьте! Ничего, мы с вами сочтемся. В номере мы скоренько приняли душ, почистили зубы и повались спать, не разбирая чемоданов. Завтра…

Проснулся я от осторожного поглаживания: кто-то ласково касался моего лица. Открыл глаза: Вика. Склонилась надо мной и бережно трогает мою щеку пальчиком.

– Вставай, соня! – улыбнулась жена. – Уже девять.

– Это по московскому времени, – хмыкнул я. – Мы не переводили часы. Здесь восемь или семь, нужно уточнить.

– Все равно пора, – не согласилась супруга. – Завтракать пора. Есть хочу!

Пришлось вставать и тащиться в ванную – мыться, бриться, чистить зубы. В ресторан отеля мы отправились спустя полчаса. На входе предъявили официанту ключ от номера – завтрак входит в стоимость проживания, и прошли в зал. Кормили по принципу шведского стола – подходишь к раздаче и берешь, на что глаз лег. Выбор, правда, скромный. Сыр, нарезанный полупрозрачными ломтиками, несколько сортов ветчины, масло, булки, кофе, чай. Я не стал скромничать и навалил себе полную тарелку.

– Можно брать столько хочешь? – удивилась Вика.

– Сколько съешь, – успокоил я. – А вот выносить запрещено. Не стесняйся, милая! Объедим немцев! Они содрали с нас 60 марок. Мы съедим на сто!

Вика фыркнула, но примеру последовала. Мы отнесли тарелки к столику, я сходил за напитками. Вике принес чай, себе – черный кофе. Следует взбодриться – последствия вчерашнего загула в самолете давали знать. За столом Вика пыталась соорудить из булочки бутерброд. Я отобрал, разрезал булку по высоте, намазал половинки маслом и навалил на одну сыра, на вторую – ветчины.

– Ешь! – придвинул любимой.

– В меня столько не влезет, – усомнилась она.

– Еще как! – успокоил я.

Влезло. Из ресторана мы выбрались сытые и довольные. Поднялись к себе, разобрали чемоданы, переоделись и отправились гулять. У портье я спросил адрес ближайшего банка, тот помялся, но назвал. Наверняка хотел, чтоб менял доллары у них. А вот счас! Знаем ваши курсы.

В Франкфурте стояла весна. Пригревало солнце, дул легкий ветер. Вот такой у них февраль. Хорошо, что не взял шапку. А вот Вика парилась. Я предложил ей вернуться в отель и переодеться.

– Потерплю, – замотала она головой. – Ничего страшного.

Наши меховые наряды вызывали удивленные взгляды прохожих, женщины смотрели на супругу с завистью. Ну, так норковая шубка. В Германии это очень дорого. В газетном киоске я купил карту Франкфурта и нашел нужный адрес. Банк находился рядом. Там я поменял 300 долларов. Вышло около 480 марок – это вам не в аэропорту… У меня осталась еще тысяча долларов с небольшим. М-да, деньги утекают. Нужно срочно искать заработок.

Я нашел на карте ближайший универсальный магазин и предложил супруге посетить. Предложение было с благодарностью принято. Советскому человеку побывать за границей и не зайти в магазин нонсенс. Посещение затянулось на пару часов. Вика рассматривала, щупала, примеряла. В результате купила кое-что из белья и парфюма, облегчив мой бумажник на пятьдесят марок.

– У нас пока мало денег, – объяснила. – Вот заработаем, тогда.

Золото у меня, а не жена! Другая стала бы капризничать, требовать наряды. И плевать ей, что считаешь каждый пфенниг.

На обратном пути мы заглянули в небольшое кафе, где недорого и вкусно пообедали. В номере разобрали покупки и завались в кровать отдыхать.

– Только сейчас поверила, что мы за границей, – сказала супруга, пристроив голову на моем плече. – Другая архитектура, все вокруг говорят по-немецки. Хорошо, что язык знаешь. Я бы потерялась.

– Не так уж хорошо говорю – практики не было, – вздохнул я. – Читаю и пишу куда лучше.

– Освоишь, – ободрила жена. – Ты у меня умный – видишь далеко вперед. Аргентинские паспорта раздобыл, доллары достал, через границу нас протащил. Даже думать не могла, что такое можно.

– То ли еще будет! – усмехнулся я. – Мы еще заставим мир вздрогнуть.

– Я люблю тебя! – она чмокнула меня в щеку. – Очень, очень…

Мы не заметили, как уснули. Долгий перелет, да еще нагулялись. Разбудил меня телефонный звонок. Я сорвался с постели и схватил трубку. Это был портье.

– Вы просили сообщить о прибытии советской делегации, – сказал по-немецки. – Она здесь.

Ну, да, просил, даже пару марок дал. Здесь ничего не делают бесплатно.

– В каком номере герр Воронов? – уточнил я.

– Сорок семь.

– Данке, – поблагодарил я и положил трубку.

– Что там? – сонно вымолвила Вика, оторвав голову от подушки. – Кто звонил?

– Портье. Наши прибыли.

– Ты пойдешь к ним?

– Загляну к Владимиру Сергеевичу. Нужно объясниться.

– Мне с тобой?

– Отдыхай. Мужской разговор.

– Что собираешься сказать?

– Правду. Кроме аргентинских паспортов. Ты о них тоже молчи. Мы просто прилетели днем раньше.

– Хорошо, – кивнула она. – Расскажешь, как вернешься.

Номер «47» был этажом ниже. Я спустился и постучал.

– Да! – раздалось из-за двери.

Я нажал на ручку и вошел. Воронов стоял с рубашкой в руках – разбирал чемодан. Опознав меня, едва не уронил ее на пол.

– Михаил Иванович!!!

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич! – сказал я. – Прилетели?

– Да, – он бросил рубашку на кровать. – Вы откуда здесь? На вокзале в Минске нам сказали: передумал ехать. Я не знал, как поступить. Отменять поездку или нет? Опозоримся ведь без вас.

– Извините, – повинился я. – Была веская причина. Разрешите объяснить?

– Надо Терещенко позвать, – предложил министр. – Он больше всех переживал.

Семен Яковлевич жил в соседнем номере, прибежал тут же. Обнялись. Минутой спустя, примостившись на кровати, я рассказывал про наш анабазис[10]. Слушали с хмурыми лицами.

– Ну, и что дальше? – спросил Воронов, когда я смолк. – Как понимаю, возвращаться в СССР вы не собираетесь?

– Сейчас – нет, – подтвердил я. – Как-то нет желания пребывать в застенках КГБ.

– Вот же, сволочи! – саданул кулаком по столу Терещенко. – И сюда влезли. Засвербело им! И вот кто теперь будет исцелять деток? Мразь кагэбэшная!

– Успокойтесь, Семен Яковлевич! – поспешил министр. – Не кричите так громко. Через дверь куратора поселили. Не хватало неприятностей по возвращению. Что вы собираетесь делать, Михаил Иванович? – посмотрел на меня.

– Отработаю предложенную немцами программу. Мы ведь для того сюда летели? А куратору скажу, что прилетел с женой днем раньше. Захотелось посмотреть на Франкфурт, побродить по городу. Он, кстати, мной интересовался?

– Удивительно, но нет, – ответил Воронов. – Когда раздавал билеты в аэропорту, ваших там не было.

– Значит, знал, – хмыкнул я. – Вот и подтверждение. Не собирались меня из страны выпускать.

– Как вам удалось улететь? – заинтересовался министр.

– Мы их опередили.

– Ясно, – кивнул Воронов. – Хорошо, программу отработаем, ну а дальше?

– Вы вернетесь в СССР, мы с женой останемся.

Министр сморщился.

– Никаких антисоветских заявлений, просьб о политическом убежище не последует, – успокоил я. – Мы останемся в Германии по просьбе немецкой стороны.

– А она будет? – усомнился Воронов.

– В одну клинику уже пригласили, – улыбнулся я. – Прямо в самолете. Немцу язву залечил, чтобы самолет не возвращали в Москву. Рядом случился профессор из клиники в Берлине. Дальше объяснять?

– Договорились! – сказал министр и глянул на часы. – Через час ужин в ресторане. Будет принимающая сторона, вроде, управляющий клиникой. Приходите с Викторией Петровной.

Мы пришли. Члены делегации толпились у накрытого стола. Не садились – ждали хозяев. Воронов познакомил нас с переводчиком Сергеем, которого так и тянуло звать Сережей и куратором с говорящей фамилией Слизень. Имя-отчество у кагэбиста было пафосным – Вилор Кимович[11]. На нас с Викой он вытаращился, как на восставших из ада.

– Михаил Иванович и Виктория Петровна прилетели днем раньше, – объяснил министр. – Захотели Германию посмотреть.

Кагэбист сглотнул и вытащил из кармана пачку сигарет.

– За столом попрошу не курить, – цыкнул я. – У меня жена беременная.

Слизень наградил нас злобным взглядом и вышел. Почти тут же явилась принимающая сторона: управляющий клиникой Шредер и профессор Вольф. Познакомились, расселись и приступили к ужину. Нам подали запеченную рульку, гороховый суп с ветчиной, колбасную нарезку. Пиво, шнапс, вино по желанию гостей. Немцы налегли на пиво, мы отведали шнапса, Вика и Сережа попросили вина. Глотнув немецкого самогона, Воронов сморщился и поставил на стол извлеченную из портфеля «Столичную». Немцы оживились и придвинули свои рюмки ближе. Знакомая история.

Атмосфера за столом быстро потеплела. Завязалась беседа специалистов. Медики всегда поймут друг друга. Воротившийся с перекура кагэбист в разговор не вмешивался – мрачно пил и ел. Воронов согласовал со Шредером повестку завтрашнего дня, уточнив ряд деталей. До обеда – доклады министра и Терещенко, после – показательные выступления фигуристов. Пардон, целителя.

– Сколько детей вы готовы исцелить, герр Мурашко? – обратился ко мне Шредер.

– Сколько есть? – поинтересовался я.

– Мы приготовили десять пациентов с разной стадией ДЦП, – подключился Вольф. – Их родители дали согласие на участие в эксперименте.

– Среди пациентов есть больные олигофренией?

– Нет, – покрутил головой профессор. – Мы наслышаны, что с такими не работаете.

– Значит, всех и исцелю.

Немцы вытаращились на меня.

– И еще, – подбросил я хворосту в огонь. – У вас есть слепые дети?

– Вы и слепоту лечите? – изумился Вольф.

– Если сохранилось хоть немного зрения. Два-три процента.

Профессор переглянулся с управляющим.

– Поищем, – кивнул Шредер. – Сколько будет, не скажу, предстоит согласовать с родителями, но найдем.

На том и порешили. Управляющий раздал членам делегации конверты с командировочными. В номере мы с Викой посчитали – 150 марок на нос. Небогато, но хоть что-то.

– Завтра у нас напряженный день, – объявил на прощание Шредер. – А вот следующий в вашем распоряжении. Можете осмотреть город, посетить магазины, приобрести сувениры для родных. Или побывать, скажем, в варьете, посмотреть стриптиз, – улыбнулся он, показав вставные зубы.

– Никакого стриптиза, товарищи! – поспешил куратор, едва немцы удались. – Мы же советские люди.

Я едва не расхохотался. В прошлой жизни слышал историю. Группа советских туристов посетила Будапешт. Среди них, естественно, был куратор. Строго наблюдал, чтоб никто из группы не позволил себе лишнего, обличал загнивающий Запад и подпавших под его влияние венгров. На прощание хозяева отвели советских туристов в варьете. Полуголые девочки танцевали канкан. Помешать им куратор не мог, потому мрачно пил. Алкоголь снес ему тормоза. Подбежав к сцене, куратор принялся целовать девочкам ноги и хватать их за всякие места. Еле оттащили. Всю обратную дорогу в СССР ревнитель морали просидел, не поднимая головы…

* * *

Медицинская конференция – это скучно. Калька с партийных собраний в СССР. За столом на сцене – члены советской делегации, представители принимающей стороны, в зале – персонал клиники. Ее лучшие врачи, как сказали нам. Поначалу немцы смотрели на нас с любопытством, но потом заскучали. Было отчего. Воронов вспомнил, что он министр, и посвятил свой доклад успехам советской медицины. Цифры, факты, проценты. Где столько наковырял? Нафига это немцам? Эстафету перенял Терещенко. Рассказал о своей клинике, замечательном персонале, который, не жалея сил… Пациенты все, как мухи, выздоравливают. Об отделении для детей с ДЦП только упомянул. Дескать, есть такое, и добилось выдающихся успехов. А каких именно, расскажет заведующая отделением.

Вика вышла к трибуне третьей.

– Только не вздумай про космические корабли, которые бороздят просторы Большого театра, – шепнул я. – Не уподобляйся своим начальникам, не то все уснут. Только цифры и факты.

Любимая не подвела. Сообщив дату создания отделения, численность персонала, назвала цифру излеченных детей.

– У меня все, – завершила доклад.

– Извините, фрау! – вскочил в зале какой-то растрепанный тип. – Я профессор Хоффман. Правильно ли я расслышал цифру? Три тысячи семьсот сорок восемь исцеленных детей?

– Именно так, гер Хоффман, – подтвердила Вика, выслушав перевод от Сережи.

– И все это за семь месяцев с небольшим? Силою четырех врачей и шести медсестер?

– С нами еще работает целитель, – улыбнулась любимая. – Ему и принадлежит главная заслуга. Я не включила его в число персонала, поскольку Михаил не состоит в штате клиники. Трудится как привлеченный специалист.

– Извините, фрау, но не верю! – заявил встрепанный. – Этого не может быть!

Он победным взором оглядел зал.

– Не спешите с выводами, герр Хофман, – встал я. – Во второй половине дня у вас будет возможность убедиться в правоте слов заведующей отделением. А теперь, дамен унд херрен, отпустите нас на обед. Есть очень хочется.

Я скорчил умильную рожу. Немцы засмеялись и зааплодировали. На обед нас отвезли в ресторан в центре города.

– Заказывайте, что хотите, – предложил сопровождавший нас Шредер. – Все оплатит клиника. Я же вас покидаю. Извините, дела.

Он мотнул головой и удалился. Мы расселись за свободным столиком. Воронов, Терещенко, я, Вика и переводчик Сережа. Куратора с нами в клинике не было – исчез куда-то после завтрака. Вот и хорошо – противно видеть эту кислую рожу. К нам подошел официант – парень лет двадцати с небольшим.

– Здравствуйте, товарищи, – произнес на ломаном русском. – Меня зовут Марко, я югослав и немножко говорю по-русски. Что будете заказывать?

– Какой-нибудь нормальной еды, – попросил я. – Никаких немецких специалитетов, вроде запеченной рульки или горохового супа.

– Понял, – улыбнулся он. – Есть вкусные сосиски с капустой. Натуральные, из свежего фарша. Крем-суп, ржаной хлеб, десерт выберите позже.

– Тащите! – велел я, рассмотрев одобрение в глазах членов делегации.

– Напитки?

– Для начала всем по кружке пива. Далее посмотрим.

Марко кивнул и умчался. Очень скоро вернулся с пивом. И вот тут все случилось. Мы едва омочили губы в пенном напитке, как приперся Слизень. И откуда принесло? Куратор быстро вошел в зал, покрутил головой, разглядел нас и подлетел к столу.

– Товарищ Мурашко! – почему-то обратился ко мне. – Я звонил в посольство. Сообщили, что вы с женой не покидали СССР.

– Но мы здесь, – улыбнулся я.

– Вы выехали нелегально.

– То есть как? – хмыкнул я. – Через колючую проволоку на границе перелезли? Не несите пургу, Вилор Кимович. Лучше выпейте пива – здесь оно отменное.

– Покажите свой паспорт! – протянул он руку.

– На каком основании? – поинтересовался я. – Кто вы, чтоб его требовать? Вот сидит руководитель делегации, – я указал на Воронова. – Между прочим, министр и доктор медицинских наук. Если он попросит меня показать паспорт, я, возможно, соглашусь. Вы же для меня никто.

– Не забывайтесь! – взвизгнул Слизень. – Вы прекрасно знаете, кого я представляю. Паспорт!

– А вот этого не хотел? – я сунул ему в нос кукиш. – Пошел нахрен, шестерка кагэбэшная! Не порти людям аппетит.

– Вы… Ты пожалеешь! – выплюнул он, повернулся и выбежал из зала.

– Суп! – раздалось сбоку.

Я повернул голову. Марко стоял с подносом, уставленным тарелками. Наверняка все слышал.

– Раздавай! – кивнул я. Югослав расставил тарелки, подмигнул мне и скрылся.

– Приятного аппетита, товарищи! – пожелал я.

Обед прошел в полном молчании – Слизень все же испортил людям настроение. Когда все встали, я попытался дать Марко на чай.

– Не! – покрутил он головой. – Все оплачено.

– Даже чаевые?

– Да, – кивнул. – А еще лепо было поглядать, ако вы гнали того педера[12].

Микроавтобус отвез нас в клинику. К показательному выступлению целителя немцы подошли скрупулезно. Перед сценой конференц-зала стояли десять инвалидных колясок с детьми и подростками. Проходя мимо, я привычно просканировал их. Есть пара тяжелых, но с олигофренией не наблюдается. Справимся. Людей в зале заметно прибавилось, что не удивительно.

– Вы готовы, герр Мурашко? – спросил Шредер.

– Да, – кивнул я. – Пусть коляски развернут лицом к залу. Объявите пациентам, что они будут чувствовать холод в затылке. Чтобы не пугались. Это нормально.

Управляющий отдал распоряжение. Подбежавшие служители развернули коляски, и я начал. Рука на затылок пациента… В этом нет нужды, но зачем немцам знать? Жара больше нет, следующий… Я работал привычно, переходя от коляски к коляске. Детки вели себя смирно, ну, так немчики. Наши иногда начинают дергаться и спрашивать. Возле двух тяжелых задержался подольше: загасил сначала жар в коре головного мозга, после в позвоночном столбе.

– У меня все, – объявил, закончив с последним пациентом.

– То есть как? – вскочил в зале тот же встрепанный. Как его? Хоффман? – Неужели дети здоровы? И часа не прошло!

– Можете проверить, – улыбнулся я. – Нервные связи восстановлены, рефлексы в норме. Ходить им пока трудно: мышц почти нет, да и связки не готовы к нагрузкам. Понадобится реабилитация. Проведите ее правильно, и через год дети будут бегать.

– Не верю! – замотал головой профессор.

Я пожал плечами и подошел к ближней коляске. В ней сидел мальчик лет двенадцати.

– Как тебя зовут? – спросил.

– Курт, – ответил он.

– Ты ходишь, Курт?

– Только с мамой, – покрутил он головой. – Она меня держит. Одному не получается.

Значит, мышцы есть, да и связки выдержат.

– А теперь сможешь сам. Встань!

Я протянул ему руки и помог выбраться из коляски.

– Иди! – сказал, отпустив его.

Он сделал осторожный шажок. Покачнулся – и второй. А затем – сразу несколько по направлению к залу. Чуть вихляя, подволакивая ноги, он шел – и довольно уверенно.

– Мама! – восторженно закричал Курт, остановившись, и высматривая кого-то среди публики. – Посмотри! Я могу ходить сам!

Из зала к нему метнулась женщина. Подскочив, обняла и залилась слезами. Эта сцена будто взорвала собрание. Все вскочили с мест и загалдели. К пациентам побежали родители и врачи. Если первые пытались достать детей из колясок, то вторые им препятствовали, что-то объясняя. Воцарился бедлам. Шредер попытался звонить в колокольчик, но его не слышали. Мне это быстро надоело, и я вскочил на сцену.

– Тихо! – рявкнул изо всех сил.

В зале замолчали и уставились на меня.

– Дорогие родители пациентов, – я приложил руку к груди. – Не пытайтесь заставлять детей ходить. Они к этому еще не готовы. Пусть их обследуют доктора клиники и назначат курс реабилитации. Выполняйте указания врачей, и увидите результат. Он будет скоро. Данке.

– Благодарю, герр Мурашко, – подключился управляющий. – Надеюсь, все слышали нашего гостя? Попрошу увезти пациентов.

Указание выполнили, и в зале на короткое время установилась тишина.

– Дамен унд херен! – обратился к присутствующим Шредер. – Герр Мурашко предложил нам показать еще аспект своего дарования. Речь идет о слепоте.

По залу будто пробежал ветерок.

– Наш гость, – продолжил управляющий, – пообещал исцелить детей, у которых сохранилось хотя бы несколько процентов зрения. Мы нашли таких пациентов. Попрошу их ввести.

Отворилась задняя дверь, и в зал вкатили три коляски. Спрашивается, нафига? Можно ведь и за руку. Любят здесь эти агрегаты. Следом за пациентами ввалилось несколько человек с фотоаппаратами и вспышками.

– Это кто? – спросил я Шредера, указав на группу.

– Репортеры, – объяснил он. – Услыхали, что какой-то русский будет творить чудеса, и пожелали присутствовать. А что делать, герр Мурашко? Германия свободная страна, я не в силах запретить.

Ой, темнит немец! А, с другой стороны, почему бы и нет?

– Попрошу репортеров с фотоаппаратами подойти к сцене, – объявил я.

Подчинились.

– После того, как исцелю детей, не бейте их вспышками в лица, – попросил я. – Можно обжечь ярким светом сетчатку глаз ребенка. Договорились?

Репортеры закивали. Надо же, какие послушные!

– Вас можно снимать? – спросил один с седыми волосами.

– Сколько угодно. С детьми будьте осторожны.

Я спрыгнул со сцены и подошел к коляскам. Деткам завязали глаза, это хорошо. Заранее попросил. Что имеем? Два мальчика и одна девочка в возрасте от семи до четырнадцати лет. Нормально. Просканировал – атрофия зрительного нерва у всех. Причины разные, но работать будем.

Я положил руку на глазницу девочки.

– Будет немножко покалывать, но ты терпи, – попросил.

– Гут, – ответила она тихо.

Начали. Работал я не так быстро, как с пациентами с ДЦП – ну, так опыт совсем небольшой. Повозился. Да еще фотографы крутились вокруг, слепя вспышками. Но справился.

– Все, – сказал, обернувшись к залу. – Попрошу задернуть шторы – яркий свет детям сейчас противопоказан. Репортеров прошу снять вспышки с фотоаппаратов.

Удивительно, но все подчинились без звука. Немцы… Я по очереди стащил повязки с глаз детей. Они встали и закрутили головами. Люди в зале начали подниматься с мест.

– Как тебя зовут? – спросил я стоявшую рядом девочку.

– Лотта, – отозвалась она.

– Видишь того дядю? – я указал на надоевшего Хофмана.

– Да, – кивнула она. – У него волосы встрепанные. Ходить непричесанным неприлично, – добавила важно.

Зал взорвался хохотом. Хофман смутился. Воспользовавшись моментом, к детям подбежали родители. Пациенты стали им что-то говорить, тыча во все стороны пальчиками. Матери вытирали слезы. Ко мне подошел седовласый репортер.

– Герр Мурашко, – попросил. – Мы могли бы снять вас вместе с исцеленными детьми?

– Если только без вспышек, – напомнил я.

– Выйдем из здания, – предложил репортер. – Там света достаточно.

Так и поступили. Принять участие в фотосессии захотели многие. Репортеры привычно выстраивали сцены. Руководство клиники и советская делегация застыли на ступеньках перед входом в клинику. Вот Шредер пожимает руку русскому целителю. Персонал клиники окружил гостей из СССР, и они оживленно беседуют. Исцеленные дети с экстрасенсом из Советского Союза. Семилетняя Лотта у меня на руках, мальчики прижались с боков. Благодарные немецкие матери обнимают целителя…

Так и провозились почти до ужина. В этот раз Шредер отвез нас в шикарный ресторан в центре Франкфурта. Кроме него принимающую сторону представляли уже знакомый нам Вольф и… Хофман.

– Наш ведущий специалист в области неврологии, – отрекомендовал его управляющий.

– Рад познакомиться, профессор, – сказал я, пожимая руку встрепанного. Он, к слову, так и не причесался.

– Можете обращаться ко мне запросто, – ответил Хофман. – Считайте, коллеги. Я обследовал исцеленных вами детей. Вы правы: рефлексы восстановились у всех. Пациентов ждет реабилитация, но это не вызывает опасений за их будущее. Как вы это делаете, герр Мурашко?

– Сам не знаю, – пожал плечами. – Господь Бог наградил меня даром, я его использую.

– Вы верите в Бога? – удивился он. – Будучи коммунистом?

– Я не состою и никогда не состоял в коммунистической партии. И не собираюсь в нее вступать.

– Господа! – прервал нашу беседу Шредер. – Прошу всех за стол.

Ужин прошел, что называется, в теплой и дружеской обстановке. Звучали тосты за советско-немецкую дружбы, были шутки и много смеха. Хофмана подкалывали за его вечно встрепанный вид; профессор смеялся вместе со всеми. Было видно, что к шуткам насчет своей внешности привык. Владимир Сергеевич поблагодарил немцев за теплый прием и пригласил в Минск. Те обещали подумать. Я веселился вместе со всеми и ждал. Не зря. Улучив момент, Шредер отвел меня в сторону.

– Как смотрите на то, чтобы поработать в нашей клинике? – задал ожидаемый вопрос.

– А разрешат? У меня нет медицинского диплома.

– Это не ваша забота, – улыбнулся он. – Формальности беру на себя. Как и разрешение для вас с супругой проживать в Германии.

– Данке, – кивнул я. – Осталось уточнить вопрос с оплатой.

– Десять тысяч марок в месяц! – победно объявил он. – Как профессору и доктору наук.

– Не пойдет, герр Шредер, – покрутил я головой.

– Почему? – изумился он.

– Небольшой сеанс арифметики. Я в состоянии исцелить за день не менее двадцати детей. Предположим, работаю двадцать дней в месяц. Итого четыреста пациентов. Делим десять тысяч на четыреста, получаем двадцать пять марок. Двадцать пять марок за исцеление от неизлечимой болезни! Извините, но я не работаю за миску супа.

– Сколько вы хотите? – буркнул он.

– В СССР мне платят пятьсот рублей за пациента. По курсу Государственного банка СССР это тысяча двести пятьдесят марок. А теперь ответьте: почему немец должен платить мне в пятьдесят раз меньше? И какой смысл мне соглашаться на такие условия?

Он закашлялся.

– Вы хотите получать больше звезд Бундеслиги, – произнес с осуждением.

– Ну, так в чем вопрос? – лучезарно улыбнулся я. – Пригласите футболистов исцелять детей. Вместе порадуемся. Извините, но пора за стол. Коллеги заждались.

– Погодите, герр Мурашко! – ухватил он меня за рукав. – Я подумаю над вашими условиями. Кое-что придется согласовать. Вы ведь не уезжаете завтра?

– Нет, – успокоил я. – Но через день планировал отправиться в Берлин. У меня приглашение из клиники «Шарите».

– Эти осси[13] не заплатят больше, – замахал он руками. – У них нет денег. Не спешите уезжать, герр Мурашко, мы договоримся.

– Буду ждать, – кивнул я.

– Получили от немцев предложение? – спросил Воронов, когда мы вернулись за стол.

– Да, – ответил я. – Все, как обещал. Они берут на себя формальности по нашему пребыванию здесь. Осталось уточнить вопрос оплаты, но, думаю, договоримся. Все будет тихо.

– Хорошо бы так! – вздохнул он.

– Не волнуйтесь, Владимир Сергеевич! – улыбнулся я.

Рано радовался…

Глава 4

Проснулся я от чувства тревоги. Разлепив глаза, полежал чуток, размышляя, что не так? И понял. В коридоре перед дверью в номер наблюдалось три ауры. Одну узнал сразу – Слизень, остальные незнакомы. Я вскочил и прошлепал босыми ногами к двери. Ауры стали ярче и четче. Они обрисовали тела незнакомцев. У одного в районе поясницы темнело пятно в форме пистолета. Твою мать!

Я метнулся в комнату и включил настольную лампу. Схватил трубку телефона и набрал номер портье.

– Это Мурашко из номера пятьдесят три, – сказал, когда тот откликнулся. – В коридоре за дверями моего номера наблюдаю трех грабителей. Один из них вооружен пистолетом. Похоже, замышляют недоброе. Прошу вызвать полицию.

– Вы уверены? – растерялся он. – В том, что это грабители?

– У вас в гостинице постояльцы часто ходят с огнестрельным оружием? Звоните! Не то буду жаловаться.

Положив трубку, я метнулся обратно к двери. Не благая троица тем временем завершила совещание и подошла ближе. Один из незнакомцев достал что-то из кармана, похоже связку ключей и начал ковыряться в замочной скважине. Черт! Засова нет, не запрешься. Со внутренней стороны на замке лишь ручка, помогающая открыть дверь изнутри. Защелкивается замок автоматически. Если ключ или отмычка… Что делать? Нет, могу устроить злыдням за дверью по инфаркту с инсультом в придачу. Только вот нельзя. Сопоставить факты и прийти к выводу – как два пальца об асфальт. Кто в номере живет? Экстрасенс. Почему умерли нежеланные гости под его дверью? Дальше объяснять? В следующий раз КГБ (ребята явно оттуда) будут действовать иначе. Например, пригласят снайпера… Да и немцы не обрадуются появлению уникума на своей земле. Вот же гадство! За что не схватишься, того и не применить.

Замок щелкнул. Незнакомец в коридоре спрятал ключи в карман и нажал на ручку. Я навалился плечом на дверь. Он подергал за ручку, толкнул – не поддалось.

– Кто-то удерживает дверь, – сказал подельникам.

– Это он! – подскочил Слизень. – Больше некому. Навались!

Он уперся плечом в полотно двери. Присоединился и третий кагэбист. Я мужчина не слабый, но тягаться с троими… Постепенно, сантиметр за сантиметром, дверь стала приоткрываться. Глаза мои адаптировались к полумраку, так что наблюдал это отчетливо. Черт! Где же кавалерия! Или портье в полицию не звонил? Внезапно в щель между косяком и дверным полотном просунулась рука, и я разглядел в ней небольшой продолговатый предмет. Баллончик с газом? Ну, нах! Перехватил руку левой и силой впечатал ее в косяк. В коридоре вскрикнули, пальцы гада разжались. Подхватив баллончик, я развернул его разбрызгивателем к коридору и нажал на кнопку. Белесая струя с шипением вылетела из емкости и скрылась в щели между дверью и косяком. Пара секунд – и баллончик пуст. Я зашвырнул его обратно в коридор.

Давление на дверь ослабло. Я впечатал ее в косяк. Щелкнул замок. Что там за дверью? Весело – три фигуры бестолково метались в коридоре. Ну, так газ. Интересно, перечный или слезоточивый? Как-то раз, еще в той жизни, кто-то небогатый на мозги распылил баллончик с газом в магазине. Вроде, что-то с кем-то не поделил. Через несколько секунд зал опустел. Я вылетел на улицу во мгновение ока вместе с толпой покупателей. Непередаваемые были ощущения…

Один из ночных гостей метнулся к торцу коридора и распахнул окно. Есть там такое. К нему тут же подтянулись остальные. Несколько минут они стояли там, жадно дыша и вытирая глаза носовыми платками. Не понравилось? Ну, так валите нахер!

Валить они не захотели. Продышавшись, отправились обратно. Упрямые, суки! Ну, что делать? Второй акт Марлезонского балета? Завалить одного? Остальные точно уберутся. Нет, не выход. Но внезапно все изменилось. Один из нападавших достал из кармана какой-то предмет и поднес к уху. Выслушав, сказал что-то остальным, сделав жест рукой. Все трое развернулись и побежали к лестнице. Перед ней на короткое время остановились и стали выгружать карманы. Ага, там же урна стоит. Избавившись от компромата, троица побежала вниз. Я с облегчением вздохнул: кажется, кавалерия появилась.

Не ошибся: через пару минут коридор заполнили фигуры с незнакомыми аурами. Одна из них подошла к двери номера и постучала. Я открыл дверь.

– Герр Мурашко? – передо мной стоял полицейский в боевом облачении: каска, бронежилет, пистолет в оперативной кобуре на поясе. На синем погоне одна серебряная звездочка.

– Я, герр офицер.

– Полицайкомиссар[14] Вебер, – представился он. – Это вы просили вызвать полицию?

– Да, герр комиссар. В мой номер ломились агенты КГБ. Собирались похитить меня с женой.

– Чем подтвердите ваши слова? – поднял он бровь.

– Смотрите! – я указал на валявшийся у дверей баллончик. – Для начала они пытались распылить в номер газ. Мне удалось выхватить баллончик и распылить в них. Они отдышались у окна, и вернулись. Но потом им, видимо, сообщили по рации о вашем приезде, и они убежали. Перед этим избавились от улик. Идемте, покажу.

Как был – в трусах и босой, я отвел их к урне. Вебер заглянул в нее и присвистнул. Ну, так было от чего – через его плечо я рассмотрел содержимое мусорки. В урне лежали пистолет, портативная рация, небольшая дубинка и связка отмычек.

– Жаль, что им удалось убежать, – вздохнул я.

– Нет, – покрутил головой Вебер. – На подъезде к отелю мы остановили микроавтобус, который как раз отъезжал. Внутри оказалось четверо мужчин с советскими паспортами. Мы их временно задержали. Вы сумеете опознать нападавших?

– Да, герр комиссар.

– Тогда одевайтесь и спускайтесь в холл. Мы будем там. Я дам вам в сопровождение полицейского. Он подождет за дверью в коридоре.

Я вернулся в номер. Странно, но кутерьма не разбудила Вику. Она спала, завернувшись в одеяло. Я быстро оделся и вышел, не забыв прихватить ключ от номера. Полицейский сопроводил меня в холл отеля. Там наблюдалась интересная картина. На диванчике и в креслах сидели трое незнакомых мужчин и Слизень. По бокам стояли полицейские с автоматами. Перед ними, заложив руки за спину, выхаживал Вебер.

– А, герр Мурашко! – обрадовался он моему появлению. – Посмотрите на этих господ, – он указал на задержанных. – Знаете ли вы кого-нибудь из них?

– Это член нашей делегации Слизень, – указал я на куратора. – Приставлен КГБ наблюдать за нами. Сегодня… вернее, вчера в ресторане в обеденное время он угрожал мне и пытался отобрать паспорт.

– Кто это может подтвердить? – заинтересовался полицайкомиссар.

На мгновение я завис. Вовлекать своих в это дело не хотелось. Да и побоятся свидетельствовать.

– Официант. Он как раз подошел к столу с подносом. Его зовут Марко, он югослав.

– Сволочь! – прошипел куратор. – Предатель.

– Молчи, сука кагэбэшая! – рявкнул я. – Вы собирались травить газом мою беременную жену. Так что посиди в тюрьме.

– Что он говорит? – спросил Вебер.

– Называет меня предателем.

– Что ответили?

– Пожелал приятно провести время в немецкой тюрьме.

Губы полицайкомиссара тронула легкая улыбка.

– Остальные? – указал на задержанных.

– Этого не знаю, – ткнул пальцем в крайнего слева. – А вот эти двое ломились в мой номер. Тот, что справа, пытался распылить газ, а у этого за поясом имелся пистолет.

– Протестую! – поднял руку бывший обладатель пистолета. – Этот господин врет. Мы его не знаем. Он не мог видеть нас за закрытой дверью, тем более, разглядеть какой-то пистолет. Ваши люди обыскали нас. У нас нет оружия. Мы советские граждане, прибывшие, чтобы сопроводить в аэропорт соотечественника по его просьбе, – он указал на Слизеня. – Ему срочно потребовалось вылететь домой по семейным обстоятельствам. Мы требуем немедленно нас освободить!

По-немецки кагэбэшник говорил уверенно.

– Вот как? – улыбнулся Вебер. – Вы не знаете этого человека, – он указал на меня, – тем не менее, прекрасно осведомлены, в каком номере он живет. Как иначе разглядели, что дверь в него закрыта? Что вы делали на том этаже? Ведь герр Слизень живет ниже. И еще. Я впервые вижу, чтобы человек отправлялся в аэропорт без вещей и верхней одежды. Как бы не спешил, это невозможно.

Ай, да комиссар! Мигом разглядел. Все задержанные в куртках, а вот Слизень – в пиджаке. Значит, собирался меня сдать, а затем, как ни в чем не бывало, вернуться к себе в номер. Сука…

– Что касается оружия, то мы кое-что нашли в урне на этаже, где живет герр Мурашко. Наши криминалисты изучат находки. И молите бога, чтоб на них не обнаружили ваших отпечатков пальцев. Опознание завершено. Всех четверых задерживаю до выяснения обстоятельств дела. Надеть им наручники!

– Не имеете права! – запротестовал бывший обладатель пистолета. – Мы сотрудники советского посольства.

– У вас нет дипломатических паспортов и, следовательно, иммунитета. Советское посольство мы уведомим в установленном порядке. Увести!

Полицейские окружили кагэбистов и под конвоем вывели из холла. Вебер подошел ко мне.

– Вы не собираетесь покидать Германию в ближайшее время, герр Мурашко?

– Нет, герр полицайкомиссар. Как вы поняли, дома мне не рады.

– Из отеля тоже не съезжайте, – попросил он. – Если нет денег, проживание оплатит комиссариат.

– Понял, – подтвердил я.

– Кстати, как вы разглядели этих людей? – спросил он. – За закрытой дверью? Да еще пистолет.

– Выглянул на короткое время. Услыхал шум в коридоре и открыл. Разглядел Слизеня, все понял и захлопнул дверь. Остальное вы знаете.

– Может быть, – произнес он задумчиво. – Хотя там вообще-то темновато. У вас отменное зрение, герр Мурашко!

– Не жалуюсь, – подтвердил я.

– Гуте нахт![15] – кивнул он и вышел.

Проводив его взглядом, я зевнул и отправился к портье. Тот, как ни в чем не бывало, торчал за своей стойкой.

– Благодарю, что вызвали полицию, герр…

– Мюллер, – подсказал он. – Не стоит благодарности, герр Мурашко. Это мой долг.

Он принял напыщенный вид.

– Эти люди не вызвали у вас подозрения, когда проходили через холл? – спросил я.

– Нет, герр Мурашко, – покрутил он головой. – Я не видел их здесь. Полицайкомиссар уже спрашивал. Полагаю, они вошли в отель через служебный вход. В это время он обычно заперт, но их кто-то впустил.

Даже знаю кто. Через тот же ход вытащили бы и нас с Викой. Хорошо, что проснулся своевременно. Слизень – сука! Надо было все же организовать ему инфаркт.

– Разбудите меня на завтрак, – попросил портье…

* * *

Перед завтраком я рассказал Вике о происшествии. Выдал версию-лайт. Дескать, ломились в номер, но набежала полиция, вызванная портье, и повязала негодяев. Вика поохала, но мигом успокоилась. Замечаю я в последнее время такое за любимой. Безоговорочно верит в мою счастливую звезду. Ее Миша может все. От смертельной болезни исцелить, КГБ раком поставить. Если бы… По краешку прошли.

После завтрака я навестил Воронова, попросил позвать Терещенко и рассказал историю им. Выслушали меня с угрюмыми лицами.

– Ну, и что теперь? – спросил министр.

– Вам не будет ничего, – успокоил я. – Спали, ничего не слышали. Это моя личная война, Владимир Сергеевич. Так что оправляетесь в город, посещайте магазины, покупайте подарки родным. Кстати, возьмите, – я достал из кармана конверты с командировочными от Шредера. Мы с Викой их не тронули. – Пригодятся. У меня здесь будет работа и зарплата.

Воронов с Терещенко помялись, но конверты взяли. Вот и правильно.

– Жаль расставаться, Михаил Иванович, – вздохнул Терещенко. – Когда теперь свидимся?

– Еще в этом году, – успокоил я.

– Не боитесь КГБ? – удивился он.

– Им будет не до того.

Он внимательно посмотрел на меня, но задавать вопросы не стал. На том и расстались. Я вернулся к себе в номер. Собирался выгулять любимую по Франкфурту, но позвонил портье – за мной приехал полицейский. Я оделся и спустился вниз. Полицейская машина отвезла меня в комиссариат. Там меня без проволочек провели к чиновнику в гражданском костюме. Он представился гаупткомиссаром Бахом. Немолод, полноват, с отвисшими брылями щек.

Для начала Бах попросил мой паспорт. Я вручил его с замиранием сердца. Вот сейчас листнет и увидит, что не въезжал по нему в Германию. Бах, однако, листать не стал. Открыл на нужной странице, сверил фотографию с оригиналом и вернул. После чего подробно расспросил о ночном происшествии. Его молодой помощник в это время лихо стрекотал на электрической пишущей машинке, составляя протокол. По завершению допроса мне дали его на подпись.

– Хорошо, что владеете немецким языком, – заметил Бах. – Переводчика с русского отыскать непросто. И представителя советского посольства не потребовали.

– У меня теперь там нет друзей, – вздохнул я.

– Понимаю, – кивнул он. – Первый такой случай в моей практике. Агенты КГБ попытались похитить соотечественника! Чем вы их так разозлили? Диссидент?

– Целитель, герр Бах.

– Знаю, – сказал он. – Читал в утренних газетах. Журналисты называют вас волшебником. Дескать, слепые прозревают, парализованные ходят. Но одно другому не мешает.

– Не в моем случае, герр Бах. Я не собирался просить политического убежища в Германии. Просто в КГБ хотели, чтоб работал на них – исцелял иностранцев за большие деньги. А они бы клали их в свои карманы. Люди, приказавшие меня похитить, не патриоты. Жулики.

– Погодите! – заинтересовался он. Открыл ящик стола и извлек из него газету. – Вот! – протянул мне. – Объявление на четвертой странице. Прочтите. Очень необычное, потому заинтересовало.

Я взял газету и развернул, мельком заметив, что она сегодняшняя. Нашел рекламное объявление на указанной странице. Большое, в красивой рамке, да еще с изображением возложенных на человеческую голову рук.

«Целитель из СССР излечит вас от тяжелых болезней, – гласило объявление, – включая те, перед которыми бессильна современная медицина. Тысячи официально подтвержденных случаев, быстрый результат. Подробности и предварительная запись по телефону». Далее следовали цифры номера. На миг я похолодел. До сих пор считал, что попытка похищения – месть Слизня, который наплел про меня гадостей посольским. Ошибся. Оказалось, четкая и продуманная операция. Даже публикация объявления в номере с рассказом о моих успехах в Германии не случайность. У них все бы вышло, если б не проснулся. Привезли бы нас, как миленьких, в Москву, где поставили перед фактом. Или исцеляй, или десять лет колонии за измену Родине. В том числе беременной Вике. Мрази! Ненавижу!

– Что скажете? – спросил Бах.

– Это афера КГБ.

– Вы уверены?

– Абсолютно. В СССР нет целителя с такими же способностями. Официально они подтверждены только у меня. Я один могу говорить о тысячах исцеленных и подтвердить это документально.

– Ясно, – он забарабанил пальцами по столу. – Вы готовы повторить сказанное перед прессой?

– Для чего?

– Чтоб не дать совершиться преступлению. Тяжело больной человек готов на многое. Мой долг – остановить мошенничество. Одновременно это защитит вас.

– От кого?

– КГБ. Неприятно говорить вам, герр Мурашко, но задержанных вчера в отеле придется отпустить. Дело не имеет судебной перспективы – нет улик. Только ваше заявление и показания официанта ресторана. Только этого мало.

– А как же пистолет, рация, дубинка? – удивился я. – Баллончик с газом, наконец?

– На них не нашли отпечатков пальцев задержанных. Видимо, успели стереть. Да и пистолет не настоящий – искусно выполненный муляж. Это не оружие. Судья, разумеется, все поймет, но решение вынесет в пользу обвиняемых. Он обязан соблюдать закон. Но пока дело не пошло в суд, вы вправе говорить, что угодно, – он хитро посмотрел на меня. – Я не первый год служу в полиции, герр Мурашко, и хорошо знаю, что спецслужбы опасаются огласки. Поднятый прессой шум заставит КГБ отступиться. Тем более, тут особый случай. Вы не перебежчик и не диссидент. У СССР нет и не может быть к вам официальных претензий.

Вообще-то есть, но об этом лучше промолчать.

– Согласен, – кивнул я. – Когда?

– Идемте, что-то покажу, – предложил он, поманив меня рукой.

Я встал и по его примеру подошел к окну. Бах отодвинул штору. Окна его кабинета выходили на улицу, и я разглядел перед входом в комиссариат толпу репортеров с фотоаппаратами и видеокамерами.

– Дежурят здесь с утра, – пояснил Бах. – Вы не видели их, потому что въехали во двор через служебные ворота. У репортеров свои источники информации, о задержании русских они знают. Пока без подробностей, но разнюхают. Вам все равно придется иметь с ними дело, так что лучше не затягивать.

– Выйдем к ним?

– Зачем? – пожал он плечами. – Пригласим в конференц-зал. Сейчас поручу помощнику это сделать. Вы готовы, герр Мурашко?

– Готов, – буркнул я…

Наше появление в конференц-зале репортеры встретили морем вспышек. Подлетели, преградив дорогу, операторы с камерами.

– Господа! – поднял руку Бах. – Разрешите нам пройти. Обещаю, что ответим на вопросы.

Репортеры расступились. Мы с комиссаром заняли места за столом, сев лицом к залу.

– Итак, – начал Бах. – Сегодня ночью, а точнее – в час тридцать семь в комиссариат поступил звонок из отеля «Адмирал». Портье передал просьбу одного из постояльцев. Мол, к нему в номер рвутся неизвестные вооруженные люди. Выехавшей по вызову группой полиции у отеля был задержан микроавтобус – он только что отъехал. В салоне обнаружили четырех советских граждан. Трое из них являются сотрудниками посольства СССР в Германии, не имеющими дипломатического статуса, четвертый – член советской делегации, прибывшей во Франкфурт по приглашению клиники Гете. Просивший помощи постоялец гостиницы, тоже гражданин СССР и член названной делегации герр Мурашко – вот он, рядом со мной, – пояснил, что трое из задержанных пытались проникнуть к нему в номер, применяя отмычки и баллончик со слезоточивым газом. Ему удалось сдержать первый напор, а потом прибыла полиция. Она же обнаружила в урне у лестницы на этаже, где расположен номер Мурашко, связку отмычек, рацию, дубинку и предмет, похожий на пистолет.

Последние слова комиссара потонули в возмущенном гуле.

– Тихо, господа! – поднял руку Бах. – Я еще не закончил. На полу у номера герра Мурашко найден использованный баллончик со слезоточивым газом. На основании этих фактов командир специальной группы принял решение задержать граждан СССР и доставить их для разбирательства в комиссариат. В настоящее время идет изучение обстоятельств дела. Это все, что я могу пока сказать. А теперь слово герру Мурашко.

Журналистам я выдал полную версию происшедшего, включая приезд в Минск подлеца Родина и разговор с ним. Умолчал только о предупреждении о предстоящем аресте. Зачем подводить хороших людей? Мы с Викой просто вылетели днем раньше, чем нарушили планы КГБ. Но контора попыталась отыграться в Германии. Об объявлении в немецкой газете тоже сказал, продемонстрировав его и снабдив соответствующим комментарием. Слушали меня с вниманием. Журналисты строчили в блокнотах, фоторепортеры щелкали затворами камер, операторы телевидения жужжали своими.

– Теперь можете задавать вопросы, – предложил я, завершив рассказ.

– Герр Мурашко! – вскочил тип в переднем ряду. – Гюнтер Генкель, газета «Бильд»[16]. – Вы будете просить политическое убежище в Германии?

– Нет.

– Почему? – удивился он.

– У меня нет политических разногласий с СССР. Я не диссидент и не перебежчик. Самоуправство отдельных чинов КГБ – я уверен, что это была частная инициатива, не может заслонить то хорошее, что есть в моей стране. Бесплатное образование и здравоохранение, отсутствие безработицы, к примеру. Сейчас СССР переживает не лучшие времена, налицо политический кризис и проблемы в экономике, но я верю, что мы справимся. С моим делом тоже разберутся.

– Вы наивный человек, – покачал головой Генкель и сел.

– Петер Клоц, «Франкфуртер Альгемайне Цейтунг»[17], - встал следующий журналист. – Что собираетесь делать дальше, герр Мурашко?

– Я получил приглашение клиники Гете поработать у них. Если будет разрешение официальных властей, почему бы и нет? Понадобится вид на жительство в Германии. Получу – займусь исцелением немецких детей. Нет – перееду в другую страну.

Пусть не думают, что я тут на коленях стою.

– Говорят, вы просите за свои услуги большие деньги, – не замедлил немец. – Больше, чем получает профессор медицины.

Ясно, кто напел.

– Вы были вчера в клинике, где я демонстрировал свои возможности?

– Нет, – покачал он головой. – Читал в газетах.

– Очень жаль, герр Клоц. Вчера в присутствии большого числа медиков и журналистов я исцелил тринадцать детей. Не хочу говорить плохо о немецких врачах, но они не смогли им помочь. Я же справился менее, чем за два часа. Уникальный специалист должен соответствующе зарабатывать. Вы вот платите большие деньги звездам Бундеслиги, большинство населения Германии считают это нормальным. Неужели футболист лучше целителя? Или в перерывах между матчами он лечит безнадежно больных? Теперь о моем гонораре. Не стану приводить конкретных цифр, но управляющему клиникой я назвал сумму, какую получал от родителей детей в СССР. Неужели немцы беднее?

– Извините, герр Мурашко! – вскочил репортер «Бильда». – Вы заявили, что в СССР бесплатное здравоохранение. Как понимать последние слова?

– Все просто, герр Генкель, – улыбнулся я. – Здравоохранение в СССР, действительно, бесплатное. Но поскольку я не врач и не состою в штате клиники, то и не получаю денег от государства. Мне платят родители исцеленных детей. Необходимость этого понимают даже коммунисты.

Журналисты заулыбались.

– Скажу больше. В СССР я официальный миллионер.

По конференц-залу пронесся удивленный гул.

– Именно так, господа. Мне принадлежит кооператив, на счет которого поступает плата от родителей. Мы, в свою очередь, перечисляем государству установленный им налог. Содержим сотрудников, доплачиваем сотрудничающим с нами врачам и медицинским сестрам. Помогаем детским домам. Есть еще аспект. Дети-инвалиды – это немалая нагрузка для бюджета страны. Им выплачивают пособия. Повзрослев, они остаются инвалидами, и начинают получать пенсии. Обычно пожизненно. А теперь представьте, что их исцелили, и необходимость в выплатах отпала. Это уже огромная экономия. Но не вся. Повзрослев, бывшие инвалиды получают специальность и начинают работать. Они платят налоги и страховые взносы. Сплошная выгода государству! В СССР это прекрасно понимают, и мне странно слышать, что такая рационально мыслящая нация, как немцы, задают по этому поводу вопросы.

– Вы нас плохо знаете, герр Мурашко, – покачал головой журналист «Франкфуртер Альгемайне». – Мы романтичны и не всегда умеем считать деньги. Но соглашусь с вами. Исцеленный инвалид – это замечательно. В первую очередь – для него самого.

Пресс-конференция не затянулась. Получив информацию, журналисты стали подниматься с мест. Нужно выдать сенсацию раньше конкурентов. Это вам не в СССР. Та же полицейская машина отвезла меня в отель, я даже успел на обед. Мы с Викой погуляли по городу, а затем сели смотреть телевизор. Сюжет с пресс-конференции уже крутили в новостных выпусках. Я полюбовался на себя, красивого, перевел Вике свои ответы и комментарии журналистов.

– Теперь ты в Германии знаменитость, – заключила она.

И не только здесь. Представляю, как смотрят эти выпуски в советском посольстве. И какими словами меня костерят… Кому-то сильно не поздоровится.

Новостные выпуски дали и другой эффект. В номере зазвонил телефон. Я снял трубку – Шредер.

– Добрый день, герр Мурашко, – заспешил он. – У меня вопрос: вы никуда не уезжаете?

– Нет, пока, – ответил я.

– Предлагаю встретиться через час в ресторане отеля. У меня к вам деловое предложение. Полагаю, вам понравится. Заодно и поужинаем.

Так и сделали. Перед этим мы с Викой проводили уезжавших в аэропорт Воронова и Терещенко. На прощание обнялись. Переводчик Сережа к нам не подошел: наверное, видел новостные выпуски. Телевизор в номере у него есть. Зассал мидовский выкормыш… Подоспевший Шредер пожал руки членам делегации и потащил нас с Викой в ресторан.

– Руководство клиники согласилось на ваши условия, – сообщил, едва мы разместились за столом. – Тысяча двести пятьдесят марок за пациента. Решение предварительное, завтра оформим официально. Пока же я взял на себя смелость выписать чек за уже исцеленных детей.

Он положил передо мной цветную бумажку. Я взял ее. Чек на предъявителя. Сумма – 16250 марок. А неплохо день завершается!

– У вас пока нет счета в банке, – объяснил Шредер. – Его следует открыть. Тогда мы сможем перечислять деньги напрямую.

– Меня устроит такая форма оплаты, – сказал я, сунув чек в карман.

Счет, разумеется, открою, только не на имя Мурашко. Если кто забыл, я еще Родригес. Не доверяю Шредеру. Для начала пытался меня обжулить, затем слил информацию журналисту. Мутный тип.

– Как пожелаете, – пожал плечами управляющий. – Отношения между нами оформим контрактом. Подпишем его завтра.

– Хорошо, – кивнул я. – Но предварительно прочту.

– Пожалуйста, герр Мурашко, – согласился он. – Там нет ничего необычного. Права и обязанности сторон. Мы заключаем такие с врачами. И еще. Предлагаю перебраться из гостиницы в апартаменты при клинике. Вам так будет удобнее и дешевле. Тысяча марок в месяц. Дом расположен рядом с клиникой. Две просторных комнаты, кухня, лоджия. Все необходимое для жизни есть. Убирает горничная. Питание можно заказать в столовой.

Заодно целитель будет под присмотром. Плюс денежка на счет клиники. Сомневаюсь, что перед этим домом очередь стоит. Цена кусается. Гостиничный номер за 60 марок в сутки дорого, конечно, но снять квартиру во Франкфурте можно за 500 марок. Причем, не в турецком квартале – я интересовался. С другой стороны – экономия на транспорте. Он во Франкфурте недешевый, это вам не в СССР.

Я перевел Вике предложение управляющего.

– Соглашайся, Миша! – обрадовалась жена. – Хоть еды нормальной приготовлю – надоели эти сосиски с капустой. Деньги у нас тобой теперь есть.

– Жена говорит, что предварительно хочет посмотреть апартаменты, – перевел я Шредеру.

– Натюрлих! – согласился он. – Завтра в девять пришлю за вами автомобиль.

– В десять, – уточнил я. – Утром хочу зайти в банк и обналичить чек. Заодно уточнить насчет счета.

– Гут, – кивнул Шредер. – Только я рассчитывал, что завтра приступите к работе.

– Натюрлих, – вернул я его же словечко. – Вы видели меня в деле. Если даже начну в полдень, к вечеру исцелю два десятка пациентов.

– Больше можете? – заинтересовался он.

– Если такие, как вчера, то вполне, но зависит от степени поражения органов.

– Благодарю, герр Мурашко! – он горячо потряс мне руку. – Договорились! А сейчас позвольте угостить вас ужином. Выбирайте, что хотите!

Было бы из чего выбирать…

Глава 5

В Белоруссию Горбачев летел с легким сердцем[18]. Едва ли не единственная республика СССР, где он может встретить сердечный прием. После штурма Вильнюсского телецентра[19] в Прибалтику лучше не соваться, Кавказ пылает, даже в Украину ехать тревожно. Один из секретарей ЦК КПУ[20] заявил генсеку в телефонном разговоре, что против него возбудят уголовное дело[21]. Совсем обнаглели! Куда катится страна? Генсеку хотелось, чтобы его, как и прежде, встречали с горящими глазами и улыбками. Он привык зажигать сердца. В Белоруссии так и будет. Никто из руководства республики не заикается насчет независимости. Народ честный, работящий, партии верит. Приезжать сюда – удовольствие.

Поначалу все шло, как рассчитывал Горбачев. Сопровождавший генсека Председатель Верховного Совета БССР предложил посетить заседание парламента. Горбачев согласился, но с большой речью выступать не стал. Поприветствовал депутатов и предложил собраться вечером в большом зале Академии наук, где намечен обстоятельный разговор. Ему долго и горячо хлопали. Из парламента генсек поехал на тракторный завод. Общение с трудовыми коллективами, простыми людьми стало его коронкой. До него так не ходили в народ. Видя перед собой руководителя государства, люди проникались, слушали, затаив дыхание, а потом благодарили за разговор. Горбачев это любил.

Встреча на тракторном задалась. Рабочие внимали, улыбались и кивали головами в ответ на горячие сентенции генсека. Горбачев собирался прощаться, как внезапно вперед протиснулась женщина в спецовке.

– Михаил Сергеевич, – обратилась к гостю. – У меня к вам просьба. Разрешите?

– Говорите, – улыбнулся Горбачев.

К таким обращениям он привык. Сейчас скажет о какой-нибудь беде: отсутствии жилья, невысокой зарплате, проблемах с руководством предприятия, наконец. Он, конечно, даст указание исправить. Сюжет покажут по телевидению, что поднимет его авторитет еще выше. Люди любят, когда им помогают первые лица государства.

Только женщина удивила.

– Уймите, наконец, ваше КГБ! – заявила сердито.

– А что с ним не так? – изумился Горбачев.

– Нашего целителя Мурашко за границу выкинули. Человек трудился, не жалея себя, скольким деткам здоровье вернул! У меня сына спас. Врачи только руками разводили: лимфогранулематоз, помочь не в состоянии. Михаил Иванович взялся и исцелил. Здоров мой Дениска, – под напором чувств женщина всхлипнула.

– Погодите! – Горбачев все не мог понять. – Я, конечно, рад за вас и вашего сына. Но причем тут КГБ?

– Так они хотели, чтоб Мурашко иностранцев исцелял, – объяснила женщина. – А они с них деньги брали и себе в карманы клали. Угрожали человеку. Вот он плюнул и уехал.

– Да не может быть! – не поверил Горбачев.

– Как не может? – возразила собеседница. – Михаил Иванович сам об этом рассказал, да еще фамилию того, кто грозился, вспомнил. Подполковник КГБ Родин. Лично слышала по «Немецкой волне».

– То не наш, – поспешил с объяснением Дементей. – Ваш, московский. Мы Михаила Ивановича в обиду не давали. Все условия ему создали. Золотое сердце! Скольких деток исцелил! Нет же, выпихнули из страны. В Германии он теперь. Но и там ведет себя, как советский человек. Политическое убежище просить отказался, заявив, что патриот и вернется в СССР. Вы уж в самом деле, Михаил Сергеевич! Окоротите этих наглецов.

– Надоели! – крикнул кто-то из толпы. – Везде лазят и вынюхивают.

– Лучше бы продукты поискали! – поддержал его другой. – В магазинах – шаром покати.

– А цены, цены-то какие! – заволновалась стоявшая справа женщина. – Никакой зарплаты не хватает. Как детей кормить?

Люди зашумели, загомонили. Горбачев понял, что время уходить. Сейчас плотина рухнет, и волна недовольства его затопит.

– Разберусь, товарищи! – пообещал громко. – Непременно. До свидания!

В машину он сел в скверном настроении. Ожидавший быть приятным разговор едва не перерос в скандал. По телевидению этого, конечно, не покажут, но слух пойдет. Если уж в Белоруссии генсек станет нежеланным гостем… Странная история с этим целителем. Это чья-то дурость или подкоп под него, Горбачева? Кто-то в КГБ играет против руководителя страны? Плохо, если так. Как никто другой, Горбачев знал, чем это кончается[22].

Он снял трубку телефона и прямо из машины позвонил Председателю КГБ.

– Здравствуй, Владимир Александрович! – поприветствовал он Крючкова. – У меня вопрос. Что ты знаешь о целителе Мурашко?

– В первый раз слышу, – отозвался председатель КГБ.

– А вот в Минске его хорошо знают. Тысячи детей исцелил. Но твои орлы взяли его в оборот: хотели, чтобы с иностранцами работал, а они брали с тех деньги и себе в карманы клали. Так, по крайней мере, люди говорят. Целитель плюнул и сбежал за границу. Хрен бы с ним, но народ недоволен, возмущение высказывает. Ты уж, разберись, Владимир Александрович, кто там у тебя такой прыткий. Накажи примерно. Нам волнений только в Минске не хватало.

– Понял, Михаил Сергеевич! – построжевшим голосом ответил Крючков. – Немедленно займусь.

– Доложи, как справишься! – буркнул Горбачев и повесил трубку.

* * *

Чувство, владевшее Родиным, можно было определить одним словом – бешенство. Операция, представлявшаяся легкой и простой, провалилась с треском. Да еще вызвала скандал за рубежом. И теперь волны этого срама докатились до Москвы.

Человеком Родин был неглупым. Дураки не выбиваются в генерал-лейтенанты КГБ. Он сумел. По ступенькам служебной лестницы поднимался медленно, но уверенно. Сантиментами не страдал. Если путь наверх предстояло расчистить, делал это, не задумываясь. И плевать на тех, кто мешает. Даже если помехой был друг или начальник, некогда помогавший молодому оперативнику освоиться в Первом главном управлении. На такие мелочи Родин не обращал внимания. Он хотел стать генералом, и добился своего.

Чем выше пост в иерархии КГБ, тем больше знаешь. Став заместителем начальника ПГУ, Родин получил доступ к обширной информации. И ее анализ показал, что страна катится в пропасть. Пылающий Кавказ, ледяная решимость прибалтов, националисты во власти в Украине – это и многое другое убедительно говорило: СССР ждет смута, и не меньшая, чем в 1917-м году. Дело может кончиться гражданской войной. Предотвратить ее Родин не мог, а участвовать не хотел. Выход был. Генерал хорошо знал историю русской эмиграции – КГБ с ней работал. Умные люди покинули Россию до Гражданской войны. Те, у кого были деньги, хорошо устроились во Франции и в Америке. Да и бедные не прогадали – заняли места, освобожденные сгоревшими в войне аборигенами. Когда из России хлынул основной поток мигрантов, теплых местечек за границей не осталось. Офицеры шли рабочими на заводы, но не всех брали. Швейцар или вышибала в ресторане считались престижной должностью.

В швейцары генералу не хотелось. Он мечтал провести остаток дней в окружении детей и внуков, на вилле какого-нибудь курортного побережья. Но для этого требовались деньги, и много. Перебежчиком и предателем генерал становиться не желал. Не по моральным или идейным убеждениям – их у Родина не имелось. Невыгодно. Предатель на содержании иностранного государства – существо жалкое. Типовой домик, небольшая пенсия, строгие запреты на свободу передвижения. Могут и убить, если заерепенишься – иностранные разведки сантиментами не страдают. Они и своих не больно-то жалеют, что уж говорить о каком-то русском? Генерал это знал, потому изменять не собирался. Паспорта на чужие имена, счет в банке, тихая, спокойная жизнь в доме с прислугой. Которая знать не будет, что их хозяин, немолодой синьор или мистер, в прошлом генерал КГБ. Легенды в ПГУ разрабатывать умеют.

Оставалось найти средства. Воровство комитетских денег исключалось априори – найдут и пристрелят. Орлову[23] в 1938 году это удалось, но тогда его некогда было искать, а потом стало не до того – началась война. Вынырнувший из забвения спустя 15 лет Орлов уже не представлял интереса для КГБ – о нем забыли. Но Родину его ход нравился – убежать с деньгами, предварительно отправив руководству СССР письмо, в котором пригрозить раскрыть агентурную сеть в Европе, если не отстанут. Другое дело, что денег на секретных счетах ПГУ имелось немного, да и доступа к ним Родин не имел. Требовался источник, и генерал его нашел.

На целителя он обратил внимание, вычленив его историю из ленты оперативных донесений. В октябре 1990 года в Минске случились волнения, причиной которых стал экстрасенс. Придурки из милиции пытались его арестовать по указанию министра внутренних дел. А того, в свою очередь, попросил приструнить целителя секретарь ЦК компартии Белоруссии. Обоим это стоило постов. Родин заинтересовался и дал команду навести справки. Информация его поразила: этот Мурашко реально исцелял. Пока только детский церебральный паралич, но генерал не сомневался, что возможности его шире. Комбинация сложилась моментально. Под эгидой КГБ создается предприятие за границей. Там с иностранцев берут деньги, пациентов везут в СССР, где Мурашко их лечит. Все довольны и счастливы. Перспективы захватывали дух. Родину доложили, что экстрасенс в состоянии исцелить два десятка детей за раз. Если каждый заплатит десять тысяч долларов – очень даже реальная цена, это двести тысяч в день! За пять дней – миллион, за месяц – четыре или больше. Если выяснится, что целитель лечит рак, доходы вырастут многократно. Частью денег придется поделиться с КГБ, расплатиться с задействованными в операции людьми, но все равно спустя полгода на счету у Родина скопится не менее двадцати миллионов долларов. Это не жалкие тысячи Орлова. С такой суммой примут где угодно.

Препятствий к осуществлению своего замысла Родин не видел. Начальник ПГУ идею одобрил. Помимо дополнительного источника финансирования иностранных резидентур (под этим соусом генерал скормил ему идею), появлялась перспектива для вербовки агентов. Дети болеют и у интересных для КГБ людей. Достаточно вспомнить полковника БНД[24] Крауса, которому Мурашко исцелил сына, получив в награду подержанный автомобиль. Жаль, что в ПГУ узнали об этом поздно. Автомобилем немец не отделался бы.

В отношении целителя Родин не волновался. Мурашко – советский человек, а они КГБ боятся. Согласится как миленький! Потому отправил в Минск сына Валентина. Дело-то семейное, чем меньше посвящено посторонних, тем лучше. И вот тут случился первый прокол – целитель отказался наотрез. Да еще разговаривал с сыном грубо, угрожал ему. Валентин вернулся в Москву больной, его пришлось положить в госпиталь, где сыном занимались лучшие врачи. Получалось у них плохо – ноги у Валентина начали гнить. Врачи предлагали ампутацию. Генерал пока разрешения не давал. Вот возьмет Мурашко в оборот, и первое, что прикажет, – исцелить сына. Пусть только не сделает!

Взять в оборот не получалось. Белорусский КГБ встал на защиту Мурашко. Их председатель прислал начальнику ПГУ письмо. Тот вызвал Родина, дал прочесть, после чего заявил:

– Прекращайте это, Семен Кузьмич! Или отложите. Идея хороша, но главный фигурант участвовать не желает. Прессовать нельзя – человек ни в чем не провинился перед советской властью. Коллеги из Белоруссии об этом прямо пишут. Хорошо еще мне, а могли б и председателю. Он бы настучал нам по головам. Я вас прикрою, но второй прокол…

И вот тот случился. В этот раз операцию Родин разработал тщательно. Для начала нашел способ выманить Мурашко и его жену в Москву. Кто ж откажется от халявной поездки в Германию? Только целителю ее не видать. Встретят на вокзале, отвезут на конспиративную квартиру, где вдумчиво поработают. Согласился бы строптивец, никуда б не делся. Но Мурашко в Москву не приехал. Его спутники заявили, что целитель передумал. Каково же было изумление Родина, когда резидент в Германии сообщил, что Мурашко с женой прибыли в Франкфурт. Как такое могло произойти? Границу Мурашко пересечь не мог – на этот счет КПП получили ориентировки. И проверка показала: нет, не пересекал. Тем не менее, фигурант в Германии. Вывод следовал один: у Мурашко есть паспорта на другие имена. Однозначно, не советские. Но какие? Может быть израильские – с евреями экстрасенс водил шашни? Но и это предусмотрели. Рейсам авиакомпании «Малев»[25] уделяли особое внимание. Мурашко улетел другим? С израильским паспортом маловероятно. К ним у пограничников особый подход – СССР еще не восстановил дипломатических отношений с еврейским государством. Непременно б задержали.

В принципе генерал не огорчился. Мурашко в Германии? Замечательно. Привезти его оттуда проще, чем из Минска. Там целителя не станут защищать местный КГБ и ЦК компартии. Технология отработана. Оперативники КГБ из посольства доставят парочку в аэропорт, где посадят на рейс «Аэрофлота». Перед этим вколют препарат, подавляющий волю. Самолет доставит целителя и его жену в Москву. Ну, а далее по плану. Родин с легким сердцем приказал начать операцию.

Шифровку на стол ему положили утром. Резидент в Германии сообщал, что группу захвата задержала немецкая полиция. Мурашко похитить не удалось. Ведется разбирательство. Оставалась надежда, что с немцы не станут поднимать шум и спустят дело на тормозах. Во второй половине дня надежда разлетелась вдребезги: Мурашко дал интервью журналистам. Радиостанция «Немецкая волна» смаковала подробности. Вечером Родину позвонил начальник ПГУ.

– Доигрался? – спросил зловеще. – Я ведь предупреждал. Все, Семен Кузьмич! Завтра мой рапорт ляжет на стол председателя.

Родин не обиделся – начальник прикрывал задницу. Он и сам так поступал. Утром следующего дня ему позвонили из приемной Крючкова и пригласили к председателю. Родин к разговору был готов. Без последствий не обойдется, но он выкрутится. Да, ошибся, но думал о стране. Кто же знал, что Мурашко – скрытый враг?

– Враг, значит? – хмыкнул председатель, выслушав генерала. Он открыл лежавшую перед ним папку и достал из нее листок. Надел очки. – Вот что этот враг заявил немецким журналистам. «Разногласий с СССР у меня нет, политическое убежище в Германии просить не собираюсь. Происшедшее со мной – самодеятельность отдельных чинов КГБ», – зачитал Крючков. – И ведь правильно сказал – именно, что самодеятельность. Профессионализмом здесь не пахнет. Операцию вы задумали красивую, но исполнили – хуже не бывает. Твой сынок сдуру принялся угрожать Мурашко. Спрашивается, зачем? Ведь целитель согласился. Вот, – он снова заглянул в листок. – «Я сказал, что не против зарабатывать валюту СССР, но хочу знать, что ее тратят на благие цели, например, на закупку лекарств. Подполковник Родин ответил, что это невозможно». Почему, Семен Кузьмич? Неужели трудно было часть заработанных средств отправлять на счет кооператива целителя? Пусть бы радовался, ощущая причастность к добрым делам. Старался б больше. Вы же сходу оттолкнули человека, да еще озлобили его угрозами. Сами сделали врагом. Удивительно топорная работа.

Родин не ответил. Он сидел, опустив глаза в стол. Председатель прав, конечно, но тогда делиться не хотелось. А сейчас бы все отдал, чтобы переиграть.

– Разве можно начинать вербовку, предварительно не наведя справки о кандидате? – продолжил выволочку Крючков. – Не составив его психологический портрет? Ведь с Мурашко было ясно, что не прост. Из-за него в Минске в прошлом году чуть волнения не случились. Он на особом счету у ЦК компартии Белоруссии и в белорусском КГБ. К министрам входит, как к себе домой. Вот на этом нужно было вербовать. Льстить, предлагать золотые горы. Например, зарубежное турне. Пусть бы проводил там показательные исцеления – под нашим контролем, разумеется, это увеличило бы число желающих попасть к нему на прием. Ну, и наши доходы, соответственно. Ну, а что теперь? Мне Михаил Сергеевич из Минска звонил. Белорусы недовольны. Спрашивают: зачем выгнали за границу Мурашко? Кто теперь будет исцелять наших детей?

Родин похолодел: дело дошло до Горбачева… Человек тот злопамятный. Говорят, что не сам, а жена, но без разницы. Что та скажет, то генсек и сделает.

– Так что выговором не обойтись, – заключил председатель. – Предупреждением о неполном служебном соответствии тоже. Мне Михаилу Сергеевичу докладывать. Жду от вас рапорт об увольнении в запас. Не тяните. Разговор окончен.

Родин встал, попрощался и вышел из кабинета. Им владела ярость. Все надежды рухнули. Сын останется калекой, а его ждет прозябание на пенсии. Не такой большой, к слову. Это раньше она была о-го-го, но при нынешних ценах превратилась в нищенскую. И всему виной целитель, этот гад, удивительно легко обставивший генерала в его собственной игре.

«Мы еще встретимся! – мысленно пообещал недругу Родин. – Ты заплатишь за все!»

* * *

После неудачного похищения дела пошли как по маслу. Мы с Викой получили вид на жительство в Германии. Просто с космической скоростью. При иных условиях эта процедура тянется месяцами. С клиникой я подписал контракт, кое-что изменив в тексте. Например, сроки. Настоял, чтобы пункт сформулировали так: «контракт действует до тех пор, пока одна из сторон не заявит о своем желании его расторгнуть». Не собираюсь я пребывать в Германии долго. Удивил другой пункт: «степень исцеления пациента определяется специалистами клиники».

– Это как? – спросил я Шредера. – Как можно определить ее у больного ДЦП? Он, что, должен встать и побежать? Такое невозможно.

– Без подтверждения нельзя! – замотал головой немец. – Деньги на лечение пациентов выделяют из федерального бюджета. Их расход строго контролируют.

– Следует вписать: «исцеленным от ДЦП считается пациент, у которого после проведения соответствующей процедуры восстановились рефлексы в конечностях», – предложил я. – А вот это пусть проверяют.

– Хорошо, – согласился Шредер.

Эта покладистость усыпила меня, и я не обратил внимания на аналогичный пункт в главе о незрячих детях. Показался несущественным: там все ясно. Ошибся.

Конвейер заработал. Я приходил в клинику и занимался с детьми. В полдень шел на обед в апартаменты – мы с Викой в них переехали. Получив в распоряжение кухню, любимая воспряла душой. Варила борщи, жарила драники и тушила «колдуны»[26]. Готовить она любит. Да и заниматься больше нечем. В клинике ей работы не нашлось. Медицинский диплом нужно подтвердить, языка не знает. Любимая не огорчилась – в ее положении домохозяйкой быть приятнее. После обеда я возвращался в клинику, где исцелял до 18.00. У немцев с этим строго: рабочее время истекло – будь добр отправляться домой. Остаться, конечно, мог, не запрещали, но помогавшие врачи и медсестры уходили. Ну, и что делать одному?

Мы с Викой побывали в магазинах, где любимая приобрела себе кое-что из одежды. Живот у нее рос, гардероб требовалось обновлять. Покупать много, однако, не стали.

– Зачем? – сказала Вика. – Вот рожу, тогда и займусь. Некуда спешить. Деньги у нас есть.

Я завел счет в отделении Дойче банка. В центральный офис не пошел – ну его! Счет открыл на имя Мигеля Родригеса, гражданина Аргентины. Проблем не возникло: банкам в этом времени плевать, кто ты и откуда у тебя деньги. Главное, чтобы складывал их на счет, чем я и занимался. Раз в неделю приносил из клиники чек на предъявителя и отдавал клерку. Тот оформлял приходную операцию. Мой первый чек впечатления не произвел, тем более что я положил на счет десять тысяч марок, остальное взял наличными. Нам ведь есть-пить нужно. Но когда клерк получил второй чек, и увидел проставленную в нем сумму, то немного охренел. Попросил обождать и стал кому-то звонить. Спустя минуту меня отвели в кабинет к управляющему отделением. Тот угостил кофе и спросил будут ли другие поступления. Я подтвердил. Управляющий предложил заняться инвестированием. Обещал подумать. На прощание мне вручили фирменную чековую книжку с такой же ручкой. Умеют немцы разглядеть перспективного клиента. Да, пока не миллионер, но такими темпами скоро стану.

С чеков начались неприятности. Пациентов я не считал, полагая, что обманывать меня не станут. Это немцы, а они честные. Угу… Получив третий чек, обратил внимание на некруглую сумму. Она оканчивалась цифрой «5». При тарифе в 1250 марок за пациента такого не могло быть. С меня, что, высчитали налог?

– Нет, герр Мурашко, – объяснил бухгалтер, к которому я пришел за разъяснениями. – Налог с вас возьмут позже. Что до суммы, то она начислена в строгом соответствии с представленной ведомостью. Вот она.

Он достал из папки и положил передо мной несколько листков. Я их полистал. В отношении пациентов с ДЦП все нормально – 1250 марок после каждой фамилии. С незрячими иначе: сумму дополнял какой-то коэффициент, который здорово снижал выплату – иногда вдвое.

– Вы могли бы дать мне копию этого документа? – попросил бухгалтера.

– Без проблем, – сказал тот и отксерил мне листки.

С ними я отправился к Шредеру.

– Все согласно контракту, – заявил управляющий. – После исцеления незрячего наш специалист проверяет его зрение. Восстановилось на сто процентов – платим 1250 марок. Если семьдесят или шестьдесят, соответственно снижаем сумму. Принимаем в расчет и тот процент, которым пациент обладал до вашего воздействия. Обычно это два, три, четыре процента. Иногда пять или десять. Их, соответственно, отнимаем. Все честно.

– То есть, вернуть зрение ребенку, который прежде не видел ничего, полноценным исцелением не считается?

– Так, – важно кивнул он.

И вот тут меня забрало. Да плевать на марки – их у меня много. Но вот нагло жульничать, да еще заявлять о честности – перебор. Как говорил классик: «Формально правильно, а по сути издевательство»?[27]

– Довожу до вашего сведения, герр Шредер, что я прекращаю контракт с клиникой. Поищу работу в другой стране. Заявление пришлю по почте. Ауфвидерзейн!

Я встал.

– Не имеете права! – вскочил он.

– Очень даже имею, – хмыкнул я. – Читайте контракт.

По большому счету уходить не собирался – только припугнуть немца. А то раскатал губу. Я ему не остербайтер. Пусть поищет другого, может быть, найдет. Целителей в Германии много – по пять пфеннигов пучок.

Шредера я недооценил. В тот же вечер в дверь наших апартаментов позвонили. Я открыл дверь – в коридоре стоял Бах.

– Герр Мурашко? – спросил гаупткомиссар, хотя без того видел, кто перед ним. – Я к вам по служебному вопросу. Разрешите войти?

Я посторонился. Полицейский шагнул за порог, но дальше не пошел.

– Предъявите ваши паспорта, – предложил неожиданно.

Я принес советские. Он, не глядя, сунул их в карман.

– Как это понимать, герр гаупткомиссар? – удивился я.

– Превентивная мера, – пожал он плечами. – Не хочу, чтобы натворили глупостей. Мне звонил герр Шредер и просил кое-что разъяснить. Вы связали себя контрактом с уважаемым учреждением Германии, герр Мурашко. Потому вам выдали вид на жительство – быстро и вне очереди. Если откажетесь работать – вид могут отозвать. В этом случае вас ждет принудительная высылка в СССР. Там, вроде, с нетерпением ждут, – ухмыльнулся он.

– Это подлость! – не сдержался я.

– Придержите эмоции, герр Мурашко, – не смутился Бах. – Все справедливо. Вы нужны Германии, потому и здесь. Не желаете быть ей полезным – ауфвидерзейн. Разбирайтесь со своим КГБ. Честно говоря, не понимаю вас. Есть прекрасная работа, зарабатываете, как звезда Бундеслиги, чего более желать?

– Понял, герр гаупткомиссар, – ледяным тоном отчеканил я.

Бах помялся, видимо, желая еще что-то сказать, но передумал. Сухо попрощался и ушел.

– Что будем делать, Миша? – спросила Вика, когда я рассказал ей о разговоре с полицейским.

– Убираться отсюда.

– И куда?

– В Аргентину.

– Почему туда?

– Потому что далеко. В европейскую страну переезжать нельзя – немцы нас достанут. У них, мать его, Европейский Союз с договорами о правовой помощи. Выдадут как миленьких. Посадят под замок, и буду я пахать на них до скончания века. Не для того бежали из Советского Союза. А Аргентина приличная страна, одна из наиболее успешных в Латинской Америке.

– Мы никого там не знаем, – опечалилась супруга. – По-испански ты не говоришь.

– Выучу, – отмахнулся я. – Не такой он сложный. Денег у нас много. Отсидимся несколько месяцев и вернемся в СССР.

– Мне придется там рожать?

– В Аргентине хорошая медицина, – успокоил я. – Приличного акушера найдем. Ну, а нет, слетаем в США, там хороших клиник хватает.

– Ладно, – согласилась она. – Когда уезжаем?

– Дай мне неделю…

Заполошно бежать я не собирался. Переезд следовало подготовить, заодно дать понять Шредеру и Баху, что целитель не раб. Не остербайтер, как они думают. Для начала я сходил в банк и поинтересовался, есть ли у них филиал в Буэнос-Айресе.

– Нет, – покачал головой заведующий отделением. – Но мы поддерживаем корреспондентские отношения с аргентинскими банками. Если вы откроете в одном из них счет, мы переведем на него деньги. Собираетесь вернуться в Аргентину?

– Да, – кивнул я. – Президент Менем объявил о программе приватизации государственной собственности. Удачное время для инвестиций.

– Понимаю вас, – в глазах немца я прочел неподдельное уважение. – Жаль терять такого клиента, но мы рассчитываем на продолжение сотрудничества. Вам наверняка понадобится надежный партнер в Германии.

– Натюрлих! – заверил я.

– Могу дать вам рекомендательное письмо, – предложил заведующий. – С ним у вас не возникнет проблем в Аргентине.

Я поблагодарил, получил письмо и 50 тысяч марок наличными. Попросил на первое время. Принесли мгновенно.

Из банка отправился в клинику, где стал знакомить немцев с советским производством. Поясню. У рабочих в СССР две формы оплаты труда. Первая – повременная. С ней все ясно: сколько часов провел в цеху, столько и получил. Вторая – сдельная. Тоже, вроде, просто. Сколько деталей выдал «на-гора», столько и начислили. Но имеются нюансы: есть работа выгодная и не очень. Например, выточить вал стоит рубль. Рабочий в состоянии сделать 20 валов за смену. Хорошо? Очень. А вот втулки точить не выгодно – низкие расценки. Как ни упирайся, но больше пятерки в смену не получится. Почему так? Нормировщики постарались. Та еще публика, честно говоря, тормоз коммунизма. Потому все хотят точить валы, и никто – втулки. Но производству нужны и те, и другие. Вот и крутится мастер, исправляя ошибки идиотов-нормировщиков, распределяя задания так, чтобы всем досталось поровну, и никто не остался обиженным. Только нет правил без исключений. Есть на производстве асы, к которым со втулками лучше не соваться. Пошлют, и хрен ты ему что сделаешь. В цеху такие специалисты наперечет, уволится – беды не оберешься. Я решил продемонстрировать это немцам.

Алгоритм моей работы в клинике уже сложился. В первой половине дня занимаюсь детьми с ДЦП, во второй с незрячими. Я честно исцелял немчиков до обеда, после чего объявил, что устал, и сегодня работать больше не буду. Не успел дома приступить к борщу, как позвонил Шредер.

– Герр Мурашко, вы нарушаете контракт! – завопил в трубку.

– Интересно, какой пункт? – поинтересовался я. – Где там сказано о количестве исцеляемых больных? Или о том, что должен пребывать в клинике с 9 до 18?

– Раньше вы работали полный день, – снизил он тон.

– А теперь чувствую усталость. Ничего удивительного. Я ведь не станок, герр Шредер. Силы человека не беспредельны. Извините, но у меня стынет суп.

Если бы управляющий предложил поговорить и пересмотреть дурацкую систему коэффициентов, я бы передумал. Только немец бросил трубку. Ну, и ладно. На следующий день мне сменили расписание, объявив, что начну с незрячих. Кого они хотели удивить? Инженера, несколько лет проработавшего мастером в цеху? Я честно исцелил пять немчиков, после чего объявил, что станок сломался. То есть экстрасенс устал. На пути к дому меня перехватил Хоффман и спросил, буду ли сегодня заниматься детками с ДЦП? Я заверил профессора, что станок починим, и сдержал слово. Отчего не поработать, если платят нормально? Назавтра и в последующие дни ситуация повторилась. Мне всячески пытались навязать исцеление незрячих, я изящно от этого уходил. Скажете: жестоко? Дети не виноваты? Советские дети тоже никому не делали плохого. Но в последнюю войну отцы и деды этих киндеров сжигали их в сараях и крематориях, морили голодом в концентрационных лагерях, выкачивали кровь для немецких солдат. И вот эти люди будут навязывать мне свои правила? Хрен вам в рот!

В пятницу я отнес последний чек в банк, получил выписку со счета и отправился в апартаменты. Мы с Викой собрали чемоданы, посидели на дорожку, и я вызвал по телефону такси. Полиции не опасался. Слежки за собой не заметил, да и с чего ей быть? Паспорта Бах у меня отобрал, в его представлении без них из страны не выехать. Вот пусть и любуется фотографиями в наших документах!

В аэропорту в офисе «Люфтганзы» я оплатил заказанные заранее билеты, и мы с Викой отправились к стойке регистрации рейса на Буэнос-Айрес. По пути я бросил в почтовый ящик два конверта. Один – в адрес клиники с заявлением о расторжении контракта. Второй – в региональную редакцию газеты «Бильд» во Франкфурте-на-Майне. Невежливо улететь, не попрощавшись с теми, кто тебе в том способствовал.

Глава 6

Генкель скучал, сидя за столом. За окном редакции газеты «Бильд» кипела жизнь: по улицам ездили машины, торопились прохожие, гуляли парочки, но это совершенно не интересовало репортера. «Франкфурт – скучный город, ни одной сенсации за последний месяц, – думал он. – А газете они требуются. Нет сенсации, нет и тиража». Еще больше сенсация была нужна самому Генкелю. Его последний репортаж о крысах, обнаруженных в муниципальных домах, интереса у читателей не вызвал. Как ни старался репортер, нагнетая страсти, да и фото мерзких грызунов выглядели внушительно, на сенсацию статья не потянула. Вот бы разорившийся финансист с крыши небоскреба спрыгнул! А еще лучше – руководитель СДПГ[28] проворовался и потратил партийные деньги на любовницу. ХДС[29] не тронешь – «Бильд» его поддерживает, так что социалисты в самый раз. Как можно было бы завернуть! Генкель аж зажмурился, представив.

– Вам письмо.

Репортер открыл глаза. Перед ним стоял посыльный и протягивал толстый конверт.

– Данке, Курт, – сказал Генкель, взяв пакет. Курт кивнул и ушел. Репортер взял ножницы и отрезал ими полоску на конверте. Резким движением вытряхнул его содержимое на стол. На мгновение замер при виде небольших книжечек с черным орлом на обложке. Затем схватил одну и открыл. Рассмотрев текст и фото, бросил и схватил вторую. Подержал в руках и отложил. После чего, наконец, взял листок бумаги. Пробежав глазами текст, отложил письмо и схватился за телефон.

– Чего тебе, Гюнтер? – проскрипел в наушнике недовольный голос главного редактора.

– Добрый день, босс! – отрапортовал Генкель. Шеф любил, чтоб его называли на американский манер. – У нас, кажется, сенсация.

– Бегом ко мне! – повеселевшим голосом приказал главный. – Живо!

Спустя несколько минут, положив на стол письмо и документы, он задумчиво посмотрел на стоявшего перед ним Генкеля.

– Надо же, – заключил, крутнув головой. – И с чего русский написал именно тебе?

– Я ему понравился, – улыбнулся репортер.

– Не ты, а «Бильд», – осадил шеф. – Просто из наших репортеров он знаком только с тобой. Повезло. Значит так. Через час жду от тебя статью. Заголовок… – он задумался. – «Жадный управляющий клиникой выгнал из Германии уникального целителя. Кто теперь поможет немецким детям?» С бильд-редактором подберешь фото из архива. Исцеление детей, их радость, счастливые лица матерей. Крупным планом лицо этого Мурашко. Он засранец еще тот, но сенсация есть сенсация, так что пусть будет. Подними свой репортаж с пресс-конференции русского, вставь оттуда несколько цитат.

– Сделаю, босс! – кивнул Генкель.

– Текст неси сразу мне. А затем звони Баху и зови его в редакцию. Русский просил отдать ему виды на жительство, вот и вернешь, – главный улыбнулся. – Заодно спросишь, за каким дьяволом комиссар забрал у целителя с супругой паспорта. И неважно, что ответит. В комиссариат не едь, как бы ни настаивал. Там не позволят снять нужную сцену.

– Понял, – улыбнулся репортер, уловив замысел редактора.

– Завершив с Бахом, потроши Шредера. Раскрути его по полной. Разузнай, сам ли додумался недоплачивать целителю, или получил такое указание от кого-то из земельного правительства? Куда шли сэкономленные деньги? На лечение детей или кому-то в карман? Подкупи бухгалтера, пусть даст полную выкладку. В расходах не стесняйся. Я прикажу выдать десять тысяч марок. Будет мало, выпишу еще. Далее по обстоятельствам. Обнаружишь ниточку к чиновникам, пробегись по ней. Не найдется, опрашивай матерей исцеленных детей. Пусть страна видит, что мы потеряли по вине пары идиотов. Интересно, куда улетел русский?

– В США, босс!

– Почему так решил?

– Вот же! – репортер взял со стола листок и отчеркнул ногтем строчку. – «Когда вы получите это письмо, я буду за океаном». У русского были другие паспорта, это очевидно. Чьи? Американские, конечно. Только янки могут так переманить нужного человека. У них это в крови[30]. В США, больше некуда.

– Так и напиши, – кивнул главный. – По пока неподтвержденным сведениям… В США – это хорошо. Разыщи расценки на лечение в их клиниках и сравни с нашими. Это станет вот та-а-ким гвоздем в гроб Шредера, – он показал пальцами. – А то вздумал экономить. Надо же додуматься: угрожать сбежавшему из СССР целителю высылкой обратно на расправу КГБ. Шредер опозорил нашу молодую демократию перед лицом всего мира! – с пафосом произнес шеф и добавил: – Не забудь вставить это в текст.

К себе Генкель возвращался чуть ли не бегом. От предстоящих дел пухла голова, но он радовался. Статья выйдет на первой странице. Это великая удача для репортера. А потом будут и другие. Его имя прогремит на всю Германию. Гонорары будут соответствующими, и оклад повысят. Есть за что стараться. Он бы очень удивился, если бы узнал, что на такой его энтузиазм и рассчитывал человек, отправивший письмо.

* * *

Трансатлантический перелет мы с Викой благополучно проспали. А поскольку летели вслед за солнцем в аэропорт Буэнос-Айреса прибыли вечером. Отдохнувший, но слегка вялый я вышел на трап и вдохнул теплый воздух. Он пах океаном и выхлопными газами. Ими щедро наделял атмосферу подъехавший к трапу автобус. Ну, здравствуй, Аргентина! Твои граждане прибыли.

За бортом было теплей, чем во Франкфурте – градусов двадцать. Из весны Северного полушария мы прилетели в осень Южного, это ощущалось. Я помог Вике спуститься по трапу и снять плащ. Затем стащил свой. Так, с плащами через руку, мы и вошли в здание аэропорта, встав в очередь на пограничный контроль. Двигалась она быстро. Наконец я подошел к окошку и протянул офицеру паспорт. Он взял, раскрыл, сличил фотографию с оригиналом и спросил что-то по-испански.

– Извините, офицер, – ответил я на языке Шекспира, – но испанского не понимаю. Говорю на английском и немецком.

– Гражданин Аргентины не знает испанского? – изумился он, переходя на английский.

– Я русский, как и моя жена. Паспорта нам выдали в посольстве Аргентины в Москве.

– Подождите!

Он вскочил с места и куда-то убежал. Воротился скоро в сопровождении невысокого, пузатого офицера – явно начальника. Тот держал в руках мой паспорт. Миновав стойку, офицер подошел ко мне.

– Добрый вечер! – поздоровался я.

Он ответил на приветствие кивком.

– Отойдем! – указал в сторону. – Позовите вашу жену.

Паспорт Вики он внимательно изучил.

– Документы у вас подлинные, – произнес, задумчиво почесав нос. – Хотя я впервые сталкиваюсь с таким случаем. Почему вам выдали наши паспорта?

– Я оказал ценную услугу правительству Аргентины.

Он внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло понимание. Я принял важный вид. Мы, шпионы, такие.

– Все порядке, сеньор! – сказал офицер и отвел нас к стойке. Там он сунул подчиненному паспорта и что-то сказал по-испански. Пограничник проставил в документах штампы о прибытии, после чего вернул их мне.

– Где планируете остановиться, сеньор? – спросил пузан. По-английски он говорил не очень чисто, но понятно.

– Мы впервые в Буэнос-Айресе. Буду рад, если посоветуете приличный отель.

– Если есть деньги, то «Плаза», – ответил он. – Центр города, пять звезд. Отличная кухня, вышколенная прислуга.

– Благодарю, сеньор офицер! – кивнул я. – Так и поступлю.

Второй затык случился на таможне. Пухлый чиновник в форменном мундире, в свою очередь удивился нашему незнанию испанского, и спросил, есть ли у нас валюта. Я выложил на стол перед ним пачки марок. При виде денег глаза у него стали большими. Таможенник подобрался, как тигр перед прыжком.

– Гражданину Аргентины необходимо подтвердить источник происхождения денег, – сообщил. – У вас есть документы?

– Это подойдет? – я протянул выписку из банка. – Вы читаете по-немецки?

– Разберусь, – пробурчал он, принимая выписку. Некоторое время изучал ее, а затем вернул с недовольным выражением лица.

– Все в порядке, сеньор? – уточнил я.

– Проходите! – махнул он рукой.

Я сгреб марки и рассовал их по карманам. Таможенник проводил их сожалеющим взглядом. Задержки привели к тому, что багаж мы получили последними. Разыскав тележку, я сгрузил на нее чемоданы и выкатил за двери аэропорта. Пока занимался этим, пассажиры разъехались. У стоянки такси остался какой-то древний «форд». Колымага. Увидев нас, водитель выскочил из салона и подбежал ближе. Свет фонарей позволил его рассмотреть. Молодой, лет тридцати, невысокий, но крепкий. Черняв, как все испанцы. Одет скромно, но аккуратно.

– Добрый вечер, мистер! – произнес таксист на ломанном английском, распознав в нас иностранцев. – Желаете такси!

– Желаю, – подтвердил я, поскольку ничего другого не оставалось. – Довезете нас в Буэнос-Айрес?

– Всего за сто тысяч аустралей, – подтвердил он.

Это что за зверь? В Аргентине, вроде, в ходу песо[31].

– Аустралей нет, только немецкие марки.

– Можно марки, – кивнул он. – Пятьдесят.

Нифига себе у них курс! Родиной пахнуло. Было время, когда в Беларуси пенсионеры получали миллионы рублей. Я начинал с трех.

– Дорого, – сморщился я. – Предлагаю сорок.

– Хорошо, – легко согласился он.

Кажется, просчитался… Водитель погрузил наши вещи в багажник, мы с Викой разместились на заднем диване. «Форд» зарычал изношенным мотором и, скрипнув сочленениями, тронулся с места. Доехать бы!

– Куда вам в Буэнос-Айресе? – поинтересовался таксист.

– Отель «Плаза».

– О! – восхитился он. – Сеньор бизнесмен?

– Мы врачи, – ответил я.

– Немцы?

Ну, конечно. У нас марки, а рейс из Франкфурта.

– Нет.

– Жаль.

– Почему?

– В Аргентине ценят немецких врачей. Вы легко нашли бы работу.

– Мы приехали отдыхать.

– В первый раз в Аргентине? – оживился он.

– Да.

– Меня зовут Алонсо. Предлагаю свои услуги. Я отлично знаю город, сеньор. Покажу достопримечательности, рестораны, магазины, пляжи. Ни один гид не расскажет столько.

– Мне не нравится ваша машина, Алонсо, – сказал я.

– Нет проблем, сеньор! – не смутился он. – В «Плазе» есть прокат автомобилей – лимузин-сервис. Выберете любой. Я сяду за руль, вы будете смотреть в окна, я вести кар.

– Что он говорит? – спросила Вика.

– Предлагает стать нашим гидом в Буэнос-Айресе. Мы наймем приличную машину вместо этой развалюхи, он будет водить, заодно показывать нам город и рассказывать о нем.

– Почему бы нет? – рассудила любимая. – Деньги у нас есть, а таксист должен хорошо знать город. Это лучше, чем спрашивать дорогу у прохожих. Испанского мы не знаем, а он говорит по-английски. Парень, вроде, симпатичный.

– Сколько хотите за услуги? – спросил я Алонсо.

– Всего сто марок в день, – выпалил таксист.

– Наняты, – кивнул я. – Завтра в девять утра жду вас в отеле.

– Благодарю, сеньор! – обрадовался он. – Непременно буду. Я могу спросить?

– Да.

– На каком языке вы разговаривали с сеньорой? Никогда такого не слышал.

– Мы с женой русские.

– Байя![32] – воскликнул он. – В первый раз везу русских.

– Завтра будет во второй, – успокоил я…

Отель нам понравился, как и номер: две просторные комнаты, высокие потолки, удобная мебель. Сто пятьдесят марок в сутки – не разоримся. Меньше сотни долларов. Мы с Викой бросили чемоданы, быстро сполоснулись в душе и спустились в ресторан. Есть хотелось зверски. В общем зале было душновато, и я попросил накрыть нам на террасе. Официант, не моргнув глазом, провел нас к столику под зонтиком и положил на стол толстую кожаную папку с меню. Кроме нас на террасе никого не оказалось.

– Принесите стейки, – попросил я, не став открывать папку. – Среднепрожаренные. Все, что положено к ним. И вина. Выберите подходящее на свой вкус. Мы с женой впервые в Аргентине, потому не знаем, какие у вас лучшие.

– Хорошо, сеньор! – улыбнулся официант. – Выберу. Вам понравится.

Бутылку он притащил сразу. Откупорил и плеснул вина на донышко бокала. Я взял его, круговым движением покатал по стенкам, наблюдая как стекают вниз капли рубинового цвета, затем сделал крохотный глоток и задержал напиток в районе передних зубов. В прошлой жизни меня учили дегустировать вина. До сих пор навык не пригодился. Вино оказалось плотным, с богатым фруктовым вкусом и ярко выраженной кислинкой. То, что нужно к горячему мясу. Глянул на этикетку – «Темпранильо», испанский сорт. В прошлой жизни я любил испанские вина. Как раз за плотность и насыщенный вкус.

– Оставьте, – кивнул официанту.

Он разлил вино по бокалам и убежал.

– За тебя, любимая! – поднял я бокал.

– За нас! – не согласилась она, беря свой. – Ой, Миша, поверить не могу. Мы с тобой в Аргентине. Кто бы мог подумать? Девочка из Барановичей побывала в Германии, затем перелетела океан, оказавшись на краю света. Сижу на террасе дорогого отеля, пью вино, – она сделала маленький глоток из бокала. – Вкусное!

– Привыкай, милая! – улыбнулся я. – Хватит смотреть на мир глазами Сенкевича[33]. У нас свои имеются. Завтра Алонсо покажет нам столицу. С чего начнем?

– С океана, – попросила она. – Никогда не видела моря.

На секунду мне стало стыдно. Вот же идиот! Мог бы раньше свозить Вику к морю – в Крым хотя бы. Нет, уперся в работу, а она постеснялась попросить. Сам-то эти моря я видел – и не раз, а о ней не подумал.

– Непременно съездим на пляж, – пообещал. – Но сначала озаботимся купальниками. Здесь еще достаточно тепло, может, искупаемся. Или хотя бы по колено в океан зайдем.

– Хорошо, – улыбнулась она.

Официант принес стейки. Размером они были с подошву моего ботинка, только вдвое толще. Мясо только сняли с решетки, и оно скворчало, испуская вызывавший слюноотделение дух. К стейкам прилагались картошка, какие-то салаты и миска с соусом. Оказался местным, аргентинским, с чесноком и уксусом.

– Я не съем столько! – заволновалась Вика, ужаснувшись размеру порции.

– Сколько сможешь, – успокоил я, втыкая вилку в стейк. Перед этим полил его соусом. Отчекрыжил ножом кусочек, положил в рот и прожевал. Вкусно как! Прожарено, как люблю: до слегка розоватого цвета, но без крови. Рот наполнился горячим мясным соком. Я смыл его вином, наколол на вилку кусочек картошки и зажевал. Хорошо! Посмотрел на Вику. Забыв обо всем, она терзала стейк, отрезая от него куски мяса и забрасывая их в рот.

– Вкусно! – смутилась, заметив мой взгляд. – Остановиться не могу.

– Это стейк утром еще бегал в пампасах, – сказал я. – Аргентина – мясная страна. Скот здесь на круглогодичном выпасе – климат позволяет. Потому мяса много, и оно дешевое. Одна из основных статей экспорта страны.

– Ты откуда знаешь? – удивилась Вика.

– Прочитал в путеводителе – в Германии купил.

Я взял бутылку и плеснул Вике вина. Чуток можно. В винодельческих странах беременные пьют и не заморачиваются. Понятно, что не литрами и не бормотуху вроде советского портвейна «Солнцедар». Тем только заборы красить. Бокал хорошего вина малышу не повредит. Он уже сформировался и сейчас просто набирает вес.

Мы не заметили, как съели стейки до последнего кусочка, в том числе и Вика. Подмели и салаты. Животы набили – аж трещали. Я допил вино и расплатился с официантом. Аустрали у меня имелись – поменял марки у портье. Ужин обошелся в тридцать марок на двоих. С учетом, что это пятизвездочный отель, а я дал на чай официанту, можно заключить, что недорого. В номере мы почистили зубы и повались спать.

Экскурсию по Буэнос-Айресу начали с банка. Подъехали к нему американском лимузине, выбранным Алонсо среди машин отеля. Просторный салон, отделанный деревом, сиденья, обтянутые кожей, кондиционер. Лимузин шел мягко, плавно входя в повороты. Ехать в таком – кайф. Алонсо ловил его вместе с нами: по лицу было видно, что сидеть за рулем монстра доставляет ему удовольствие. Он же помог с выбором банка, посоветовав Banco de Galicia. По его словам, старейшее и уважаемое учреждение, существует с 1905 года.

То ли лимузин, то ли внешний вид (я прибыл в деловом костюме) произвели впечатление, но в холле банка ко мне сразу подскочил клерк и поинтересовался, чем может быть полезен. Я объяснил. Меня отвели к чиновнику, занимавшему отдельный кабинет. По-английски он говорил с оксфордским произношением. Я обрисовал задачу и предъявил письмо и другие документы из Дойче банка.

– Через день-два деньги будут на вашем счету, – заверил меня банковский клерк. – Предлагаю конвертировать их в доллары. Здесь их больше уважают.

– Хорошо, – согласился я. – А еще у меня с собой почти пятьдесят тысяч марок наличными. Я могу положить их на счет и получить чековую книжку? Неудобно носить столько денег с собой.

– И небезопасно, сеньор! – поддержал идею чиновник. – К сожалению, уровень преступности в Буэнос-Айресе высокий. Предлагаю так. Вы открываете счет, на который зачисляются конвертированные в доллары марки. Чек выписываете в аустралях, мы оплатим его по последнему курсу. Так вы не понесете потерь. Аустраль слишком неустойчив.

На том и сошлись. Из банка я вышел с чековой книжкой. Из наличных сохранил пару тысяч марок на тот случай, если не возьмут чек. Мы отправились делать шопинг. Следовало выбрать одежду полегче и заодно позаботиться о купальниках – в Аргентине оказалось жарковато. Алонсо отвез нас в магазин, где помог сориентироваться. Плавки и купальник мы приобрели за смешные деньги – пляжный сезон в Аргентине завершился, и они были на распродаже. Как, впрочем, и легкая одежда – лето кончилось. Это нам с Викой жарко, здесь же переходят на шерстяные ткани. Нашему выбору продавцы дивились, но проворно таскали платья и костюмы. Алонсо помог мне заполнить чек – я не знал, как пишутся словами испанские числительные, его приняли без проблем. Из магазина отправились на пляж. Я попросил отвезти нас на хорошо оборудованный: с кабинками для переодевания, зонтиками и лежаками. Там и провели вторую половину дня: купались, загорали, ели стейки в небольшой харчевне, запивая их холодным вином. За стол с собой усадили и Алонсо. Он пытался отказаться, уверяя, что успел перекусить, но я настоял. Не ошибся. Стейк он смолол сходу, запив его ледяным пивом.

– Благодарю, сеньор Родригес, – сказал, завершив обед. – Вы странные люди. Здесь не принято садить за стол с собой наемного водителя, да еще кормить за свой счет.

– Мы с женой русские, – улыбнулся я. – Там наоборот: водителя кормят в первую очередь. От него зависит безопасность движения.

– Правильный обычай, – согласился Алонсо.

Людей на пляже оказалось мало – не сезон. Это для аргентинцев. Для нас с Викой – полноценное лето. Температура воздуха – двадцать пять градусов, воды – свыше двадцати. Мы бултыхались в соленых водах океана, поражая аборигенов своей смелостью и белыми телами, затем сохли под горячим солнцем. А что? В Тунисе я купался в декабре. Там температура моря была семнадцать градусов – нормально, хотя местные смотрели на нас, как на сумасшедших. Это они еще моржей в зимних прорубях не видели. Популярное занятие в СССР. Позже трансформируется в Крещенские купания, но сейчас люди окунаются в ледяную воду просто для здоровья.

– Приезжать завтра, сеньор? – спросил Алонсо у отеля и добавил торопливо: – Вы совсем не видели город.

– Приезжай! – кивнул я.

– Тогда скажу, чтобы «кадиллак» оставили за вами, – сказал он.

Так вот как какой марки этот монстр…

Мы с Викой развлекались три дня. Осматривали достопримечательности, фотографировались в памятных местах. «Никон» я купил еще в Германии, пленку «Кодак» приобрел здесь. Использованную отдавал в фотоателье, там ее проявляли и печатали снимки. Вике нравилось их рассматривать. Часть она вклеивала в альбом, остальные подписывала с обратной стороны и складывала в пакет. Когда снимков набралось много, я отнес его на почту, где отправил родителям жены. За месяц доберется. Мы и в Германии так делали. А еще звонили по телефону. Удивительное дело! В Минске связь нередко оставляла желать лучшего, а звонок из Франкфурта или Буэнос-Айреса отличался чистым звуком: слышно было даже дыхание собеседника. Заодно поговорил с начальником службы безопасности и бухгалтером Тамарой. В Минске было тихо: нас никто не искал. Николаевич Сергеевич уточнил: в силе ли наш договор? Подтвердил. Пусть готовит службу безопасности к нашему возвращению. Заплату выплачивают? Да. Вот пусть и работает. С заплатой проблем не было. Уезжая, я оставил бухгалтеру стопку чистых чеков с подписью. Она вписывала нужную сумму, ставила дату и печать и несла в банк. Там без звука выдавали наличные. Рисковал ли я? Немного. Бухгалтер могла меня обокрасть, сняв все деньги. Но, во-первых, наплевать, во-вторых, Тамара на такое не пойдет. Потому что уголовная статья. Денег же себе она и так может взять сколько пожелает: я сказал, чтобы не стеснялась. Все равно сгорят. Вернусь – новых заработаю.

На четвертый день нас ждал сюрприз. Мы как раз заканчивали завтрак, когда в ресторане появился мужчина в строгом костюме, белой рубашке и темном галстуке. Окинув зал взглядом, он уверенно направился к нашему столику. Я узнал его. Серхио из посольства Аргентины в Москве, тот самый, который сделал нам паспорта.

– Буэнос диас! – поздоровался он, подойдя. – Рад видеть вас, Михаил Иванович! Познакомьте меня с вашей очаровательной супругой.

– Сергей Петрович, он же Серхио, – не замедлил я. – Фамилии не знаю. Благодаря ему мы получили аргентинские паспорта.

– Виктория Петровна, – сказала жена.

– Она же Мария Гомес, – улыбнулся Серхио. – Помню. Как зовут меня, слышали, а фамилия моя Серков. С двумя «эф» на конце, как здесь принято. Я потомок русских эмигрантов, перебравшихся в Аргентину в начале века. Разрешите присесть?

Я кивнул и подозвал официанта.

– Кофе, – сказал ему Серков. – Есть не буду – сыт.

– Что вы делаете в Буэнос-Айресе, Сергей Иванович? – поинтересовался я, когда официант удалился. – Вызвали в МИД?

– Не угадали, – засмеялся он. – Здесь я с февраля. Назначен помощником президента республики. Вы помогли мне с карьерой. Кстати, уважаемые Михаил Иванович и Виктория Петровна. Через два дня президент Менем дает прием по случаю праздника Пасхи. Вы включены в список приглашенных.

– Мы? – изумилась Вика.

– Да, – он достал из кармана и положил на стол два глянцевых конверта. – Это билеты. Предъявите их на входе. Прием состоится в президентском дворце Каса Росада в девятнадцать часов.

– Чем мы заслужили такую честь? – спросил я.

– Позвольте не отвечать, – сощурился он. – Узнаете на месте. Но, поверьте, встретят вас тепло.

– С почетным караулом и оркестром? – съязвил я.

– Нет, – снова засмеялся он. – Но с большой душевной теплотой. Вас бы встретили так раньше, но никто не знал, что вы в Буэнос-Айресе. Хорошо, что читаю иностранную прессу, ту же «Бильд». Это входит в мои обязанности. «Бильд» издается в Аргентине, здесь живет много немцев. Фотоформы привозят самолетом, печатают уже здесь. Так узнал, что вы сбежали из Германии. Ах, какой скандал случился! – Серков покрутил головой. – Управляющего клиникой уволили, комиссара полиции отстранили от должности. Идет следствие. Я думал, что вы перебрались в США или Канаду, но потом решил проверить и позвонил пограничникам. Подтвердили, что такие граждане прибыли в Буэнос-Айрес. Заодно сказали, что собирались остановиться в «Плазе». Позвонил в отель – есть такие. Вот и пришел. Не представляете, Михаил Иванович, насколько рад. Заполучить в Аргентину такого человека!

– Надеюсь, нас не будут держать в рабстве, как в Германии? – спросил я.

– Что вы! – замахал он руками. – Никакого принуждения! Захотите – практикуйте, не желаете – ваше право. Улететь можете хоть сегодня. Хотя надеюсь, на прием придете. Вас там ждет приятный сюрприз.

– Будем, – кивнул я. – Как насчет дресс-кода?

– Для мужчины – смокинг, женщины – вечернее платьях. Можно взять их напрокат, так даже лучше – сшить не успеете. Я оставлю адрес.

Он вытащил из кармана визитку и черкнул несколько слов на обратной стороне.

– Заодно здесь мой телефон, – сообщил, передав мне визитку. – А вот и кофе, – Серхио принял чашку у официанта, осушил ее в два глотка и встал. – Извините, спешу. Дел много.

Он поклонился и вышел.

– Думаешь, у них найдутся вечерние платья для беременных? – спросила Вика…

Нашлись, как и смокинг. Заодно – ливрея для водителя. Нас убедили, что так нужно. Алонсо облачился в темно-синюю куртку со стоячим воротником и золотыми пуговицами. Брюки с желтыми лампасами, темно-синяя фуражка с желтым же околышем.

– Впервые после службы в армии надеваю мундир, – сказал он, глянув на себя в зеркало. – А что, красивый. Как у генерала. Аксельбантов только не хватает, – улыбнулся он.

Вечером 31 марта мы подъехали к «Розовому дому», так переводится Каса Росада. Возле него наблюдалась очередь из представительских авто. Мы дождались своей, Алонсо подкатил к входу, выскочил и открыл нам дверцу «кадиллака». Я выбрался первым и помог Вике. Она взяла меня под руку, и мы направились к дверям по пути миновав караул из гвардейцев. За порогом я предъявил служителю пригласительные, он их рассмотрел и вернул, указав на широкую мраморную лестницу – дескать туда.

Прием приходил в Белом зале. Мы вошли в него и остановились в нерешительности. Зал был полон людьми, они перемещались по нему, здоровались, разговаривали – словом, приятно проводили время. Мы же здесь чужие, никого не знаем. По-испански – ни бельмеса. Внезапно от толпы гостей отделилась и направилась к нам молодая женщина. На ней было белое платье с подолом до щиколоток, выгодно подчеркивающее стройную фигуру, и такого же цвета перчатки до плеч. Обута в туфельки на каблуке. На шее – нитка жемчуга, им же украшена прихотливая прическа. Я узнал в ней Анну – пациентку, которую исцелил от слепоты в Минске.

– Добрый вечер, сеньор Мурашко! – сказала она, подойдя ближе. – Или уже Родригес?

– Как будет угодно сеньорите, – поклонился я.

– Тогда Родригес. Познакомьте меня с вашей спутницей.

– Мария Гомес, моя жена.

– Добрый вечер, сеньорита! – сказала Вика по-английски. Его она знает неважно, но достаточно для короткого разговора.

– Рада приветствовать вас, Мария, – отозвалась бывшая пациентка. – Меня зовут Зулема Мария Ева Менем. Можно просто Зулема.

Хм! А как же Анна? Этим именем она представлялась в Минске. Вот ведь конспираторы! Если правильно понял, перед нами дочь президента. Вот почему нам выдали аргентинские паспорта.

– Вы красивы, сеньора Мария, – сказала Зулема. – Не удивительно, что муж вас так любит. Я это поняла еще в Минске. Идемте, познакомлю вас с гостями.

И мы пошли. Я пожимал руки, говорил «очень приятно» по-испански (несколько нужных фраз прочел в путеводителе), и Зулема тащила нас дальше. Энергия из девушки просто фонтанировала. Гостям она представляла меня знаменитым целителем, чей дар признан в Германии. Упоминание этой страны производило впечатление, на меня смотрели с уважением. Передо мной, как в кино, мелькали лица, смокинги, мундиры, вечерние платья и украшения на шеях и в прическах женщин. Зарябило в глазах. К счастью, объявили выход президента.

Карлос Менем вошел в зал быстрой, пружинистой походкой. Смуглое лицо, бело-голубая лента через плечо. Невысок, но строен. Кого-то он мне напоминал. Присмотревшись, понял – Хулио Иглесиаса. Хотя Менем вовсе не испанец, родился в семье сирийских эмигрантов-мусульман. В юности перешел в католичество. Это я узнал от Алонсо. К президенту мой водитель относился с уважением, часть которого перенес на нас с Викой, когда узнал о приглашении на прием.

– О! Это большая честь, сеньор, – сказал, поклонившись. – Я счастлив, что вожу таких людей.

Между тем прием шел своим чередом. Менем толкнул речь, из которой я не понял ни слова, затем вышел священник в кардинальском облачении, прочитал короткую молитву и благословил народ на пасхальную трапезу. Народ отправился вкушать, ну, и мы с остальными. Столы накрыли а-ля фуршет, было много мяса, разнообразных закусок и фруктов. Мы с Викой дегустировали блюда, благо, не препятствовали. Зулема нас оставила, убежав по своим делам. Так что ели. Периодически застолье прерывалось тостами, мы с Викой поднимали бокалы вместе с остальными и делали по глотку. Я – большой, жена – крохотный. Она больше налегала на закуски. Застолье подходило к концу, когда к нам подошел Серков. Ранее я его в зале не наблюдал.

– Ненадолго заберу вашего мужа, Виктория Петровна, – сказал, поздоровавшись. – Его хочет видеть один человек. Не скучайте, мы быстро.

Серков отвел меня кабинет, где я, к своему изумлению, разглядел президента. Не заметил, когда он слинял из зала. Вблизи Менем уже не походил на Иглесиаса – слишком крупные черты лица. Да еще нелепые полубачки на щеках…

– Буэнос ночес, сеньор президент! – поклонился я.

– Рад приветствовать вас в своей резиденции, – перевел Серков ответ Менема. – Хочу лично поблагодарить вас за дочь. Вы вернули ей не только зрение, но и жизнь.

Он протянул мне руку. Я ее с удовольствием пожал.

– В свою очередь хочу поблагодарить вас за аргентинские паспорта, – сказал в ответ. – Они нам здорово помогли.

– Серхио говорил, – кивнул Менем. – В Германии до сих пор гадают, куда вы улетели. Думают, что в США, – он улыбнулся. – Я рад, что выбрали мою страну. Надеюсь, она станет для вас новой Родиной, как некогда для моих родителей. У меня к вам просьба, сеньор. Мы не афишировали предоставление аргентинского гражданства вам и вашей супруге, но теперь об этом узнают. О причине – тоже. Как у любого политика, у меня есть враги. Они непременно попытаются разыграть эту карту. Гражданство в обмен на исцеление дочери президента – повод обвинить в решении личных проблем за счет государства. Но! – он поднял вверх палец. – Если вы поможете аргентинским детям, злые языки умолкнут. Что скажете?

– Согласен, сеньор президент, – поклонился я. – Но потребуется разрешение на практику.

– Серхио займется, – он указал на Серкова. – До свидания, сеньор Родригес!..

– С кем ты говорил? – спросила Вика, когда я воротился.

– С президентом.

Глаза у нее стали большими.

– Просил меня заняться аргентинскими детьми, – пояснил я.

– Правильно, – подтвердила Вика. – Отдохнули – пора и за работу. Заодно и денежек заработаем, а то только тратим.

Хозяйственная она у меня…

Глава 7

Человек, которого некогда звали Вадим, отложил прочитанное письмо и задумался. Предложение посетить Аргентину в составе группы британских финансистов искренне порадовало. Это признание его заслуг, веса в мире бизнеса. А еще великая честь для бывшего советского гражданина, начинавшего скромным игроком на фондовой бирже в США, а затем сколотившего капитал и перебравшегося в Туманный Альбион. Ехать нужно обязательно, даже если это не несет выгоды. Он нажал кнопку на селекторе.

– Доброе утро, Джордж, – поздоровался с секретарем. – Подготовьте справку по Аргентине. Экономика, политика, финансы. Как обычно.

Говорил он по-русски. Секретарь, такой же эмигрант из СССР, этот язык знает.

– Слушаюсь, сэр! – раздалось из динамика. – Мне понадобится час.

– Хорошо, Джордж, – сказал Вадим и отключился.

Назначенное им самим же время он провел, разбирая почту. Ничего интересного в ней больше не встретилось. Секретарь не зря положил вскрытый конверт с предложением сверху. Оценил значимость. Наверное, справкой занялся тут же – понимал, что босс запросит. Полезный человек. Не зря Вадим перетащил его с собой в Британию и хорошо платит. Любовь за деньги не купить, а вот преданность можно. Достаточно дать понять, что нигде столько не получит…

Джордж принес справку ровно через час. Вадим отослал его и углубился в чтение. Итак, Аргентина. В целом ничего необычного для Латинской Америки. Мятежи, путчи, кровавые расправы с политическими противниками. После военного переворота в 1955 году почти 30 лет управлялась генералами с редкими перерывами на выборную гражданскую администрацию. Последняя военная хунта под напором народных волнений сложила полномочия в 1983-м. Перед этим успела ввязаться в конфликт с Великобританией за Фолклендские (Мальвинские) острова. Войну с треском проиграла, что ускорило конец правления генералов. Президентом избрали Альфонсина, который приказал арестовать и судить заливших страну кровью военных. Он же провел ряд жестких экономических реформ. Альфонсина сменил Менем. Этот объявил о либеральных реформах в экономике, включая приватизацию государственной собственности. Аргентина отчаянно нуждается в иностранных инвестициях, потому и зовет в гости финансистов со всего мира. Обратились и к Британии, хотя отношение к ней после войны за острова неприязненное. Но два года назад страны восстановили дипломатические отношения, прерванные в 1982-м. Теперь очередь дошла до инвестиций. Деньги не пахнут.

Вадим отложил справку. Любопытно. Аргентина начала 90-х напомнила ему Россию того же периода. Он хорошо помнил те годы. Разгул преступности, обнищание населения, которое гайдаровские реформы лишили сбережений и зарплат, преступная приватизация, превратившая жуликов в миллиардеров. Сам он в ней участия не принимал – не было связей и денег. Видеть видел, но кусал локти от упущенной возможности. А потом смерть в ДТП, когда выскочивший на встречную полосу автомобиль отправил его на перерождение. Хорошо, что попал в собственное тело тридцатью годами моложе. Тут уж Вадим своего не упустил. Перебрался в США, где сделал карьеру финансиста. Для начальника отдела ценных бумах ВЭБа это оказалось хоть трудно, но возможно. Помогли и необычные способности, пробудившиеся в нем после переноса сознания.

Аргентина, Аргентина… Какой лакомый кусок! Но не в приватизации – возиться с нею долго и неинтересно. А вот поиграть на курсе аустраля… Валюта доживает последние дни – с первого января ее заменит песо. Курс его будут держать жестко – так всегда бывает в первые годы. С ним не поиграешь. А вот с аустралем можно. Чрезвычайное происшествие, и его курс рухнет. Вот тогда валюту нужно скупать. Национальный банк Аргентины спохватится, и введет в дело резервы. Перед денежной реформой их всегда копят. Часть резервов перейдет в собственность Вадима – он продаст аустрали банку обратно по новому курсу. Быстрая и эффективная операция, уже неоднократно проделанная финансистом.

Что может стать чрезвычайным происшествием? Неожиданная смерть президента-реформатора. Организовать ему инсульт или инфаркт Вадим моглегко. Он не раз проделывал подобное, но в последний год прекратил этим заниматься – опасался. Одно дело – устранить конкурента, другое – руководителя страны. У последнего есть спецслужбы, а они могут заинтересоваться. Например, изучить подобные случаи в других странах, поинтересоваться у коллег, кто был на приеме у президента, после которого руководителю государства стало плохо. Простейший метод исключения – и вот он виновник, некий финансист из Британии. Подозрения к делу не пришьешь, но у спецслужб свои методы наказания виновных. Выстрел снайпера или неожиданное ДТП, к примеру. Умирать Вадим отчаянно не хотел. Новая жизнь, подаренная ему неизвестными силами, радовала. В ней он достиг того, о чем мечтал в прошлой.

Вот тогда родилась идея обрести партнера. Тот будет делать грязную работу, Вадим – получать профит. Вадим и раньше искал таких, как и он, переселенцев. Поначалу из любопытства, но потом его сменил расчет. Переселенцы в свои тела приобретали новые способности. У кого-то они были выражены сильнее, у кого – слабее, но имелись у всех. Вадим искал подходящего кандидата и нашел. Некий Мурашко из Минска. Умер в 2021 году, перенесся в свое тело в 1990-м, получив при этом сильный дар. Кандидат, к сожалению, оказался глупым. Свой дар использовал для целительства, не видя иных перспектив. Да и дар оказался неразработанным – Мурашко исцелял наложением рук. Дикость. Вадим мог помочь раскрыть способности. Например, отправить человека на тот свет с расстояния в десятки метров, без труда воздействовав на любой из его органов. Вадим слетал в Минск, предложил Мурашко блестящую перспективу, но глупец решительно отказался. Пришлось стереть ему память и вернуться ни с чем. Лучше бы убить, но Вадим боялся последствий. Его секретарь знал о визите к Мурашко – его посылали навести справки о целителе. Сопоставит факты и придет к выводу. В полицию не побежит, но прижмут – расколется. Устранить секретаря? Это уже глупый детектив. И замену подыскать сложно…

Из сообщений прессы – информацию поставлял секретарь – Вадим знал, что Мурашко перебрался в Германию, а затем сбежал в США, где его след потерялся. Наверное, сменил имя, как некогда Вадим. Дурак. Американцы высосут его досуха – хищники еще те. Вадим это хорошо знал. Немцы по сравнению с ними дети.

Аргентина, Аргентина… Вадим взял калькулятор, пробежался пальцами по клавишам. Увиденная на экране цифра поразила. Он может увеличить свое состояние вдвое, наконец войдя в клуб миллиардеров. Блестящая перспектива![34] Но последствия… Прикинем. Свяжет кто-нибудь смерть президента с визитом финансистов из Британии? Маловероятно, если действовать ювелирно. Президенту станет плохо через несколько часов после встречи. Значит, тромб должен быть маленьким. Менема не обязательно убивать, достаточно погрузить в кому, хотя смерть лучше. От нее эффект сильнее. Операцию с валютой осуществит американский банк. Вадим заранее переведет туда средства, оговорив условия использования. Заодно запросит кредит – ему дадут. Больше денег – больше прибыль. Команду отдаст по телефону. В Аргентине придется задержаться – на месте ситуация виднее. Это никого не удивит. Финансист из Британии решил тщательно изучить условия инвестирования – обычная ситуация. Чтобы отвести подозрения, можно подписать протокол о намерениях – цена им грош, а хозяевам приятно.

«Я в последний раз!» – пообещал себе Вадим. Точно также он убеждал себя годом ранее. Но тогда профит составил 20 центов на каждый вложенный доллар. Хорошо, но голова не кружилась, как сейчас… Решено. Он нажал кнопку на селекторе.

– Я лечу в Аргентину, Джордж, – сказал секретарю. – Через десять дней, как сказано в приглашении. Вы – со мной. Уточните детали и позаботьтесь о билетах. Мне в первый класс, разумеется.

Отключившись, он снял трубку с телефона и стал набирать номер. Нужно поблагодарить человека, предложившего ему посетить Аргентину…

* * *

К поручению президента Серхио подошел ответственно.

– Для начала нужно представить вас людям, – заявил. – Лучший способ – принять участие в популярной телепередаче. Предлагаю «Добрый вечер, Аргентина!»[35] Это ток-шоу в прямом эфире на американский манер. Знаете, о таких?

– Да, – кивнул я и добавил в ответ на его удивленный взгляд: – Видел в Германии.

На советском телевидении ток-шоу пока нет…

– Я свяжу вас с продюсером, – пообещал Серков и сдержал слово.

Продюсера звали Леандро, и он хорошо говорил по-английски. Озвученный им сценарий я забраковал сходу и предложил свой. Леандро поморщился, но выслушать согласился. Скепсис его длился недолго. Чем я больше говорил, тем выше ползли вверх черные брови аргентинца. Ну, так этих шоу повидал вагон. Могу даже штатовцев поучить – им такие приемы еще неизвестны.

– Исцеление в прямом эфире? – выдохнул продюсер, когда я смолк.

– Именно. В присутствии врача, который подтвердит результат.

– Вы его гарантируете?

– Непременно. Но незрячих детей предварительно посмотрю. Нужно убедиться, что это мой случай.

– Сделаем! – мотнул головой продюсер. – А теперь пройдемся по деталям…

Свои правки внес в сценарий и Серков. Настоял, чтобы в кадре появился еще один персонаж, а в конце заявил, что и сам придет в студию. Нужно ведь кому-то переводить речь гостя на испанский. Так я и поверил! Решил урвать для себя кусочек славы. Ладно, мне не жалко.

В назначенный день мы с Викой прибыли в телецентр, где нас сходу отвели в небольшую комнату и усадили перед монитором. Там уже находился Серков.

– Буду вам переводить, – объяснил свое присутствие и добавил: – Сейчас начнется.

Обстановка в студии оказалась стандартной. Скамейки в виде амфитеатра, которые уже оккупировали зрители. На сцене напротив – кресла для гостей. Необычной была скамья между сценой и амфитеатром. Сейчас на ней сидели трое подростков и их матери. Последние явно стеснялись. Я настоял, чтобы пациентов подобрали из обычных людей – они ведут себя непосредственно. Это оценят. В стороне от сцены – небольшой оркестр. Здесь еще принята живая музыка. Рояль, контрабас, гитара, скрипки. Музыканты играют хорошо, убедился на репетиции. Ну, а вы как хотели? Хороший экспромт нужно подготовить.

– Началось! – сказал Серхио.

В студии вспыхнул свет, заиграла музыка и на сцену вышел ведущий с большим микрофоном в руке. Петлички с маленькими пока еще не придумали. Тетка в стороне от камер подняла над головой плакат, зрители зааплодировали.

– Добрый вечер, Аргентина! – заговорил ведущий в переводе Серхио. – Меня зовут Мануэль Альварес, и мы начинаем передачу. Сегодня мы подготовили зрителям сюрприз. Вы станете свидетелями чуда. Оно произойдет сейчас здесь в прямом эфире. Для начала представлю наших гостей…

Ведущий подошел к скамье, где сидели пациенты с матерями. Представление не затянулось. Дети и женщины назвали свои имена, говорили о проблемах сыновей и дочерей. Вернее, дочери – девочка среди незрячих была одна. Камера крупным планом показала глаза пациентов, их тусклые, лишенные осмысленности взгляды.

– А сейчас мнение врача! – ведущий подошел к зрителям и протянул микрофон сидевшему в первом ряду немолодому мужчине в костюме. – Как вас зовут, сеньор?

– Пабло Маркес, – ответил гость.

– Вы врач-офтальмолог, работаете в клинике Буэнос-Айреса?

– Да, сеньор.

– Знакомы ли вам эти дети? – ведущий указал на скамью.

– Я обследовал их. К сожалению, мальчики и девочка незрячие. Они различают свет и тьму, темные фигуры против света, но не более.

– Может ли современная медицина им помочь?

– К сожалению, нет, сеньор. Атрофию зрительного нерва еще не научились лечить.

– Мы, однако, попытаемся. Я приглашаю в студию знаменитого целителя, прибывшего к нам из Германии. Сеньор Мигель Родригес и его очаровательная супруга Мария Гомес!

Грянул туш. Я встал, Вика взяла меня под руку, и мы под бурные аплодисменты зрителей вошли в студию. На мне был костюм цвета первого снега – всю жизнь мечтал появиться перед зрителями весь в белом. Сарказм, если кто не понял, но продюсер настоял. Вика облачилась в кремовое платье с кружевами. Усадив жену в кресло, я подошел к ведущему.

– К сожалению, пока не говорю по-испански, – сказал, улыбнувшись. – Но знаю английский и немецкий.

Эту фразу я произнес на испанском – выучил, как еще десяток.

– Ничего страшного, сеньор Родригес, – заверил ведущий. – Я знаю английский и буду переводить. Что вам нужно для исцеления детей?

– Завяжите им глаза и не светите в лица. Объясните детям, что они буду ощущать покалывание от прикосновения моих рук. Это нормально.

Ведущий отдал команду. В студию вбежали ассистентки, которые завязали подросткам глаза. По просьбе ведущего их матери встали и отошли в сторону. Я шагнул к крайнему пациенту и накрыл его повязку ладонями. Ощутив покалывание в глазах, мальчик дернулся.

– Сиди смирно, мучачо[36], - сказал я по-испански. – Это скоро пройдет.

Он подчинился. Исцеление не затянулось – случаи несложные. Все это время в студии стояла тишина, было слышно только гудение софитов. Завершив с последним пациентом, я повернулся к ведущему.

– Можно снять повязки.

Он отдал команду. Подскочившие ассистентки мигом ее выполнили. Зрители в амфитеатре стали вставать. Дети закрутили головами, а потом вдруг разом загомонили, тыча во все стороны пальчиками. По студии пронесся вздох.

– Сеньор Маркес! – пригласил ведущий.

Офтальмолог вскочил с места и подбежал к детям. Стал что-то спрашивать, демонстрируя им пальцы на руках. Пациенты отвечали вразнобой. Внезапно девочка указала пальцем на врача и что-то сказала. Мальчики засмеялись.

– Говорит, что у доктора смешная бородавка на лице. Из нее торчат волоски, – прошептал мне ведущий.

Маркес не смутился и спросил что-то у детей. Все дружно закивали головами.

– Они все видят эти волосы, – пояснил ведущий и направился к врачу. Протянул ему микрофон. Маркес сказал пару фраз и развел руками. И без перевода понятно. Аудитория разразилась аплодисментами – в этот раз по своей воле, а не по указке тетки в углу. Внезапно ко мне подбежала мать одного из подростков, схватила руку и стала ее целовать. Следом устремились остальные. Блин! В сценарии этого не было. Эмоции невозможно предугадать. В центре студии возникла непредвиденная сутолока. Я, как мог, отбивался от благодарных матерей, они пытались целовать мне руки, а затем подозвали детей, и те занялись тем же. Аудитория, стоя, аплодировала действу.

– Уймите их, наконец, Мануэль! – попросил я ведущего.

Он ухмыльнулся и подошел к нам. Сказал несколько фраз по-испански, матери с детками успокоились и заняли места в амфитеатре. Ассистенты тем временем унесли скамью.

– Супер, Мигель! – прошептал мне ведущий, отведя в сторону руку с микрофоном. – Такого у нас еще не было. Это сенсация! Займите место рядом с супругой.

Я с удовольствием подчинился.

– Ты был великолепен! – шепнула Вика. – Я даже всплакнула.

Она аккуратно промокнула глаза платочком. Тем временем ведущий объявил нового гостя. В студию вошел Серков. Ведущий задал ему вопрос и протянул руку с микрофоном. Это по сценарию. Серхио рассказывает, как отыскал в России экстрасенса, позвонил ему и спросил, сможет ли исцелить слепоту. Целитель согласился помочь.

– Благодарю вас, сеньор Серкофф! – сказал ведущий и указал ему на кресло между мной и Викой. Слава Богу, у нас будет переводчик. – А теперь я приглашаю в студию первого аргентинца, излеченного сеньором Родригесом от слепоты. Вернее, аргентинку. Приветствуйте! Зулема Мария Ева Менем, дочь президента Аргентины!

Зулема вошла в студию легкой походкой, встала в центре и улыбнулась залу. Выглядит потрясающе. На голове – прихотливая прическа. Одета в красное платье до колен, такого же цвета туфли-лодочки и перчатки. Ведущий протянул ей микрофон.

– Расскажите, как все произошло, сеньорита Менем!

– В детстве я перенесла тяжелую болезнь, которая привела к слепоте, – начала Зулема. – Вы не представляете, насколько мучительно после мира, наполненного красками, оказаться в темноте. Я пребывала в отчаянье, и так много лет. Но однажды мне сказали, что в России есть целитель, который может вернуть зрение. Я немедленно отправилась туда. Меня встретил сеньор Серкофф, он же сопровождал меня в поездке по России. Там было очень холодно, мне купили меховую шубку, шапку и теплые сапоги. Но все равно я немножко дрожала, – улыбнулась девушка.

– Как вас исцелили?

– Так же, как и этих детей, только случилось это в парке. Когда сеньор Родригес снял повязку, первое, что я увидела, был снег. Он лежал повсюду: на дорожках, скамейках, деревьях. Это было так красиво! Восхитившись обретенной возможностью видеть, я решила, что такой целитель непременно должен приехать в Аргентину и помочь нашим детям. По возвращению сказала это отцу. Он поддержал меня, даровав своим указом аргентинское гражданство сеньору Родригесу и его супруге. И вот они здесь, – она повела рукой в сторону нас с Викой. – Есть и первый результат: трое юных аргентинцев только что обрели зрение.

Аудитория зааплодировала. Политические игры. Президент Менем только что получил прибавку к своему рейтингу. Ну, и фиг с ним.

– Это только начало, – продолжила Зулема. – Сеньор Родригес любезно согласился открыть практику в Буэнос-Айресе. Для оплаты его услуг создан фонд, который возглавила я. Наша семья перечислила на счет фонда двадцать миллионов аустралей. Призываю состоятельных граждан страны присоединиться и делать взносы. Мы должны вылечить всех аргентинских детей, независимо от их происхождения.

Аплодисменты. Зулема, довольная, идет к креслу и садится рядом с Викой. Менем хитер. Только что пристроил дочку к делу, да еще заработал на этом очки. Свои двадцать миллионов аустралей он вернет с лихвой – такова суть всех этих фондов. Но и мне перепадет. Зулема пообещала платить 500 долларов за ребенка. Меньше, чем в Германии, но и то хлеб.

– А теперь, сеньоры и сеньориты, перейдем к вопросам, – объявил ведущий. – Кто первый?

Лес рук. Ведущий протягивает микрофон мужчине лет пятидесяти во втором ряду.

– Сеньор Родригес, почему вы выбрали Аргентину? В мире много стран, где вас приняли бы с распростертыми объятиями. Например, в США или Канаде.

Ага! Обняли бы так, что не вырвался. Но вопрос правильный, по сценарию.

– Это не просто объяснить, сеньор. Не хочу сказать, что мечтал приехать сюда с детства. Разумеется, я знал об Аргентине – в России замечательные школы и там хорошо преподают географию. Но близкой ваша страна стала в 1982 году, когда случилась война за Мальвинские острова. Находясь за тысячи километров, мы следили за ней, затаив дыхание. Наши симпатии были на стороне аргентинцев. Ведь они воевали за свою территорию! Это очень близко нам, русским. Мы неоднократно подвергались нападениям врагов, которые зарились на наши земли. В последнюю войну разгромили самую сильную армию мира, перед которой склонилась вся Европа. Но Россия – огромная страна с большим населением и развитой промышленностью, потому мы и выстояли, хотя было невероятно трудно. У Аргентины возможности скромнее. Мы радовались вашим победам. Аплодировали, когда храбрый аргентинский пилот удачной атакой потопил новейший британский эсминец «Шеффилд». Скорбели, когда погиб крейсер «Генерал Бельграно». Мы, русские, высоко ценим мужество и героизм, а аргентинские солдаты и офицеры проявили его в полной мере. Вот тогда я и дал себе обещание, если представится возможность, побывать в Аргентине, познакомиться с героями. Как вы знаете, я целитель, и хочу сделать объявление. Если у кого-то из ветеранов войны за Мальвинские острова есть проблемы со здоровьем, он может обратиться ко мне и получить помощь бесплатно. Я не Бог, но сделаю, что могу.

Последние мои слова Серхио перевел после небольшой запинки. Этого не было в сценарии. Я сказал их по наитию и от души. Мы с друзьями в самом деле следили за этой войной и были на стороне Аргентины.

Мгновение в аудитории стояла тишина, но затем она словно взорвалась. Вскочив с мест, люди аплодировали, не жалея ладоней.

– Удивили вы меня, Михаил Иванович, – прошептал мне Серхио на ухо. – Знаете, что сказать!

Ну, так ты не прожил столько… Дальше вопросы посыпались, как из мешка.

– Любите ли вы футбол?

– Конечно! Сам в него с удовольствием играю.

Аплодисменты.

– Кто ваш любимый футболист?

– Диего Марадонна.

Овация…

– Сеньоры! Сеньоры! – утихомирил разошедшуюся аудиторию ведущий. – Времени у нас осталось немного, а мы еще не задали вопросов очаровательной супруге нашего гостя. Она, кстати, врач, и активно помогает мужу в исцелении детей. Кто хочет спросить?

В первом ряду встала женщина в цветастом платье. Ведущий подлетел к ней с микрофоном.

– Сеньора Гомес, где и как вы познакомились со своим мужем?

– Я пришла к нему на прием, – улыбнулась Вика. – У меня были проблемы со здоровьем. Миха… Мигель меня исцелил.

– Ну, а дальше?

– В тот же день он сказал мне, что я женщина его мечты. Признаюсь, не поверила. Слишком быстро все случилось. Но Мигель был настойчив, ухаживал за мной и, наконец, сделал предложение.

– Как это произошло?

– Мигель пригласил меня в ресторан, заказал ужин, а потом вышел к оркестру и спел песню. Знаете, какую? Бесаме мучо!

Зрители захлопали.

– Я не знала испанского и спросила Мигеля, о чем песня? Он перевел. Тогда я встала и поцеловала его на виду всего ресторана. Так все и произошло.

Аудитория вновь зааплодировала.

– Не знал, что наш гость еще и поет, – соврал ведущий. – Сеньор Родригес! Может, продемонстрируете? Оркестр у нас есть, а мелодию «Бесаме мучо» музыканты знают.

– Из меня неважный певец, – изобразил я смущение.

– Если ваше исполнение покорило такую красавицу, как сеньора Гомес, нам понравится и подавно. Так ведь? – обратился он к залу.

Ответом стали аплодисменты. Я встал и подошел к оркестру. Ведущий сунул мне в руку микрофон. Гитарист пробежался пальцами по струнам.

Bésame, bésame mucho

Como si fuera esta noche la última vez

Bésame, bésame mucho

Que tengo miedo perderte, perderte después…[37]

Почему я сам предложил продюсеру спеть «Бесаме мучо»? Во-первых, она не требует сильного вокала, можно просто произносить слова под музыку. Во-вторых, это единственная песня на испанском, слова которой я знаю. Ну, и, в-третьих, хит всех времен и народов. Серхио говорил, что мне нужно понравиться аргентинцам, вот и стараюсь. После первого куплета Вика встала и, пританцовывая, направилась ко мне. Я переложил микрофон в левую руку и протянул ей правую. Она взяла, подняла ее над головой, сделала оборот на месте, а затем положила мне руки на плечи. Я обнял ее за талию, и мы изобразили танго – ну, насколько получилось. Это, конечно, наглость – танцевать танго перед аргентинцами, но я надеялся на снисхождение зрителей. Ведь и мы будем хлопать негру, который прилетел в Москву из Африки и решил сплясать «барыню».

Bésame, bésame mucho.

Que tengo miedo perderte, perderte después?

Que tengo miedo perderte, perderte después?[38]

Я завершил пение. Вика обняла меня и чмокнула в губы. Аудитория разразилась овацией. Я вернул микрофон ведущему, и мы рука об руку с женой вернулись к своим креслам. Но сесть не успели: ведущий объявил об окончании передачи. Все встали и начали аплодировать. В студии погас свет, мы с Викой отправились к выходу. По пути пришлось пожимать руки подбежавших участников передачи и персонала. Особенно горячо тряс мне ее продюсер.

– Это шоу у нас купит вся Латинская Америка, – объявил довольно. – Такого еще никто не показывал. Грасиас[39], сеньор Родригес!

– Завтра вы проснетесь знаменитыми, Михаил Иванович, – улыбнулся сопровождавший нас Серхио. – И любимцем аргентинцев.

В справедливости его слов я убедился почти тут же. В холле телецентра к нам метнулся Алонсо – он ждал здесь окончания передачи.

– Я все видел, сеньор Родригес, – сообщил, указав на телевизор. – Счастлив, что вожу такого человека. Позвольте вас поблагодарить от имени солдат и офицеров, воевавших на Мальвинах.

– Ты был там, Алонсо? – удивился я.

– Так точно, сеньор! – щелкнул он каблуками. – Кабо[40] роты снабжения. Ездил на грузовике, возил продукты и боеприпасы. Когда британцы высадились на острова, попал в плен. Они обращались с нами, как со скотом, – лицо его посмурнело. – Заставляли разминировать поля. Когда один из наших подорвался, его пристрелили, чтобы не лечить[41]. Шлюхины дети! У меня к вам просьба, сеньор.

– В машине скажешь, – поспешил я, заметив, что в холл вытекает толпа зрителей. Сейчас окружат, засыплют просьбами – не отобьешься. Знаем. Торопливо попрощавшись с Серхио, мы с Викой поспешили к «кадиллаку» и успели заскочить в салон прежде, чем из дверей телецентра показались преследователи.

– Вы сказали, что готовы помочь ветеранам войны, – продолжил Алонсо, когда мы отъехали достаточно далеко.

– У тебя проблемы со здоровьем? – удивился я. Больным наш водитель не был – я его просканировал еще при первой встрече. Привычка.

– Нет, сеньор, проблема у моего друга. Мы вместе воевали, а затем были в плену на островах. Тененте[42] командовал нашим взводом. Очень справедливый человек – никого зря не наказывал, заботился о солдатах. Мы всегда были сыты, одеты и обуты, а ведь так было не у всех. На складах всего хватало, а солдаты ходили в рваных ботинках[43]. К сожалению, тененте не повезло. Миной ему оторвало ступню.

– Я не смогу вырастить ему новую.

– Речь не о ноге, – вздохнул он. – Тененте пьет. Из армии его, понятное дело уволили, назначив пенсию, но она небольшая. Отсутствие ступни не мешает Диего работать. Он умный и образованный человек, окончил военное училище. Таких охотно берут на государственные и частные предприятия, но никто не хочет держать пьяницу. Диего регулярно уходит в запои. Его увольняли, а в последнее время перестали принимать вовсе – знают о его слабости.

– Излечить от пристрастия к спиртному можно только в случае, если алкоголик сам того желает, – сказал я.

– Он хочет, сеньор! Сам об этом говорил. Сколько раз пытался прекратить! Ничего не получается.

– Диего сейчас в запое?

– Нет, сеньор. Но это ненадолго.

– Отвезите нас к нему. Далеко живет?

– У меня, сеньор. Диего нечем платить за квартиру. Вернее, есть, но он пропивает пенсию, потому я поселил его у себя.

Хороший ты человек, Алонсо. Не каждый согласится приютить алкоголика, да еще заботиться о нем.

– Вези! – сказал я.

– Только я с вашего разрешения позвоню, – попросил водитель. – Чтобы никуда не уходил.

А еще прибрал в комнате. Там же холостяки живут. «Кадиллак» притормозил у телефонной будки, Алонсо выскочил, сделал короткий звонок, и мы отправились по нужному адресу. Водитель проживал в районе, застроенным однотипными многоэтажными домами типа наших хрущевок. Редкость для Буэнос-Айреса, к слову. Здесь каждый квартал имеет свой архитектурный стиль. Автомобиль свернул во двор и осветил фарами играющих в футбол мальчишек – они занимались этим в свете уличного фонаря. Вот же фанаты! Увидав лимузин, мальчишки бросили играть и подбежали к нам. Алонсо вышел, что-то сказал и протянул старшему купюру. Та мгновенно исчезла в лапке подростка.

– Присмотрят за машиной, – сказал нам. – Район здесь не самый благополучный. Следуйте за мной, сеньор и сеньора.

Тененте оказался мужчиной лет тридцати с небольшим, полноватым, со слегка одутловатым лицом. Ну, так пьет… Ходит, прихрамывая – протез. Вежливо поздоровавшись, он с любопытством уставился на Вику.

– Не будем терять время, Диего, – предложил я, когда мы расселись в небольшой комнате, похоже, что единственной в квартире. – Алонсо сообщил вам, кто я и для чего прибыл?

– Да, сеньор, – ответил он на чистом английском. – А еще я видел вас по телевизору, – он указал на старенький приемник в углу комнаты. – Алонсо сказал, что его нанимателя покажут в шоу, мне было любопытно посмотреть.

– Вы согласны избавиться от алкогольной зависимости?

– Да, сеньор! – сказал он твердо.

– Но учтите – это навсегда. Никогда более вы не сможете получить удовольствие от выпивки.

– У меня его было сверх меры, – горько улыбнулся он.

Наш бы человек сказал: «Я свою цистерну уже выпил».

– Алонсо, мне нужен бокал.

Водитель метнулся на кухню и принес запрошенное. Я поставил бокал на низенький столик и открыл бутылку «Курвуазье». Где взял? В баре лимузина. Там выпивки хватает. Алонсо и Диего наблюдали за мной с удивлением. Я плеснул коньяка в бокал и протянул его тененте.

– Выпейте!

– Стоит ли? – засомневался Диего. – Сорвусь в запой.

– Вы и без меня сорветесь. Пейте!

Диего взял бокал и выцедил из него коньяк. Аккуратно поставил опустевший на столик.

– Вкусный! – заметил, улыбнувшись.

– А теперь замерли! – велел я, положив ему руку на голову.

Человек я наблюдательный, своим даром занимаюсь. Еще в Минске наблюдал за выпивающими людьми. Даже небольшая доля алкоголя пробуждает у них свечение в определенной доле мозга. Это центр удовольствия от выпивки. Именно от нее. Еда или секс, к примеру, заставляют светиться другие области. Есть! Появилось. Чуть нажав даром, я заставил свечение исчезнуть.

– Что вы чувствуете, Диего? – спросил, убрав руку.

– Ничего, – пожал он плечами. – Поначалу было хорошо, а потом исчезло.

– Еще бокал!

Вторая и третья порция выпивки свечения не вызвали. Готово.

– Будто воду пью, – подтвердил Диего. – Вкус и запах коньяка, но удовольствия никакого.

– Так будет и впредь, – сказал я. – Вы, конечно, можете выпить больше, но не получите ничего, кроме тяжелой головы поутру и других признаков отравления. Алкоголь для вас теперь яд. Поняли?

– Да, сеньор, – кивнул он. – Грасиас!

– Чем вы занимались на предприятиях? – спросил я.

– Снабжением, – пожал он плечами. – Это моя специальность по образованию. Руководил отделами. В подчинении было от пяти до сорока человек.

То, что нужно.

– Хотите получить работу?

– Да, сеньор! – оживился он.

– Приходите ко мне завтра утром в отель. Принесите эту бутылку, – я указал на «Курвуазье», – с оставшимся коньяком. Если там будет столько же, как сейчас, найму. А теперь – аста ла виста![44]

Забегая вперед, скажу, что Диего пришел. И коньяк принес – ровно столько, сколько оставалось.

Глава 8

Особняк впечатлял. Построенный в колониальном стиле еще в прошлом веке, он выглядел тяжеловесно и внушительно. Два этажа (с мансардой – три), толстые оштукатуренные стены, крыльцо с квадратными колоннами и портиком. Печные трубы по торцам здания. От калитки к дому вела посыпанная кирпичной крошкой дорожка, проложенная между рядами подстриженных на уровне пояса кустов. Внутри здания все было так же солидно. Просторный зал-прихожая с камином высотой в человеческий рост, столовая, гардеробная… Кухни нет – располагается в отдельном здании на территории поместья. Хотя некогда была, о чем свидетельствовали трубы, возвышавшиеся над черепичной крышей. На второй этаж с жилыми комнатами вела мраморная лестница с мраморными же перилами и балясинами, а вот в мансардные помещения – деревянная, но крепкая, из дубовых плах. Мансарду, как нам пояснили, сделали позже. Цивилизация не обошла стороной особняк: ванные комнаты с туалетами имелись во всех спальнях; а вот в мансарде ватерклозет один, как и душ. Телефонные аппараты на всех этажах. На стенах – батареи отопления, оно здесь автономное, от электричества. Имелся подвал для вина со стеллажами для бутылок и бочками на специальных подставках – пустыми, конечно.

В прошлом веке поместье строили за городом, но со временем Буэнос-Айрес разросся и подступил к нему вплотную, что есть гуд. Из столицы ехать не далеко. Облазив особняк, я выбрался во двор, где осмотрел подсобные помещения. Кухня, флигель для проживания прислуги, ныне пустующий, гараж на два автомобиля. К нему от кованых ворот вела выложенная брусчаткой дорога. Территория поместья – гектара полтора, обнесена кирпичной оградой. Есть отдельно стоящая терраса, проще говоря, беседка, хотя назвать так капитальное сооружение с черепичной крышей не поворачивался язык. Даже печь-гриль внутри имеется. Отсутствуют только стены.

Особняк сдавался с мебелью, и она мне понравилась. Сделанная на заказ, основательная и удобная.

– Почему дом до сих пор пустует? – спросил у сопровождавшего меня Диего. Он даже на мансарду со мной лазил, несмотря на протез.

– Дорого, сеньор Родригес, – вздохнул бывший тененте. – Пять тысяч долларов в месяц, да еще хозяева требуют предоплату за квартал. Это только аренда. Содержание поместья обойдется тысячи три в месяц. Прислуга, электроэнергия, вода, телефон, налоги. Все это платить нам.

– Заплатим, – сказал я. – Мне нравится.

– Воля ваша, – кивнул Диего. – А прислуга? Хозяева ее рассчитали.

– Поговорите с людьми. Работящих примем обратно, лодырей заменим. Вы теперь управляющий, вам и решать.

– Благодарю, сеньор! – поклонился экс-тененте.

Договор на аренду заключили в тот же день. Я выписал чек на пятнадцать тысяч долларов, и назавтра перевез жену и вещи. Обстоятельства поджимали. Участие в шоу не прошло даром – появились толпы жаждущих исцеления. Следовало организовать прием – и как можно скорее. Связываться с клиниками не хочу – хватит с меня немцев, потому искал особняк. Нашел. Серхио не подвел: я получил разрешение местного минздрава исцелять незрячих детей. Почему только их? Спросите у чиновников.

– Не переживайте, сеньор, – сказал по этому поводу Диего. – Работы хватит. Кроме Аргентины есть Бразилия, где живет сто пятьдесят миллионов человек. А еще Мексика и другие страны Латинской Америки. Не исключаю США и Канаду. Мы, к слову, будем лечить гринго?

– Если хорошо заплатят, – улыбнулся я. – Скажем, десять тысяч долларов с головы. Сам же говорил: аренда дорогая.

Управляющий засмеялся. Не любят здесь американцев. С Диего у нас с первых дней установились добрые отношения. Бывший военный интендант и алкоголик оказался толковым и работящим парнем. Отлично разбирается в местных реалиях, много знает и умеет, ничего не забывает. Превосходное чувство юмора. Годами мы почти ровесники. А еще Диего впечатлило мое воинское звание. Я не стал говорить, что погоны получил после двухмесячных сборов. Здесь офицеров ценят и очень уважают.

Конвейер заработал. Его организация и отладка легла на плечи Диего и двух нанятых им специалистов. В первой половине дня я занимался пациентами от фонда дочери президента. Их привозили на автобусе в сопровождении родителей. Исцеления детей они ждали в беседке, где угощались кофе и печеньем. Пациентов я отпускал по мере исцеления – детям трудно высидеть час с повязкой на глазах. Они бежали к родителям, вызывая у тех слезы и восторг. Вот пусть выпускают пар, не то примутся руки целовать… Больше пятнадцати детей за раз фонд не привозил – обычно меньше. Все упиралось в финансирование. Есть деньги – везут, нет – могли позвонить и извиниться. И вот тут все зависело от расторопности Диего и его людей: следовало оперативно заменить «фондовских» пациентами из собственной очереди, куда записывали детей из состоятельных семей. Платили они по другому тарифу – тысяча долларов за ребенка. Как сказал Диего, нормальная цена даже для не слишком богатых аргентинцев. В крайнем случае можно взять кредит в банке, и его дадут. Деньги фонд перечислял на мой счет, состоятельные родители привозили наличные. Их хранили в огромном сейфе, доставшемся нам от хозяев. Раз в неделю приезжала инкассаторская машина из банка и забирала выручку. Но это я забежал вперед.

Мы едва успели обосноваться в поместье, как в мой кабинет заглянул Диего.

– Звонили из кубинского посольства, – сообщил с порога. – Просили принять их представителя.

– Пусть приезжает, – сказал я. – Какие у вас отношения с кубинцами?

– Хорошие, – ответил он. – В войну они нас поддержали. Помогали оружием – поставляли его через Ливию и Бразилию[45].

И почему я не удивлен? Кубинец приехал в тот же день. Мужчина лет сорока, высокий, жилистый. Одет в штатский костюм, но носит его как мундир.

– Рауль Гарсия, советник посольства, – представился гость по-русски и протянул мне руку. Я ее пожал. – Мы могли бы поговорить?

– Запросто, – ответил я, указав на стул. Встреча происходила в столовой. – Вино, кофе, ром? Вы голодны?

– Нет, товарищ, – покачал он головой. – Но от кофе не откажусь.

Я велел горничной принести напиток и устроился за столом напротив. Несколько мгновений мы рассматривали друг друга. Первое впечатление не обмануло – гость успел повоевать. Суровое лицо с резкими чертами, смотрит, словно целится. Приходилось мне встречать таких орлов в прошлой жизни.

Немного поговорили о погоде, затем принесли кофе, и мы оба сделали по глотку.

– Товарищ Фидель поручил спросить, – начал гость, поставив чашку. – Вы согласны исцелять кубинских детей? Если да, то за какую плату?

Молодец Фидель и его разведка. Не успел начать практику, как разнюхали. Вот такая у них диктатура – первым делом дети.

– Ответ на первый вопрос: да. На второй: бесплатно.

Рауль удивленно уставился на меня.

– Почему бесплатно? – спросил после паузы.

– В 1986 году в СССР случилась авария на Чернобыльской АЭС. Пострадало много людей. Десятки заболели лучевой болезнью. Спасти их могла пересадка костного мозга. И тогда кубинцы, обучавшиеся в СССР, стали донорами. Знаете, какова процедура? Берут шприц с толстой иглой, протыкают ею грудную кость и выкачивают мозг. Это очень больно и небезопасно. Но кубинцы пришли[46]. Считайте, возвращаю долг.

Почему я трепетно отношусь к Чернобыльской теме? Ну, так был там. В 1986 году меня призвали из запаса и направили на юг Беларуси. Командовал взводом в батальоне, охранявшем рубежи зоны. Не по ВУС[47], конечно, но тогда с этим мало разбирались – всех гребли. По итогам этих сборов мне упала на погоны третья звездочка – стал старшим лейтенантом.

– Спасибо, товарищ! – сказал кубинец. – Скажу честно: не ожидал. Информация была другой.

– Что сбежал из СССР ради денег? – улыбнулся я.

– Да, – кивнул он.

– Деньги, если их достаточно, дают человеку свободу. Ему нет нужды думать, как найти работу и прокормить детей. Но когда богатство становятся фетишом, оно превращает человека в раба. Он живет ради денег, посвящая помыслы накоплению сокровищ. Я ценю свободу. И еще. Куба тридцать лет в блокаде. Требовать с вас денег при таких условиях – преступление. Хотя у меня будет просьба.

– Слушаю! – насторожился он.

– Требуется охрана. Поместье расположено за городом, каждый день здесь скапливаются крупные суммы денег. Рано или поздно заинтересуется местный криминал. Аргентинцев нанимать не хочу – среди них могут быть люди из преступного мира или их ставленники. Кубинцам доверяю. Охранникам буду платить. Размещение и питание за мой счет.

– Сколько человек нужно?

– Для начала пять. Дальше будет видно.

– Хорошо, – кивнул он. – Обеспечим. Как собираетесь работать с детьми? Их привозить сюда? По каким дням?

– Лучше нанять теплоход, погрузить пациентов и привести в порт Буэнос-Айреса. Я буду приезжать и исцелять. Эдакий плавучий госпиталь. Это дешевле, чем самолетами. Есть еще причина: исцеляю не только слепоту. Еще детский церебральный паралич и онкологические заболевания.

– Правда? – изумился он.

– Подтверждено практикой в СССР. Но в поместье принимаю лишь незрячих – таково решение местных властей. Иностранное судно не является территорией Аргентины, там могу делать, что хочу. Привозите всех. И еще. У вас есть хорошие микробиологи?

– Думаю, найдутся, – кивнул он. – Вам они зачем?

– Есть идея сделать лекарство против рака.

– Даже так? – подобрался он. – Почему с нами?

– В случае успеха вы используете лекарство для своих людей. Бесплатно.

– В СССР медицина тоже бесплатная, – возразил он. – И ученые там хорошие.

– Мне пока нельзя возвращаться на Родину, – возразил я. Не рассказывать же ему, что произойдет с СССР скоро? Что случится, получи руководство независимых государств доступ к разработкам? Продадут на Запад мигом, а потом страна за огромные деньги будет покупать у них готовый препарат. – В случае успеха поделитесь со мной рецептурой. Таково мое условие.

– Нет проблем, – кивнул он. – Благодарю, Мигель. Я доложу о разговоре товарищу Фиделю. Полагаю, он поддержит. До свидания!

Кубинцы прилетели через день. К поместью группу доставило такси-микроавтобус, которое, развернувшись, немедленно уехало. Понимаю водителя: выглядели гости вовсе не туристами. Сильные, жилистые, стремительные в движениях. У каждого за спиной объемный рюкзак. Одеты скромно и легко – в Северном полушарии весна. А вот здесь – осень и прохладно. Я наблюдал за гостями из окна кабинета. После чего взял портативную рацию и велел сторожу провести их в дом. Через пару минут спустился сам. Поздоровался и представился, заодно рассматривая будущих охранников. Кубинцы назвали свои имена. Они сняли рюкзаки и стояли вольно, но эта кажущаяся расслабленность не обманывала. Волки. Четверо мужчин и одна женщина. И какая! Мулатка лет двадцати пяти, невысокая, стройная, с офигительно красивым лицом и спортивной фигурой.

– Товарищ Исабель, – представил ее старший группы по имени Луис. – Вижу, сомневаетесь, товарищ Мигель. Попробуйте ее захватить.

По-русски он говорил не совсем уверенно, но понятно. Я пожал плечами, подошел к Исабель сзади и обхватил ее руками чуть ниже груди. Из борцовского захвата не вырвешься. В тот же миг изящная шоколадная ножка скользнула мне в промежность, подцепила лодыжку, и я почувствовал, что лечу. На спину грохнулся словно шкаф – хорошо, что на полу оказался ковер. Все равно удар вышиб из меня дух, я невольно разжал руки. Вывернувшаяся из захвата мулатка, оседлала меня и изобразила удар кулаком в горло.

– Готов, – сообщила, ослепительно улыбнувшись. – Признаешь?

По-русски она говорила без акцента. На мгновение я завис, ощутив на себе упругое женское тело. И его запах: чистый, манящий.

– Признаю, – согласился наконец. – Но ты можешь не вставать. Мне так нравится.

Луис перевел мои слова кубинцам, они захохотали. Мулатка смутилась и вскочила. Следом поднялся я.

– Исабель была лучшей в группе, – сообщил Луис. – И еще она училась в СССР, русский для нее как родной. Товарищ Фидель посоветовал нам взять женщину-бойца. Она будет охранять вашу супругу, сопровождая ее в поездках. Заодно обучит испанскому языку.

– Передайте команданте мою благодарность, – сказал я. – Он мудрый человек. А теперь идемте, покажу ваши комнаты.

Кубинцы разместились в мансардном этаже. Комнаты выбирали сами. Исабель нашлась спаленка на втором, судя по всему, бывшая детская. Мулатка только цокнула языком, рассмотрев комнату и мебель.

– Никогда не жила в такой роскоши, – произнесла с восторгом.

– Вы того заслуживаете, – сказал я, едва удержавшись от комплимента. Черт, что со мной? Запал на шоколадку? Только этого не хватало! У меня жена есть. Да, и стар я для Исабели. Вон какие у нее напарники! Молодые, сильные, красивые.

– Размещайтесь, товарищи! – предложил. – Через час встретимся в столовой. Пообедаем, поговорим.

Стол накрыли на семерых – я с Викой и охрана. Прочий персонал отсутствовал – воскресенье. Из прислуги в поместье только повар, вернее, повариха и сторож на воротах. Вот и замечательно: лишние уши ни к чему. Кармелита, наша повариха, приготовила эскалопы из говядины, печеный ломтиками картофель, салат из овощей и разнообразную мясную нарезку. Подала свежий пшеничный хлеб, кукурузные лепешки и вино. Кубинцы принесли бутылку рома. Мы выпили, закусили и набросились на еду. Ели гости с удовольствием – было видно, что угощение им нравится. Так на Кубе продовольствие по карточкам. Никто не голодает, но разносолы в дефиците. Снедь кубинцы просто смели, причем, мулатка не отставала от мужчин. Кармелита подала кофе. Луис и еще один кубинец достали сигары, угостили и меня. Остальные не курили. Виктория, не любившая табачного дыма, попрощалась и ушла. Мы с удовольствием задымили.

– Поговорим об оплате, – предложил я. – Тысяча долларов в месяц устроит?[48] Командиру – полторы.

Исабель перевела.

– Мы согласны, товарищ! – поспешил Луис. Остальные не ответили, но по их лицам было видно, что довольны. А ведь половину отдадут Кубе – у них так принято. Стране отчаянно не хватает валюты – блокада, мать ее. Оттого и живут скудно.

– Питание и проживание бесплатно, – сообщил я. – Если есть предпочтения по блюдам, скажите поварихе. Вот еще, – выложил на стол стопку банкнот. – Здесь десять миллионов аустралей. Купите одежду по сезону, заодно, чтобы не выделяться среди аргентинцев. Ваша слишком легкая и бросается в глаза. Завтра дам вам автомобиль. Водитель отвезет в город, подскажет нужные магазины, поможет с выбором. Сегодня отдыхайте.

– Нет, товарищ Мигель, – покачал головой Луис, прибрав деньги. – Отдыхать мы не будем. С вашего разрешения обследуем поместье. Распорядитесь, чтобы нам дали ключи от помещений.

– Сам и дам, – пожал я плечами. – Даже проведу.

– Вы служили в армии? – внезапно спросил Луис.

– Старший лейтенант запаса. Командир взвода связи.

– Я субтиененте Луис Гальего. Младший лейтенант, по-вашему. Мои спутники – прапорщики, кроме Исабель, она – сардженто де примера, то есть сержант первого класса. Офицерское звание пока не выслужила. Мы на службе и выполняем приказ – любой ценой уберечь вас и вашу супругу от возможных неприятностей. Сообщаю это для того, чтобы знали: мы воинское подразделение и жить будем по своему распорядку. Подъем, зарядка, тренировки. Как офицер, поймете.

– Только не пугайте пациентов, – улыбнулся я. – Шесть дней в неделю сюда приезжают родители с детьми. Это сегодня никого нет. Не желательно, чтобы вы тренировались на глазах посетителей. А то вдруг Исабель вздумает кого-то повалять.

Мулатка возмущенно зыркнула, но мой спич перевела. Кубинцы засмеялись.

– Не волнуйтесь, товарищ Мигель! – поспешил Луис. – Мы будем незаметны, как положено охране. Нас этому учили. А сейчас покажите нам поместье.

И мы пошли…

* * *

В понедельник я представил кубинцев Диего, рассказал, сколько им платить, и велел поставить на довольствие.

– Аргентинцы стоили бы дешевле, – сказал управляющий после того, как Луис и его люди ушли.

– Мне нужны не дешевые, а лучшие, – ответил я. – Будешь возражать?

– Нет, сеньор, – вздохнул он. – Они в самом деле такие! Если б с нами на островах были бы кубинцы, британцы не смогли бы высадиться. Или положили бы свой десант. А сказал потому, что появилась проблема. Мне звонили из фонда дочери президента. Деньги у них кончились, а когда появятся, неизвестно. Что делать?

– Продолжать исцелять. Пусть везут. Десять человек в день. Заплатят – хорошо, нет – переживем.

– Вы плохой бизнесмен, Мигель, – покачал он головой. – Хотя я рад вашему решению. Дети не виновны. Есть и хорошая новость. Позвонил гринго из США. Он согласен заплатить десять тысяч долларов за исцеление сына, но настаивает на проверке результата.

– Пусть везет с собой офтальмолога или нанимает его здесь, – пожал я плечами.

– В этом нет нужды, – ответил Диего. – Офтальмолог он сам…

Американец прибыл через два дня. Худощавый, лысый, молодцеватый. А вот сын толстый и рыхлый – в мать, наверное. Да и двигается мало – у незрячих это проблема. Исцелил я его легко – стандартный случай. Сняв повязку, мальчуган восторженно завопил и попытался вскочить со стула. Отец прикрикнул, усадил сына обратно, после чего принялся его обследовать. Нацепил на лоб сферическое зеркало с дыркой, достал какие-то приборы и приступил. Затем вытащил из сумки свернутую в трубку таблицу, водрузил ее на вешалку и проверил остроту зрения мальчика по ней.

– Великолепно! – сказал, закончив. – Очки не понадобятся. Как вы это делаете, мистер Родригес?

– С Божьей помощью, – улыбнулся я.

– Это навсегда? Рецидивы вероятны?

– До сих пор не было. Но если и возникнут, то коррекция бесплатна.

– Благодарю.

Он протянул мне пачку стодолларовых купюр в банковской упаковке. Я взял ее и сунул в карман.

– У меня к вам предложение, мистер Родригес, – сказал американец. – Мы могли бы поговорить?

Почему бы и нет? Американцы – последние пациенты сегодня.

– Прошу, – указал я на кресло. – Мальчик пока может посидеть на террасе. Кармелита угостит его кофе и печеньем. Или чаем.

– Кока-колой! – потребовал пациент.

– Можно колой, – кивнул я. В доме она есть. Для гостей держим. Я эту гадость не пью.

– Не хотите перебраться в США? – начал офтальмолог, когда мы остались наедине.

– Нет, – покрутил я головой.

– Почему? – удивился он. – Вы могли бы зарабатывать миллионы, получить американское гражданство.

– Не хочу. Мне нравится в Аргентине.

– Жаль, – огорчился он. – Тогда предлагаю сотрудничество. Я буду направлять к вам пациентов. Доходы пополам.

А рожа не треснет?

– Нет, мистер Джонатан. Мой гонорар – десять тысяч долларов с пациента. Сколько с них возьмете вы, мне не интересно. Только так.

– Хорошо, – вздохнул он. – Сколько пациентов вы готовы принять?

– Десять человек в неделю. Лучше одной группой. День недели, время и прочие подробности согласуйте с управляющим. Вы с ним уже знакомы.

– Вы деловой человек, мистер Родригес, – сказал американец, вставая. – Говорят, что вы русский, более того, из СССР. Это так?

– Да.

– А хватка, как у американца. Жаль, что не хотите переехать в США. Вы бы сделали блестящую карьеру. Если передумаете, сообщите.

– Как только, так сразу, – пообещал я.

Не знаю, как понял это гость, но расстались мы довольные друг другом. Но еще более довольным выглядел Диего.

– Сто тысяч долларов в неделю! – восхитился, услыхав о разговоре. – Я беру свои слова обратно. Вы отличный бизнесмен, сеньор!

А еще гоню замечательный самогон. Шутка…

Первая партия из США прибыла через неделю. Проблем с ними не возникло. Чего не отнимешь у американских врачей, так профессионализма. Сказали, чтоб пациенты до 18 лет, таких и привезли. Предупредили: с сохранившимся зрением от двух процентов, значит, полностью слепых не будет. Не то были прецеденты. Неприятно говорить матери, что ее ребенку не поможешь. Она ведь так надеялась! Аргентинцы в этом отношении похожи на нас.

Но все это произошло позже. Перед этим случилось происшествие, едва не погубившее мои планы, да и меня лично…

* * *

Серхио позвонил вечером. Я как раз разобрался с последним пациентом.

– Михаил Иванович! – в голосе помощника президента слышалась паника. – Вам приходилось исцелять инсульт?

– Нет, – ответил я, – но могу попытаться. Результат зависит от сложности случая и состояния пациента.

– Все сложно и плохо, – выдохнул он. – Но попробуйте. Другого не остается. Утопающий за соломинку хватается, как говорят у русских. Приезжайте как можно скорее. Военно-морской госпиталь, район Кабаллито. Я встречу у входа.

– Еду! – ответил я и положил трубку. К счастью, Алонсо нашелся у гаража, где мыл машину. А ведь мог уйти – рабочий день у него кончился. Я и сам могу сесть за руль, но Буэнос-Айрес знаю плохо.

– Гони! – приказал я, запрыгнув в салон. – Военно-морской госпиталь.

«Линкольн», рыкнув мотором, сорвался с места. Гнал Алонсо от души – любит это дело. И машина позволяет. «Кадиллак» я сдал, уезжая из отеля, арендовав взамен автомобиль поскромнее. Но это с виду. Мотор у «Линкольна» мощный, управляемость выше похвал. Я как-то попробовал прокатиться за рулем и остался в восторге. Жаль времени нет отвести душу и погонять вволю.

К госпиталю мы подкатили через двадцать минут. А ничего себе здание моряки отгрохали, модерновое. Оставив Алонсо разбираться с полицией – по пути, мы нарушили все возможные правила дорожного движения, я направился к входу. Серхио ждал у дверей.

– Наконец-то! – обрадовался моему появлению. – Раньше не мог?

– Мой водитель сейчас разбирается с полицией, – указал я за спину. – Летели со всей скоростью, в том числе на красный свет.

– Забудьте про полицию! – махнул он рукой. – Идем. Скорее!

Быстрым шагом мы пересекли холл, вошли в лифт, поднялись на пятый этаж и заспешили по широкому коридору. Возле одной из палат толпились люди. Кто-то в белом халате, кто-то без него. Некоторые в военных мундирах. Погоны, аксельбанты, встревоженные лица.

Серхио что-то сказал по-испански, все уставились на меня. Выражение лиц скептическое. Наконец, кто-то из чинов кивнул, люди расступились и пропустили нас к дверям. Подскочившая женщина забрала наши плащи и помогла надеть белые халаты. Серхио толкнул дверь, и мы вошли.

Еще в коридоре я понял, к кому меня пригласили. Не ошибся. Президент лежал на кровати, весь опутанный проводами. Из угла рта торчит трубка, уходящая к аппарату на стойке. Искусственная вентиляция легких. Хреновые дела. Я привычно просканировал пациента. Плохо. Сердце едва бьется. Менем на грани между жизнью и смертью.

У кровати пациента дежурил мужчина средних лет в медицинском облачении. Наше появление он встретил удивленным возгласом. Серхио что-то быстро сказал. В ответ врач разразился возмущенной тирадой, которую сопровождал энергичной жестикуляцией.

– Говорит, что не подпустит вас к пациенту, – перевел Серхио. – Не верит в целителей.

– Он даст гарантию, что вылечит президента? – спросил я.

Серхио перевел. Врач как-то сразу увял и пробормотал нечто мало разборчивое.

– Гарантии не дает, – перевел Серхио.

– Тогда пусть не мешает.

Я подошел к умывальнику в углу, быстро ополоснул руки и вытер их висевшим здесь же полотенцем. Подошел к Менему, по пути бесцеремонно отодвинув медика плечом. Положил президенту руку на темя. Что у нас? Тромб. Небольшой, но наглухо закупоривший сосуд. Тот лопнул, выбросив в мозг порцию крови. Образовалась гематома. Не сказать, чтоб большая, но достаточно, чтобы вогнать президента в кому. То, что он до сих пор жив – чудо. Помогла бы срочная операция, но ее почему-то не сделали. То ли нет высококвалифицированного нейрохирурга под рукой, то ли тот не решился. Оперировать на открытом мозге рискованно даже в моем времени. Ладно, это лирика. Время работать.

Я решил начать с сосуда. Главное – восстановить кровообращение, с гематомой разберемся потом. Восстанавливаем целостность артерии, разжижаем тромб. Это оказалось непривычно сложно, ну, так никогда не занимался. Шаг за шагом, не спеша, я двигался по намеченному пути, пока, наконец, кровь не заструилась по восстановленному сосуду. Половина дела сделана.

Президент внезапно закашлялся и открыл глаза. Завозился на кровати.

– Сеньор президент! – подскочил врач.

– Уберите ему трубку из трахеи! – приказал я. – Пациент способен дышать сам.

Подбежавший Серхио перевел, хотя врач и сам понял. Осторожно снял интубирование. Менем что-то тихо прошептал. Врач наклонился к нему, и ответил.

– Говорит, что у него инсульт, потому не нужно шевелиться, – перевел Серхио.

– Скажите, что я не закончил. Сосуд восстановил, тромб растворил, но нужно убрать гематому.

Серхио перевел. Врач выпрямился и что-то изумленно спросил.

– Спрашивает: неужели такое возможно?

– А он что, не видит? – буркнул я. – Пусть отойдет и не мешает.

С гематомой повозился. Можно было спихнуть на врачей – главное сделано, но сверлить президенту череп… Я постепенно разжижал сгусток, стимулируя окружавшие его ткани впитывать жидкость. Кажется, все. Я убрал затекшую руку с головы президента и поймал его взгляд.

– Грасиас, – прошептали бледные губы.

– Поправляйтесь, сеньор президент! – сказал я по-испански. Эту фразу знаю. – А сейчас вам нужно поспать, – добавил по-русски.

Подскочивший Серхио перевел. Менем смежил веки.

– Вот и все, – сказал я и спросил у Серхио: – Где тут можно покурить?

– Идем! – кивнул он.

Мы вышли из палаты. Важные чины продолжали толпиться у дверей, наше появление они встретили вопросительными взглядами. Серхио произнес длинную, напыщенную фразу. Чины удивленно закрутили головами, а офицер с пышным аксельбантом на плече (гадом буду, главный генерал!) что-то недоверчиво спросил.

– Сомневается, что президент поправится, – пояснил Серхио. – Врачи говорили: безнадежен.

А он, небось, уже задницу к президентскому креслу примерил. Знаем мы таких борзых.

– Сомневается, пусть спросит у врача, – сказал я. – Фирма веники не вяжет, фирма веники плетет.

– Что это значит? – удивился Серхио.

– Целитель дает гарантию. Через несколько дней Менем вернется к исполнению своих обязанностей.

– Я переведу последнюю фразу, – сказал Серхио, что и сделал. Чины удивленно загудели. Я бесцеремонно раздвинул их плечом и направился к выходу. Меня окликнул Серхио, указав на белый халат. Совсем забыл! Подбежавшая женщина, забрала у нас медицинское облачение, возвратив плащи.

– Здесь неподалеку есть хороший ресторан, – предложил Серхио. – Открыт даже ночью.

Мы спустились вниз, вышли из госпиталя и направились к «Линкольну». Выскочивший из салона Алонсо протянул мне несколько листков, разразившись обиженной речью.

– Штрафы, – объяснил Серхио. Он забрал у водителя листки, порвал их и бросил на асфальт. – Завтра позвоню в полицию. Штрафы отменят.

Радостный Алонсо отвез нас в ресторан. Мы оставили его за столиком у дверей, предупредив, чтобы счет за ужин официант подал нам, сами же прошли в глубину зала, где разместились в углу. Спустя несколько минут я уже терзал зубами горячее мясо. Серхио не отставал – проголодался. Покончив с едой, я достал из кармана пачку сигарилл. Нравятся они мне.

– Угостите и меня, – попросил Серхио.

Я протянул ему пачку. Подскочивший официант щелкнул зажигалкой. Мы синхронно выдохнули ароматный дым. Сигариллы, как сигары, курят не в затяжку.

– Не нахожу слов, чтобы выразить вам свою признательность, – начал Серхио. – Вы не представляете, что сделали, Михаил Иванович. Менем у власти менее двух лет. Только-только начались реформы, способные положить конец влиянию военных на политику. Альфонсин не довел их до конца. Если бы Менем умер…

Он закатил глаза и покрутил головой. Ну, да. Свой пост ты бы потерял точно.

– Как это случилось? – спросил я. – Президент не производил впечатление больного.

Я его обследовал при личной встрече – просто по привычке. Никакого атеросклероза. Удивительно здоровый для своих лет человек[49].

– Неожиданно, – сказал Серхио. – Президент работал как обычно: принимал посетителей, подписывал документы. Вечером встретился с делегацией финансистов из Британии. Они прибыли изучить возможности инвестирования в экономику Аргентины. Говорил с ними больше часа. Встречей все остались довольны. Президент ушел к себе в кабинет, и уже там ему стало плохо. Секретарь был рядом, он немедленно вызвал медиков. В госпитале Менему сделали рентген головы. Консилиум решил, что операция не поможет. И тогда я вспомнил о вас…

– Погодите! – перебил я. – Менем разговаривал с британскими финансистами. С кем конкретно?

– Вы кого-то из них знаете? – удивился Серхио.

– Кое с кем знаком.

– В утренних газетах напечатают репортаж и фотографии, – сказал Серхио. – На встрече были журналисты.

Что-то нехорошее у меня предчувствие…

Попрощавшись с Серхио, я отправился в поместье. Там сначала выслушал выговор от Луиса за то, что уехал без охраны. Извинившись перед младшим лейтенантом, пошел к себе. Осторожно принял душ, почистил зубы и скользнул под бочок к спавшей жене. Ага, спала она! Был немедленно изловлен и подвергнут интенсивному допросу.

– Ты куда ездил?

– К пациенту.

– Не ври! (Я охнул от щипка в бок.) Пациенты приезжают сами.

– У этого был инсульт.

– Врешь! (Еще один щипок.) С каких пор ты занимаешься инсультами?

– С тех, как пациент – президент Аргентины.

– Правда?!

– Да, – сказал я обиженно. – Тут, можно сказать, спас свободу и демократию, а меня щиплют, как гуся.

– Прости! (Меня обняли и поцеловали.) Ты так неожиданно сорвался и уехал. Вернулся поздно. Решила, что ездил к женщине.

– Как ты могла подумать такое? – изобразил я монолог Никулина из фильма «Бриллиантовая рука». – Мать моего будущего ребенка! Не могу это пережить. Пойду, накапаю себе сорок капель.

– Я тебе накапаю! – меня крепко прижали к упругой груди. – Есть лучшее средство снять стресс.

И мне его сняли. Осторожно, исходя из сложившихся обстоятельств, но вполне действенно.

– Доволен? – спросила Вика, пристроив голову на моем плече.

– Да, – ответил я. – А ты?

– Я довольна всегда, можно сказать перманентно, – она хихикнула. – С тех пор как познакомилась с тобой. Ох, Миша! Живу как помещица. Дворец, прислуга, даже личная охрана. Кстати, эта Исабель очень милая. Вежливая, образованная.

– Шоколадка, – хмыкнул я.

– Не ожидала, что мой муж – расист, – фыркнула Вика. – Исабель красивая.

– Только загорала много.

– Прекрати! – приказала жена. – С чего взъелся на девочку? Ты ей, кстати, нравишься. Она видела, как исцеляешь детей, и пришла в восторг.

– Бог с ней! – соскользнул я с темы. – Как там маленький? Не толкается?

– Буйствовал немного, – хихикнула Вика, – но потом успокоился. Что он делает сейчас?

– Сосет пальчик.

– Какой?

– Большой на правой руке.

– Будем отучать, – строго сказала жена. – Дурная привычка.

– Это точно, – подтвердил я и не заметил, как соскользнул в сон. Непростой выдался день…

Глава 9

Предчувствие меня не обмануло. Алонсо привез утренние газеты, и в них были репортажи о встрече президента с финансистами. Заодно – фотография Менема с гостями. Среди них я разглядел знакомую рожу. Лондонский буржуй стоял с краю и фальшиво улыбался. Сволочь! В подписи под фото любезно перечислили имена британцев. Моего знакомого звали Вильям Джексон. Интересно, он так перевел свои русские имя и фамилию или взял популярные английские?

– Разузнай, где остановились британцы, – попросил я Диего, показав газету. – В частности, вот этот, – ткнул пальцем в фото Джексона.

– Вы знакомы с ним, Мигель? – не удержался от вопросауправляющий.

– Давно. Он русский, как и я.

– Сделаю, сеньор! – заверил Диего, преисполнившись почтительности. У его босса такие знакомые! Знал бы он…

День я провел, как на иголках. Исцелял деток, улыбался их родителям, сам терзался мыслью: что делать? Этот, мать его, Вильям непременно узнает, что обломался. И кто это сделал. Ну, а дальше? Плюнет и уедет? Сомневаюсь. Для таких дельцов потерять огромные деньги, как серпом по яйцам. Знаю эту публику – был знаком с ней в прошлой жизни. Обозначив цель, они идут напролом. Если президента замочил, кто для него целитель? Мелкая букашка, которая сдохнет от естественных причин. Ни один эксперт не подкопается. Бросить все и убежать? Не проблема отыскать, да и прятаться замучаешься. У меня беременная жена…

Надо отдать должное буржую: комбинацию задумал блестящую. Смерть президента обрушит курс аргентинской валюты. Он ее скупит, а потом продаст, когда центральный банк Аргентины начнет тратить резервы. Заработает миллионы долларов. Знакомо. В 1998 году российские банки обрушили белорусский рубль. Скупили крупные суммы, а потом выбросили на рынок. Курс обвалился. Национальный банк задействовал резервы и лишился их, оставшись у разбитого корыта[50]. Без долларов на счетах и с похудевшим на треть рублем. Перед этим те же банки провернули аналогичную операцию с украинским карбованцем и другими валютами СНГ, ограбив молодые независимые государства. Ничего личного, просто бизнес. Излишне объяснять, что банки принадлежали иностранным владельцам или ими управлялись. Технологию грабежа бедных стран придумали не в России.

Перед обедом заглянул Диего.

– Британская делегация живет в «Плазе», – сообщил он. – Мистер Джексон тоже. Но сейчас они встречаются с членами правительства. Во второй половине дня посетят предприятия. В «Плазу» воротятся ближе к вечеру.

– Грасиас, – поблагодарил я. – Попроси Алонсо задержаться. Нужно съездить в «Плазу».

В этот раз Луис навязал мне телохранителя, я не возражал. Посидит в машине, в отеле ему делать нечего – там своя охрана. Ровно в девятнадцать я вошел в холл «Плазы» и направился к портье.

– Мне нужен мистер Вильям Джексон, – сказал, напуская на себя важность. – Он у себя?

– Извините, сэр, – покачал головой портье. – Но британцы попросили не пускать к ним посетителей.

– Нет проблем, – кивнул я. – Позвонить можно? Мы с Джексоном старые друзья.

Он поколебался, но набрал номер на телефоне. Протянул мне трубку.

– Хэлоу, – раздалось в наушнике.

– Здравствуйте, мистер Джексон, – произнес я по-русски. – Это Михаил Мурашко. Мы встречались с вами в Минске.

На мгновение в трубке замолчали. Неужели я ошибся?

– Вы звоните от портье? – наконец спросил он по-русски.

– Да.

– Ждите меня в баре.

Короткие гудки… Я вернул трубку портье и отправился в бар. Кроме стойки там имелись столики. Заказав бокал вина, присел за дальний, пригубил. Вкуса не почувствовал. Кажется, трясусь. Надо привести себя в порядок. Не воевать же сюда пришел и не умирать. Вряд ли лондонский буржуй решится на убийство – люди же кругом.

Он пришел скоро. Деловой костюм, белая рубашка, строгий галстук. Никакого шейного платка как в Минске. От дверей уверенно направился в мою сторону. Ну, так аура у меня какая!

– Добрый вечер, – произнес буржуй, подойдя к столику. – Скотч, – кивнул подскочившему официанту. – Я присяду?

– Будьте как дома.

Усмехнувшись, он занял место за столом.

– Изменился, – произнес, окинув меня взглядом. – Кто открыл вам чакры? Где?

– Вы. В Минске.

Его брови поползли на лоб.

– Обещали стереть память, но вышло по-иному.

– Интересно, – буркнул он.

Официант принес скотч. Буржуй взял и пригубил.

– Что делаете здесь? – спросил, поставив стакан. – Зачем прибыли в Аргентину?

– Жить, работать. Я здесь с марта.

– Убежали, значит, из Союза. Что ж, давно следовало. Почему не в США?

– Не люблю американцев.

– Ваше дело. Как нашли меня?

– Увидал фотографию в газете. Остальное просто.

– Официоз, – скривился он. – Репортеры, фотографы… Для чего пришли ко мне? Хотите в компаньоны?

– Нет, – покачал я головой. – У меня к вам разговор, мистер Джексон. Или… Как вас звали в СССР?

– Не имеет значения, – буркнул он. – Говорите, раз пришли. Но учтите: у меня мало времени.

– Вчера вечером меня вызвали к пациенту. Тот был в коме. Инсульт. Имени называть не буду, но вам оно знакомо.

– И? – напрягся он.

– Я его исцелил.

– Блядь! – он шандарахнул кулаком по столу.

Стоявший перед ним стакан повалился на бок. Скотч выплеснулся и залил столешницу. Буржуй торопливо огляделся по сторонам. На нас не обратили внимания. Посетителей в баре много. Они разговаривали, играла музыка.

– На хрена вы в это влезли?

– Попросили.

– Ну, и что теперь?

– У меня к вам предложение, мистер Джексон.

– Слушаю, – насторожился он.

– Собирайте вещи и летите в Лондон. После чего мы оба забываем о происшествии и о существовании друг друга.

– Угрожать мне вздумал? – прошипел он. – Ты не понимаешь, щенок, во что влез, и какие деньги на кону. Думаешь, приобрел способности, так сам черт тебе не брат? Надо было убить тебя в Минске. Пожалел. Ничего, не поздно исправить.

Аура над его головой сгустилась и потемнела. Я знал, что это означает – тренировался перед зеркалом. Ждать не стал – остановил ему сердце. Благо опыт был.

Он хватил ртом воздух, изумленно уставился на меня и попытался запустить затихший мотор. Я остановил его вновь, а затем сжал изо всех сил, не позволив мышцам сокращаться. Он захрипел и стал клониться на бок.

– Помогите! – закричал я, вскакивая. – Человеку плохо. Вызовите врача!

Подхватив почти сползшего со стула буржуя, положил его на пол и ослабил узел галстука. Выдирая пуговицы сорочки, рванул за ворот. А затем, сложив ладони на его груди, начал непрямой массаж сердца, каждым движением вниз загоняя в предсердие тромбы. Раз, другой, третий… Надо отдать ему должное – сопротивлялся до конца. Пытался разжижать тромбы, запустить сердце. Если бы ждал нападения, то, возможно, справился. Только трудно воевать, если кровь не поступает в мозг, и клетки не получают нужного питания. Аура вокруг его головы стала бледнеть, а затем исчезла.

– Пропустите! – сказали над головой.

Меня бесцеремонно отодвинули в сторону. Я встал. Сменивший меня врач в форменном комбинезоне продолжил реанимационные действия. Я осмотрелся. Вокруг стояли посетители бара и с любопытством на лицах следили за действиями медика. На меня никто не смотрел. Может, слинять? Нет, будет подозрительно. Постоим.

Врач, наконец, убедился в тщетности своих усилий, встал и что-то спросил у меня по-испански.

– Но компрендо, – ответил я. – Говорите по-английски.

– Спрашивает, как это случилось? – перевел подскочивший официант.

– Мы с другом сидели за столом, – начал я. – Беседовали. А потом Вильям внезапно побледнел и схватился за грудь. Опрокинул стакан со скотчем, стал клониться на бок. Я догадался, что у него сердечный приступ. Уложил на пол и стал делать массаж сердца – нас учили этому в армии. Он умер, доктор?

– Си, – буркнул врач. – Ему следовало дать таблетку, а не делать массаж, – перевел официант.

– Я не врач, и у меня нет таблеток. Сомневаюсь, что он смог бы ее проглотить. Когда положил Вильяма на пол, он уже не подавал признаков жизни. Извините, но сделал, что смог, – развел я руками.

– К вам нет претензий, – махнул рукой врач и, повернувшись, сказал что-то замершим в стороне санитарам. Те подскочили, уложили тело на носилки и унесли. Перед этим накрыли его простыней. Врач ушел следом. Я достал из бумажника купюру и вручил официанту.

– Мой друг не расплатился за скотч. Сдачи не нужно.

– Грасиас! – поклонился он и забрал деньги.

Глубоко вздохнув, я отправился к выходу. В холле меня догнал тип в строгом костюме.

– Извините, сеньор, – сказал торопливо. – Я администратор гостиницы. Умер постоялец, у полиции могут возникнуть вопросы. Вы свидетель. Можно записать ваше имя и адрес?

– Да, – согласился я. Он подошел к стойке, взял листок и занес на него продиктованное.

– Примите мои соболезнования, – сказал на прощание. – Слышал, что покойный был вашим другом.

– Мы оба из России, – просветил я. – Познакомились еще там. Я увидел фотографию Вильяма в газете, узнал, что он остановился в «Плазе», и приехал навестить. Давно не виделись. Только вот что вышло…

Я еще раз вздохнул и развел руками.

– Понимаю, сеньор! – с фальшивым сочувствием произнес он. – Нам очень жаль.

Я кивнул и отправился к выходу. Швейцар, получив на чай, сбегал за машиной. Та подкатила к входу. Я заскочил в салон, и «Линкольн» отъехал. Дорогой размышлял. Правильно ли поступил? По уму – да. Нет человека – нет проблемы. Но одновременно засветился. Маловероятно, что целителя обвинят в смерти британца, но вопрос может возникнуть. Почему ты спас президента, но не смог финансиста? Нет ли тут умысла?

«Не переживай! – хмыкнул внутренний голос. – Никому в голову не придет. Весь бар наблюдал, как ты занимался „спасением“. Только вот выеживался зря. Для чего разговаривал с уродом, интеллигент хренов? Разбежаться предлагал… Следовало мочить сразу. Он ведь мог тебя убить».

«Не убил», – возразил я.

«Дуракам везет!» – хмыкнул голос и замолчал.

…Видно, в этот день наверху решили, что мне мало испытаний. Мы едва выбрались из города, как Алонсо произнес:

– За нами следует машина. Еще в городе заметил.

Обернувшись, я разглядел в заднее стекло фары, освещавшие асфальт в метрах ста позади.

– Прибавь скорость! – приказал.

Заурчав мотором, «Линкольн» понесся по пустынному в этот час загородному шоссе. Преследователь отстал, но ненадолго. Спустя несколько минут он настиг нас и замигал фарами.

– Предлагает остановиться, – пояснил Алонсо.

– Это полицейский автомобиль?

– Нет, сеньор. Полиция включила бы мигалку.

– Тогда гони!

Алонсо притопил акселератор, разгоняя лимузин. Хотя куда больше? Преследователь вновь отстал, но сумел догнать. Внезапно в стороне от фар засверкали вспышки.

– Он стреляет! – закричал Алонсо.

Сидевший рядом с ним кубинец выхватил из кармана пистолет и стал опускать стекло на дверце.

– Не стрелять! – крикнул я. – Переведи ему Алонсо. Они пока пугают. Ответим – попадем под прицельный огонь. На ходу в автомобиль попасть трудно, но достаточно пробить шину…

– Что же делать, сеньор? – взмолился водитель. – Скоро поворот, и мне нужно сбросить скорость. Иначе улетим с шоссе.

– Вот и сбросишь, только резко. Пусть они приблизятся вплотную. А затем входи в поворот. До поместья совсем близко.

Не знаю, что подумал Алонсо, но приказ он выполнил в точности. «Линкольн», визжа шинами по асфальту, притормозил перед поворотом. Меня мотнуло вперед, и я еле удержался на диване, успев упереться руками в спинку переднего сиденья. Машина преследователей нас почти настигла. Я различил в салоне три ауры. Двое на передних сиденьях, третий – сзади. Сходу вычленив ауру водителя, я пережал ему гортань. С такого расстояния другого не получится. Хватило. Он бросил руль и схватился за горло. В этот миг мы и вошли в поворот. В заднее стекло я увидел, как две фары не последовали за нами, а отправились по прямой. Их автомобиль слетел с шоссе, перепрыгнул кювет и поскакал по полю, где резко замер. Ага, там, вроде, деревья росли. Звук удара проник в салон даже на таком расстоянии.

– Вот и все, – сказал я. – Больше никто позади не едет.

– Вы знали, что так будет? – восхитился Алонсо.

– Рассчитывал, – скромно сказал я.

Через несколько минут мы свернули к поместью. Охранник достал из кармана рацию и что-то забормотал по-испански. Что именно, стало ясно по приезду. У ворот нас встретили кубинцы – все, кроме Исабели. Охранник выскочил из салона первым и, подбежав к Луису, затараторил, размахивая руками.

– Маноло говорит, что по пути на вас напали, – перевел командир кубинцев. – Стреляли в автомобиль.

– Было, – подтвердил я. – Их машина не вписалась в поворот и улетела в поле. Там врезалась в деревья. Думаю, что преследователи мертвы.

– Посмотрим, – ответил Луис. – Оставляю здесь Филипе и Бенито. Они приглядят за вами и женой. Сам с Маноло съезжу посмотреть. Прикажите водителю отвезти нас.

По лицу Алонсо было видно, что он не хочет возвращаться. Но возражать не стал. Молча сел за руль, и «Линкольн» с кубинцами укатил обратно. Я пошел в дом. В прихожей мне навстречу выскочила повариха.

– Подавать ужин, сеньор?

– Непременно, Кармелита, – ответил я по-испански. Понемногу осваиваю язык. – Заодно принеси выпить. Чего-нибудь покрепче.

– Слушаюсь, сеньор! – выпалила она и убежала.

Первым делом повариха принесла бутылку и стаканы. На этикетке красовался пират со шпагой на поясе. Он стоял, поставив ногу на бочонок. «Captain Morgan, – прочитал я. – Original Spiced Gold». Ром, вроде[51]. Бутылка почата, видимо, повариха добавляла напиток в какие-то блюда. Вытащив пробку, я набулькал полный стакан и махнул его сразу, не почувствовав ни вкуса, ни крепости напитка. Достал из кармана пачку сигарилл и закурил. За этим занятием меня и застала Вика, заглянувшая в столовую в сопровождении Исабели. Одета жена была в просторное, «беременное» платье, а вот мулатка красовалась в светлом костюме с блестками, который ей необыкновенно шел.

– Посмотри на него! – нахмурилась Вика, уперев руки в бока. – Пьет, даже не закусывая, и курит.

Исабель не ответила, только бросила на меня быстрый взгляд. По ее глазам понял, что о происшествии на шоссе она знает.

– Красивый костюм, Исабель, – сказал я. – Где купила?

– Я подарила, – ответила за мулатку Вика. – Мы ездили выбирать белье для малыша, заодно заглянули в секцию женской одежды. Очень ей идет. Вот рожу и куплю себе такой же. Не заговаривай мне зубы! Почему пьешь? Да еще куришь натощак?

– Сегодня на руках у меня умер человек.

– Кто? – воскликнула Вика, и я понял, о ком она подумала.

– Мой знакомый из СССР, – поспешил с объяснением. – Встретились в отеле, сели поговорить, и тут его настиг сердечный приступ. Спасти не удалось.

– Ты его хорошо знал? – немного успокоилась жена.

– Нет. Но все равно неприятно.

– Тогда хватит! – она забрала бутылку и отставила ее на край стола. – И сигару свою затуши. Ужинать будем. Мы не ели – ожидали тебя.

Я подчинился. Кармелита подала ужин. Ром подействовал, настроение у меня изменилось, так что ел с аппетитом. Но молча. Зато Вика трещала.

– Представляешь, – говорила, размахивая вилкой. – Здесь продают одноразовые подгузники, «Хагис» называются. Снял использованный и выбросил. Стирать не нужно. Не сказать, что стоят дешево, но у нас есть деньги. А какие красивые платья в секции женской одежды! Жаль, что мне сейчас ничего не подойдет. Ничего. Вот рожу…

Я слушал это щебет, оттаивая душой. До чего же их люблю! Вику и еще не родившегося малыша. Это моя жизнь, и любого, кто посмеет покуситься на нее, убью, воскрешу и вновь убью. Чтоб и на том свете боялся.

Мы пили кофе, когда в столовую заглянул Луис.

– Можно вас, Мигель?

Я извинился перед женщинами и вышел. Луис отвел меня в комнату на мансарде. Там находились и другие кубинцы.

– Вот! – Луис указал на стол.

Я подошел ближе. Что тут у нас? Какой-то автомат, похожий на кусок водопроводной трубы с присобаченном к нему спусковым механизмом. Рукояти нет, магазин примыкается сбоку. Сейчас он отстегнут и лежит на столе. Складной приклад. Рядом два револьвера. Бумажники, какие-то документы…

– Вы были правы, Мигель, – продолжил Луис. – Все мертвы.

Кто бы сомневался? На большой скорости вылететь с шоссе и поцеловать дерево… Привязные ремни здесь есть, но ими пренебрегают. Это я приучил Вику пользоваться, да сам пристегиваюсь. Аргентинцы на это плюют.

– Кто они были? Есть версии?

– Бандиты, – ответил Луис. – Здесь нередко грабят на дорогах. Выслеживают машину побогаче, нагоняют на шоссе и, угрожая оружием, останавливают. Забирают деньги, ценности. Могут и убить, если жертва сопротивляется. Алонсо рассказал, как от них ушли. Это вы хорошо придумали, Мигель. Отрываться на большой скорости, а потом притормозить перед поворотом… Они о нем не знали, потому и слетели с дороги.

Думаю, что знали, и причина в другом. Но об этом промолчу. Я взял автомат. А довольно легкий. В той жизни мне довелось подержать легендарный ППШ. Тяжеленая дура, особенно с магазином[52]. Может, дело в том, что у этого он отомкнут?

– Пистолет-пулемет «Стен», – пояснил Луис. – Британцы с ним еще во Вторую мировую воевали. Так себе оружие, не сравнить с русским ППШ или автоматом Судаева. Но на близком расстоянии довольно эффективно, нужно лишь уметь стрелять. Если держать «Стен» неправильно, заклинивает патрон. Этот револьвер – бразильский М85, второй вовсе непонятного происхождения. Разномастное оружие, характерное для бандитов. Что смогли достать, тем и пользуются.

– И куда его теперь? – спросил я, положив «Стен» на стол.

– Выбросим. Оружие наверняка использовалось в ограблениях. У полиции могут быть образцы пуль и гильз. Документы – сожжем. Деньги…

– Сколько их?

– Свыше двух тысяч долларов в общей сложности.

– Заберите себе. Только поделитесь с Алонсо – заслужил.

– Хорошо, – кивнул он. – У меня просьба, Мигель. Нужен второй автомобиль, лучше микроавтобус. Из него выскакивать быстрее, особенно, если дверь сдвижная.

– Для чего?

– Сопровождать вас и жену в поездках. Этот случай показал, что одного охранника мало. Сомневаюсь, что Маноло в одиночку смог бы защитить вас. Подготовка у него по сравнению с бандитами несравненно лучше, но пистолет против автомата…

– Обзавестись ими нельзя?

– Рискованно, – покачал он головой. – Пистолет можно спрятать под одеждой, с автоматом не выйдет. У нас нет разрешения на ношение оружия, иностранцам получить его в Аргентине сложно. Если полиция найдет пистолеты, дело ограничится высылкой из страны. Скажем, что носили для самообороны. Автомат же приведет в тюрьму – с ним штурмуют правительственные здания и военные объекты. И у вас будут неприятности. Кое-что у нас, конечно, есть, но это для обороны особняка. Спрятано надежно, посторонний не найдет. Если вдруг случится нападение, то достанем быстро.

Нефига себе у них планы! Тут что, Брестская крепость? Кто на нас будет нападать?

– Автомобиль с охраной заставит бандитов отказаться от попытки грабежа, – продолжил Луис. – Они ведь не герои, умирать не захотят.

– Кто его будет водить?

– В группе все могут, включая Исабель. Есть удостоверения. Выданы на Кубе, но здесь они действительны.

– Хорошо, – кивнул я. – Завтра выберете в Буэнос-Айресе нужную машину. Оформите на себя, денег на аренду дам.

– И еще, – замялся Луис. – Сегодня ваша супруга купила Исабель костюм. Попросите ее не делать так больше.

– Почему?

– Задача Исабель охранять женщину, а не примерять одежду. Пока крутилась перед зеркалом, объект находился без защиты.

– Поговорю, – согласился. – Только не ругайте девочку. Она, полагаю, из небогатой семьи?

– Родители – рабочие, в семье пятеро детей. Исабель – старшая. Отлично училась в школе, заслужив право поехать в СССР. У нее способности к языкам, кроме русского, знает английский и португальский. Потому на нее и обратили внимание…

Понятно, кто.

– Я сам рос в бедности, Луис. Хорошо знаю, какая это радость – купить костюм. Не ругайте ее, просто поговорите.

Он кивнул. Я попрощался и спустился вниз. Попросил Кармелиту принести в опустевшую столовую кофе – привыкаю к нему, где и просидел полчаса с чашечкой и сигариллой. Веселый выдался денек! На моем счету четыре трупа. Если вспомнить уголовников, убитых под Минском, то уже семь. Хороший показатель для целителя. С другой стороны, чего парюсь? Я на них не нападал, сами лезли. Вот и пусть гниют в земле. Успокоив себя этой мыслью, я отправился спать.

* * *

Следующий день выдался хлопотным. Прикатили ветераны войны с Великобританией. А куда денешься? Обещал – лечи. Диего сформировал группу, предварительно побеседовав с людьми. Попросил держать язык за зубами. У меня разрешение только на незрячих. Сомневаюсь, что минздрав Аргентины выкатит претензии, тем более, после исцеления президента, но зачем будить лихо? Дураков хватает. С ветеранами провозился. Люди хоть не старые: война – дело молодых, и окончилась недавно, но не дети. Органы неохотно реагируют на воздействие. Вон сколько с Менемом мучился! Один за другим ветераны входили в процедурную (есть у нас такая), ложились на кушетку, я обследовал и исцелял. Печень, почки, трофические язвы… Был и туберкулез. Муторное дело. Уходя, ветераны говорили: «Грасиас».

Исцелив последнего, я отправился в беседку покурить и, к своему удивлению, обнаружил там недавних пациентов. Они пили кофе. Увидав меня, встали, а один, в мундире с тремя звездами на погоне, подошел и заговорил по-испански.

– Полковник Фернандес благодарит вас от имени товарищей, – перевел бывший здесь же Диего. – Всем стало намного лучше. Он просит принять от них подарок.

Фернандес протянул мне кобуру, из которой торчала рукоять пистолета.

– Это бразильский «Таурус», – перевел Диего. – Создан на основе знаменитой итальянской «Беретты». Калибр девять миллиметров, в магазине пятнадцать патронов. Очень хороший пистолет. Говорит, что офицеру нужно оружие.

Я взял подарок, вытащил пистолет из кобуры и поцокал языком, изображая восхищение. Мне ничего не стоит, а людям приятно.

– Его нужно регистрировать? – поинтересовался, вкладывая пистолет обратно в кобуру. – Получать разрешение на ношение?

– Разумеется, – улыбнулся офицер. – Если есть желание. Будут затруднения – помогу. Получите право носить пистолет везде, но разряженным, то есть без присоединенного магазина. Смысла в этом нет. У нас его редко регистрируют. Держат дома для защиты от грабителей. Полиция на это закрывает глаза. Если, конечно, не вздумаете устроить тир во дворе.

– Благодарю, сеньор полковник! Теперь я в безопасности.

Ветераны заулыбались. На прощание они пожали мне руку и отбыли в Буэнос-Айрес на микроавтобусе. Фернандес укатил на персональной машине с водителем-солдатом. Мы с Диего проводили их до калитки. Я вернулся в беседку, где закурил и стал рассматривать подарок. Пистолет оказался тяжелым, но удобно лег в руку. Нажав кнопку у основания спусковой скобы, я извлек магазин и заглянул в окно. Внутри маслянисто поблескивали патроны. Нефига себе! Передернул затвор – в стволе патрона не оказалось. Подняв оружие стволом кверху, нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул боек.

За этим занятием меня и застал заглянувший в беседку Луис.

– Арендовали микроавтобус, – сообщил. – Полугрузовая модель со сдвижной дверью. То, что нужно. Откуда это у вас? – удивился, разглядев оружие в моих руках.

– Пациенты подарили.

– Можно посмотреть?

Я протянул ему пистолет. Он взял его и мгновенно разобрал на несколько деталей. Рассмотрел каждую, вновь собрал и, вставив магазин, протянул мне.

– Хороший пистолет, – сказал с ноткой зависти в голосе. – Новый. Приходилось из такого стрелять?

– Нет, – покрутил я головой. – Только из Макарова.

А, что, было в армии. Я даже в мишень попал. Целых два раза.

– «Таурус» лучше, – заметил Луис. – Магазин на пятнадцать патронов, хорошо лежит в руке. Макаров неплох, надежный, но стрелять из него хуже. Нужно будет дать вам несколько уроков.

– Не хочу, – покачал я головой. – Зачем мне пистолет? Я целитель, а не боевик. Нравится? Забирай!

Я придвинул ему «Таурус» вместе с кобурой.

– Благодарю, Мигель! – растроганно сказал кубинец, сгреб подарок и тут же убежал. Наверное, чтобы я не передумал. Не успел Луис скрыться, как приковылял Диего.

– Приехал какой-то британец, – сообщил. – Говорит, что секретарь мистера Джонсона. Того самого, кого вы разыскивали. Хочет вас видеть.

– Зови! – кивнул я, мысленно холодея.

Через минуту в беседку заглянул мужчина лет сорока с ярко выраженной семитской наружностью. Дорогой плащ, шляпа, модные ботинки.

– Хэллоу! – поздоровался гость и снял шляпу. В следующий миг глаза его поползли на лоб. – Мурашко? Михаил Иванович? – выпалил по-русски.

– Мы знакомы?

– Нет, – поспешил он, – но я приезжал в Минск наводить справки о вас. Это было поручением покойного мистера Джонсона. Видел вас, но не подходил. Знаю, что мой босс ездил к вам. Разрешите присесть?

Я указал на стул. Он расстегнул плащ и устроился напротив.

– Меня зовут Джордж Ливни, я гражданин США. В СССР был Григорием Ливензоном, так что можете обращаться ко мне по-русски. Много лет прослужил секретарем у покойного мистера Джонсона, – он вздохнул. – Ваш адрес дал мне администратор отеля. Сообщил, что были последним, кто говорил с моим боссом. Что вы, как и он, русский. Потому я, собственно, и приехал. После смерти мистера Джонсона осталось огромное наследство – где-то около полумиллиарда долларов. Родственников на Западе у него нет – не было семьи. Может, знаете кого в СССР?

– Нет, – развел я руками. – Мы с Вильямом об этом не говорили. Не успели – ему почти сразу стало плохо.

– Да, – вздохнул Ливни-Ливензон. – Кто бы мог подумать? Босс казался здоровым человеком. Врач сказал, что у него огромный тромб в сердце, никогда подобного не видел. С таким спасти невозможно. Хотя вы пытались.

Он пристально посмотрел на меня.

– Да, – подтвердил я. – Не удалось.

– Ладно, – вздохнул он и встал. – Кстати, Михаил Иванович, вам не нужен секретарь?

Свят, свят, свят! Мне только засланного казачка не хватало.

– Нет, Григорий. У меня совсем маленький бизнес. Доходы небольшие. Миллионами, а, тем более, миллиардами не пахнет.

– Я бы мог помочь увеличить выручку. Есть хорошие связи. Если, скажем, переехать в США… Или в Лондон.

– Собираюсь вернуться в СССР. И уже скоро.

Огонек в его глазах потух.

– До свидания, сэр! – буркнул он и ушел.

Я проводил его взглядом и перекрестился. Вот так встреча! Хорошо, что этот Ливензон ничего не знает о моих способностях. В Минске был до приезда буржуя, а тогда я мало чего мог. Ауры он, естественно, не видит, иначе бы заинтересовался. Навел бы на меня ЦРУ или МИ-6[53]. И тогда сиди в поместье и отстреливайся. А жена будет подносить патроны…

Я потряс головой, отгоняя эту мысль. Глупость. ЦРУ я не интересен, МИ-6 – аналогично. Даже КГБ увидал во мне лишь возможность заработать. Пусть так и остается. Что за жизнь пошла? Куда бедному целителю деваться?

Улыбнувшись этой мысли, я отправился в столовую. Надо плотно поесть – после обеда у меня пациенты.

Глава 10

Нападение случилось через три дня. Как и некогда во Франкфурте, я проснулся от неясной тревоги. Что-то заставляло сердце учащенно биться. Прислушался – тишина. Осмотрелся внутренним зрением и за забором в дальнем углу поместья обнаружил скопление аур. Одна, две, три… Пять.

Сомнений не возникло. Ночью посторонние здесь не ходят. Поместье хоть и близ города, но стоит в поле. До ближайшего селения километра полтора, до Буэнос-Айреса – пятнадцать. Прислуга приезжает на работу на автобусе, который ходит до соседнего поселка. Кармелита прибывает на мотороллере. Сейчас, к слову, никого из слуг в поместье нет. Даже сторож на воротах стоит только днем. С появлением кубинцев надобность в ночном дежурстве отпала.

Я выскользнул из-под одеяла и торопливо натянул на себя тренировочный костюм. Вика не проснулась – сон у нее крепкий. Сунув ноги в тапочки, поднялся на мансардный этаж, включил свет в коридоре и постучал в дверь комнаты Луиса.

– Кюен эс?[54] – ответил сонный голос.

– Это Мигель.

Дверь открылась. Кубинец в нижнем белье удивленно уставился на меня.

– У нас гости, Луис. Пятеро за забором. Сомневаюсь, что пациенты.

Сон слетел с его лица.

– Жди нас в прихожей. Верхний свет не зажигай. Мы сейчас.

Я спустился вниз. Щелкнул включателем бра. Маломощная лампочка давала мало света, и углы комнаты терялись в полумраке. Здесь я принимаю пациентов. В отдалении за ширмой процедурная, на диванах и на стульях под присмотром Вики пациенты ждут очереди. Она выучила несколько фраз по-испански и наводит порядок, если дети начинают шуметь. Это происходит постоянно – южный темперамент. Исцеленных переполняют эмоции, они начинают тараторить и скакать. Вика успокаивает буйных, выпроваживая их из дома. Иногда – с трудом. С появлением Исабель стало проще – с мулаткой не поспоришь. Дети подчиняются ей без звука. Ну, так сержант. Хотя Вика у меня лейтенант запаса – медицинской службы, естественно. Медики в СССР все военнообязанные, даже женщины.

Рядом со столовой комната Диего. Вместе с ним сидят бухгалтер и диспетчер. Бухгалтер принимает плату от родителей и считает наши денежки, диспетчер отвечает на звонки и ведет очередь. Оба ветераны войны на Мальвинских островах. Их привел Диего. Я не возражал – лишь бы дело знали. Мужики стараются – в Аргентине безработица. А у нас тепло и сытно – персонал питается бесплатно. Плюс зарплата. Экономия на транспорте – на работу и обратно ветеранов доставляет Алонсо. Я ему за это плачу…

От размышлений меня оторвали спустившиеся вниз кубинцы. Луис, Маноло и Филипе, а еще Исабель. На шее у мулатки висел автомат. Я узнал характерный силуэт пистолета-пулемета «Томпсона» с коробчатым магазином и складными прикладом. Нефига себе! На поясах мужчин заметил кобуры с торчавшими из них рукоятями пистолетов. На всех разгрузки с оттопыренными карманами.

– Где ты видел посторонних, Мигель? – спросил Луис. – Я связался по рации с Бенито. Он никого не заметил.

– Бенито у ворот, гости – в противоположном углу за гаражом, – пояснил я. – В настоящее время перелезают через забор.

– Ты откуда знаешь? – удивился Луис.

– Вижу ауры людей на расстоянии, – сказал я и добавил в ответ на его изумленный взгляд: – Они уже перелезли и концентрируются за гаражом. Встретите их здесь?

– Нет, – ответил он и бросил несколько слов по-испански. Маноло и Филипе достали пистолеты и быстро навинтили на них трубки глушителей. То же сделал и Луис. – Исабель, остаешься здесь.

Трое кубинцев выскользнули за дверь и цепочкой направились вдоль стены здания. Я заметил, как следом устремилась аура Бенито. Видимо, по рации вызвали. У беседки он присоединился к товарищам, и все четверо плавно перетекли к гаражу – с противоположной от гостей стороны.

– Поднимитесь на второй этаж, Мигель, – сказала Исабель, снимая с шеи автомат. – Здесь может быть опасно.

Как скажешь, шоколадная моя. Я поднялся в кабинет, где подошел к окну и отодвинул штору. Из-за облаков как раз выглянула луна, в ее мертвенном свете, я увидел, как кубинцы разделились и стали огибать гараж с двух сторон. Внезапно двое слева упали на траву, выставив перед собой оружие. Наверное, услышали шаги. В следующий миг из-за угла гаража показались гости. Они шли цепочкой, сжимая в руках оружие. У одного я разглядел автомат. Гм, серьезно. Это кто ж такие? Нежеланные пришельцы вытянулись вдоль стены и стали хорошо различимы на ее светлом фоне. На лицах пришлых – маски. Блин, как в кино! В этот миг задергались пистолеты в руках кубинцев. Вспышек не видно – глушители. Четверо из гостей повалились на землю, шедший последним успел развернуться и шмыгнуть назад. Далеко не ушел. Не прошло минуты, как появился в сопровождении двух кубинцев. Они подталкивали его в спину стволами пистолетов. Тем временем охранники, расстрелявшие нападавших, встали и двинулись к гаражу. Проходя мимо тел, делали по выстрелу – добивали. Я видел, как гаснут ауры непрошенных гостей. Завершив контроль, кубинцы потащили пленника в беседку. Я подумал и спустился вниз.

– Вы куда, Мигель? – попыталась остановить меня Исабель. – Нельзя выходить! Опасно.

– Четверо гостей убиты, – сказал я. – Одного захватили в плен и сейчас допрашивают. Хочу знать, что он скажет.

Она не успела возразить: я открыл дверь и выскользнул наружу. Подошел к беседке. Мне навстречу выскочил Маноло с пистолетом, но, узнав, опустил оружие.

– Зачем вы здесь? – спросил по-испански.

– Нужно, – ответил я и прошел в беседку.

Глаза быстро освоились с полумраком, да и луна давала свет. Пленник обнаружился на стуле, к которому его успели привязать. Луис что-то спрашивал у него по-испански, время от времени отвешивая оплеухи. Увидав меня, он нахмурился, но ничего не сказал и продолжил занятие. До сих пор молчавший пленник внезапно заговорил, разразившись длинной речью. Луис молча выслушал, и задал несколько вопросов. Пленник ответил. При этом тон его слов был угрожающим.

– Идем, Мигель! – сказал Луис по-русски и, взяв меня под локоть, вывел из беседки. – Тебе не нужно видеть дальнейшее.

Мы вернулись в дом, где кубинец зажег верхний свет.

– Бандиты, – сказал в ответ на мой вопросительный взгляд. – Услыхали, что здесь есть деньги, и пришли грабить.

– Кто их навел?

– Проследили. Узнать, сколько платят за исцеление, не проблема, подсчитать пациентов – тоже. Машин к поместью приезжает много. Родители везут детей, оставляя автомобили за забором. Сопровождающие, или водители ждут в салоне авто. Затеряться среди них просто, что бандиты и сделали, выяснив, когда инкассаторы забирают выручку. Явились накануне, надеясь на большой куш. А про нас не знали: мы не показываемся на глаза днем. Слуг они не подкупали: наверное, побоялись, что расскажут. Рассчитывали, что в доме только вы с женой и Исабель. Ее видели. Полагали, что у вас есть оружие, потому и пришли впятером. Это их сообщники в машине гнались за вами по дороге. Хотели остановить, пригрозить оружием и потребовать отдать деньги. Смерть дружков сильно разозлила бандитов. Виновным назначили вас. Их главный обещал отомстить. Думаю, не собирались оставлять вас в живых.

Я ощутил приступ ярости. Урою гадов!

– Это не сошло бы им с рук, – сказал, успокоившись. – За меня их бы растерзали. Президент бы не спустил. Мы с ним знакомы.

– Им это неизвестно, – пожал плечами Луис. – Да и где видали умных бандитов? Они живут одним днем.

Знакомо. Украл, выпил – в тюрьму.

– Пленник угрожал вам?

– Пробовал, – улыбнулся Луис. – Я же говорил, что они дураки. Проболтался, что их главный ждет неподалеку. Видимо, не доверяет, опасаясь, что сбегут с деньгами. Сейчас Фелипе и Бенито расспросят, и узнаем, где именно. После чего навестим.

Он хищно улыбнулся.

– Я с вами!

– Это опасно, Мигель! – покрутил он головой.

– Я не собираюсь воевать. Ты забыл, что вижу людей в темноте? Кто обнаружил бандитов и вывел вас на них?

– Хорошо, – кивнул он, помедлив, и сказал мулатке что-то по-испански. Как я понял, приказал остаться. Исабель насупилась, но не возразила. Дисциплина.

Выехали где-то через час. Впереди катил автомобиль, на котором приехали бандиты. Его обнаружили в полукилометре на дороге. Бандиты оставили его там, чтобы не всполошить обитателей поместья звуком мотора. Дураки не дураки, а к нападению подготовились. К воротам не пошли – там фонарь горит, забор перелезли в дальнем углу за гаражом. Если б не мое умение видеть ауры, могло получиться. Да, кубинцы прибежали бы на шум, но вот чем бы кончилась перестрелка в доме? И пережили бы ее мы с Викой?

Замыкал колонну арендованный микроавтобус. В его багажное отделение кубинцы побросали тела убитых – не в поместье их же хоронить? Туда отправилось и собранное оружие. Правда, автомат Луис забрал себе. Снова «Стен». «Томпсон» остался у Исабель. У кубинцев, как я понял, автомат единственный.

Мне определи место в микроавтобусе. За рулем Маноло. Ехать вместе с трупами – удовольствия мало, но хоть так. Остальные кубинцы залезли в трофейный автомобиль, туда же сунули связанного бандита – показывать дорогу. Вернее, рассказать о ней. Если верить пленнику, главарь ждал в заброшенном доме неподалеку от поместья. С ним два охранника. Автомобиль свернет к дому и, подъехав, мигнет фарами. Бандиты выйдут, тут их жизненный путь и кончится. Немудреный план – просто и со вкусом. Ну, так не спецназ нас ждет.

В план слегка не вписывался микроавтобус, но пленный убедил, что компаньонов это не смутит. Забирать транспорт жертв у них обычное дело. В подпольной мастерской его перекрашивали, перебивали номера кузова и использовали по назначению. Или продавали. Вряд ли врет. У бандитов были классные тачки. Одна, если кто забыл, догнала наш «Линкольн», а у того мотор – сила! Так что подозрения не вызовем.

Недалеко от цели автомобиль с кубинцами вдруг остановился. Выскочивший из него Луис подбежал к микроавтобусу. Я сдвинул дверцу.

– Пусть будет у тебя, – кубинец протянул мне автомат. – С ним в машине неудобно.

Я забрал «Стен». Он кивнул и побежал обратно. Мгновением спустя наша небольшая колонна катила по шоссе. «Стен» лежал в моих руках грозной тяжестью. Как им пользоваться, если что? Ага, оттянуть эту рукоять назад. Предохранителя здесь нет, вместо него вырез в ствольной коробке, как у немецкого МР-40. При нажатии на спуск затвор пойдет вперед, заберет патрон из магазина и дошлет его в ствол. После чего боек разобьет капсюль. Пистолеты-пулеметы военного времени устроены одинаково…

Передний автомобиль свернул с шоссе и покатил к стоявшему в отдалении зданию. Его силуэт чернел в лунном свете. Я напряг внутреннее зрение. В доме различались две ауры, обе стояли у окон. Где третий? Внезапно различил и его. Бандит, согнувшись, притаился за кустами возле дома. В руках держит автомат – видно по положению рук, и, похоже, собирается пустить его в дело. Это что ж такое? А где радостная встреча друзей? Добычу же везут.

Колебался я недолго. Сдвинув дверь микроавтобуса, выставил перед собой «Стен», не забыв оттянуть рукоять затвора. Бандит с автоматом с моей стороны. Маноло крикнул что-то, я не стал слушать. Передний автомобиль тем временем замер перед домом и мигнул фарами. Реакция бандитов у окон оказалась мгновенной. Они вытянули руки с пистолетами. На дульных срезах расцвели вспышки. Автоматчик вскочил и прицелился в автомобиль.

Я нажал на спуск. «Стен» забился в руках, плюясь пулями и гильзами. Попасть из такого угребища нелегко, но до автоматчика было близко, и я хорошо видел его ауру. Он вздрогнул и будто сломался пополам, ткнувшись лицом в землю. Я перенес огонь на дом, отогнав бандитов от окон. После чего магазин в автомате как-то сразу кончился. Бросив «Стен», я выскочил из микроавтобуса и побежал к машине.

– Ложись!

Кто-то дернул меня за ногу, и я упал на траву рядом с кубинцем, лежавшим за распахнутой дверцей автомобиля. Кажется, Луис?

– Почему стрелял? – прошипел он.

– Нас ждала засада. Пленник обманул – сигнал должен быть другой. За кустами притаился бандит с автоматом. Готовился расстрелять вас. Я увидел ауру и успел опередить. Он мертв. Наши все целы?

– Бенито зацепило, – буркнул Луис. – Но он успел выскочить из машины. Фелипе тоже. Он не ранен. Пленный убит.

Наш разговор прервали выстрелы. Зазвенели стекла. Нас осыпало крошевом.

– Видишь их? – спросил Луис.

– Один в комнате второго этажа, третье окно слева. Стоит в глубине. Второй где-то прячется – аура не просматривается.

– Где лежит автоматчик?

Я указал направление.

– Оставайся здесь!

Луис вскочил, и пистолет в его руках загрохотал, выбрасывая гильзы. Аура бандита на втором этаже стала бледнеть. Зацепил гада! Бросив пистолет, Луис метнулся к кустам и залег там, подобрав автомат убитого. Я поднял брошенный им пистолет. Ага, «Берета». Патроны в магазине еще есть – Луис выстрелил раз пять.

– Мигель! – донесся от кустов голос. – Где они?

– Тот, что на втором этаже, похоже ранен. Лежит на полу, аура почти не видна. А вот третьего не видно. Возможно, убежал.

– Уверен?

– Да.

Он вышел из-за кустов с автоматом на изготовку. Из дома не стреляли. Команда по-испански, и кубинцы встали. Подбежал Маноло. Луис подошел ко мне и, забрав пистолет, сунул его в кобуру. Затем что-то сказал, и кубинцы двинулись к дому. Фелипе зажег фонарик и скользнул внутрь. Маноло побежал вокруг здания, Луис направился с другой стороны. Оба включили фонари. Будут искать третьего.

Я подошел к Бенито. Кубинец стоял, опираясь спиной на машину и зажимал левое плечо ладонью правой руки. Я накрыл ее своею. Так, сквозная рана. Пуля надломила кость, но не раздробила. Хотя боль, наверное, адская. Как он только держится? Я остановил кровь и для начала занялся мягкими тканями. Готово. Теперь кость. Небольшое смещение, выправить…

Я дернул кубинца за раненую руку. Бенито охнул и осел на траву. Я склонился к нему. Это спасло мне жизнь. Пуля просвистела над головой, следом раздался звук выстрела. Твою мать! Увлекшись исцелением, я прохлопал ауру в стороне. И теперь разглядел ее отчетливо. Бандит стоял у микроавтобуса и целился в нас. Между нами машина. Стрелял он поверх кузова, потому не попал. Метил в голову. Стоит ему сместиться в сторону, и мы как на ладони. Убьет, сядет в микроавтобус и укатит. Заводить двигатель не нужно – Маноло не успел его заглушить. Дизель тарахтит, отравляя выхлопами атмосферу.

Бандит сделал шаг в сторону. Я не стал ждать и остановил ему сердце. Получилось на удивление легко. Он пошатнулся и осел, выронив пистолет. Я подбежал и забрал оружие, после чего запустил ему сердце. Он завозился и попытался встать. Я пнул его в бок.

– Лежать, сука! Не шевелиться!

Вряд ли он знал русский, но команду выполнил. Распластался на траве, вытянув вперед руки. На звук выстрела и крики прибежал Луис.

– Вот он где! – обрадовался, разглядев бандита.

– Собирался сбежать, захватив микроавтобус, – пояснил я. – Удалось оглушить и обезоружить.

Луис вытащил из разгрузки рацию и забормотал в микрофон. Спустя несколько минут появились Маноло с Фелипе. Они посадили бандита у микроавтобуса, прислонив его к дверце. Луис занялся допросом. Я вернулся к Бенито, где и довершил исцеление.

– Не болит, – удивленно сказал кубинец, потрогав плечо. Эту фразу я понял.

– И не будет, – сказал по-испански, протянув Бенито руку, чтоб помочь ему встать. – Идем, воин.

Мы подошли к микроавтобусу. Луис закончил потрошить пленника и что-то приказал кубинцем. Те вздернули бандита на ноги и потащили к дому. Сухо треснул выстрел.

– Теперь все, – произнес Луис. – Ты был прав Мигель – сигнал был другой. Следовало трижды мигнуть от поворота, и еще дважды у дома. Обманул гад! В благодарность получил пулю от своих.

– Упорные попались, – согласился я. – Бились до конца.

– Им терять нечего, – пояснил Луис. – Слишком много крови пролили. Трое – бывшие военные, в том числе главарь. Банда из Бразилии. Мы последние в их списке. Собирались ограбить и уйти за границу.

Гастролеры, значит.

– Хорошо, что взяли вас с собой, – выдохнул кубинец. – Я дурак, товарищ старший лейтенант. Недооценил противника, и едва не погубил людей. И еще Бенито ранен.

– Он в порядке, – успокоил я. – Потерял немного крови, но рука здорова. Исцелил.

– Жаль, что вас не было в Анголе, – вздохнул Луис.

– Воевал там?

– Да, – кивнул он. – Охраняли русских специалистов. Приказ был: умереть самим, но защитить. Если нужно, закрывать телами. Но они того стоили, Мигель! Как и вы.

– Не переживай! – я хлопнул его по плечу. – Все хорошо, что хорошо кончается.

– Они так тоже говорили, – вздохнул Луис и стал распоряжаться. Вытащив из микроавтобуса тела бандитов, кубинцы побросали их перед домом, присовокупив трофейное оружие. Последнее тщательно протерли ветошью. Завершив инсталляцию, полезли в микроавтобус. Я – следом. Луис примостился рядом, взгромоздив на колени увесистую сумку.

– Что там? – поинтересовался я.

Он вжикнул молнией и, откинув клапан, посветил фонариком. Внутри лежали пачки денег – доллары и аустрали. Луис поворошил их рукой – под бумагой показалось золото. Украшения, монеты…

– Нашли у микроавтобуса, – пояснил кубинец. – Главарь собирался убежать с добычей. Если не возражаете, отдадим правительству Кубы. Стране требуется валюта.

Особенно сейчас. С 1990 года СССР перестал помогать Кубе. Сволочь меченая постаралась, наверняка, американцы попросили. Он и рад стараться. Вот ведь гнида! Ну, а чем ответила Куба? В 90-е дети, пострадавшие от аварии на ЧАЭС, стали ездить за границу. Принимали их в Италии, Германии и других странах. В том числе на Кубе. Бедная страна, отрывая кусок от собственных детей, лечила наших. На мгновение мне стало стыдно. В Беларуси нашлись «умники», написавшие тогда в газетах, что на Кубе кормят скудно. Бананы дают лишь по одному, а не столько, сколько влезет. И подарков не дарили. Ну, так кто гнал волну? Руководители фондов, наживавшихся на поездках. Эти сволочи брали деньги с родителей, прикарманивали пожертвования иностранцев. А с кубинцев взять нечего.

– Разумеется, Луис, – сказал я. – Мог не спрашивать.

В поместье нас встретила встревоженная Исабель. Оказалось, слышала выстрелы – ночью звуки разносятся далеко. Особенно автоматные очереди. Этого не планировалось – кубинцы собирались расстрелять бандитов из пистолетов с глушителями. Но случилось, что случилось. Луис успокоил девушку, велев заняться Бенито. Исабель увела его в дом. Следом двинулся Луис с сумкой. Фелипе и Маноло отправились мыть микроавтобус. Перевозка трупов не прошла даром – в багажник натекло крови. Я подумал, взял в прихожей ключи и пошел на кухню. Там нашел литровую бутылку рома – все того же «Капитана Моргана», ветчину, сыр и хлеб. Сгрузил это в бумажный пакет и отнес в дом. В шкафчике в столовой отыскал стаканы, нож и разделочную доску. Разгрузив пакет, принялся кромсать закуску. За этим занятием меня застала вошедшая в столовую Исабель.

– Разрешите мне?

Отобрав у меня нож, она стала нарезать ветчину и сыр. У мулатки это выходило несравненно лучше. Спустя несколько минут ломтики ветчины и сыра красиво разлеглись на блюдах. Еще одно занял нарезанный хлеб. В этот миг в столовую заглянул Луис.

– Позови парней, – предложил я. – Нужно снять стресс.

Он кивнул и исчез. Через несколько минут вернулся с Филипе и Маноло. Появился и Бенито. Окровавленную куртку он сменил на оливкового цвета футболку. На плече – свежая повязка.

– Не болит? – спросил я на испанском, указав на руку.

– Но, компаньеро Мигель, – отрапортовал он и добавил что-то. Кубинцы засмеялись.

– Говорит, что стакан с ромом удержит, – перевел Луис.

– Присаживайтесь! – пригласил я и разлил напиток по стаканам. Досталось всем, включая Исабель. Она, к слову, не отказалась, ловко цапнув свою порцию. Ну, и ладно.

– Будем! – предложил я, поднимая стакан.

– В Анголе русские так говорили, – заметил Мигель. – Водку наливали в стаканы.

– Водки нет, ром, извините, ямайский, – хмыкнул я в ответ. – Не откажетесь?

– Да, – кивнул он и приложился к стакану. Все последовали его примеру, в том числе я. Ароматный напиток пробежал по пищеводу и наполнил желудок теплом. Я взял кусочек сыра и забросил его в рот. Прожевал и понял, что невероятно проголодался. Похоже, что не я один. Кубинцы набросились на закуску. Через несколько минут блюда опустели. Надо было больше брать. Но тащиться на кухню не было желания, посылать кого-то – тоже. Нечего нажираться на ночь.

Поев, кубинцы закурили, я присоединился. Меня угостили сигаретой «Партагас». Без фильтра. Затянувшись ароматным дымом, я едва не раскашлялся. Вот ведь горлодер! А кубинцам хоть бы хны. Курят, попивая ром из стаканов. И еще трещат по-испански. Вот Луис рассказывает что-то Исабель, периодически указывая на меня. У мулатки большие глаза. Наверное, младший лейтенант расписывает подвиги целителя. Ну так я такой. Негодяев валил пачками и пули зубами ловил. Если бы… Дуракам везет. Сам, кстати, от себя не ожидал, что начну стрелять, помогая кубинцам и рискуя схлопотать пулю. И с чего меня понесло? В глазах Луиса я герой. От почтительности даже на «вы» перешел. Про мулатку говорить нечего – глазами пожирает. Странно. В прошлой жизни рисковать я не любил, здесь полез вперед. А ведь у меня жена, не родившийся пока ребенок. И с чего раздухарился? Чтоб они делали без мужа и отца?

Внезапно я понял, что нисколько не жалею. Что случившееся мне по сердцу. Состоявшийся ночной бой, уважение в глазах кубинцев, восхищенный взгляд мулатки. Это, мать его, с чего?

– Пора спать, – сказал я и встал. – Вам тоже, компаньеро.

Возражений не последовало. Кубинцы встали и покинули столовую. Я задержался, чтобы закрыть шкафчики и выключить свет. Посуду со стола прибирать не стал – Кармелита займется. Привыкаю жить барином. За порогом меня ожидала Исабель.

– Вам нужно принять душ и сменить одежду, Мигель, – сказала, заглянув в глаза. – От вас пахнет порохом и кровью.

Она ткнула пальчиком в бурое пятно на куртке. Надо же, не заметил. От Бенито натекло.

– Не ходите в спальню – напугаете Марию. Волноваться ей нельзя. У меня в комнате есть ванная и найдется халат.

Разумно.

– Идем! – кивнул я.

В комнате мулатки я стащил с себя куртку, бросив ее на пол. Снял кроссовки и отправился в ванную. Освободившись от одежды, залез под душ. Здесь он жестко закреплен на стене. Открыл воду, подождал, пока стечет холодная, и шагнул под поток. Хорошо! Горячие струи прогнали усталость и хмельную одурь, наполнив тело бодростью и энергией. Отключив воду, я вылез из ванной и стал растираться полотенцем. В этот миг открылась дверь и вошла Исабель. На ней не было ничего, кроме собственных волос.

– Мне тоже нужно в душ, – сообщила мулатка и полезла в ванную. Там включила воду и завертелась под струями. Я смотрел на это действо, выпучив глаза. Мулатка была хороша. Нет, не то слово – великолепна. Стройная фигура с длинными ногами и высокой грудью. Плавная линия бедра и крепкая попка. Узкая талия, плоский живот. Курчавый треугольник волос на лобке. А вот на голове волосы прямые и густые. Кожа цвета молочного шоколада. Отец у нее точно негр, а мать белая. Если бы наоборот, кожа была бы светлой – читал об этом. Маноло тоже мулат, но он лишь смуглый. Зато нос плоский, негритянский. У Исабель он тонкий, аккуратный, с изящно вырезанными ноздрями. От двух рас мулатка взяла лучшее. Европейские черты лица и красивую форму ног от матери (у негритянок они прямые и сухие в голени), пухлые, но не вывороченные губы от отца. В моем времени такие делают с помощью инъекций, но они смотрятся искусственными. У Исабель – естественно и очаровательно. Такие губки приятно целовать.

Разглядывание не прошло даром – естество мое вздыбилось. Я торопливо прикрыл его полотенцем, повязав на бедрах. По уму мне следовало покинуть ванную, но сделать это не хватало сил. Исабель закрыла воду и посмотрела на меня. Капельки воды блестели на ее коже.

– Нравлюсь? – спросила, улыбнувшись.

– Ты красивая, – кивнул я.

– Как Мария?

– Нет, – покрутил я головой. – Другая. Но не менее хороша.

Она фыркнула и выбралась из ванной.

– Дай! – потянула полотенце с моих бедер.

Я не успел его перехватить и предстал перед искусительницей разоблаченным.

– Хочешь меня? – хихикнула мулатка, промокнув влагу с тела.

– Да, – признался я.

– Тогда пошли.

Она взяла меня за руку и отвела к разобранной кровати. Повернувшись, положила руки мне на плечи и поцеловала в губы. Сознание померкло. Я подхватил ее на руки и бросил на кровать – она только ойкнула. Прыгнул следом. Мгновением спустя наши тела сплелись, а потом стали одним целым. Она застонала и выгнулась. Началось безумие. Мы катались по широкой кровати – то один, то другой оказывались сверху, я прижимал ее к себе, а она обнимала меня руками и ногами. При этом оба двигались, стремясь глубже проникнуть друг в друга. Контролировал я себя плохо, но сумел все же сдержаться и дать ей возможность завершить первой. Затем зарычал и излился. Исабель не позволила мне при этом выйти, крепко охватив руками и ногами.

– Хочу так, – шепнула утомленно.

Мы затихли. Объятия разжались, я скатился на простыню. Некоторое время лежал, бездумно глядя в потолок. Если думаете, что меня точила совесть, ошибаетесь. Было просто хорошо.

– Понравилось? – спросила Исабель, привстав и заглядывая мне в лицо.

– Да, – сказал я.

– Мне тоже, – она положила голову мне на грудь. – Ты такой сильный и умелый. Я хочу еще.

– Погоди чуток, – попросил я. – Не могу так скоро. Постарел, наверное.

– Никакой ты не старый! – фыркнула она. – Очень даже молодой. А еще умный и красивый. Я тебя сразу полюбила.

– Что, на Кубе нет таких?

– Не встречала. Разве что Фидель. У нас его все любят. Но он далеко, а ты рядом. Только не смотрел на меня.

Внезапно она всхлипнула.

– Ты чего? – удивился я.

– Я хочу быть с тобой. Каждый день. Понимаю: у тебя жена, и она красивая. Мария добрая. Я люблю ее, как старшую сестру, но тебя тоже. И вот как быть?..

Боже! Да она ребенок.

– Придумаем что-нибудь, – пообещал я, понимая, что вру. – Ты только не говори ничего жене. Ей нельзя волноваться.

– Хорошо, – согласилась Исабель. – Не скажу. А ты будешь меня любить?

– Непременно, – заверил я и тут же доказал слова делом…

К себе в спальню я зашел уже под утро. Сбросив у кровати халат, юркнул под одеяло. Вика заворочалась и нащупала меня рукой.

– Где ты был? – спросила сонно. – Проснулась, а тебя нет. Встать хотела, но провалилась в сон. Ты куда ходил?

– Воров гоняли, – соврал я. – Забрались в поместье. Разглядел их ауры и поднял кубинцев.

– Что-нибудь украли?

– Не успели. Мы им наваляли тумаков и прогнали.

– Следовало сдать полиции.

– Этих дождешься, – деланно вздохнул я. – Спи, любимая.

– Обними меня, – прошептала Вика и прижалась ко мне. Спустя пару минут она крепко спала. Я лежал, размышляя над случившимся. Как быть дальше? В прошлой жизни я не изменял женам. Не из принципа, просто не случилось. И не надо меня корить: нет женатого мужика, который не мечтал бы сходить налево. Только не у всех выходит. Кто-то слишком робок, кто-то очень занят. Любовница требует заботы. Ей нужно уделять внимание, осыпать подарками, а они денег стоят. Чтобы заработать, следует пахать, но тогда, где взять время для подруги? Заколдованный круг. В той жизни я не вырвался из него. Здесь случилось само. Предложили, я не отказался.

«Разберемся как-нибудь, – решил, засыпая. – Утро вечера мудренее».

Так и оказалось. Назавтра в порт Буэноса-Айреса прибыл теплоход с Кубы.

Глава 11

В порт я сумел выбраться только к вечеру – навалились дела. Утром прикатил автобус с пациентами из Бразилии – Диего удалось организовать первую партию. Дело обещало хорошую прибыль: для бразильцев управляющий задрал цену вдвое. Ничего, согласились. Провозился до обеда. Исабель помогала – она владеет португальским. Язык хоть и родственный испанскому, но другой, особенно в произношении. Работали деловито. Мулатка держалась отстраненно, не стремясь напомнить о ночном безумии. Вот и молодец. Отношения выясним позже.

О прибытии теплохода мне сообщили из кубинского посольства. Ближе к полудню позвонил Рауль, рассказал, где отшвартовалось судно, и как найти место стоянки.

– Сколько привезли детей? – спросил я.

– Сто шестьдесят восемь человек.

– Патология?

– Онкология и незрячие, примерно пополам. С ДЦП в этот раз не брали.

Разумно: эти могут подождать.

– Буду только вечером – много пациентов. А пока распоряжусь отправить детям фрукты и конфеты. Пусть порадуются.

– Спасибо, Михаил Иванович! – голос его дрогнул. – Мы могли б и сами.

– В следующий раз, – успокоил я. – Время будет. Луис был у вас?

– Да, – подтвердил он. – Кое-что привез. Посол поручил мне передать вам благодарность.

– Рад помочь. Встретимся на судне. Вы там будете?

– Непременно, – сообщил он. Тем разговор и завершился. Я пошел работать, перед этим озадачив поручениями Диего. Он немного удивился, но не возражал. Во второй половине дня в поместье прикатил микроавтобус с загруженным до верха багажным отделением. Я проинспектировал груз. Управляющий не подвел. Кроме физраствора в банках, закупил стойки и инфузионные системы однократного применения.

– Грузовик с фруктами и конфетами отправил в порт, – отчитался Диего. – Там его разгрузят на причале возле судна. Внутрь кубинцы занесут сами – мне Луис пообещал.

Вот и ладно. Я вернулся к работе. Разобравшись с последним пациентом, попросил подать ужин и поел. Кубинцы непременно угостят, но нельзя терять время на застолье, раз уж там детишки с онкологией.

В порт поехали на микроавтобусе. Почему? Мне нужно посидеть возле физраствора. Для чего? Узнаете потом. За руль сел Алонсо – он знал дорогу. Порт в Буэнос-Айресе огромный, отыскать нужный пирс и причал непросто. Алонсо привезет нас и отгонит микроавтобус в поместье. За мной вернется на «Линкольне».

Компанию мне составили Луис с Фелиппе. Без охраны я теперь не езжу, хотя шанс встретить бандитов мизерный. Не ходят они стаями. Это мне сказал Диего. Ни ему, ни другим слугам о ночном происшествии мы не говорили, но они узнали. О банде, а не о нападении на нас. Местное радио передало новость о находке у заброшенного дома. Полицейский патруль заметил возле него автомобиль и подъехал, чтобы уточнить, кто и для чего туда прибыл. Обнаружив гору трупов, вызвал подкрепление. Машин прилетело много – Алонсо видел, проезжая мимо полицейского оцепления. Кого там покрошили, выяснили сразу. Журналисты гадали, кто расправился с бандитами. Версий было много: от народных мстителей, до операции спецназа. Эти преступники были в розыске давно, наконец их нашли. Только судьи с прокурорами не потребуются.

– Они могли на поместье напасть, – сообщил Диего, завершив рассказ. – Рядом все случилось.

– У нас охрана, – отмахнулся я. – Думаю, что бандиты знали.

– Хорошо, что наняли кубинцев, – согласился управляющий. – Их боятся.

Ну, так есть отчего. Даже в 21-м веке армия Кубы – лучшая в Латинской Америке. В это время – и подавно. Ну, так кто учил? Несколько лет назад кубинцы хорошо наваляли южноафриканской армии в Анголе, а ведь та слыла непобедимой. Если, кто не знал – в ее основном составе негров было мало, а по боевой подготовке армия ЮАР не уступала армии США. Ничего, слились.

Судно, прибывшее в порт Буэнос-Айреса, называлось Costa Smeralda – «Изумрудный берег». На знаменитый лайнер 21 века оно походило, как крестьянская изба на небоскреб в Дубае. Небольшой, обшарпанный пароходик со следами ржавчины на борту. Хорошо, что пассажирский, о чем свидетельствовал ряд иллюминаторов. А чего я ждал? Где у Кубы деньги на современные суда? Впроголодь живут.

Микроавтобус встал у трапа. Луис и Фелипе выскочили на пирс и завертели головами, высматривая нехороших людей. Таковых не оказалось, и мне позволили выйти. Луис указал на трап, мы поднялись по нему втроем.

Мама мия! Встречать целителя вышел экипаж, вместе с медицинским персоналом. Они встали на палубе неровной шеренгой. Строевая подготовка хромает. Шутка. От шеренги отделился кряжистый мужчина в черном кителе с золотыми позументами на рукаве и белой фуражке. Подойдя к нам, бросил ладонь к виску.

– Компаньеро курадор!..

Это он меня так приветствует. «Курадор», если кто не знает, «целитель» по-испански. Я выслушал рапорт капитана (а кого ж еще?) и пожал ему руку. Она оказалась сильной и мозолистой. Капитана зовут Лопес, будем знать.

– Буэнос ночес! – поздоровался я со всеми и сказал Луису: – Переводи. Дорогие друзья! Меня зовут Мигель, прошу обращаться ко мне по имени. Так проще. Со временем познакомимся поближе, а сейчас мне нужно поговорить с компаньеро Гарсия, – разглядел я в шеренге советника посольства, – микробилогом и старшим из врачей. Вас, компаньеро Лопес, прошу дать команду перенести на судно привезенный нами груз.

– Си, – кивнул капитан и ушел распоряжаться.

Ко мне подошел Рауль, и повел к лестнице, ведущей с палубы вниз. К нам присоединились худощавый мужчина лет пятидесяти и невысокий полноватый мулат годами помоложе. На жилой палубе мы зашли в каюту, небольшую, но уютную. Стол, несколько стульев, все привинчено к полу. Расселись, познакомились. Худощавого звали Иниго, мулата – Карлос. Микробиолог и врач. По моей просьбе Луис принес банку с физиологическим раствором, водрузив ее на стол. Кубинцы с любопытством уставились на сосуд, но вопросы пока задавать не стали.

– У меня был трудный день, компаньеро, – начал я. – Потому без лишних слов. Какая патология у пациентов на судне?

– Девяносто семь незрячих, семьдесят один с онкологией, – перевел Рауль ответ Карлоса.

– Состояние онкологических?

– Сложное, – вздохнул Карлос. – Мы не брали тех, кого в состоянии излечить.

Понятно.

– Предлагаю поступить следующим образом. Я постараюсь исцелить двух пациентов с онкологией – на большее не хватит сил. Незрячими займусь завтра. Первая половина дня у меня свободна. Я пришлю автобус, вы посадите в него детей и доставите в поместье. Мне так удобнее. Заодно на обратном пути дети посмотрят город. Можно провести им экскурсию, угостить мороженым или чем-нибудь еще. Все за мой счет.

– Не нужно! – поспешил Рауль. – У нас есть деньги.

Ну, да, Луис завез.

– Пусть так, – согласился я. – Вернемся к онкологии. Здесь в банке – лекарство от рака.

– Это физиологический раствор! – изумился Карлос.

– Формально – да, но на деле – нет. Я изменил структуру клеток воды. Она стала активной в отношении злокачественных опухолей. Объясню. Все современные лекарства от рака сделаны по единому принципу – они одновременно убивают опухолевые и здоровые клетки. Проблема избирательного воздействия не решена и не будет решена в ближайшем будущем.

Не вру. Над проблемой будут биться даже в 21 веке.

– Убивая опухоль, мы наносим вред организму. Иногда фатальный. Это тупиковый путь. Требуется лекарство, которое заставит раковые клетки перерождаться в нормальные, не подрывая при этом здоровье человека. Именно так я исцеляю больных. Биоэнергетическое воздействие запускает процесс: раковые клетки превращаются в здоровые. Но мои возможности ограничены – действую извне. В сложных случаях, а у вас, как понимаю, иных нет, в состоянии исцелить не более трех детей в день. В случае применения лекарства число их возрастет в разы. Изменить клетки воды мне легче.

– Вы уже применяли этот способ? – Карлос указал на банку.

– Нет. Вы станете первыми.

– Я не могу разрешить вводить больным не прошедшее испытание лекарство, – нахмурился он.

– Это всего лишь физиологический раствор, как вы верно заметили, – возразил я. – Он не в состоянии нанести вред организму при правильной дозировке. Измененные клетки? Точно так я работаю при внешнем воздействии. Побочных эффектов не наблюдалось. В худшем случае лекарство просто не поможет. Понимаю: это риск, но считаю его оправданным. Будем откровенны: ваши пациенты безнадежны. Я, конечно, сделаю все, чтобы исцелить их. Предположим, что получится. Ну, а как быть с теми, кто остался на Кубе? Сколько их умрет, пока отвезете исцеленных и доставите новых? Если эксперимент даст эффект, вы получите лекарство, которое можно применять дома. Не понадобится возить больных сюда. Переправить раствор на остров не проблема, так, Рауль? – посмотрел я на советника посольства.

– Да, – кивнул он. – Доставим самолетом.

– Решайте! – развел я руками.

Несколько минут кубинцы ожесточенно спорили. Рауль с Иниго наседали на мулата, тот возражал, но потом сдался, буркнув что-то.

– Доктор предлагает испытать лекарство на двух больных, – перевел Рауль. – Еще столько вы исцелите своим воздействием. Затем сравним.

– Хорошо, – согласился я.

Карлос кивнул, встал и вышел.

– Подготовит больных, – пояснил Рауль.

– А что делать мне? – спросил Иниго. – Если лекарство уже есть?

– Хватит вам работы, – успокоил я. – Нужно найти способ размножать активированные клетки без моего участия. Иначе рискую до конца дней просидеть перед банками с раствором. Но и в этом случае смогу помочь немногим.

Спустя несколько минут мы договорились. Иниго переедет в поместье, где будет жить в пустующем домике для прислуги. Там же разместят лабораторию. Оборудование для нее приобретет Рауль по представленному Иниго списку. Обойдется недорого, заверил микробиолог. Сложные эксперименты не потребуются.

В каюту заглянул Карлос, и я отправился исцелять. Провозился допоздна – сложные пациенты. Ну, так кто бы мне привез других? У кубинцев сильная медицина, лучшая в Латинской Америке. И не только в ней. Продолжительность жизни на Кубе – 78 лет. Это, несмотря на любовь кубинцев к рому и сигарам. На медицину страна тратит больше, чем многие развитые страны – в процентном отношении, конечно. Есть успешная фармацевтическая промышленность. В 21 веке Куба создаст вакцину против ковида. Сама, без чьей-то помощи. И это бедная страна с населением 10 миллионов человек…

В поместье мы вернулись ближе к полночи. К моему удивлению, Вика не спала.

– У меня к тебе есть вопросы, – объявила, когда я заглянул в спальню.

Выглядела она сурово и решительно. Сердце у меня ухнуло в пятки. Исабель проговорилась? Мне закатят сцену ревности?

– Приезжал полицейский, – сообщила Вика. – Спрашивал о каких-то бандитах. Мол, не слышали ли мы выстрелов, не пытался ли кто залезть в поместье?

– Что ответила?

– Правду. Крепко спала, ничего не слышала.

– Молодец!

– А теперь ответь! Что за воры приходили ночью? Не те самые, которых нашли мертвыми?

– Они, – признался я.

– Кто их расстрелял?

– Луис и его люди.

– Почему?

– Они пришли с оружием. Собирались всех убить и забрать деньги.

– Ох, Миша! – она села на кровать. – Почему сразу не сказал?

– Не хотел тебя тревожить.

– Все равно узнала, – покачала она головой. – Никогда бы не подумала про Аргентину. Тихая, спокойная страна, и вдруг банды…

Выходит, не такая уж спокойная…

Через год-два банды станут обычным делом в бывшем СССР, даже в мирной Беларуси. Президент создаст команды, которые будут отстреливать бандитов на дорогах. Только так удастся справиться.

– Ты там был? – спросила Вика, не став уточнять, где. Но я понял.

– Да.

– С чего понесло?

– Вижу ауры людей издалека. Помогал кубинцам найти цели в темноте.

– Мог угодить под пулю. Чтоб я делала тогда?

Она заплакала. Я подошел, сел рядом и обнял. Она уткнулась мне лицом в грудь. Я ласково гладил ее по вздрагивавшим плечикам. Наконец, Вика успокоилась и, взяв с тумбочки платочек, вытерла глаза.

– Обещай, слышишь, что больше никогда!

На меня требовательно смотрели влажные глаза. Очень красивые, к слову. Сердце вновь дрогнуло.

– Клянусь! – пообещал я, подкрепив клятву крестным знамением.

– Шут! – фыркнула жена и прислонилась ко мне, положив голову на плечо. – Я видела во дворе на веревке твою куртку. Ты ее стирал? Почему?

– Кровь попала. Бенито зацепило пулей, я его исцелял. Немного натекло.

– То-то я не видела его сегодня. Еду ему в комнату носили. Исабель была с вами?

– Нет. Охраняла тебя.

– Хоть до этого додумались, – фыркнула жена. – Не хватало послать девочку под пули!

– Она боец.

– Не любишь ты ее, – вздохнула Вика. – А вот она тебя наоборот. Очень милая кубиночка. Хорошая, как сестра мне…

– Скучаешь по родным? – перевел я разговор.

– Очень. Особенно по маме.

– Осенью увидишь.

– Мы вернемся? В самом деле?

– Непременно.

– Поскорей бы!

– Странно слышать. Тебе нравилась Аргентина.

– Уже нет. Тут стреляют.

– Единственный случай. А у нас отличная охрана. В миг бандитов перещелкала. Глазом не успел моргнуть.

– Хорошо, что ты их нанял, – согласилась жена. – Мне нравятся кубинцы. Хотя ром свой хлещут, как и мы. Кармелита возмущалась – грязную посуду на столе в столовой оставили.

– Это я их угостил после боя. Чтобы сняли стресс.

– Теперь ясно. А то я рассердилась. Это с чего ночами пьянствуют? Вы это прекращайте!

– Си, корасон! – пообещал я.

– Набрался здесь! – не одобрила жена. – По-русски говори. Какая я красивая, и как ты меня любишь. Давно не слышала.

Я сказал. А вы бы отказались?

* * *

Деток привезли утром. С ними прибыли Карлос и Иниго. Первый сразу поспешил ко мне.

– Пациентам стало лучше, – сообщил торопливо. – Появился аппетит, кожа потеряла бледность.

Бледность у мулатов? Термин, наверное. У детишек, которых исцелял, кожа была серой. Неприятный цвет.

– У моих? – уточнил я. – Или у тех, кому влили раствор?

– И у тех и у тех, – сказал Карлос.

Добрая новость. Ожидал, но приятно.

– Продолжать инъекции? – спросил мулат.

Ишь, раздухарился! А ведь возражал.

– Нет пока, – ответил я. – Нужно посмотреть. Вечером приеду, проверю результат.

Переводчиком был Иниго. Оказалось, что он знает русский – учился в СССР. Это хорошо, меньше затруднений. По-испански я пока болтаю неуверенно. Язык не трудный, если не писать. Одни вопросительные и восклицательные предложения чего стоят. Соответствующий знак в начале и в конце, причем в начале перевернутый. Я отвел Иниго в дом, где поручил заботам управляющего. Поселит и поставит на довольствие. По легенде Иниго будет помогать мне в исследованиях – изучать биоэнергетическое воздействие на человека. Для чего? Мне так захотелось.

Выйдя от Диего, я столкнулся с Кармелитой.

– У меня к вам разговор, сеньор! – заявила повариха, преградив мне путь.

– Слушаю, – вздохнул я.

– У меня слишком много работы. Кормлю вас, прислугу, угощаю кофе и печеньем многочисленных гостей. А еще нужно мыть посуду, чистить овощи и фрукты, убирать в столовой и на кухне. Мне нужна помощница.

– Так скажи Диего, – посоветовал я.

– Нужно ваше разрешение.

– Для чего?

– Я хочу взять дочь, а управляющий сомневается.

– Сколько лет девочке?

– Семнадцать. Она уже взрослая. Я научила ее всему. Рокайо замечательно готовит, варит вкусный кофе. Вы не пожалеете, синьор! Ей достаточно половины моего жалованья.

То есть 300 долларов в месяц. Кармелита получает 600. Приличная здесь зарплата[55]. Выплаты прислуги привязаны к доллару, что им очень нравится. Местный аустраль – хилая валюта, хоть и не такая, как белорусский рубль в 90-е. Курс того плясал, как пьяный на заборе. Было время, когда я получал 30 долларов в месяц. И ведь как-то жил! Кармелита с дочерью станут зарабатывать почти как Диего. Наверное, потому он и возражал. Чувствую, меня разводят. Ну, и что? Разорюсь? Смех в зале. При моих доходах даже не замечу, но зато кушать буду вкусно. И никто в суп не плюнет.

– Разрешаю. Сообщи Диего.

– Грасиас, сеньор! – поблагодарила Кармелита и отправилась к управляющему ковать железо. При этом зацепив меня бедром. Они у нее мощные. Кармелита – метиска, мать – из местных индейцев. Кровь двух рас превратила повариху в гренадера. Если дочь такая, обхохочемся.

Исцеление проходило шумно. Обычно охрана не показывается пациентам на глаза, в этот раз вышла вся. Ну, так свои прибыли. Охранники болтали с детками, выясняя, кто откуда. Земляков искали или родственников. Куба остров небольшой, а народу там, как в Беларуси. Все друг друга знают. Утрирую, конечно, но почти. Как-то в Минске жарким днем я купил мороженое. Съел его на улице. Вечером жена, смеясь, поведала, что ее подруга видела меня – проезжала мимо на автобусе. Доложила: ел мороженое. Хорошо, что рядом никаких женщин не стояло. Не отмазался бы.

Шум мешал сосредоточиться, но я терпел. Выгонять детей во двор нельзя. Одежда на них легкая – простынут. Так и завершил работу под базарный гам. Деток, наконец-то, посадили в автобус и отправили на экскурсию. Пусть посмотрят город, раз зрение вернули. Ко мне подошла Исабель.

– Знакомого нашла, – сообщила, улыбаясь. – Мальчик из соседнего поселка, я его родителей знаю. Они переживали за сына. Хозе умный, учится отлично, мечтал стать врачом. Но слепому это невозможно. Теперь будет шанс.

– Как их отбирали? – спросил я. – По какому принципу?

– По способностям. Для начала отличников в учебе. Так у нас везде. Мои родители крестьяне. Не случись революция, я бы никогда не получила высшее образование, тем более, за границей. Работала бы в поле или на панели, – она сморщилась. – До революции Куба представляла собой бордель. Американцы приезжали к нам развлекаться. Повезло бы, если какой-нибудь богач взял на содержание. В то время это было мечтой. А теперь у нас свои врачи, ученые, писатели и кинематографисты. По сравнению с 1960 годом мы шагнули далеко вперед. Бесплатная медицина и образование – такого нет нигде в Западном полушарии. Деток привезли лечить за счет государства. Вот за это любим Фиделя.

– Не все, – уточнил я.

– Ты о гусанос?[56] – наморщила она носик. – Их немного. На Кубе их презирают. Не хотят работать и учиться, но желают жить богато. Думают, что Америка поможет.

Совсем как наши «свядомые». Попросить бы их назвать хоть одну страну, которым Америка помогла. Ирак? Афганистан? Или, может, Украина? Не смешно…

– А вот я богатый, – сказал с иронией. – Это плохо?

– Нет, конечно! – возмутилась Исабель. – Ты совсем другое дело. Лечишь нас бесплатно, не жалеешь денег для детей. Настоящий человек. В СССР таких много. Вы хорошие люди. Я мечтала выти замуж за русского. Только на филфаке парней мало, да и те какие-то… – она смутилась. – Им не нравилось, что я мулатка. Не ожидала, что у вас есть расисты.

Да еще какие! И один сейчас перед тобой. Я нормально отношусь к неграм – в смысле фиолетово. Но взять в жены «уголек»!.. Повидал их в туристических поездках. Жирные и наглые. У приятеля дочка в начале нулевых ездила в США по программе «Workand Travel». Работала горничной в отеле – вместе с негритянками. Те жили на пособие, но на несколько месяцев в году шли трудиться, иначе им перекрывали кран. Работницы из них были еще те – ленивые и наглые. Постоянно пытались переложить свои обязанности на белорусскую студентку. Дочь приятеля возвратилась в Минск законченной расисткой.

– У меня просьба, Мигель.

Я насторожился. Надеюсь, не взять замуж?

– Попроси Алонсо выбрать мне автомобиль.

Что?

– У тебя есть деньги?

– Нам посольство выделило премию, ну, за то, что взяли у бандитов. Ребята решили не делить на всех – слишком мало выйдет для автомобиля. Бросили жребий, выпал мне. Хочу подарить папе машину. Он о ней всю жизнь мечтал.

– А водить умеет?

– Он шофер в кооперативе, – улыбнулась Исабель. – Возит сахарный тростник.

– Сколько у тебя денег?

– Две тысячи долларов.

За такую сумму купишь угребище. Хотя на Кубе это норма. Там и в 21 веке катаются машины, собранные в 50-х.

– Поговорю, – пообещал я.

Исабель, довольная, убежала. Я вернулся в дом, открыл сейф и отсчитал три тысячи долларов. Надо будет предупредить бухгалтера, а то обнаружит недостачу и подымет шум. Алонсо я нашел в гараже. Объяснил задачу и отдал деньги.

– Исабель – ни слова, – наказал строго.

– Не скажу, – пообещал водитель. – Она уже подходила ко мне. Но найти что-то приличное за две тысячи долларов… Пять – другое дело. Неплохие машины делают в Бразилии – американских и европейских марок. Они устаревшие, но простые и надежные. Например, «Крайслер Лебарон». Если большая семья, то советую микроавтобус «Фольксваген», он на девять мест. Лет пяти-шести, но вполне крепкий. Или…

– Съездите и выберите, – поспешил сказать я. Алонсо сел на любимого конька – автомобили он любит беззаветно. Может говорить о них часами. – Рассчитаешься сам. Объясни, что тебе продавец даст скидку, а вот ей – нет. Женщины не понимают в машинах, обмануть их просто.

– Си, сеньор! – кивнул водитель.

Через пару дней к поместью подкатил «Крайслер», за рулем которого гордо восседала Исабель. Алонсо на микроавтобусе ехал следом. Высыпавшие из дома кубинцы окружили покупку, осмотрели и ощупали ее всю – от переднего до заднего бампера. При этом цокали языками. Исабель светилась радостью и благодарила Алонсо, сторговавшего замечательную машину. Да еще так дешево! Лишь Луис что-то понял. Глянул на меня, подмигнул и тайком показал большой палец. На Кубу «Крайслер» повезут на палубе «Изумрудного берега» – Исабель воспользовалась оказией. Нужные документы ей оформят в посольстве. Представляю, как папаша Исабель въедет в свой поселок на большом «американце». Народу набежит. И седой негр важно объявит: «Дочка подарила. Она у меня умница, в СССР училась. Работает с русскими…» И никто не скажет: «насосала». Почему? Высшее образование в Латинской Америке – это «вау». Ценится любой диплом, а уж Московского университета… Исабель с ее тремя иностранными языками, включая русский, без проблем найдет работу в Аргентине. И не только здесь. У нас же в 90-е выпускницы вузов будут мечтать о карьере валютной проститутки. У-у-у, сволочь меченая! Чтоб ты сдох!

* * *

Карлос не ошибся – процесс исцеления у деток шел вовсю. Причем, у пациентов, получивших инъекции, быстрее. На мгновенье я почувствовал обиду. Мы тут, понимаешь ли пыхтим и пыжимся, прогоняя через себя энергию, а этим укололи и пошло. Хотя все понятно. Я ломился к опухоли сквозь ткани тела, тратя силу на преодоление препятствия, здесь же поработала кровь, донеся активированные клетки к пораженному органу. И те сразу принялись за работу.

– Какую дозу им влили? – спросил у Карлоса.

– По сто миллилитров, – ответил врач.

Самый минимум. Карлос опасался навредить. Но сработало.

– Так и продолжайте, – сказал я. – Моего участия не требуется. Буду только контролировать процесс.

– Нам не хватит раствора, – поспешил мулат. – Даже если использовать одну емкость для нескольких пациентов.

– Привезут еще, – успокоил я. – Подготовлю.

М-да, дожил. Как Чумак заряжаю воду. Утешает, что в отличие от «чумной», моя помогает. Научиться бы еще заряжать воду через телевизор. Посидел перед камерой, пошевелил губами – получите штабель. И не нужно оваций – я человек скромный. Эх, мечты, мечты…

Чтоб не ездить дважды, исцелил на судне десяток незрячих. Кубинские врачи захотели посмотреть на процесс, я не возражал. Пациентов собрали в столовой. Я вошел в нее, как профессор в клинике, в сопровождении ассистентов. Что, интересно, они хотели увидеть? Молнии или свечение рук? Зрелище не эффектное нисколько. Здоровенный мужик подходит к ребенку, накрывает его глазницы ладонью, несколько минут – и незрячий начинает вертеть головой и восторженно вопить. И еще тыкать во всех пальчиком. Я-то к этому привык, а вот у кубинцев глаза были по пятаку. Правильней сказать, как у героев аниме. Одна маленькая негритянка, обретя зрение, подбежала к кубинскому врачу и, дергая того, за халат, затарахтела по-испански.

– Спрашивает, повезут ли их в город, – перевел мне один из кубинцев. Русский он знал. – От других детей они слышали, что тем показали Буэнос-Айрес и угостили пирожными. Она тоже хочет.

– Не вопрос, – пожал я плечами. – Завтра будет автобус. Только деток нужно одеть – погода стоит прохладная. У кого нет теплой одежды и обуви – купить. У вас есть деньги?

– Нет, Мигель, – смутился кубинец. – С валютой у нас трудно.

– Привезут, – успокоил я. – Первым делом загляните в магазин. Только не одевайте в одинаковое. Здесь ассортимент большой. Пусть дети выберут, что понравится. Заодно и себе купите.

– Спасибо, компаньеро! – поблагодарил он. – Могу я спросить? – и продолжил, получив кивок: – Почему вы помогаете нам? Мало того, что исцеляете бесплатно, так еще устраиваете детям праздник?

И вот что ему ответить? Что мне это приятно? Я рос в бедности, ботинки мне покупали на вырост. Чтобы не болтались на ноге, туго затягивал шнурки – так, что порою рвались. У меня был единственный костюм для школы, и я гладил брюки каждый день – дешевая ткань не держала складку. Голодать не голодал, но конфета или пирожное становились праздником. До сих пор помню тех, кто меня ими угощал – нечасто случалось. Современным детям, выросшим в изобилии, этого не понять. А вот этим кубинцам – да.

– Куба – любовь моя,

Остров зари багровой.

Песня летит над планетой звеня:

Куба – любовь моя! – пропел я.

Врачи и дети притихли.

– А дальше? – попросил врач.

Неужели не слышал? В моем детстве эту песню крутили по радио чуть ли не ежедневно. В памяти слова как на камне высечены.

Слышишь чеканный шаг -

Это идут барбудос[57];

Небо над ними как огненный стяг

Слышишь чеканный шаг!

Мужество знает цель!

Стала легендой Куба,

Вновь говорит вдохновенно Фидель -

Мужество знает цель!..[58]

Певец из меня, конечно, еще тот, но слушали, затаив дыхание. Когда закончил, врач перевел песню на испанский. Его коллеги и дети захлопали. Исцеленная негритяночка подбежала ко мне и что-то протарахтела.

– Феми приглашает вас в гости на Кубу, – перевел врач. – Говорит, что ее отец угостит вас замечательным ромом – он его сам делает, и предложит вкусную сигару. Их сворачивает ее мать. Ни у кого в поселке нет лучших.

– Грасиас, бебе![59] – сказал я, подхватил пигалицу под мышки и расцеловал в щеки, получив в ответ такой же поцелуй. Кубинцы засмеялись и зааплодировали. Меня проводили до трапа, где взрослые и дети тепло простились с курадором. Обнимали, жали руку, детки норовили чмокнуть в щеку. В «Линкольн» я сел с влажными глазами. Что-то совсем чувствительным стал, старею, наверное…

Глава 12

Гарсия переступил порог кабинета посла и остановился у порога.

– Проходи, Рауль! – пригласил его хозяин, указав на стул. Советник сделал несколько шагов к письменному столу и занял предложенное место.

– Слушаю! – сказал посол.

– Исцеление детей идет быстрее, чем рассчитывали, – начал Гарсия. – Через день на судне не останется незрячих. Дети с онкологией получили инъекции лекарства. Оно оказалось чрезвычайно эффективным. Идут на поправку. Те, кому влили первым, полностью здоровы, что подтверждают результаты рентгенографического исследования – на судне есть установка. Опухоли исчезли. Дети еще слабы, но их жизни ничего не угрожает. Врачи в восторге. Подобного они не ожидали.

– Жаль, лекарство делает лишь целитель, – вздохнул посол.

– Доктор Иниго приступил к исследованиям, – поспешил советник. – Нужное оборудование завезли.

– Как скоро обещает результат?

– Говорит: на такое могут уйти годы.

– У нас нет столько, – нахмурился посол. – Целитель намерен возвратиться в СССР, причем скоро. Сам же сообщил. Предоставить исходный материал и увидеть результат может только он. Верно?

– Си, команданте.

– Любым путем интенсифицируйте исследования. Нужны деньги, люди – все дадут. Мне звонил Фидель. Просил сделать все возможное для скорейшего получения лекарства. Понимаешь, почему?

– Не совсем, – признался Гарсия.

– Мы прорвем блокаду.

– Даже так? – удивился Рауль.

– Что тут непонятного? – улыбнулся посол. – Жить хотят все, в том числе американцы – конгрессмены, сенаторы и президенты. Рак не обходит никого. Не они заболеют, так их жены, матери, дети. А лекарство только у нас. Не хотят снять блокаду – пусть дохнут. Будем лечить европейцев. Станем брать деньги, а потом предложим построить на Кубе клиники за их счет. Так получим необходимую стране валюту.

– Американцы могут решиться на интервенцию, – задумчиво произнес советник.

– Маловероятно, – не согласился посол. – В 1962 году[60] у них был повод – русские ракеты на острове. Ну, а что сейчас? Уникальное лекарство у кубинцев? Не поймут даже те, кто послушно голосует вместе с США в ООН. Нет, Рауль, войны не будет. А для Кубы это шанс. Хорошо бы уговорить целителя перебраться в Гавану. Как там у Исабель?

– Говорит, что он любит жену, – сообщил советник. – Его можно понять: Мария красива. К тому же Мигель ждет первенца.

– Понимаю, – вздохнул посол. – Но Исабель пусть продолжает. Все, что ей обещали, выполнят. Пусть не сам целитель, так ребенок от него. Сомневаюсь, что наследует способности отца, но такое не исключено. Если не получится, то на Кубе у Мигеля будет сын или дочь. Это привяжет его к нам. Он порядочный человек?

– Очень, команданте. Русские – хорошие люди, но Мигель выделяется даже среди них. Исцеляет нас бесплатно, тратит деньги на подарки детям. Замечу: только нашим. Других не балует. Уважает Кубу. Почему, не говорит, но, похоже, что за наш строй. У нас многое, как в СССР. Хотя Мигель не коммунист. Врачам песню спел: «Куба – любовь моя». В СССР ее давно забыли, а он помнит. Что еще? Отменный боец. В столкновении с бандитами, расстрелял одного из автомата, второго взял живым. По словам Луиса, Мигель спас его людей. Среди бандитов оказались бывшие военные, которые профессионально подготовили засаду. Но вмешался Мигель.

– Русский офицер, – кивнул посол. – Они умеют воевать. Чему тут удивляться? Жаль, конечно, что Мигель вернется в СССР, но препятствовать нельзя. Нужно сделать так, чтоб у него остались теплые воспоминания о кубинцах. Помогайте, защищайте, охраняйте. Это ваша главная задача.

– Понял, команданте! – встал Рауль.

– Можешь быть свободным, – разрешил посол.

* * *

После нападения бандитов нас никто не беспокоил. Я работал, исцелял детей, делал лекарство для кубинцев. Раз в неделю небольшой грузовичок привозил партию раствора. Его сгружали в гараже. Я появлялся там по вечерам. Заряжал сколько получалось, и отправлялся отдыхать. По готовности партии звонил Раулю. Он приезжал с кубинцами. Бережно, как хрустальные сосуды, они упаковывали банки в ящики, ставя их гнезда, перекладывали ватой и увозили.

– Лекарство вводите только детям? – поинтересовался я.

– Да, – подтвердил Рауль. – Хотя врать не буду: испытали и на взрослом. Помогло, хотя влить пришлось банку целиком. Фидель решил, что это расточительно. Мы могли бы вылечить пятерых детей. Пока их не исцелим, применять раствор для взрослых запретили, – он вздохнул. – Побыстрей бы у Иниго получилось.

Побыстрей не выходило, хоть Иниго старался. Ученым он оказался стоящим. Составил план исследований, согласовал его со мной и возился в лаборатории, прерываясь лишь на сон и еду. Что только не вытворял с заряженной мной водой! Кипятил, замораживал, перемешивал в специальной установке. Результат – ноль. Молекулы не размножались. Но Иниго не унывал.

– Мы найдем способ, – утешал меня. – Это непременно. Мы ведь знаем, что нужно получить. Если цель ясна, остальное – технология. Вот увидите, Мигель!

Я его уверенности не разделял, но послушно снабжал материалом и контролировал результат. Ну, а что делать? Напросился – делай. Дни летели. Утром я вставал, завтракал и шел исцелять. Пообедал – и продолжил. Вечером – в гараж. С приходом корабля с Кубы нагрузка возрастала. С онкологией детей больше не везли, но хватало и незрячих. Появились детки с ДЦП. Мне пришлось забыть про выходные. Зато рос счет в банке. Несмотря на все расходы, он перевалил за миллион – долларов, конечно. К деньгам из Германии добавились заработанные здесь. Львиная доля поступлений шла от американцев, но и местные платили хорошо.

Однообразное течение будней нарушило приятное событие. Позвонил Серхио и пригласил в Розовый Дом. Намекнул, что меня ждет сюрприз. Я надел свой лучший костюм и поехал. Серков встретил меня у входа. На нем красовался парадный офицерский мундир с аксельбантами и орденами. Это с чего так? Серхио отвел меня в небольшой зал, где стояла шеренга из военных и гражданских. Меня примостили с краю. Серхио попросил ждать и скрылся. Не успел я толком осмотреться и прийти в себя, как в зал вошел Менем в сопровождении небольшой свиты. Был там и Серков. Военные вытянулись, гражданские поклонились, в том числе и я.

– Буэнос диас! – поприветствовал нас президент и разразился речью. Моего знания испанского хватило, чтоб понять: он рад исполнить почетную миссию награждения самых достойных граждан Аргентины. Их заслуги перед государством велики. Сообщив это присутствовавшим, Менем подошел к офицеру в морском мундире, стоявшему с противоположного края, и приколол к его мундиру что-то вроде золотого креста с лучами. Награды он брал с подноса, который нес адъютант. Офицер что-то отрапортовал, типа «Служу Родине и народу», и Менем двинулся дальше. Некоторые награды он прикалывал к мундирам и пиджакам, другие, на ленте, надевал через голову. Постепенно добрался до меня.

– Сеньор Родригес живет в Аргентине недавно, – сообщил присутствовавшим, – но много сделал для нашего народа. Вернул зрение сотням детей, многим – бесплатно. За великие заслуги перед государством принято решение наградить его звездой гранд-офицера ордена Освободителя Сан-Мартина. Сеньор Родригес – гражданин Аргентины, но одновременно является гражданином иностранного государства, так что статус награды соблюден[61]. Склоните голову, сеньор!

Я подчинился. Менем повесил мне на шею большую золотую звезду на голубой ленте.

– Поздравляю! – пожал мне руку.

– Грасиас, сеньор президент! – не замедлил я.

– Вам грасиас, – тихо сказал он и отошел. Вошедшие в зал официанты разнесли бокалы с шампанским. Все подняли их и пригубили, в том числе Менем. После чего президент попрощался и ушел. Ко мне подошел Серхио.

– Понял, за что наградили? – спросил, улыбаясь.

– Да, – кивнул я.

– За случай в клинике было неудобно, – пояснил он по-русски. – Потому нашли повод. Это почетная награда, Михаил Иванович, носите, не стесняясь.

– Вас отметили? – спросил я. – Не забыли?

– Вот, – он указал на многоугольную золотую звезду, висевшую на его шее на красной ленте с белой окантовкой. У входа во дворец ее не наблюдалось. – Орден заслуг второй степени. Вручили в кабинете, чтобы не возбуждать лишних разговоров.

– Но носить можно?

– Разумеется! – засмеялся он. – У меня к вам разговор, Михаил Иванович.

Мы отошли в сторону.

– Президенту стало плохо после встречи с британскими финансистами, – начал Серхио. – Ночью вы его исцелили. А на следующий вечер встретились с одним из британцев. В результате тот умер, – он внимательно посмотрел на меня.

– У него был сердечный приступ, – сообщил я.

– Не могли его спасти? Как президента?

– Я не Бог. К чему этот разговор, Сергей Иванович?

– Просто появились мысли, – улыбнулся он. – Для чего встречались с финансистом?

– Мы давно знакомы. Покойный – эмигрант из СССР.

– Это нам известно, – кивнул он. – А еще он удивительным способом побывал на ряде встреч с главами государств, после которых те умерли. От естественных причин, но подозрительно. Мы тут заинтересовались и нашли факты. Ничего не хотите по этому поводу сказать?

Ох, непрост этот Серхио! Я развел руками.

– Ваше право, – кивнул он. – Как бы ни было, мы вам благодарны. Потому не стали проявлять интерес к одному странному происшествию. Речь об уничтожении банды неподалеку от имения, где вы живете. Попросили полицию не усердствовать в поисках мстителей. Банда ликвидирована? Да. Вот и хорошо. Но мне интересно: почему кубинцы?

– Потому что они лучшие.

– Соглашусь, – сказал Сеорхио. – Но еще вы лечите их детей.

– Также как бразильских и американских.

«Почему бесплатно?» – ожидал я вопроса, но его не последовало. Значит, протекло не у меня. Диего и его людям можно доверять.

– Слышал, что вы скоро станете отцом? – улыбнулся Серхио.

– Да, – подтвердил я.

– Собираетесь крестить младенца?

– Надо бы.

– Крестных подобрали?

– Нет.

– Вот и не спешите, – посоветовал он. – Вы не против обряда в католическом соборе?

– Православной церковью он, вроде, признается[62], - сказал я.

– Как сеньора родит, сообщите мне, – попросил Серхио.

На том и расстались. Из дворца я вышел с орденом на шее.

– Поздравляю вас, сеньор! – выпалил Алонсо, когда я сел в машину. – Это высокая награда. Кто вручал вам орден?

– Президент, – ответил я.

– Менем – умный человек и умеет ценить людей, – заключил водитель. – Я за него голосовал…

Через пару дней я стал отцом. Все случилось неожиданно. Нет, события ждали. Вика наблюдалась у акушера, но от чего-то казалось, что рожать ей не скоро. Я как раз закончил исцелять ребенка, когда в процедурную влетела Исабель.

– У Марии схватки, – сообщила с порога.

– Алонсо с машиной – к дому! – приказал я. – Попроси пациентов подождать – вернусь через пару часов. Пусть их напоят кофе.

На бегу срывая халат, я побежал наверх. Вику застал в спальне. Она сидела на кровати, положив руки на живот, и морщилась.

– Как ты? – спросил я, подлетая.

– Нормально, – криво улыбнулась она. – Это всего лишь схватки, милый. Воды не отходили. Не волнуйся. Я врач, и знаю, как бывает.

– Идти сможешь?

– Да, – кивнула она и протянула руку. – Помогай.

Мы спустились на первый этаж, вышли из дома, я помог жене забраться в «Линкольн». Следом в салон скользнула Исабель.

– Буду с Марией, – сообщила решительно. – Охранять. И еще она плохо говорит по-испански.

– Хорошо, – кивнул я. – Алонсо, поехали!

– Скажи, чтоб не гнал, – попросила жена. – Не хочу, чтобы растрясло.

«Линкольн» плавно выкатил за ворота. Оглянувшись, я заметил, как в микроавтобус запрыгивают кубинцы. Без охраны мы не ездим. Происшествий по пути не случилось, я благополучно довез Вику до клиники. Там ее приняли выскочившие санитары. Усадили в кресло на колесиках и покатили к лифту. Я успел чмокнуть ее в щеку.

– Возвращайся к детям, – прошептала она. – У меня все будет хорошо.

Тоже самое сказал и акушер, к которому я заглянул.

– Не беспокойтесь, сеньор! – сообщил важно. – У нас лучшая клиника в Аргентине. Мы наблюдали за беременностью сеньоры, та протекала нормально. Все будет, как желали. Отдельная палата, внимательный уход.

– Можно, чтобы с ней находилась подруга? – попросил я. – Жена плохо говорит по-испански. И психологически ей будет легче.

– Не вижу проблем, – пожал акушер плечами. – Хоть в родильном зале. У подруги крепкие нервы?

– Как канаты, – заверил я.

– Тогда все, сеньор, – выпроводил меня акушер. – Извините, но мне нужно к роженице.

Алонсо отвез меня в поместье. Исабель осталась с женой, остальные кубинцы разделились. Двое остались у клиники, остальные сопроводили меня. У дверей поместья меня встретил персонал. Все высыпали из дома и смотрели, как я выбираюсь из машины и иду к ним.

– Все нормально, друзья, – сообщил я по-испански. – Доехали хорошо. Женой занимаются акушеры. Будут новости, сообщу.

– Помогай ей Мадонна! – перекрестилась Кармелита. Ее жест повторили остальные. – Такая добрая сеньора. Я помолюсь за нее.

Она решительно пошла в дом, следом устремились остальные. Ну, а я занялся детьми. То ли молитва поварихи помогла, то ли акушеры знали дело, но ближе к вечеру меня пригласили к телефону.

– Поздравляю вас, сеньор! – сказал незнакомый голос по-испански. – Ваша супруга родила мальчика. Все прошло нормально, ребенок и сеньора здоровы. Завтра сможете их навестить.

– Грасиас, – сказал я и положил трубку. Оглянувшись, заметил устремленные на меня глаза. Диего и его подчиненные, кубинцы, Кармелита с дочкой, даже Алонсо подошел. И когда только успел?

– У меня родился сын, – сообщил я. – Жена и ребенок здоровы.

Люди заулыбались и заговорили наперебой. Мужчины, поздравляя, жали мне руку, Кармелита с дочкой обняли. От них вкусно пахло выпечкой.

– Диего! – сказал я. – Всем выдать месячное жалованье, сверх того, что положено по контракту. Кармелита приготовь праздничный стол. Завершу с детьми, будем праздновать.

Объявление встретили радостными возгласами. Я вернулся в процедурную, где завершил исцеление. К тому времени Кармелита накрыла стол. За ним и собрались. Пили, ели, провозглашали тосты. Аргентинцы в этом деле похожи на русских – праздновать любят и умеют. Назавтра я поехал в клинику. Думал, что буду стоять под окном, как в СССР. Оказалось, ничего подобного. Меня без проблем провели в палату, даже не велев надеть белый халат. И не только меня. По коридору клиники ходили посетители, и их было много. Смеялись, разговаривали, вообще вели себя свободно. Странно. Они ведь могут заразить младенцев. Я спросил об этом у сопровождавшей меня медицинской сестры.

– Ничего страшного, сеньор, – улыбнулась она. – У ребенка, пока он ест материнское молоко, крепкий иммунитет. Если все же заболеет, то поправится быстро. Лучше справиться с болезнями в этом возрасте, чем заполучить их позже.

Любимую я застал лежащей на кровати поверх покрывала. Одета в роскошный махровый халат, на ногах – шерстяные носки. Лицо слегка бледное, но счастливое.

– Здравствуй, милая! – сказал я, поставив у кровати корзину с розами. – Вот, пришел проведать. Как ты?

– Хорошо, – ответила она и, встав, чмокнула меня в губы. – Чувствую слабость, но болей нет. Обошлось без скальпеля и разрывов. Ты был прав: здесь хорошие врачи. И еще мне помогала Исабель. Находилась рядом, пока рожала. Держала за руку и говорила, что все будет хорошо. Не желаешь посмотреть на сына?

– А он здесь?

– Вон, – улыбнулась жена, указав на кроватку у стены. Надо же, не заметил. – Здесь не так, как у нас. Младенцев не несут в отдельную палату, привязав к ножке бирку, а отдают мамам.

Я осторожно подошел к кроватке и заглянул. Сын спал, раскинув в стороны ручки. До подмышек укрыт одеяльцем. Круглое, розовое личико, крохотный носик-пуговка, выпяченная нижняя губка. Светлые волосики на головке. Я привычно просканировал ребенка. Аура ровная, плотная, без пятен. Здоров. Я нагнулся и осторожно коснулся губами лобика сына. Он недовольно сморщился, но не проснулся.

– Правда, красивый? – спросила подошедшая жена.

– Аполлон, – согласился я. – Может, так и назовем?

– Нет уж! – возразила она. – Петей. Помнишь уговор?

Да, конечно. Если будет сын, имя выбирает жена, если дочь – наоборот. Ну, а то, что родится мальчик, знали.

– Петр – хорошее имя, – согласился я. – Царское.

– Скажешь тоже! – хмыкнула Вика. – Разве папа царь?

– В своем доме – да, – заверил я. – Ладно, дорогая. Ты не против, если не пробуду долго? Пациенты ожидают.

– Поезжай, – кивнула она. – Все равно скоро будем дома. Завтра выпишут. Здесь не держат рожениц долго. Это не в СССР…

Так в поместье появился новый житель. Заселение прошло торжественно. Персонал встречал нас у порога дома. Я нес конверт с ребенком, Вика шла рядом, Исабель и кубинцы – следом. Даже Алонсо присоединился к процессии. Подойдя к крыльцу, мы встали.

– Поздравляем вас сеньора и сеньор! – выступила вперед Кармелита. – Мадонна услыхала наши молитвы и наградила вас здоровым мальчиком. Вы уже выбрали ему имя?

– Петр, – сказал я. – По-испански Педро.

– Замечательно! – обрадовалась повариха. – Это имя апостола. Теперь он будет помогать вашему малышу: хранить его и защищать. Вы хорошие люди, и добры к нам. Мы решили подарить вам кроватку для малыша, она стоит в спальне. Я сама вымыла ее и протерла спиртом. Есть постельное белье, матрасик и одеяльце. Осталось только положить в кроватку маленького Педро.

– Грасиас, друзья! – сказал я. – Тронут.

Люди расступились, пропуская нас в дом. В спальне я положил конверт с сыном на кровать. Вика развязала ленту и распеленала малыша. Тот мгновенно задрал ножки кверху и недовольно запищал.

– Хочешь взять его на руки? – спросила жена.

– Боюсь, – признался я. – Он как-то весь развалился.

Вика засмеялась.

– Привыкай! – сказала, сменив мальчику подгузник и одежду. Затем взяла его на руки. – Сядь! А теперь держи. Головку примости на сгибе локтя.

Оказавшись у меня на руках, Петя открыл глазки, недовольно глянул и закрыл их снова. Дескать, это кто такой? Я держал сына, ощущая тепло, исходящее от маленького тельца, и не мог разобраться в обуревавших меня чувствах. Рад? Конечно. В прошлой жизни у меня не было детей, это стало главной болью в старости. Я ушел, не оставив после себя ничего. Не построил дом, не воспитал сына или дочь, разве что деревья на даче посадил. Только новые хозяева их, скорее всего, уже выкорчевали. Кому нужны старые яблони и груши? А малыш вырастет, станет инженером или врачом. Пусть даже слесарем или маляром – без разницы. Заведет семью, и у меня появятся внуки… Дети не всегда счастье, но они наполняют жизнь смыслом.

– На тебя похож, – прервала мои размышления жена.

– Думаешь? – засомневался я. – Лучше б на тебя. Вырос бы красавцем.

– Мужчине не обязательно, – возразила Вика. – Даже лишнее. Лишь бы умный и порядочный.

– Скажешь!

В этот миг Петя завопил. Ему, видимо, надоели наши разговоры.

– Есть хочет, – улыбнулась Вика, расстегнула блузку и освободила грудь. Затем забрала у меня ребенка и приложила. Петя вцепился ртом в сосок и зачмокал. Я смотрел, как жена кормит сына, и улыбался. Меня переполняло счастье.

Через десять дней Петю окрестили. Серхио сказал, что здесь не ждут долго, заодно рассказав, как пройдет процедура. В прошлой жизни мне довелось видеть кадры крещения детей. Кажется, снимали в Грузии, или в Армении. Голых малышей священник с размаху макал в воду с головой (трижды!), а они при этом вопили.

– У католиков не так, – рассмеялся Серхио, когда я это рассказал. – Младенца погружают в купель по грудку, а на головку священник осторожно льет водичку из ладони. Она теплая. Не беспокойся.

Так все и произошло. Об этом рассказала крестная сына – Зулема Мария Ева Менем, дочь президента. Она пожелала крестить нашего ребенка. Серхио стал крестным отцом. Мы с Викой на обряде не присутствовали – не положено. По словам крестных, Петя не сильно возмущался, разве что описал крестную мать. Наверное, чтобы жизнь ей медом не казалась. Возможно, сыну не понравилось имя. Его окрестили Антонием – 13 июня поминали этого католического святого. Полное имя получилось таким: Антоний Педро Лукиан Родригес. Вот и верь после этого людям!

– Не волнуйся, – улыбнулся Серхио, услыхав мою претензию. – В документы впишут, как скажешь. Обычно это второе имя, его выбирают родители.

От крестной Петя получил в подарок серебряное распятие, от Серхио – детскую коляску. В местном загсе выписали свидетельство о рождении. Я сходил в советское посольство и получил второе на имя Петра Михайловича Мурашко. Незачем сыну Антонием зваться! Как меня встретили в посольстве? Душевно. В первый раз я побывал там в апреле. Позвонили, пригласили на беседу. Я пришел. Принял сам посол. Звали его, как Путина[63]. Владимир Владимирович сообщил, что с моим делом в СССР разобрались, виновные найдены и наказаны. Генерала Родина выперли на пенсию. Претензий ко мне и супруге со стороны государства не имеется, можем спокойно возвращаться.

– То, что у нас аргентинские паспорта, разве не измена Родине? – не поверил я.

– В прошлом году в СССР принят закон, который рассматривает эту ситуацию, – просветил посол. – Допускается наличие гражданства иностранного государства, но оно не признается нашим законодательством, пока не отказались от советского. За лицами, проживающими за границей, гражданство СССР сохраняется. Так что все в порядке.

Надо же! Не знал.

– Планируете возвращаться в СССР? – поинтересовался посол.

– Да, – сказал я. – Но попозже. Ближе к осени. У меня есть обязательства перед аргентинцами.

– Понимаю, – кивнул он. – Я распоряжусь, чтобы вам выдали паспорта взамен утраченных.

И мы их получили! Нам, правда, намекнули, что неплохо было бы поделиться валюткой, а то народ посольский очень оскудел. Чуть ли не с хлеба на квас перебивается. Донат я выделил, а вот постоянно отстегивать отказался. Нефиг баловать! Но и этому в посольстве оказались рады, потому и встречали душевно.

А вот немцы не нарисовались. Ожидал, что пригласят, принесут извинения и предложат вернуться, пообещав золотые горы. Ничего подобного. Обиделись дойчи. Я им виды на жительство, считай, в рожи швырнул. Тут еще аргентинские газеты «помогли», позлорадствовав над жадностью тевтонов. Дескать, экономили пфенниги, в результате потеряли уникального целителя. Он теперь наших деток лечит, причем, многих бесплатно. Съели? Из немецких газет я узнал, что Шредер действовал по личной инициативе. Сэкономленные марки направлял в бюджет клиники, не в карман клал. Просто он считал, что платить столько какому-то русскому – чересчур. Половины хватит. Газетчики раскопали, что папа Шредера воевал на Восточном фронте, да еще в эсэсовских частях. Гаду повезло уцелеть. Свое отношение к унтерменшам он передал сыну. Гаупткомиссар Бах отделался выговором и вернулся на службу. Наши паспорта переслали в посольство, поскольку те собственность СССР.

Следствием появления в поместье нового жителя стало мое переселение в кабинет. Спал я теперь там. У дона Педро, как я в шутку окрестил сына, оказалось свое представление о времени суток. Днем он предпочитал спать, а вот ночью требовал поесть и вообще уделять ему внимание. В первое утро я проснулся разбитым.

– У тебя в кабинете есть диван, – посоветовала жена. – Спи там. Я-то днем могу, а тебе работать.

Потому и перебрался. В первую же холостяцкую ночь ко мне в дверь постучала Исабель. Я впустил ее, но обнимать не стал. Молча указал на стул. Она села и тревожно посмотрела на меня.

– Вот что, Исабель, – сказал я, ощущая себя героем дешевого сериала. – Та ночь была безумием. Нам следует прекратить отношения. У меня жена, сын, я их люблю и не хочу огорчать.

Она кивнула и всхлипнула. Чувствуя себя последним подлецом, я подошел и стал гладить ее по голове. Она уткнулась мне лицом в живот, что-то бормоча по-испански. Затем отстранилась и посмотрела на меня влажными глазами.

– Я хотела родить от тебя, – заявила, вздохнув. – Может, и получится. У нас с тобой все же было.

– Как к этому отнесутся на Кубе? – спросил я, немного охренев от такой откровенности.

– Нормально, – успокоила она. – У нас не считается предосудительным родить без мужа. Я буду получать пособие, плюс здесь кое-что скоплю. Есть еще причина. Скажу правду, Мигель, не хочу служить в армии. Мне нравится учить детей. Это моя специальность по диплому, я выбрала ее осознано. Но вышло так, что меня призвали, – она вздохнула. – Правда, я нисколько не жалею, потому что благодаря этому встретила тебя. Я хочу сына, как у Марии. Он такой красивый! Беленький!

– А если будет дочка?

– Сын! – возразила она. – От таких, как ты, рождаются сыновья. Как у Фиделя[64]. Мой мальчик вырастет большим и умным, выучится на врача. Мне будут завидовать все в поселке.

– А на личной жизни это не отразится?

– Ты о замужестве? – уточнила она и улыбнулась. – Не волнуйся, замуж выйду, как только захочу. Причем, за того, кого выберу сама. Или сомневаешься?

– Нет, – ответил я. – Если родишь мне ребенка, буду помогать. Ты станешь состоятельной женщиной. Я открою счет в банке на твое имя и перечислю на него деньги. Вы не будете нуждаться.

– Знаю, – сказала Исабель, встала и чмокнула меня в губы. – Ты очень добрый, Мигель…

Она ушла, а я полночи провалялся на диване не в силах уснуть. С одной стороны, поступил правильно, а с другой… Меня неудержимо тянуло к Исабель, справиться с желанием было тяжко. Перед глазами вставали соблазнительные картины. Гладкая кожа цвета молочного шоколада, точеные ноги, упругие полушария грудей с темными сосками… Я едва удержался от желания встать и прокрасться в знакомую спаленку. «Угомонись, жывотное! – одернул себя. – Ведь понятно, что тебе ее подсунули. Потому и выбрали красавицу с русским языком. Нет? А с чего обрадовался Луис, когда ты купил ей машину? Выполнению задания? Как легко она согласилась на разрыв. Никаких истерик, криков: „Ты меня не любишь!“ Всего несколько слезинок. Встала и ушла, одарив прощальным поцелуем. Все, забыли!» Успокоенный этой мыслью, я уснул.

Детская коляска, подаренная Серхио, не простаивала. Каждый день, если позволяла погода, Вика выносила сына и прогуливала его во дворе. К ней сбегались женщины поместья, и начали квохтать над ребенком. Наши дамы тоже любят посюсюкать над младенцем, но у испанок это выражалось бурно. Дон Педро благосклонно принимал знаки внимания, позволяя женщинам спорить, на кого он больше похож – мать или отца. Вика рассказывала об этом, смеясь. Как любой матери, ей нравилось, что сыном восхищаются. Я уже уверенно держал Петю на руках, мне даже разрешили его искупать. Сыну, правда, не понравилось, о чем он не замедлил сообщить, огласив спальню ревом. Вика переняла у меня ребенка, и он сразу успокоился. Вот ведь привереда! Женщин ему подавай. У Исабель не плакал. Мулатка с восторгом помогала Вике возиться с ребенком. Ей позволялось купать и одевать малыша, менять ему подгузники, а также гулять с Петей, когда жене хотелось спать после ночного бдения с капризулей. Исабель при этом выглядела довольной и не подпускала к коляске посторонних.

Так, в семейных хлопотах, и летели дни. В Аргентине в разгаре было лето – прохладное и дождливое. Ну, так в Южном полушарии зима. Местная, конечно. Температура воздуха в Буэнос-Айресе не опускалась ниже 10 градусов, но обычно была выше. Незаметно наступил июль, не за горами август. И чем ближе становился этот месяц, тем более мучили меня сомнения. 19-го случится ГКЧП. Или все же нет? Покойный буржуй говорил, что в этом мире события не всегда совпадают с нашими. Мне лететь в СССР или нет? Незначительный человек, вроде меня, вряд ли сможет изменить историю. Да и кто позволит? «Не будь идиотом, – шептал внутренний голос. – У тебя замечательная жена, сын. Зачем лезть в мясорубку? Без тебя разберутся. Ты вернешься, когда все успокоится – богатый, успешный и знаменитый. Откроешь в Минске частную клинику и будешь жить припеваючи».

Я соглашался с ним, но одновременно понимал: не поеду – никогда себе не прощу. Потому что мог, но не захотел. Струсил. Сделать выбор помогла счастливая случайность – Иниго нашел способ размножения активированной воды…

Глава 13

Научные открытия окутаны легендами. Дескать, Менделеев Периодическую систему увидал во сне, а Чарльз Гудьир получил резину, случайно смешав на плите каучук с серой. Сочинители таких историй обычно забывают о годах исследований и о сотнях, если не тысячах экспериментов, проделанных первооткрывателями. Удача не любит ленивых. Иниго старался, и случай его нашел.

У кубинца оказалась странная для уроженца острова привычка: он пил чай. Причем, не какой-нибудь, а зеленый, да еще без сахара.

– Русские научили, – сказал в ответ на мое удивление. – Говорили: «У чая свой вкус, а у сахара свой».

Интересно было бы посмотреть на разрез глаз у тех «русских» … Как бы то ни было, но кубинец потреблял чай с утра до вечера. Дабы не отвлекаться на постоянную заварку наполнял с утра термос и опустошал его потихоньку. Так было и в тот день. Я застал Иниго за чаепитием. Он сидел за столом и мелкими глотками отпивал из чашки желтоватый напиток.

– Буэнос ночес, – поздоровался со мной, ставя чашку. – Не хотите чаю, Мигель?

– Какой-нибудь новый сорт? – спросил я, присаживаясь. Иниго, ко всему прочему, гурман. По его просьбе привезли все виды чая, какие смогли найти в местных магазинах. Кубинец их постоянно тестировал.

– Строго говоря, это не совсем чай, – объяснил Иниго, указав на чашку. – Местный мате. Готовят из листьев и молодых побегов падуба. Говорят, хорошо тонизирует и восстанавливает силы, притупляет чувство голода и улучшает пищеварение. Правда, заваривают иначе, но я решил попробовать по-своему.

– Получилось?

– Вкус необычный, но пить можно.

– Налей чашечку, – согласился я. Бодрость мне не повредит – день выдался тяжелый.

Иниго снял с полки чистую чашку и напустил в нее горячего напитка из термоса. Я взял, глянул и едва не выпустил из рук. Нет, не может быть! Я собрался, просканировал снова – тот же результат.

– На какой воде заваривал? – спросил, ставя чашку.

– На заряженной вами, – смутился кубинец.

– Почему?

– Я подумал… – Иниго опустил голову. – Мне пятьдесят один год, Мигель. В этом возрасте мужчины нередко болеют раком. Но ведь тот не случается вдруг. Для начала появляются измененные клетки, они начинают размножаться, возникает опухоль. Почему бы не упредить этот процесс, вернув клетки в прежнее состояние? Лекарство не обязательно вводить внутривенно, можно через желудок. Воду брал из отработанных образцов, все равно ее выливать. А так принесет пользу.

– Ну, и как себя чувствуешь? – поинтересовался я.

– Замечательно! – улыбнулся он. – То ли мате помогает, то ли клетки. И усталости никакой.

– Ты запомнил, сколько брал листьев для заварки?

– Да, – кивнул он. – Почему ты спрашиваешь, Мигель?

– Потому что здесь, – я придвинул к нему чашку, – активированных молекул больше, чем в емкости с физиологическим раствором. Такой концентрации не получается даже у меня.

– Это правда, Мигель?! – взволновано спросил он.

– Поздравляю, доктор! – улыбнулся я. – Вы вписали свое имя в науку. Как назовем лекарство?

Иниго вскочил, походил туда-сюда, остановился.

– Погодите с названием! – закрутил головой. – Один случай еще ни о чем не говорит. Нужно провести серию экспериментов, получить устойчивый результат. И еще испытать отвар на больных.

– Занимайся, – согласился я. – Помощь от меня нужна?

– Нет, – отказался он. – Термосы мне привезут завтра. Жаль, что сегодня уже поздно. Попрошу только зарядить больше воды. А вот это станет образцом.

Он забрал у меня чашку и аккуратно слил напиток в термос. Так и не дал попробовать. Жадина! Шутка.

Назавтра прикатила целая делегация кубинцев. Навезли термосов, чайников, упаковок с листьями падуба. Целый день они кипятили заряженную мной воду, заваривая мате в термосах. Несколько раз в дом прибегал Иниго с просьбой оценить результат. Отрываться от работы мне не слишком хотелось, но кубинец смотрел умоляюще, я объявлял перерыв и шел смотреть. Что могу сказать? Получилось. Не со всеми образцами, но успешно. Клетки размножались. И не только в воде, заряженной мной. Стоило плеснуть концентрата в обыкновенную, а потом заварить мате в ней, как процесс возобновлялся. Это, к слову, Иниго проверил в первую очередь.

– Я ведь собирался испытать влияние биологических добавок на процесс размножения, – сказал мне. – Выбирал, с каких начать. Хорошо, что предложил угостить вас напитком, это сэкономило нам время. Ведь могли пройти годы.

Через несколько дней технологию размножения отработали вчерне. Оставалось выяснить: помогает ли настой от рака и как долго сохраняет свои свойства. При каких условиях. Первым занялись на Кубе, куда улетели полученные образцы, со вторым возился Иниго. Через две недели в поместье заглянул Рауль, пожелавший говорить со мной наедине.

– Помогает ваш настой, – сообщил в кабинете. – Испытания прошли успешно. У пациентов исчезают опухоли, у больных лейкемией показатели приходят в норму. По сравнению с внутривенными влияниями исцеление идет не так быстро, и отвара требуется больше. Но зато мы в состоянии получить его, сколько хотим. Команданте Фидель просит прибыть вас в Гавану. Хочет поблагодарить лично.

– У меня же пациенты!

– Это займет пару дней. Самолетом туда и обратно.

Я слетал. Гавана не произвела на меня впечатления. Многие здания требовали ремонта, на улицах – автохлам. Люди одеты бедно и однообразно, у магазинов – очереди. Блокада, мать ее. А вот Фидель впечатлил. Могучей харизмы человек, несмотря на возраст. С сединой в бороде и на голове, но еще крепкий[65]. Обаяние, исходившее от него, завораживало. Меня Фидель принял в своей резиденции. Пожал руку, а затем обнял.

– Вы так много сделали для Кубы, Михаил Иванович, – сказал, выпустив меня из объятий, – что нам трудно было придумать, как отблагодарить. Поэтому, что могу. Вы удостоены звания «Героя Республики Куба» с вручением Золотой медали и ордена Плайя-Хирон[66].

От неожиданности я оторопел. Интересовался в прошлом и знал: Куба не разбрасывается своими Золотыми звездами. Ими награждены всего несколько десятков человек[67]. Из советских – трое космонавтов и еще Брежнев. А теперь и я.

– Благодарю, компаньеро команданте, – выдавил, наконец. – Если это за лекарство, то работал не один. Основной вклад внес доктор Моралес.

– Его не забыли, – успокоил Фидель. – Удостоен звания Героя Труда Кубы[68]. Орденами и медали отмечены все, кто способствовал появлению лекарства, в том числе и ваша охрана. Все они повышены в званиях. Я еще не закончил, компаньеро. Государственный совет республики принял вас в кубинское гражданство и присвоил воинское звание майора Кубинских революционных вооруженных сил. У меня к вам просьба. Сейчас вас отведут в комнату, где приготовлена воинская форма. Переоденьтесь и возвращайтесь.

Это для чего? Ладно, сделаем, Фиделю не откажешь. Я проследовал за переводчиком в небольшую комнату, где в шкафу на плечиках висели оливкового цвета форменная рубашка и брюки. Внизу стояли начищенные до блеска берцы. Мне помогли снять костюм и облачиться в мундир, если его можно так назвать. С размером, к слову, угадали – ничего не жало и не болталось. Закончив одеваться, я подошел к зеркалу. На меня смотрел высокий офицер в оливкового цвета рубашке. На погонах по одной большой звезде на поле без просветов.

– Идемте, компаньеро майор, – поторопил меня переводчик.

Мы вернулись в зал. В этот раз в нем было многолюдно. Военные в форме, гражданские в костюмах. Все дружно уставились на нас, в том числе стоявший впереди Фидель. Сообразив, я врезал строевым, и, не дойдя пару шагов до Фиделя, встал смирно, прижав руки к швам.

– Компаньеро команданте! Майор Мурашко по вашему приказанию прибыл!

– Молодец! – сказал Фидель по-русски и добавил, перейдя на испанский: – Сразу видно советского офицера. Что ж, майор. По поручению Государственного совета за экстраординарные заслуги и достижения, сделанные в защиту моей Родины, награждаю вас высшими наградами республики: Золотой звездой Героя Кубы и орденом Плайя-Хирон.

Он взял с подноса, который держал адъютант, красную коробочку, раскрыл ее и достал золотую медаль на колодке цвета флага Кубы. Прикрепил ее к моей рубашке. Следом – орден.

Засверкали вспышки фотокамер. Награждение снимали. Интересно, для газет или для архива?

– Поздравляю! – Фидель пожал мне руку. Присутствовавшие в зале зааплодировали.

Я внезапно понял, почему понадобился маскарад с формой. Награди Фидель Золотой звездой штатского из СССР, неизбежен вопрос: почему? Что он сделал для Кубы? Пойдут разговоры, любопытные начнут копать, тайну лекарства сохранить не удастся. А так звания героя удостоили офицера, да еще кубинского майора. Ясен пень, на какой ниве отличился. Ай да Фидель! Умница, что тут скажешь.

– Снимок на память? – подошел к нам один из фотографов.

– Разумеется, – разрешил Фидель.

Фотограф выстроил нас в шеренгу и защелкал камерой, ослепляя вспышкой. Я стоял рядом Фиделем. Интересно, фото дадут? Вставлю в рамочку и повешу на стену.

– Нам нужно поговорить, – сказал Кастро, когда съемка завершилась, и сделал знак следовать за ним. Мы переместились в небольшую комнату с диваном и двумя креслами. Перед ними – низкий столик. На столешнице – небольшой кофейник, чашки, пепельница и коробка с сигарами. Следом в комнату проскользнул переводчик, остальные остались в зале.

– Угощайтесь! – предложил Фидель и налил себе кофе в чашку. Я последовал его примеру. – Можете курить, – указал он на коробку. – Я не буду – бросил.

– Тогда и я воздержусь.

– Курите, – не согласился он. – Люблю запах сигар.

Мы выпили кофе, к слову, очень крепкого и вкусного, я достал из коробки сигару и обрезал кончик портативной гильотинкой. Переводчик поднес мне огня на длинной спичке. Раскурив сигару, я пыхнул дымом.

– Ну, и как? – поинтересовался Фидель.

– Восхитительно, – кивнул я. – Бесподобный аромат.

Он довольно улыбнулся.

– А теперь поговорим. Как вы видите использование своего открытия? Мне сказали, что авторские права на него принадлежат вам и Кубе. Собираетесь ли патентовать лекарство, продавать лицензии на его производство? Или есть другие предложения?

– Есть, – ответил я и примостил сигару в пепельнице. – Патентовать нельзя. Лекарство просто повторить, если принцип известен. И тогда достаточно взять исходные образцы и провести исследования. Патент никого не остановит – соблазн слишком велик. Лекарство начнут производить везде – открыто или тайно, Куба не сможет этому помешать.

– А СССР?

– Он не станет этим заниматься. Горько говорить, но мою страну возглавляет ренегат и предатель. Он сольет рецептуру Бушу или Тэтчер в обмен на их одобрительную улыбку. (Фидель кивнул, подтверждая.) А это миллиарды долларов, которые так нужны Кубе. Потому никаких патентов! Технология производства хранится в тайне, как, скажем, рецептура Кока-Колы. Лекарство применяется исключительно кубинцами и на территории острова.

– У нас нет возможности принять тысячи иностранцев, – возразил Фидель. – Нужны клиники и отели. На строительство уйдут годы. Сами мы не справимся – не хватает средств. Иностранные инвесторы не спешат вкладываться в Кубу. В стране сложное положение, Михаил Иванович. СССР перестал нам помогать, на острове затянули пояса. Продовольствие продают по карточкам, нам пришлось снизить нормы. Очень трудно, – он вздохнул.

Я задумался. В моем времени Куба энергично развивала туристическую отрасль, но на это ушли десятилетия. А валюта нужна сейчас. Как же получить? Что-то копошилось в памяти. Я напрягся, ловя мысль и внезапно вспомнил название «Изумрудный берег». Ну, конечно!

– Круизные суда!

– Что? – удивился Фидель.

– Лайнеры для путешествий, – пояснил я. – Вы заключаете контракт с иностранной туристической компанией. Она собирает на суда больных раком иностранцев и приводит их в территориальные воды Кубы. Здесь на них высаживается десант из кубинских врачей. Они лечат больных, получают от них плату, и возвращаются на остров. Лайнеры везут исцеленных обратно. Схема не потребует вложений – все за счет иностранной компании. За путешествие больные заплатят сами. Все довольны.

– Интересно, – согласился Фидель. – Хотя организовать непросто. Боюсь, нам не поверят. На какой-то Кубе получили то, что не смогли богатейшие страны мира с их прекрасными клиниками и университетами. На то, чтобы убедить, уйдут годы.

Прав команданте, ох, как прав.

– Процесс можно ускорить, – сказал я. – У вас нет предубеждений в отношении Израиля?

– Нет, – покрутил он головой. – У вас там связи?

– Формально я наполовину еврей. Меня усыновил уезжавший в Израиль профессор. Есть знакомые в одной израильской спецслужбе – излечил сына руководителя. А еще неплохо знаю этих людей. Возможность исцелить своих граждан они не упустят ни за что[69]. Заработать на лечении других – тоже. И плевать им на мнение остальных.

– Как вы собираетесь их привлечь?

– Через несколько дней я улетаю в СССР. Там планирую встретиться с нужными людьми. Они сами выйдут на вас. Мне потребуются контакты.

– Вам дадут их, – кивнул Фидель. – Ну, а как быть с советскими гражданами? Кто станет их лечить, если лекарство здесь?

– Я планирую производить его в Минске. Там у меня надежные друзья и поддержка руководства республики. Если заручусь ею в полной мере, попрошу вашей помощи.

– Вы получите ее! – заверил Фидель. – Не хочу, чтобы советские люди остались без лечения. Они много сделали для моей Родины. У меня будет просьба, Михаил Иванович. Посетите наше фармацевтическое предприятие. Посмотрите, как идет производство лекарства. Подскажите, если что не так.

– Непременно, компаньеро команданте! – заверил я.

На фабрику я отправился как был – в мундире и с наградами. Разве что переводчик принес мне форменное кепи. Мы заехали в ворота предприятия и остановились у крыльца административного корпуса. Нас здесь ждали. Не успел выйти из машины – «волги», к слову, как подлетел высокий, лысый кубинец.

– Добрый день, компаньеро Мурашко! – затрещал по-русски. – Я директор фабрики Рамирес. Рад приветствовать великого целителя и Героя Кубы! Буду рад угостить вас кофе и сигарой. Если пожелаете, то и ромом. Прошу ко мне в кабинет.

– В другой раз, компаньеро, – отказался я. – У меня мало времени. Фидель попросил оказать вам помощь. Займемся этим.

Меня облачили в белый халат и шапочку, показали производство и лабораторию. А быстро кубинцы развернулись! Чаны, где заваривается мате, промышленные термосы… На выходе – стеклянные емкости с отваром. Я проверил их – все в порядке, концентрация активных молекул в норме. В упаковочном цехе емкости помещали в деревянные ящики, уплотняли ватой и тащили к грузовикам. На площадке перед цехом их стояло несколько.

– Повезут в клиники, – пояснил директор. – Работаем круглосуточно, но лекарства все равно не хватает. Спрос большой.

– А какая дозировка? – спросил я.

– Детям до семи лет – двести миллилитров, – ответил Рамирес. – В два приема. Подросткам – вдвое больше. Взрослым – втрое или вчетверо, но сказать точно не могу. Им лекарства не дают. Фидель сказал: «Для начала вылечим детей», – он вздохнул. – Не могли бы вы оценить наши экспериментальные разработки? Раз уж здесь?

Разработки я забраковал – молекулы в представленных образцах не размножались.

– Пытались заменить мате, – объяснил директор. – Было б хорошо вырабатывать лекарство из собственного сырья, но пока покупаем в Аргентине. Их торговцы уловили интерес с нашей стороны и взвинтили цены. Сейчас ищем поставщиков в Бразилии и Парагвае. Но еще не ясно, подойдет ли их мате. Да и денег нет совсем. Выделенные лимиты кончились.

Он хитро посмотрел на меня. Ох, не зря послал меня сюда Фидель! Знал, кого можно потрясти. И ведь не упрекнешь – для людей старается.

– Сколько нужно?

– Сто тысяч долларов, – выпалил Рамирес и добавил: – Для начала.

– Пусть посольство в Аргентине даст номер счета в банке. Я переведу деньги. Вернете, как разбогатеете.

– Спасибо, компаньеро! – директор схватил мою руку своими и энергично затряс. – Кстати, Михаил Иванович. Наше министерство здравоохранения поручило нам придумать название лекарства. Мы тут посоветовались. Вот! – он взял банку и развернул ее этикеткой ко мне.

«Miguel», – прочел я. «Мигель» то бишь. Ясен пень, в честь кого.

– Нравится? – улыбнулся директор.

– Я б убрал букву «u». Тогда в названии будет слово «гель»[70]. Как-то ближе к медицине. «Mi» может означать, что угодно, например, первые буквы моего имени и отчества. Для вас. Остальные пусть гадают.

– Интересно, – согласился директор. – Предложим.

Он все же затащил меня в кабинет, где угостил ромом и сигарой. Куба… Затем меня отвезли в аэропорт. Перед этим я переоделся в свой костюм, форму и награды спрятал в сумку. Незачем пробуждать лишний интерес у аргентинских пограничников. На прощание мне вручили запечатанный конверт и кубинский паспорт. На снимке в нем я был в гражданской одежде – фотограф использовал монтаж.

– Команданте просил вам передать, что на Кубе вы всегда встретите теплый прием, – сказал вручивший пакет адъютант с погонами майора. – Захотите жить у нас – получите дом и клинику в свое распоряжение.

– Спасибо, компаньеро, – сказал я. – Передайте команданте мою искреннюю благодарность. Он великий человек. Кубе повезло с руководителем.

Адъютант заулыбался. Я пожал ему руку и поднялся по трапу в самолет. Там вскрыл конверт. Фотографии. На одной Фидель прикрепляет звезду Героя к моей рубашке. На второй пожимает руку. Третья – общая, я стою рядом с Фиделем. Будет что повесить на стену. Но это уже в Минске, в поместье нельзя. Разглядит прислуга, и пойдут ненужные разговоры. Полистал паспорт. Блин, да он дипломатический! Таможню можно проходить без досмотра, правда, в тех странах, которые разрешают въезд без визы. А таких мало. Но хоть что-то.

В аэропорту Буэнос-Айреса я взял такси. Можно было вызвонить Алонсо, но пока приедет… Мне хотелось домой. В поместье меня встретили кубинцы и Рауль. И, конечно, жена с Петей. Диего и его людей не было, персонал ушел – рабочий день кончился. Я обнял Вику, поцеловал сына, и попросил всех подождать в столовой. Поднялся к себе, переоделся в форму, поправил награды перед зеркалом и спустился вниз. Фотографии тоже захватил – вот такой я тщеславный.

Мой появление в столовой вызвало немую сцену. Даже Рауль уронил челюсть – видимо не поставили в известность. Первым нашелся Луис. Прокричал команду, кубинцы встали и вытянулись.

– Компаньеро майор! – отчеканил Луис. – За время вашего отсутствия происшествий не случилось. Докладывает тененте Гальяго.

– Уже тененте? – спросил я.

– Так точно. Нас всех повысили в званиях, в том числе Исабель. Она теперь офицер.

– И наградили?

– Да, – подключился Рауль. – Но награды вручать будут на Кубе.

– А меня уже, – я коснулся пальцем Золотой звезды. – Присаживайтесь, друзья. И давайте без чинов, как говорят в России.

Дальше был рассказ о встрече с команданте и награждении. Разумеется, в версии «лайт». Фотографии пошли по рукам. Кубинцев интересовало все. Как встретил меня Фидель, что говорил, какое впечатление произвел. Я охотно отвечал. Мужчины смотрели на меня с уважением, женщины – с гордостью. Причем, как Вика, так и Исабель. М-да. Жена, впрочем, скоро ушла – пришло время кормить Петю. Он закапризничал у нее на руках и стал открывать ротик.

– Зайдешь ко мне позже, – сказала в дверях.

Разумеется. Никуда не денусь. Да и дело есть.

– Значит так, друзья, – сказал я, когда Вика скрылась. – Вам будет задание. Через несколько дней я улетаю в Москву. У меня там дела. Жена с ребенком остаются здесь, поручаю их вам.

– Не беспокойтесь, кампаньеро майор! – вскочил Луис. – Будем охранять как должно. У нас приказ.

– Сядь! – сказал я. – Не нужно тянуться. Майор я на Кубе, здесь штатский человек.

– Надолго улетаете? – поинтересовался Рауль.

– Как получится, – пожал я плечами. – Нужно разведать обстановку. Пришло ли время нам с женой возвращаться в СССР или пока рано?

– Значит, все же уезжаете, – огорчился он.

– Да, – кивнул я. – В моем пребывании здесь нет нужды. Лекарство получили, а Родина есть Родина. С Кубой мои отношения не прерываются, наоборот, будут развиваться и крепнуть. Мы обсудили это с Фиделем. Если все получится, буду ждать вас в Минске. Я-то на Кубе побывал, а вот вы у меня в гостях нет.

Кубинцы заулыбались.

– Будем рады, – сообщил Луис, а Исабель наградила меня многообещающим взглядом. М-да, вроде отношения выяснили.

– А сейчас давайте выпьем по чуть-чуть. Награды полагается обмыть.

Назавтра начались хлопоты. Я свозил Вику в банк, где оформил на нее доверенность по управлению счетом. В мое отсутствие будет подписывать чеки и платежные документы. Заодно уточнил, смогу ли перевести деньги в какой-нибудь европейский банк. Получил заверение, что без проблем. Вот и ладно. В СССР доллары отправлять не буду, там их живо прикарманят, выдав эквивалент в рублях. По грабительскому курсу, естественно. Перебьются коммунисты. Перевел сто тысяч на счет кубинского посольства, Рауль знает, для кого. Десять тысяч долларов попросил наличными – возьму с собой в СССР. Для моих нужд достаточно.

– Вы навсегда, сеньор? – огорченно спросил Диего, услышав новость об моем отъезде.

– Пока только посмотреть, – покривил душой я. – Нужно оценить обстановку. Что касается вас и персонала, то зарплату будете получать, как и прежде, финансовые документы подпишет жена. У нее доверенность.

С Викой попрощались без слез. Ей сказал, что я лечу готовить наше возвращение домой, она обрадовалась – соскучилась по родителям и сестре. Остальное знать не нужно: ни ей, никому другому. Я и сам не знаю, что у меня выйдет и получится ли вообще. Что решил сделать? Если ГКЧП случится, то проникнуть в Белый дом. Ну, а там по обстоятельствам.

Я не собираюсь убивать Ельцина, если кто подумал. Почему? Ну, убью, а кто взамен? Вице-президент Руцкой? Генерал он боевой, человек храбрый, но политик никакой. В 1993-м с треском проиграл мятеж на пару с Хасбулатовым. Ельцин, может, зло, но ГКЧП хуже. В прошлой жизни я интересовался темой. Читал книги о событиях, мемуары участников. И пришел к выводу, что удайся путч, СССР скатился бы в гражданскую войну. Да еще какую! От Киева до Владивостока, от Архангельска до Кушки. Две чеченские кампании на ее фоне показались бы детским лепетом. Почему так думаю? Да все просто, как мычание. Переворот нужно было делать в 80-е, тогда был шанс. К началу 90-х идеи суверенитета овладели национальными элитами и массами в республиках СССР. Не согласны? Всесоюзный референдум марта 1991 года показал другое? А вы помните, как там сформулировали вопросы?[71] Каковы они были в разных республиках? Поинтересуйтесь. Я уж промолчу, что шесть республик отказались проводить референдум вообще. А теперь представьте: переворот удался. Народам СССР объявляют: хрен вам, а не суверенитет! Все назад в стойло. Вот тут бы и вскипело. Армия бы помогла? Ну, а кто у нас там служит? Выходцы из всех республик, в том числе офицеры и генералы. Вам Дудаев не пример? А оружия в стране, как у дурака фантиков…

Идем дальше. Чтобы навести порядок нужен жесткий и решительный лидер, из числа тех, кто не боится крови. Есть такой среди путчистов? Покажите пальцем! Алкоголик Янаев? Председатель КГБ Крючков, слишком мягкий для своей должности? Министр обороны Язов, пригнавший в столицу сотни танков без боекомплекта с беззащитными экипажами. Их мгновенно распропагандировали возмущенные москвичи. А вот Ельцин крови не боится. В 93-м он прикажет расстрелять из танков Белый дом. Сволочь, но мятеж подавил. Его лозунг «Берите суверенитета, сколько сможете» отвратил элиты от вооруженного противостояния. Все кинулись строить национальные государства и забыли о войне. А когда кто-то вспомнил, то огреб – Россия встала на ноги.

Противоречивая фигура Борис Николаевич. Это еще мягко сказано. Живая иллюстрация к пословице «От любви до ненависти один шаг». Насколько обожали его люди в начале 90-х, настолько же проклинали в конце. Харизматичный лидер, противостоявший системе и победивший ее, он мог создать новое союзное государство. Перехватить инициативу у Горбачева, предложить бывшим республикам интеграцию и прийти к тому, что появилось в 21 веке, но уже на других принципах. В 90-е был возможен тесный союз. Не со всеми республиками и с учетом их суверенитета, но без разрыва экономических и духовных связей.

Ничего этого Ельцин не сделал. Почему? Некогда было. Он пил. Да еще так, что поражались даже снисходительные к этой мужской слабости россияне. И не только они. Людям Ельцин запомнился писающим на колесо самолета в зарубежном аэропорту, дирижирующим оркестром в Германии, пьяным «патамушта» и прочими перлами. А еще обнищанием народа, хищническим разграблением достояния страны, олигархами и бандитским беспределом. Хорошо, что хватило ума уйти с должности самому, да еще выбрать достойного преемника.

Собираюсь ли я наставлять Ельцина на путь истинный? Да вот прямо счас! Только шнурки поглажу. Управлять этим человеком невозможно. Это никому не удавалось – ни семье, ни окружению. Его можно лишь споить и втереть что-то пьяному. И не факт, что, протрезвев, не передумает. Было – и не раз. Но приблизиться к Ельцину стоит попытаться. Может, там что-нибудь придумаю. Например, замочу Чубайса заодно с Гайдаром. Шутка. Хотя за такое люди в ножки поклонятся. Памятник поставят. Бронзовый Мурашко раздирает пасть Гайдару. М-да, Остапа понесло.

Может, зря себя накручиваю? Убиенный лондонский буржуй уверял, что этот мир другой. Что известные нам события могут не случиться. Например, ГКЧП. Что тогда? Ничего. Навещу Казакова, верну долг, договорюсь о сотрудничестве с Кубой. Затем полечу в Минск, встречусь с родственниками и друзьями. Побеседую с министром здравоохранения, предложу ему производить «Migel» в Минске. Если не ухватится двумя руками, то я не разбираюсь в людях. Ну, и далее по списку.

На душе стало легче. Хорошо, если б так. Я целитель, а не терминатор, мое дело лечить, а не лезть в политику. Я ее и в той жизни не любил. А раз так, собираем вещи.

Глава 14

На родину я отправился через Париж. Из Буэнос-Айреса в Москву есть прямой рейс Аэрофлота, но с посадкой во Франкфурте. Там нужно выходить и проходить контроль. Кто знает, что в головах обиженных мною дойчей? Возможно, выписали стоп-лист на Мурашко и Родригеса заодно. Задержат и потащат в темницу. Нет уж, нафиг. Полечу к французам, им до меня дела нет. Так и оказалось: пограничный контроль прошел без проблем. В аэропорту «Шарль де Голль» пришлось подождать рейса на Москву, но время пролетело быстро. В зале ожидания услыхал русскую речь – беседовала пожилая пара, подошел, познакомился. Оказались эмигрантами из СССР, проживающими в США. Попали туда после войны. Совсем юными их угнали в Германию, где молодые люди и нашли друг друга. Освободили их американцы. Они же предложили не возвращаться на Родину – мол, там репрессируют. Иван с Машей согласились, и оказались за океаном. Жизнь у них сложилась, хотя работать пришлось много и тяжело. На Родине в первый раз побывали в 60-е, когда началось потепление отношений между США и СССР. Там узнали, что их близкие погибли в войну. Больше не ездили. Сейчас летят на конгресс соотечественников в Москве, его открытие намечено на 19 августа. Точно! В той жизни путч его сорвал. И еще. На конгресс прилетал виолончелист Мстислав Ростропович. Но поехал в Белый дом, где присоединился к его защитникам. Тогда газеты обошло фото: Ростропович держит автомат, а на его плече спит уставший защитник Белого дома. Интересно, прилетит ли маэстро в этот раз?

Эмигрантам я представился сотрудником советского посольства в Аргентине, в доказательство чего предъявил паспорт СССР. С собой я взял все, в том числе два советских – заграничный и внутренний. Документ внимательно рассмотрели. Не потому, что не доверяли – в первый раз видели. Дальше потекла беседа. Старички засыпали меня вопросами о жизни в СССР, они ведь не были там давно. Отвечал я откровенно, это оценили. А потом мы переместились в бар. Выпили, поговорили. Иван Петрович и Мария Сергеевна показали фотографии детей и внуков, я достал несколько своих – вез с собой пачку. Похвалился женой и сыном.

– Красивая, – оценила Мария Сергеевна, – а сынок у вас просто чудо. Родился в Аргентине?

– Да, – подтвердил я.

– Когда вырастет, сможет претендовать на гражданство, – проявила осведомленность эмигрантка.

– Будет видно, – не стал спорить я.

– Говорят, что в Аргентине практикует замечательный целитель, – продолжила старушка. – Какой-то Родригес. Мне мой врач говорил. Лечит слепоту. У меня прогрессирует катаракта. Интересно, поможет?

– Он, вроде, исцеляет детей, – просветил я. – Со взрослыми не работает.

– Жаль, – огорчилась Мария Сергеевна.

Катаракту я ей поправил – ну, насколько смог. Действовал осторожно, потому как ранее не лечил. Вроде получилось.

– Интересно, – сказала эмигрантка, не заметившая моих усилий. – Выпила вина и видеть стала лучше. С глаз будто пелену смыло.

– Вот тебе и лекарство! – хохотнул Иван Петрович. Мы с ним к тому времени приговорили по стакану виски. Компанейский мужик. – Пей каждый день и будет счастье.

– Тьфу на тебя! – рассердилась жена, но потом не удержалась и рассмеялась.

Так, с улыбками, и пошли к стойке регистрации на рейс. В баре старички пресекли мою попытку расплатиться.

– Знаем, сколько вам платят! – сказала Мария Петровна. – У нас с мужем пенсии хорошие, да и денег заработали. Дети не нуждаются.

Спорить я не стал. Будем считать угощение гонораром. В самолете я поспал, вкусил от щедрот Аэрофлота, а через час ТУ-154 приземлился в аэропорту Шереметьево. В терминале я попрощался с попутчиками – делегатов конгресса встречали организаторы, и пошел к зеленому коридору. Пограничнику предъявил кубинский паспорт. Тот его пролистал и поставил штамп. Таможенник, глянув документ, лишь рукой махнул: «Проходите». Багаж дипломата досмотру не подлежит. Да и что там досматривать? Небольшая сумка с самым необходимым. Я подхватил ее и вышел из здания аэропорта.

Температура снаружи оказалась комфортной – градусов двадцать с небольшим. Ветровку я снял еще в самолете, запихнув ее в сумку. На мне джинсовый костюм и рубашка «поло» с коротким рукавом. На ногах – кроссовки. Практичная и удобная одежда для человека, которому предстоит ночевать на стульях. Или спать сидя. Сомневаюсь, что в Белом доме защитникам предоставят кровати.

– Такси? – подлетел ко мне тип с выпирающим пузом.

– Сколько до Москвы? – поинтересовался я.

– Пятьсот рублей, – выпалил он. – Или сто долларов.

– То есть три тысячи рублей, – усмехнулся я. – А рожа не треснет?

То же мне нашел лоха.

– Хорошо, двадцатка, – сдал бомбила. – Если долларами. Куда ехать?

Я глянул на часы – четырнадцать тридцать. Времени вагон.

– На Большую Ордынку…

Посольство Израиля должно работать. Сегодня воскресенье, 18 августа, у евреев выходной в субботу. Но не тут-то было. Милиционер у калитки решительно преградил мне дорогу.

– На сегодня прием закончен.

– Дипломат, Куба, – сказал я, изображая иностранца, и предъявил кубинский паспорт. – Яков Казаков, – указал в сторону посольства, а затем на телефон в будке. – Дзинь, дзинь.

Постовой пожал плечами и пошел звонить. Яков пришел спустя несколько минут. Увидав меня, хотел что-то сказать, но я чуть заметно покрутил головой.

– Пропустите, это ко мне, – велел Казаков постовому. Тот послушно открыл калитку.

– Не ожидал, – сказал Яков в павильоне. – Вы говорили, что вернетесь скоро, но, признаться, не верил. Кстати. Я очень удивился, когда милиционер сообщил, что меня хочет видеть кубинский дипломат. Это вы, что ли?

– Да, – я предъявил паспорт.

– Поразили, – покрутил он головой, возвращая документ. – Слыхал, что убежали в Германию, а потом перебрались в Аргентину. Но Куба? Да еще дипломат.

– Поносило меня по миру, – улыбнулся я. – Есть разговор. Для начала вот, – достал из кармана тонкую пачку долларов. – Долг платежом красен.

– Не надо! – замахал он руками. – Мне все вернули.

– Кто? – удивился я.

– О разговоре с вами сообщил шефу. Знаете, что сказал? «Надеюсь, ты дал ему денег?» Подтвердил. Отругал меня, что дал мало. Эти две тысячи выплатили с вашего счета в банке. Остаток переслали сюда. Заберете?

– Не нужно, – покрутил головой я. – Денег у меня хватает, заработал за границей. Давайте к делу.

– Слушаю, – кивнул он.

– На Кубе создали лекарство против рака. Очень эффективное.

– Неужели? – засомневался он.

– Лично наблюдал действие. А еще принимал участие в его создании.

– Если вы, то поверю, – согласился он.

– Кубинцы предлагают возить к ним больных. Будут исцелять на месте.

– Проще продать нам лекарство, – покачал он головой.

– Исключено, – ответил я ему тем же. – Ни один грамм средства не покинет территорию острова. Но зато вы сможете стать первыми, кто избавит страну от рака. И помочь сделать это другим – не бесплатно, разумеется. Как вам предложение?

– У нас нет дипломатических отношений с Кубой, – сказал Яков. – Они разорвали их с Израилем.

– Восстановят, – пожал я плечами. – Это выгодно им и вам. Вот, – выложил на стол листок с номерами телефонов. – Позвоните, сошлитесь на меня. Можно обратиться в посольство в Москве – они получили указание. Для начала направьте своих врачей. Пусть убедятся в эффективности лекарства, ну, а далее по обстоятельствам.

– Кому-нибудь еще это предлагали? – спросил он.

– Нет. У вас право первой ночи, – улыбнулся я.

– Почему мы? – заинтересовался Яков.

– Потому что умные и цените своих людей, – польстил я. – Ни одна страна мира не заботится так о гражданах. Чтобы их спасти, готовы говорить даже с чертом.

– Доложу, – сказал он и прибрал листок. – Каковы ваши планы, Михаил? Вы в Москве проездом или навсегда?

– Будет видно, – пожал я плечами. – Не уверен, что ко мне нет претензий от руководства СССР, хотя меня в том уверяли. Потому прилетел по кубинскому паспорту. Через пару дней произойдут некие события и станет ясно.

– Вы что-то знаете? – насторожился он.

– Предвижу, – улыбнулся я. – Хотя вы этому не верите. До свиданья, Яков.

– Погодите! – он достал из ящика стола сберкнижку. – Ваша, – протянул ее мне. – Ждала все эти месяцы.

– Благодарю, – сказал я и спрятал книжку в карман.

– Вам спасибо, – не согласился он. – Будьте осторожны. КГБ почему-то усилило наблюдение за посольством.

Накаркал. Не успел выйти за калитку, как ко мне подошли двое в штатском – ждали у будки. Один достал из кармана красную книжечку и предъявил мне.

– Лейтенант КГБ Семенов. Нужно поговорить.

Блин, влип! Сейчас отвезут к себе, найдут иностранные паспорта. Вывод? Шпион. Разберутся, но в каталажке посижу. Всем планам конец.

– Но компрендо, – изобразил я недоумение. – Хаблос испаньол?[72]

Если кто-то из них знает испанский, пропал.

– Э-э… – смутился лейтенант. – Спик инглиш.

– Гуд, – кивнул я. – Говорю. Кто вы?

– Из Комитета государственной безопасности.

– Дравствуй, товарич! – улыбнулся я и протянул ему руку. Он ее растерянно пожал. – Я прилетел с Кубы. Мое имя Микаэл, – добавил по-английски.

– Могу взглянуть на ваш паспорт? – спросил он.

Я достал из кармана документ и протянул ему. Он взял, пролистал, открыл страничку с фотографией и сличил с оригиналом. Затем пробежал глазами текст.

– Михаил Мурашко?

– Но, но! – помахал я пальцем. – Микаэл Мураско.

Если он не говорит по-испански, то не знает, как в нем обозначают звуки. Кстати, «ш» в испанском нет, произносится, как «с». «Мураско» – очень даже по-испански, если правильно сказать.

– Что там, Леша? – спросил другой, заглянув через плечо лейтенанта.

– Паспорт подлинный, – ответил Семенов. – Прилетел сегодня, штамп о въезде есть. Только не похож на дипломата, хоть убейся. Почему в джинсе? Те в костюмах ходят.

– Может, с миссией секретной, – хмыкнул напарник. – Кто их знает, дипломатов? У них своя кухня. Видишь же – кубинец. Нам обрадовался, прочие пугаются. Отпускай мужика. Накатает жалобу, не отпишемся. Вива, Куба либре! – улыбнулся он мне.

– Грасиас, товарич! – оскалился я и забрал паспорт у лейтенанта. Подхватил сумку и пошел по Большой Ордынке, ощущая спиной взгляды кагэбэшников. Чуть не спалился, идиот! Если путч завтра, то усилить наблюдение за посольствами иностранных государств – обычное дело. Мог и позже к Якову прийти. Я не спеша прошел квартал, свернул в переулок, выбрался на Большую Полянку и потопал по ней. Не помню, как дошел до станции метро, купил в кассе жетон и шагнул на эскалатор. За какие деньги, спросите, купил? Слил таксисту сотню баксов по курсу 25 рублей за доллар. Продешевил, конечно, но куда денешься? Нет времени валютчиков искать. Сберегательную книжку Яков мне вернул, но сегодня воскресенье. Все закрыто, даже магазины.

Вышел я на «Киевской». Поднялся наверх и побрел к гостинице «Украина». Почему к ней? Белый дом напротив – мост только перейти.

– Однокомнатный на сутки, – сказал я администратору, протянув свой внутренний паспорт. Нечего светить здесь иностранным. – У меня бронь, гляньте.

Она взяла, ловко вытащила сложенную между страниц купюру и протянула карточку гостя.

– Заполняйте.

Через несколько минут я получил ключ и отправился к лифту. Номер впечатления не произвел: старая, обшарпанная мебель и такой же телевизор на ножках. Здравствуй, Родина! Я достал из сумки свежее белье и пошел в душ. Там вымылся до скрипа кожи, оделся и спустился в ресторан. Есть хотелось зверски – набегался по Москве. К счастью, здесь кормили. Заказал 100 граммов коньяка, салат «Столичный», эскалоп из свинины и картофельное пюре. Не сказать, что очень вкусно – это вам не Аргентина, но желудок набил. Рассчитался и пошел в номер. Нужно отдохнуть – устал. Трансокеанский перелет, ночь почти без сна, да еще эти приключения в Москве. В номере разделся и завалился в кровать…

Проснулся я от металлического лязга. Звук лился сквозь открытую форточку. Я встал и прошлепал к окну. Оно выходило на Кутузовский проспект, и сейчас по нему, терзая асфальт траками, шли танки. Приземистые, будто приплюснутые сверху Т-72. Началось.

Я сходил в душ, где умылся и побрился. Оделся, собрал сумку и спустился вниз. Сдал ключ администратору и направился в буфет. Там позавтракал, купил десяток шоколадок и забросил в сумку. Пригодятся. Затем вышел из гостиницы и направился к мосту через реку по имени Москва…

* * *

В себя Кержаков пришел ближе к вечеру. Раньше было некогда. Для начала они везли Ельцина в Белый дом, обложив его бронежилетами. Надевать его на себя президент отказался. По пути обгоняли танки. Кортеж с флагом России вызывал любопытные взгляды, но остановить их не пытались. Слава Богу! За толстыми стенами Белого дома Кержаков облегченно вздохнул: здесь хоть как-то можно организовать сопротивление. Президентская дача в Архангельском – даже не смешно, возьмут мигом. А затем была суета. Организовали штаб обороны, во главе его поставили Руцкого. Он генерал с боевым опытом, пусть командует. Позвонили Грачеву[73], тот обещал прислать десантников для защиты здания. Организовали эвакуацию семьи Ельцина из Архангельского на тайную квартиру в Москве. Главное сделано, теперь можно перевести дух. Вокруг Белого дома стоят танки ГКЧП, но враждебных намерений не проявляют. Их командир заверил, что стрелять они не будут. И вообще крыл матом Горбачева и путчистов. В этот миг к Кержакову в кабинет заглянул один из охранников.

– Вас тут спрашивает кубинский дипломат, – сообщил с порога. – Давно в коридоре болтается. Вы были заняты, потому не беспокоил. По-русски говорит свободно.

– Приведи! – велел Кержаков, а сам задумался. Для чего явился дипломат? ГКЧП выбрала Кубу посредником в переговорах? Странно, но возможно. Почему дипломат рвется к нему, а не к Ельцину или Руцкому? Они власть, Кержаков всего лишь охраняет президента. Ладно, выяснится.

Через минуту порог кабинета Кержакова перешагнул высокий мужчина в джинсовом костюме и кроссовках. В руках он держал небольшую сумку. На дипломата не похож, Кержаков на них насмотрелся. Никакой чопорности и лоска, или, наоборот, показного радушия и внимания к собеседнику. Нормальный мужик с открытым симпатичным лицом. Держится непринужденно.

– Здравствуйте, Алексей Васильевич! – сказал гость по-русски. – Разрешите?

– Проходите! – Кержаков указал на стол для переговоров и встал, чтобы перебраться к нему. – Поговорим.

Гость, не чинясь, последовал приглашению и присел к столу. Кержаков устроился напротив.

– С вашего разрешения представлюсь, – начал гость. – Мурашко Михаил Иванович, целитель. Прилетел из Буэнос-Айреса на конгресс соотечественников. Услыхав о путче, прибыл к вам на помощь…

– Погодите! – перебил его Кержаков. – Мне сказали про кубинского дипломата.

– Это тоже я, – улыбнулся Мурашко. – Вот, – он достал из кармана и выложил на стол паспорт. – И еще, – к синей книжице добавились еще две, в том числе красная. – Я гражданин трех стран: СССР, Аргентины и Кубы. Паспорт последней – дипломатический.

– Почему? – спросил Кержаков – просто так, для проформы. В своей жизни повидал он многое, но такое наблюдал впервые. Гражданин трех государств, да еще таких разных! А ведь совсем молод, лет тридцати пяти, не больше.

– Герою Кубы положено, – ответил гость.

– Вы Герой Кубы?!

– Да, – подтвердил Мурашко и полез в сумку. Достал и выложил перед Кержаковым Золотую звезду на колодке цвета кубинского флага и еще какой-то орден. – Получил из рук Фиделя. Вот.

К наградам добавились фотографии. Кержаков рассмотрел снимки. Гость не врал. Кастро прикреплял Золотую звезду к его форменной рубашке. Общий снимок: Мурашко стоит рядом с Фиделем. Одет в военную форму, явно кубинскую. Погоны не рассмотреть.

– За что вас наградили?

– Исцелял кубинских детей, но не только. Для Звезды этого мало. Остальное секрет.

– Понял, – кивнул Кержаков. – Почему пришли к нам?

– Потому что они говнюки, – ответил гость. – У меня есть счет к коммунистам, Алексей Васильевич. В феврале этого года я бежал из СССР. Вы слыхали такую фамилию – Родин?

– Генерал-лейтенант КГБ?

– Именно. Хотел, чтобы работал на него. Исцелял иностранцев, а деньги за исцеление шли в его карман. Сын Родина угрожал моей семье. Нас хотели арестовать и заставить работать силой. Удалось сбежать в Германию, но и там не оставили в покое. Попытались похитить и увезти в СССР. Хорошо, вмешалась немецкая полиция. Ненавижу власть, которая поступает так со своими гражданами. Я не делал ничего плохого. Исцелял деток в Минске, их везли туда со всего СССР. Но в итоге стал эмигрантом.

– Родина выперли на пенсию, – сообщил Кержаков. – Говорили, по приказу Горбачева. Вам можно не бояться.

– Если путчисты победят, то такие, как Родин, вернутся, – покрутил головой гость. – На меня набросят узду. Потому я здесь. Вы, наверное, думаете, что от меня мало проку. Это не так. Я действительно целитель – не из тех, кто надувает щеки в телевизоре. Для примера, спас от смерти президента Аргентины Менема. У него был инсульт, врачи сочли случай безнадежным. Ну, а я вытащил. Вижу, сомневаетесь. Вот, – Мурашко вновь полез в сумку и выложил на стол многолучевую золотую звезду на голубой ленте. – Аргентинский орден Освободителя Сан-Мартина. Сам Менем вручил.

– Ни хрена себе! – не удержался Кержаков.

– Патологию человека вижу на расстоянии, – как ни в чем не бывало продолжил гость. – Вот у вас на левом плече шрам. Судя по форме, осколочное ранение.

– В Афгане зацепило, – буркнул Кержаков, переваривая услышанное. Надо же, какой человек! О его ранении знать он не мог. – Рад, что вы с нами, Михаил Иванович. Но учтите, здесь опасно.

– Не думаю, – возразил гость. – Армия на штурм не пойдет, вы это сами знаете. Да и не с чем. В танках нет боекомплекта, личному составу патронов не выдали. Реальную опасность может представлять «Альфа» с «Вымпелом», но там не дураки. Вокруг Белого дома стоят люди. В случае штурма жертвы неизбежны. Зачем офицерам брать грех на душу, выполняя преступный приказ? Не полезут они в политические разборки.

– Вы откуда знаете? – спросил Кержаков, охренев от услышанного. Такого даже он не знал.

– Есть источники информации, – улыбнулся гость. – В КГБ не одни Родины служат, есть и порядочные люди. Они, к слову, помогли мне выбраться за границу. И об «Альфе». У нее был приказ захватить Ельцина на Калужском шоссе по дороге в Москву[74]. Офицеры его саботировали. А ведь можно было обойтись минимальными жертвами. Что для «Альфы» несколько охранников с пистолетами?

– У нас были автоматы, – поправил Кержаков, пребывая в том же охренении.

– Ну, и что? – пожал плечами Мурашко. – Покрошили бы вмиг. Это «Альфа», Алексей Васильевич. Хотя, что я объясняю, сами знаете.

Кержаков знал, потому ощутил, как на миг похолодела спина. Смерть прошла рядом.

– Хотите совет дилетанта? – спросил Мурашко.

– Да, – кивнул Кержаков, хотя считать гостя дилетантом после всего услышанного он не стал бы. Слишком много знал странный целитель.

– Как можно скорее привезите в Москву Горбачева. С его появлением путч лопнет словно мыльный пузырь.

– Но он под охраной в Форосе! – возразил Кержаков.

– Да кому он нужен? – махнул гость рукой. – Нет там никого. Сидит в своей резиденции и в ус не дует. Разве что обосрался со страха, – он засмеялся. – Отправьте за ним Руцкого. Он и самолет найдет, и Горбачева притащит. Боевой генерал.

«А ведь гость прав, – подумал Кержаков. – Появись в Москве Горбачев, путчу конец».

– Доложу о вашем предложении президенту, – пообещал гостю. – А теперь в отношении вас. Что нужно от меня?

– Если есть возможность, предоставьте какую-нибудь комнату, – попросил Мурашко. – Где б я мог нормально присесть, а не болтаться в коридоре. Да и вам найти меня будет проще. Кормить не обязательно, – улыбнулся он. – Я шоколадок в буфете купил. На пару дней хватит.

– Накормим, – пообещал Кержаков и вызвал из приемной помощника.

* * *

В Белый дом я проник без проблем. Показал паспорт, объявил, что я врач и хочу быть полезным защитникам демократии. Пропустили, предложив направиться в штаб – там скажут, чем заняться. В штаб я не пошел – нафиг сдался, мне нужен глава охраны президента. Только через него можно выйти на Ельцина.

Кержаков был занят, я подумал и пошел болтаться по коридорам. Редкий шанс стать участником исторического события, будет о чем рассказать детям. В Белом доме царил бардак. Люди бегали по зданию, собирались кучками в углах, обсуждая слухи. Тех бродило множество. Даже комментировать не буду. «Нам идет на помощь ВДВ, авиация разбомбит танки в городе, если те не уберутся из Москвы». Ну, и прочий бред. С собой я притащил два блока сигарет «Мальборо». Угощал ими милиционеров и добровольцев с «Ксюхами»[75], рассказывал, что прилетел из Аргентины, дабы поддержать законно избранную власть России. В доказательство предъявлял аргентинский паспорт. Мне улыбались, даже обнимали, а с одним из добровольцев – его звали Вася, даже тяпнули по сто граммов, закусив шоколадкой из моих запасов. Водка нашлась у собутыльника.

– А не сфотографироваться ли нам на память? – предложил я Васе. – У меня камера есть.

Он откликнулся с энтузиазмом. Мы вышли в коридор, где я снял Васю с автоматом, а потом попросил сфотографировать и меня. Взял у него «Ксюху», встал к окну и сделал вид, что целюсь в кого-то снаружи. Вася щелкнул затвором «Никона».

– Постойте так! – внезапно попросил кто-то.

Повернул голову – знакомое лицо. Сергей Медведев[76], совсем еще молодой. Рядом – оператор с камерой. Интересно. Насколько помню, Съемочная группа Медведева оказалась близ Белого дома во второй половине дня[77]. Здесь он прибыл раньше.

Почему бы не помочь хорошему человеку? С минуту я рьяно изображал отважного защитника Белого дома, который бдит на посту, выцеливая за окном коварных гэкачэпистов.

– Миша из Аргентины прилетел, – сдал меня Вася, после того как Медведев скомандовал: «Стоп». – Демократию в России защищать.

Глаза у журналиста вспыхнули, и мне пришлось дать короткое интервью. Рассказал, как и почему оказался в Аргентине, сообщил, что прибыл на конгресс соотечественников, но, услыхав об путче, отправился в Белый дом вступиться за свободу. По лицу Медведева было видно, что попал в масть. Ну, так сам журналист, хорошо знаю, что нравится коллегам.

– Жаль не покажут, – вздохнул Медведев после того, как я смолк. – Пропадет такой материал!

– Покажут, – успокоил его я. – Через день-другой ГКЧП конец, этот репортаж тебе зачтется. Большим человеком станешь.

Мы с ним как-то сходу перешли на «ты». Ну, так журналисты и почти ровесники. Закорешались, словом. Благодаря чему стал свидетелем легендарного выступления Ельцина на танке. Нас туда позвали. Говорил Ельцин правильно, но на танк взбирался тяжело. Соратники втащили. Со здоровьем у Бориса Николаевича неладно. Ну, так сколько нервов сжег в борьбе с Горбачевым. Добавьте алкоголь… Медведев с оператором умчались в Останкино, я вернулся в Белый дом. Пропустили без вопросов, даже паспорт не спросили – примелькался. Для того шустрил.

Ближе к вечеру получилось встретиться с Кержаковым. Удалось его заинтересовать. Для начала меня отвели в цокольный этаж, где вкусно и сытно накормили. Даже выпить предложили – отказался. Хорошо живет начальство в осажденном Белом доме! За столами разглядел знакомые лица. Гавриил Попов, нынешний мэр Москвы, его заместитель Лужков, а еще Бурбулис с Шахраем. Чубайса с Гайдаром не заметил, не то б не удержался: организовал бы по инфаркту на душу населения. Не получится. Чубайс в Питере у Собчака, а Гайдар неизвестно где. Не слыхал, чтобы он в дни путча был в Белом доме.

Сытого меня отвели в чью-то приемную с закрытым кабинетом, где я кантовался до позднего вечера. Посмотрел по телевизору «Лебединое озеро» – хорошо танцуют. Нравится мне этот балет, жаль, что приходится ждать чьих-то похорон или путча, чтобы приобщиться к великому[78]. Сарказм, если кто не понял. Дождался программы «Время». Сюжет Медведева показали. В прошлом тоже было. Только в этот раз в кадре оказался и целитель Мурашко с автоматом. Весь из себя суровый и грозный.

– Я человек самой мирной профессии – исцеляю деток от ДЦП, слепоты и других болезней, – сообщил он в камеру. – В Москву прилетел на конгресс соотечественников из Аргентины. Услыхав о путче, прибыл в Белый дом защищать свободу и демократию. И таких, как я, здесь много. Если нужно костьми ляжем, но они не пройдут. Но пассаран! – целитель потряс «Ксюхой». – Патрия о муэрте! Венсеремос! Родина или смерть! Мы победим!

Красиво получилось, самому понравилось. Я хотел дождаться знаменитой пресс-конференции путчистов, посмотреть еще раз на трясущиеся руки Янаева – не вышло. За мной пришли и отвели к Ельцину. Бориса Николаевича я застал лежащим на диване в кабинете. Возле него хлопотал врач в белом халате.

– Сердце прихватило, – пояснил мне на ухо Кержаков. Он меня и привел. – Врач настаивает на госпитализации, но Борис Николаевич отказывается. Сможете помочь?

– Запросто, – сказал я и подошел к дивану.

– А, экстрасенс, – слабым голосом встретил мое появление Ельцин. – Видел твое выступление по телевизору. Молодец! Алексей говорит: президента Аргентины исцелил. Может, мне поможешь? А то тут в больницу тащат, – он бросил недовольный взгляд на врача. – А туда нельзя.

– Помогу, – сказал я и положил ладонь ему в разрез расстегнутой рубашки. – Да, – принял озабоченный вид, – не бережете вы себя, Борис Николаевич. Сердечко-то изношено. Ничего, не с таким справлялись. Полежите смирно.

Что у нас? Артериосклероз сосудов, причем давний. Сердце круглое, но еще не дряблое, хотя уже напоминает мешок. Миокард на издыхании, кровь качает плохо. Как он дотянул с таким диагнозом до 1996 года, когда, наконец, решился на операцию? Упрямый мужик. Ладно работаем. Для начала сосуды…

Я простоял над Ельциным долго, даже спина затекла. Но справился. До конца не исцелил – из старухи целку не сделаешь, как говорят в народе, но в порядок органы привел. Лет десять проживет.

– Все! – я разогнулся и отступил в сторону. Ельцин тут же сел на диване.

– Борис Николаевич! – метнулся к нему врач.

– Стой там! – рыкнул на него Ельцин, встал и прошелся по комнате. Затем вдруг присел, встал и попытался достать кончиками пальцев носки ботинок. Не получилось, но упражнение проделал энергично. Затем помахал руками.

– Не болит, – сообщил радостно. – Будто лет десять сбросил. Ну, целитель, ну, молодец! Чем тебя Менем наградил?

– Орденом Освободителя Сан-Мартина.

– Будет тебе орден! Как только с путчем разберемся, – пообещал Ельцин. – А сейчас садись! – он указал на стол. – Алексей, налей нам по сто граммов.

– Может не надо? – засомневался Кержаков.

– Поддерживаю! – подскочил врач. – У вас сердечный приступ был.

– Что скажешь? – посмотрел на меня Ельцин.

– По сто граммов можно, – кивнул я. – Но не больше.

– Вот! – указал на меня Ельцин. – Слушайте целителя. Он лучше знает. Наливай, Алексей!

Через минуту перед нами встали хрустальные рюмки с прозрачной влагой. Врач не стал смотреть на это безобразие, попрощался и ушел.

– На здоровье! – сказал я, подняв свою рюмку.

– Будем! – согласился Ельцин, и мы чокнулись.

Водка мягкой горечью пролилась в горло. Я поставил пустую рюмку на стол и сосредоточился на ауре президента. Засек появления свечения над знакомой областью мозга, и погасил его. Есть!

– Не зашла, – огорченно сказал Ельцин и указал Кержакову на рюмку. – Напусти еще.

Тот молча подчинился. Президент выпил и пожевал губами.

– Будто воду пью. Не берет. Странно.

– Стресс! – поспешил я. – Путч, приступ этот… Слышал от фронтовиков, что после боя спирт пили, как воду. Нервы…

– Ладно, – согласился Ельцин и отодвинул рюмку. – Слушай меня. Алексей передал твой совет. Толково придумано! Мы отправили Руцкого за Горбачевым. Во Внуково он захватил самолет Янаева и полетел в Крым, – Ельцин ухмыльнулся. – Сел в Баальбеке, там Форос рядом. Час назад звонил с дачи Горбачева. Ты был прав: никто его под охраной не держал. И связь с Москвой у него была. Мог бы позвонить, хотя б обстановкой поинтересоваться. Сука! – он грохнул кулаком по столу. – Руцкой привезет его в Москву ночью. И вот что делать с этим говнюком? А?

Спрашивали явно не меня, но я не удержался.

– После путча Горбачев – никто, – сообщил поспешно. – Про таких на Западе говорят: «Хромая утка». Формально президент, но, по сути, никому не интересен. Берите власть в свои руки.

– Я президент России, а не СССР, – вздохнул Ельцин.

– Так создайте собственный союз! Как в 1922 году. Тогда Россия объединилась с Белоруссией, Украиной и Закавказьем. Предложите республикам СССР заключить новый. На других принципах, конечно. Не хотят, чтобы ими управляли из Москвы? Пускай рулят сами! Но у всех общее экономическое пространство, валюта, внешняя политика и оборона. Если кто откажется, пусть вернет России то, что от нее получил. Например, Крым и Донбасс. Это российские земли, почему они должны отойти Украине?

– Не отдадут, – покрутил он головой. – Война будет.

– А у них есть армия? Та, что будет воевать с Россией? Не решатся они. Да и зачем? Президент свой? Свой. На мове говорит? Вроде. Ну, и радуйтесь! Оставляйте себе свое сало, а за нефть и газ платите, как положено. Экономика – она прочищает мозги. Ни одна из советских республик не сможет развиваться без России. Кто не поверит, пусть попробует.

– Подумаем, – кивнул он. – Отдыхай, Михаил Иванович. Утро вечера мудренее.

Я попрощался и пошел к себе в приемную. Там скинул кроссовки и улегся на диван, примостив голову на боковом валике. Неудобно, но жаловаться грех. Многие защитники спят, сидя на стульях и кушетках – видел, когда шел сюда. Мне еще повезло. Проанализировал итоги дня. Главное удалось – к Ельцину я прорвался. Ожидал, но не надеялся. Ну, а там сделал, что хотел. Не знаю, какой выйдет из Ельцина президент, но пить он прекратит. Может, больше будет уделять внимания стране – и не только России. В Вискулях они с подельниками пропили СССР, создав никому не нужное СНГ. А ведь можно замутить нормальный союз. Мысль ему я подбросил, но прислушается ли? Кто я для него? Какой-то экстрасенс. Починил сердечко, вот и ладно.

«Завтра полечу в Минск, – я зевнул. – Соберу своих, посидим, поговорим, определимся с будущим. Приключения в Москве завершены».

Дальнейшее показало, что я сильно ошибался.

Глава 15

Жизнь на пенсии погрузила Родина в депрессию. Еще вчера он был генерал, большой человек, перед которым трепетали подчиненные, имелась власть и положение в обществе. Но грянула отставка, и большой человек превратился в ничтожество – в никому ненужного пенсионера. Которому не звонят, и чье мнение и жизнь никому не интересны. Так случается часто, но Родин этого не знал, вернее, не хотел знать. Смириться с происшедшим он не смог и не желал. Супруга, видя состояние мужа, предложила поговорить с кооператорами – они брали на работу бывших офицеров КГБ и платили им большие деньги. Не за просто так – в расчете на их связи в органах. Но сама мысль, что он станет подчиняться буржуйчику, приводила Родина в бешенство. Супругу он послал. Огорчений добавлял сын. Ему ампутировали ступни, и теперь Валентин ждал, пока культи заживут, чтобы встать на протезы. Невестка от сына ушла, забрав дочку, внучку генерала. На прощание заявила, что видала мужа и его родню в гробу и белых тапках. В семье сына и ранее были нелады: его Люда, дочь министра, оказалась особой своенравной, но пока тесть был при власти, конфликты удавалось погасить. Но какой толк от пенсионера? Да еще муж стал инвалидом. Ухаживать за калекой? Ищите дуру! Обиднее всего было то, что Родин сам подбирал невесту сыну: тогда этот союз казался перспективным. Кто же знал, что он держится, пока существует расчет?

Жена Родина переселилась к Валентину, взяв над ним опеку, и генерал остался один. По утрам он просыпался и лежал в постели, не желая ничего делать. Так дотягивал до полудня, пока не давал себя знать голод. Родин поднимался и тащился на кухню. Постель не заправлял – незачем, все равно вечером ложиться. На кухне пил чай с бутербродом. Колбаса и сыр для них были: его прикрепили к распределителю. Сам Родин туда не ходил: опасался встретить знакомых. Не хотел, чтобы его видели в нынешнем состоянии. Продукты забирала жена и привозила их в квартиру, распределяя дефицит между мужем и сыном. Сына тоже прикрепили – КГБ заботился об офицерах, ставших инвалидами. Рядовые пенсионеры СССР о таком мечтать не могли, но Родин воспринимал это как должное – он и большее заслужил.

Позавтракав, генерал спускался на первый этаж, где забирал из почтового ящика газеты и журналы. Выписывал он их много. До обеда читал, привычно определяя антисоветчину и запоминая фамилии авторов. Но потом спохватывался: для чего? Некому дать поручение разобраться и наказать. Нет у него подчиненных. Отложив газеты, Родин включал телевизор. Но и здесь не находил отдохновения. Цензура на ТВ была строже, но и то, что прорывалось на экраны, говорило, что страна катится в пропасть. Окраины СССР полыхали, центр уже ничем не управлял. Меченый генсек что-то блеял про союзный договор, но ему никто не верил. Прибалты объявили о выходе из СССР, аналогичные решения других республик не за горами. На Кавказе азербайджанцы увлеченно резали армян и получали от них ответку. Там уже гремели пушки. В Чечено-Ингушетии генерал Дудаев начал формировать параллельные органы власти. Абхазия объявила об отделении от Грузии, обе стороны готовились к боям. Над СССР реял призрак гражданской войны, и та неумолимо приближалась. Остановить ее генерал не мог, а сбежать не получилось. Все из-за какого-то целителя, жалкого человечишки, который своим упрямством поломал Родину карьеру и остаток жизни. Вспоминая о нем, генерал только зубами скрипел. Дотянуться бы до подлеца! Ничего бы не пожалел. Только не получится: негодяй скрылся за границей, да еще в Западном полушарии. Достань его там!

ГКЧП Родин встретил с восторгом. От депрессии не осталось и следа. Наконец-то нашлись люди, сместившие рохлю Горбачева! В то, что генсек заболел, генерал не верил ни секунды. Отстранен и ждет своей судьбы. Та будет незавидной – в Кремлевской стене много места для погребальных урн. Родин непременно придет на похороны – чтобы плюнуть на венки. Меченый это заслужил. Ну, а Родина вернут на службу – генерал в том не сомневался.

Информации о ГКЧП было мало. Родин достал приемник. У него имелся «Сони», небольшой, но отменно ловивший иностранные «голоса». Генерал просидел перед ним целый день. БиБиСи, «Голос Америки», «Немецкая волна» – все наперебой сообщали о событиях в Москве, мешая факты со слухами. Родин привычно отделял первое от второго. В столицу вошли танки и БТРы, окружив Белый дом и другие правительственные здания. Это правда, так и следовало сделать. Белый дом готовится к защите? Смех. Что они могут противопоставить спецназу? Стоит приказать «Альфе», как она выведет «защитников» с поднятыми руками. После чего Ельцина и его камарилью ждет суд – скорый и неправый.

В программе «Время» показали сюжет о Белом доме. На экране генерал с изумлением разглядел человека, которого ненавидел всей душой. Мурашко вернулся в СССР, да еще притащился в Белый дом. «Тут тебе и конец! – обрадовался Родин. – Сам залез в мышеловку». Бравада целителя, его пафос генерала только рассмешили. Он и сам справится с негодяем, что говорить про офицеров «Альфы».

На радостях Родин даже выпил. Достал из бара бутылку виски, которую берег для торжественного случая, и ополовинил. Спать лег в приподнятом настроении: завтра его ждут приятные известия. Пробудившись, немедленно включил приемник и ошалел от новостей. Ельцин и его команда ухитрились притащить в Москву Горбачева. Тот прилетел с семьей, и в аэропорту заявил об антиконституционном государственном перевороте, устроенном ГКЧП. Дал поручение прокуратуре разобраться с путчистами. БиБиСи сообщало, что тех арестовали и поместили в «Матроскую тишину»[79].

Не поверив – «голоса» могли соврать, Родин, как был в трусах, побежал в гостиную, где включил телевизор. Дождался утреннего выпуска новостей и увидел на экране спускавшегося по трапу самолета Горбачева и его семью. Генсек выглядел устало и растерянно, но о приказе арестовать членов ГКЧП заявил твердо.

– Я благодарен президенту России Ельцину за решимость, проявленную в отстаивании гласности и перестройки, – сказал в камеру. – Это помогло нам справиться с попыткой государственного переворота. Виновные будут строго наказаны.

Выключив телевизор, Родин некоторое время сидел, переваривая услышанное, а затем решительно встал. В ванной умылся и побрился, надел лучший костюм и туфли. Заглянув в кладовую, открыл прикрепленный к стене железный ящик и достал из него желтый кожаный футляр. Внутри его лежал пистолет-пулемет «скорпион». Его подарили генералу в Чехии во время командировки в эту страну. Компактное, легкое оружие, адаптированное под патрон пистолета Макарова[80]. Генералу «скорпион» понравился, и он оставил его себе. Держал в сейфе кабинета, периодически посещая тир, где отводил душу, стреляя одиночными и очередями. Отдача у оружия была легкой, в руках пистолет лежал удобно, так что мишени падали одна за другой. Приклад, правда, никакой – слишком короткий, но Родин научился стрелять без него. Вес пистолета это позволял. Можно и с одной руки, хотя генерал предпочитал с двух. Левой держал за магазин или сгибал ее в локте, опирая на нее «скорпион». Получалось одинаково хорошо. Покидая служебный кабинет, Родин взял оружие с собой. Просто сунул его в сумку и унес. Никто даже не поинтересовался – неудобно обыскивать генерала. По учетам «скорпион» не проходил, а служебный ПСМ[81] Родин честно сдал. Так и стал обладателем личного оружия. Патронов, правда, было мало – всего два магазина, но отбиться хватит. Как и выполнить задуманное.

«Скорпион» генерал сунул в портфель, достав пистолет из футляра. Немолодой, солидно выглядящий человек с портфелем – что может быть более обычным для московских улиц? Никому не придет в голову заподозрить в нем террориста. Закрыв квартиру, Родин спустился на первый этаж и пошел к станции метро. На дом оглядываться не стал – он сюда не вернется. Жребий брошен, как говорил один римский император.

* * *

Проснулся я с затекшей шеей – казенный диван не лучшее место для отдыха. Кряхтя, встал, обулся и сделал зарядку. Глянул на часы – восемь утра. Сходил в туалет, где умылся и почистил зубы. В приемной позавтракал шоколадкой и запил водой из графина. Пора и честь знать. С Ельциным встретился, подлечил, закодировал – чего более? Меня Минск ждет. Не успел взять сумку, как в приемную заглянул Кержаков.

– Доброе утро! – поприветствовал с порога. – Михаил Иванович, следуйте за мной.

– Что случилось? – насторожился я.

– Ничего, – улыбнулся он. – Борис Николаевич сейчас будет выступать перед народом. Объявит о победе над путчем. Просил пригласить вас.

– Для чего?

– Вас видели по телевизору. Знаменитость, – он снова улыбнулся. – Возможно, дадут слово. Не возражаете?

– Да пожалуйста, – пожал я плечами.

Кержаков отвел меня на крышу стилобата над входом в Белый дом. Оказалось, здесь что-то вроде огромного балкона вокруг башни здания. Беломраморный парапет, возле которого шла суета: рабочие устанавливали микрофоны и динамики. По сторонам толпились журналисты с фото и телекамерами. Притащили длинный стол и поставили его перед микрофонами. Рядом – несколько стульев. Ага, что-то вроде трибуны и ступенек, чтобы Ельцина хорошо видели. Я заглянул за парапет – внизу колыхалось людское море. Заполнено не только пространство перед Белым домом, но и набережная. Все ждут выступления кумира.

Приведя меня, Кержаков сразу убежал. Стоять было скучно, и я пообщался с журналистами. Среди них хватало иностранцев, но многие знали русский, да и я говорю по-английски. Узнал последние новости. Горбачева привезли в Москву, путчистов арестовали и поместили в «Матросскую тишину». Все, как и прошлой жизни, только на день раньше. Интересно, это я повлиял, или случилось само? Кто ж тебе скажет? Внезапно журналисты засуетились и вскинули камеры. Через балконную дверь на балкон шагнул Ельцин в сопровождении Кержакова. Следом – Руцкой со Звездой Героя на пиджаке, еще какие-то официальные товарищи. Узнал Хасбулатова, фамилии остальных как-то не припомнились. Ну, и охрана присутствует – как без нее.

Поздоровавшись с журналистами, Ельцин подошел к столу и ловко запрыгнул на него, использовав для опоры стул. Следом устремились охранники, в том числе Кержаков. Развернув раскладные бронещиты, они прикрыли ими президента до плеч. Появление Ельцина толпа внизу встретила восторженными криками. Президент в ответ потряс над головой сжатыми руками. Крики усилились.

– Ель-цин, Ель-цин! – стали скандировать внизу.

Так продолжалось пару минут. Наконец крики стихли.

– Дорогие соотечественники, – начал президент. – Рад сообщить вам, что незаконный антиконституционный переворот, затеянный кучкой ретроградов из властных структур СССР, провалился. Путчисты арестованы и сейчас дают показания следователям прокуратуры…

Толпа внизу взревела и замахала руками. Ельцин подождал, пока люди стихнут и продолжил. Я слушал рассеянно: ничего нового для меня. От нечего делать скользил взглядом по толпе внизу. Тысячи аур – все светлые, радостные. Я умею видеть настроение человека, и сейчас внизу бушевал восторг. Внезапно взгляд выцепил одну странную ауру – темную, недовольную. Присмотрелся: немолодой мужчина в строгом костюме с портфелем в руках. Он стоял в первом ряду и, задрав голову, смотрел на президента со странным выражением лица. Кто этот тип, и что здесь делает? Если он за ГКЧП, то зачем приперся? Не успел додумать, как услышал:

– Эта победа стала закономерным итогом той всенародной поддержки, которую мы наблюдали на протяжении этих дней. Тысячи москвичей и гостей столицы, оставив дела, пришли к зданию Верховного Совета РСФСР, чтобы защитить его от путчистов. Многие взяли в руки оружие. Отдельные наши соотечественники ради этого прилетели даже из-за границы. Сейчас я познакомлю вас с одним из них, – президент осмотрелся и поманил меня рукой. Пришлось взобраться на стол и встать рядом. – Это Михаил Мурашко, – представил меня Ельцин. – Известный в стране целитель. Спас тысячи детей. Из-за преследований со стороны КГБ, где хотели, чтобы он работал на контору, вынужден был уехать за границу. Но вернулся, когда узнал о путче, пришел в Белый дом и предложил свою помощь. Даже взял в руки автомат. Многие из вас видели его по телевизору. К счастью, стрелять Михаилу Ивановичу не пришлось…

Слушая это славословие, я внимательно следил за странным типом внизу. Что-то с ним не так. Внезапно он поставил портфель на каменные плиты, нагнулся и извлек из него большой пистолет. Вскинул его на вытянутых руках. Блядь! На таком расстоянии воздействием не остановить – слишком далеко. В следующий миг включились рефлексы.

– Оружие! – закричал я, подхватил Ельцина под мышки и вместе с ним спрыгнул со стола. Не удержался и упал на спину, при этом Ельцин оказался сверху. В следующий миг снизу прогремела длинная очередь. Зазвенели, осыпаясь, разбитые стекла, завизжали отрикошетившие от стен пули. Кто-то вскрикнул. Абзац, выступил перед трудящимися…

* * *

Возле Белого дома обнаружилась огромная толпа, и Родин с большим трудом пробился вперед.

– Пропустите, товарищи, мне нужно, – говорил, раздвигая плечом плотно стоящих людей. – С поручением к Борису Николаевичу.

На него недовольно оглядывались, но строгий деловой костюм с галстуком и портфель в руках, говорили в пользу немолодого человека. Неохотно, но расступались. Родин пробился в первый ряд, где и встал, наблюдая за происходящим за парапетом стилобата. Успел: Ельцин как раз взобрался на импровизированную трибуну. Родин поискал взглядом и нашел Мурашко. На его удачу он оказался здесь – стоял в стороне. Родин мысленно возликовал: можно застрелить обоих. На такое везение он не рассчитывал. Только вот получится ли? С Ельциным ясно: превосходная мишень – до него всего метров пятьдесят, не больше. Для обычного стрелка далековато, но Родин попадал и за сотню. И у него «скорпион», а не какой-то там ПМ. Можно дать очередь… Но успеет ли снять двоих? Мурашко примостился в стороне, снизу просматриваются голова и плечи. Услыхав выстрелы, спрячется за парапетом – Родин на его месте так бы поступил. Начать с целителя? Тогда не достанешь Ельцина – охранники прикроют.

Генерал колебался перед выбором, но удача подмигнула ему: Ельцин подозвал целителя и поставил его рядом с собой. Вот и славно. Родин нагнулся и достал из портфеля «скорпион». Затвор он взвел заранее, потому просто вскинул пистолет на вытянутых руках, привычно сдвинув большим пальцем флажок предохранителя в положение «20»[82]. Нажимая на спуск, с удивлением разглядел, как исчезают из прицела головы врагов. Прихотливая богиня удачи обманула его, подшутив в последний момент. Может все-таки зацепит? Хотя бы рикошетом? Отступать поздно.

«Скорпион» в руках Родина завибрировал, посылая пули вверх. Он увидел, как стали осыпаться разбитые пулями стекла. Люди за парапетом заметались и стали прятаться. Скрылись с виду и охранники с бронещитами. А вот некоторые из окружения Ельцина замерли, не понимая, что происходит. Отличная мишень!

Магазин опустел. Родин отстегнул его и отбросил в сторону. Вытащил из кармана брюк второй, сунул в приемный колодец. Оттянул на себя затвор. Надо повторить для верности. Ну, и тех, кто еще стоит, смести. Раз пошли с Ельциным, значит, заслужили…

Что-то сильно ударило Родина в бок. Он пошатнулся и упал ничком, выронив «скорпион». Удар пуль в голову он уже не ощутил…

Неожиданное появление террориста и его стрельба застала врасплох почти всех на стилобате за исключением молодого офицера из охраны Ельцина. Перед выступлением президента Кержаков наказал ему бдить и внимательно наблюдать за толпой внизу. Офицер ревностно отнесся к поручению. Заняв место обочь официальных лиц, скользил взором по толпе, выискивая угрозу. В руке он держал «Ксюху» с разложенным прикладом, опустив ее стволом к полу, чтобы не бросалась в глаза. Появление стрелка прозевал – слишком велико было поле обзора, но затем среагировал мгновенно. Вскинув автомат, прицелился в террориста, в последний миг сообразив щелкнуть переводчиком огня на одиночные. Очередь по толпе могла привести к невинным жертвам. А так можно не задеть – террорист выступил вперед и стоял боком к офицеру. Пущенная сверху пуля прошьет его навылет, но ударится в каменную плиту, потеряв силу. Это офицер сообразил мгновенно. Стрелял он метко и попал первым же выстрелом. Когда террорист упал, добавил несколько контрольных в голову – для верности и со злости. Мощные пули калибра 5,45, пробив череп стрелка, вышли в лицевые кости, изуродовав их до неузнаваемости. Террориста так и не опознали. При нем не оказалось документов, а оружие убийства не значилось по учетам. Не помог запрос и в «Чешку Зброевку»[83]. Оттуда сообщили, что пистолет входил в партию, поставленную в СССР. Кому достался этот экземпляр – не в курсе. Отпечатков пальцев террориста в картотеках не нашлось.

Единственным человеком, кто узнал убитого, оказалась супруга Родина. Разглядев по телевизору знакомый костюм и ботинки, показанные крупным планом, метнулась в квартиру, где обнаружила отсутствие этой одежды и обуви в шкафу. Но зато нашла футляр от оружия. Все поняв, в милицию не пошла – это грозило неприятностями. Стала жить как прежде, получая пенсию мужа (у нее имелась доверенность) и продукты в распределителе. Соседям заявила, что супруг уехал к родне. Только через год, когда все забылось, подала заявление об исчезновении мужа. Искали Родина формально – хватало и других забот, и, спустя положенный срок, суд признал генерала умершим. Сик транзит глория мунди…[84]

* * *

Пролежали мы недолго.

– Отпусти! – сказал Ельцин, когда выстрелы стихли. Я разжал руки. Подскочивший Кержаков помог президенту встать. Я поднялся следом.

– Что там? – недовольно спросил Ельцин.

– В вас стрелял террорист, – доложил начальник охраны. – Убит ответным огнем. Если бы не Михаил Иванович…

– А вы у меня нахрена?! – зло рявкнул Ельцин. Кержаков опустил голову.

– Алексей Васильевич держал щит, – вступился я за начальника охраны и поймал его благодарный взгляд.

– Все равно бардак, – буркнул Ельцин. – Кого-нибудь задело?

– Выясняем, – поспешил Кержаков. – Пару журналистов ранило. А еще Руслан Имранович убит.

– Что?! – посмурнел Ельцин. – Точно?

– Точней некуда. Пуля вошла под подбородок.

– Блядь! – выругался Ельцин.

Я едва не повторил следом. Нифига себе изменил историю! Хасбулатов мертв, 1993 год не повторится? Или ошибаюсь?

– Мне нужно показаться людям, – заявил Ельцин.

– Борис Николаевич! – взмолился Кержаков.

– Помолчи! – окрысился президент. – Все просрал, а теперь указываешь?

Нет, все-таки со стержнем мужик. Американского президента охранники сейчас волокли бы в подвал, и тот даже не пикнул бы. А вот этого тронь! Ельцин легко вскочил на стол. Его появление толпа встретила дружным ревом. Президент недовольно помахал рукой, требуя тишины. Шум стал стихать.

– Только что совершено подлое покушение на руководство России, – тяжело выговаривая слова, произнес Ельцин. – К сожалению, есть жертвы. Убит исполняющий обязанности председателя Верховного Совета РСФСР Руслан Имранович Хасбулатов. Несколько человек ранены.

Он сделал паузу. Толпа внизу потрясенно молчала.

– Мы арестовали главных заговорщиков, но это нападение показывает, что у них есть пособники. Ядовитая змея показала зубы. Но мы их выбьем.

Люди внизу закричали и замахали кулаками. Ельцин подождал, пока толпа успокоится.

– У меня все, товарищи. Тяжело говорить. Спасибо за поддержку. До свидания.

Он сошел со стола и направился к выходу. Следом устремились и другие. Я подождал, пока все скроются в дверях, и двинулся следом. Сейчас взять сумку и слинять. Может, удастся улететь? Но не тут-то было. Не успел заскочить в приемную, как меня перехватил охранник и отвел в кабинет к Ельцину. Там же находился Кержаков.

Президент обнаружился за столом. Перед ним стояла пустая рюмка.

– Проходи, садись! – сказал, увидав меня. – Вот выпил, – указал на рюмку, – не берет.

– Стресс! – поспешил я.

– Наверное, – кивнул он. – Алексей говорит: ты мне жизнь спас. Как этого разглядел?

– Отличался от других. Одет иначе: костюм, галстук, портфель. Все радуются, а он хмурый. Решил понаблюдать.

– Учись! – Ельцин посмотрел на Кержакова. – Он увидел, а твои нет. Если бы смотрели, Хасбулатов уцелел.

Начальник охраны опустил голову.

– Дальше! – кивнул мне Ельцин.

– Увидел, как он достает из портфеля пистолет. Все стало ясно. Подхватил вас и спрыгнул, чтоб уйти с линии огня.

– Ловок. Служил?

– Старший лейтенант запаса. А еще майор кубинских Революционных вооруженных сил.

– Там просто так звание не дадут, – кивнул Ельцин. – Это не у нас в Арбатском округе.

– Михаил Иванович – герой Кубы, – подключился Кержаков. – Звезду из рук Фиделя получил.

– Получит и от нас! – хлопнул по столу рукой Ельцин. – Я не я, если не выбью у Горбачева[85]. Заслужил. Лучше скажи, что с этим террористом? Кто таков?

– Документов на трупе не нашли, – поспешил Кержаков. – Опознать трудно – лицо изуродовано. Единственная зацепка – пистолет-пулемет «скорпион». Очень редкое оружие, производят в Чехии. Закупалось СССР для спецназа МВД и КГБ.

– МВД вряд ли, – покачал головой Ельцин. – А вот КГБ наверняка. Разогнать эту контору!

Он стукнул по столу кулаком. Пустая рюмка упала и покатилась по столешнице.

– Разгонять не нужно, – поспешил я. – Реформировать. Поставить во главе умного человека, наделив полномочиями.

– Кого?

Он сердито уставился на меня. Я сделал вид, что задумался. Легко советовать, зная ответ.

– Примакова, например.

– Евгения Максимовича? – удивился Ельцин и пожевал губами. – Хм, почему бы нет? Человек он умный, путч не поддержал, летал с Руцким в Форос. Этот сможет. Поговорю с Горбачевым. Что еще посоветуешь, умник?

– Не доверяйте американцам.

– Что? – изумился он. – Почему?

– Знаю, что вам понравилось в США. Магазины забиты едой и одеждой. Американцы живут сыто и богато. Только это за счет грабежа других стран. Они будут улыбаться, обещать помощь и поддержку, но это на словах. На деле – не дождемся! Им не нужна сильная Россия – лишь ее ресурсы, природные и человеческие. Нет ни одной страны мира, которой американцы реально помогли, а вот ограбили многих. В Латинской Америке их ненавидят. Захапали природные ресурсы и качают нефть, металлы и другие ископаемые. При попытке помешать устраивают перевороты, приводя к власти удобные им правительства. Тоже будет и в России, если дать им волю.

– Говоришь, как пропагандист на советском телевидении! – покачал головой Ельцин.

– А они не врали, – возразил я. – Но показывали лишь одну сторону медали. На Западе изобилие, но и мы можем жить не хуже. Проблема в экономике и идеологии. Первая не эффективна и нуждается в реформировании. Коммунизм в нынешнем его понимании устарел и не может служить целью общества. Но ввести сходу капитализм, как будут советовать американцы, нельзя. Случится катастрофа, а конкретно – безработица, голод и нищета огромной части населения. Вводить новый строй нужно постепенно, сохраняя лучшее от СССР.

– Стратег! – хмыкнул Ельцин. – Не хотите работать у меня, Михаил Иванович? Мне нужные умные и молодые. Должность подберем.

– Спасибо, но ответ «нет».

– Почему?

– Молодых и умных хватает, а целитель в СССР один. Меня ждут дети, которым помогу только я. Извините за нескромность, но это так.

– Жаль, – сказал он, – но настаивать не стану. Благодарю!

Он протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.

– Есть просьбы, пожелания?

– Хотел бы улететь в Минск. Если можно, сегодня.

– Займись! – посмотрел президент на Кержакова.

…Во Внуково меня доставили на «чайке». Мы въехали на летное поле и подкатили к Ан-24 с работающими двигателями.

– Поспешите! – сказал провожавший меня Кержаков. – Из-за вас рейс задержали.

– А билет?

Он лишь отмахнулся. Я пожал ему руку и поднялся по трапу. Бортпроводница немедленно закрыла за мной дверь и указала на место в первом ряду. Не знаю, что подумали пассажиры, но меня они встретили любопытными взглядами. Что за хмырь в джинсе, из-за которого задержали вылет? На важную птицу не похож. Я принял независимый вид и плюхнулся на сиденье. Самолет стал выруливать на взлетную полосу.

Летели два часа. «Ан» это не «Ту», медленный, зато прибыли в Минск-1. Этот аэропорт в черте города, если кто не знает. В 21 веке его снесут и застроят площадку домами, но пока порт принимает и выпускает самолеты. Пользоваться удобно – прибываешь прямо в город. К своему дому я добрался на троллейбусе. Вот и знакомый подъезд. Странное чувство. Вроде недавно уезжал, а входишь, как в чужой. Никто не встретился мне на лестнице – ну, так время рабочее. На часах еще восемнадцати нет. Я открыл дверь ключами и переступил порог. В квартире стоял нежилой дух – спертый, неприятный. Я прошел к окну в зале и открыл створку – пусть проветрится. Пахнуло свежестью – в Минске недавно прошел дождь. Не успел решить, что делать дальше, как требовательно и протяжно зазвонил телефон. Межгород. Неужели из Москвы? Я подошел к аппарату и снял трубку.

– Алло?

– Миша?

Надо же, Вика.

– Я, любимая.

– Давно дома?

– Только порог переступил.

– Почему «только»?

– В Москве задержался – дела были.

– Знаю я про твои дела, – зловеще произнесла жена. – По телевизору видела – целый день в новостях показывали. Ты мне что обещал, Миша? Какие клятвы давал? Что более никогда и ни за что. А сам? Зачем ты в Белый дом полез? Да еще автомат взял?

– Это я шутил. Автомат не мой, одолжил для съемки. Журналисты попросили.

– Пошутил, значит? А вот здесь приняли всерьез. Ко мне Серков приезжал. Очень недовольный: гражданин Аргентины влез в дела другого государства. Как это отразится на отношениях с СССР? Говорил, что будут неприятности. А кубинцы радовались. Услыхали твое «венсеремос» и «патриа о муэрте», до потолка прыгали. Кричали: «Вива, команданте Мигель! Вива!» Это они тебя подбили?

– Нет, любимая. Сам.

– Зачем?

– Так было нужно.

– Под пули лезть? Час назад показали в новостях покушение на Ельцина. Ты с ним рядом стоял. Я, как увидала, к телефону бросилась. Хорошо, соединили быстро, а ты дома оказался. От сердца отлегло. Сам хоть не пострадал?

– За парапетом спрятался.

– Хоть на это ума хватило. Значит так, Мурашко. Я беру Петю и лечу в Минск. А не то еще куда-нибудь влезешь.

– Одна, с ребенком?

– Почему одна? Кубинцы привезут. Они согласны. Куплю им билеты. Для кубинцев въезд в СССР свободный.

– Все, что ли, прилетят?

– Кроме Исабель. Она отправится в Гавану. Нечего ей перед тобой задом вертеть. Думаешь, не видела? У тебя жена есть. Красивая, между прочим.

– Это точно! – подтвердил я.

– Вот и решили. Возвращаться тебе нельзя – я говорила о Серкове. Могут задержать. Так что жди. Разберусь с банком, рассчитаю прислугу – и в дорогу. О дне вылета сообщу. Встретишь нас в Москве.

– Выдай людям выходное пособие. Денег не жалей – заработаем. Извинись за меня, – попросил я.

– Сама бы не сообразила! – фыркнула она. – Не держи меня за дуру, Мурашко.

– Ты у меня самая умная! – заверил я. – А еще красивая и любимая.

– То-то! – хмыкнула она. – Кстати, о кубинцах. Они не просто так летят. Просят оставить их охранниками.

– Я не смогу им платить долларами. В СССР их негде взять.

– Они согласны на рубли. У себя они получали крохи. Ты хоть знаешь, что сделал их богатыми? Мне Луис сказал. Квартиру в Гаване можно купить за тысячу долларов, а за две – так совсем приличную. У них теперь есть жилье в столице. Рекомендую взять их на работу. Люди честные и порядочные. Преданы тебе.

А ведь правда! У кубинцев в Минске нет друзей и знакомых. Подкатиться к ним трудно. А вот бывшим кагэбэшникам, которых мне сосватает Хилькевич, доверять сложно. Много их в прошлой жизни перешли в услужение олигархам. И с бандитами работали. Кубинцы не предадут. Снять им квартиру не проблема, выбить вид на жительство – аналогично. Целителю не откажут. И насчет оружия решим вопрос.

– Ты у меня мудрая женщина, Викуся.

– Только разглядел? – засмеялась она. – Еще не то увидишь. Ладно, Миша, завершаем разговор. Не забудь навестить родителей, отвезти им фотографии.

– Непременно! – заверил я. – Поцелуй за меня дона Педро.

– Прямо счас и сделаю. Он проснулся и кряхтит. Есть хочет. Прожорливый такой! Целую.

В наушнике запиликали короткие гудки. Я положил трубку на аппарат, но тут же снял снова. Звонят.

– Алло?

– Михаил Иванович? Уже дома?

Я узнал голос Хилькевича.

– Только что вошел, Николай Сергеевич.

– Жаль мне поздно сообщили, – сказал он. – Хотел встретить в аэропорту. Никуда не собираетесь?

– Разве только в магазин. Холодильник пуст, а есть хочется.

– Не ходите никуда! – поспешил он. – В магазинах ничего не купите. Привезем. Будем через полчаса.

Он положил трубку. Я встал и отправился в ванную. Нужно принять душ и сменить одежду. Стащить с себя пропотевшую джинсу. Я дома, наконец.

Глава 16

«Ауди» бодро глотала километры. В 21 веке между Минском и Могилевом построят магистраль с разрешенной скоростью 120 км/час. Но пока – обычная двухрядка со стандартными 90. Кое-где в заплатках, но без ям и выбоин. Смотрят за дорогой. Ну, а мне гнать не нужно. До Прилеповки, где живет тетя Оля, чуть более сотни километров.

Вчерашний вечер прошел бурно. Для начала приехали Хилькевич с бухгалтером Тамарой и ее дочкой. Маша похвалилась поступлением в театрально-художественный институт. Будет режиссером – все, как я советовал. Не успели организовать стол, как прибыли тесть и теща и тоже не с пустыми руками. Сестра Вики не приехала – отдыхает в Крыму. Из намеков тещи понял: не одна, и в ближайшем времени нужно ждать свадьбы. Едва сели, подняли рюмки – звонок в дверь. Открываю: Терещенко и Воронов с пакетами в руках. В них коньяк, сыр, копченая колбаса. Кто уведомил о моем приезде – без понятия…

Так что пили, ели, делились впечатлениями. С интересом выслушали мой рассказ о жизни в Аргентине, посмотрели фотографии. Женщины посюсюкали над снимком дона Педро, поспорили, на кого похож. Поведали местные новости. Руководство БССР поддержало ГКЧП, ну, и огребло. С провалом путча ушел в отставку председатель Верховного Совета Дементей. На внеочередной сессии парламента принят закон о государственном суверенитете Белоруссии – все, как в прошлой жизни. Депутаты выбирают нового председателя. Целый день спорили, в результате перенесли окончательное голосование. По словам Терещенко, наибольшие шансы… у Лукашенко.

– Он же молодой совсем! – охренел я от такой новости.

– Зато показал себя, – объяснил Терещенко. – Накануне путча выступил с докладом по результатам деятельности возглавляемой им комиссии. Поработала она хорошо. Уж, казалось, чего не знаем о войне? Но они подняли архивы, а там… Многочисленные нерасследованные случаи геноцида населения республики, неточный подсчет жертв. Оказалось, что в войну погиб не каждый четвертый житель Белоруссии, как считалось, а каждый третий. В СССР это почему-то замалчивалось. Еще рассказал, как и кто из местных в войну работал на фашистов. Назвал фамилии, имена. Среди них были те, кого наши свядомые из БНФ поднимали на щит. Дескать, ничего плохого не делали, заботились о национальном возрождении, стишки на мове писали. Лукашенко просто зачитал, кто из этих упырей и сколько получил имущества расстрелянных евреев. Мебель, утварь, перины и подушки… Гниды! – Терещенко потемнел лицом. – Тут уж всех проняло. В заключение сказал, что прокуратуре республики необходимо возбудить уголовное дело по фактам геноцида в Белоруссии[86], потребовать от иностранных государств выдать виновных в нем лиц, поскольку эти преступления не имеют срока давности, а Германии предъявить счет за нанесенный ею республике ущерб. СССР в пятидесятые отказался от репараций, но Белоруссия этого не делала. Не знаю, кто ему это подсказал, но депутатам понравилось.

Еще бы!

– Шушкевич в председатели не пробьется? – на всякий случай уточнил я.

– Нет, – покрутил головой Терещенко. – Он себя дружбой с БНФ скомпрометировал. Лукашенко выберут. Компромиссная фигура, хотя временная.

Ну, это вы сильно заблуждаетесь. Александр Григорьевич свой шанс не упустит. От новостей политических перешли к хозяйственным. Кооператив, естественно, деятельности не вел, но денег на его счету пока хватало. Хилькевич ушел из КГБ и разработал план деятельности службы безопасности. Я обещал его рассмотреть. Посидели душевно. Первыми ушли тесть с тещей, следом – Тамара с Машей. Остальных я попросил задержаться.

– Есть тема, – сказал, когда остались вчетвером. – Мне с кубинскими учеными удалось создать лекарство от рака. В Гаване уже развернули производство. Предлагаю сделать это и в Минске.

– Насколько эффективно лекарство? – подобрался Воронов.

– Дети и подростки исцеляются все. Данных насчет взрослых нет – им его пока не дают. Полагаю, будет то же, только излечение займет больше времени. Принцип одинаков: активированный настой заставляет клетки опухоли перерождаться в здоровые. Точно так работал и я.

– Это же прорыв! – воскликнул Воронов. – Новое направление в медицине!

– Разумеется, – не стал скромничать я. – Только у кубинцев есть условия – технология хранится в секрете, лекарство никому не продавать, а использовать на месте под надзором, дабы исключить факты хищения.

– Мы же захлебнемся! – покачал головой Воронов. – Сюда хлынет весь Союз!

– На то вы и министр, чтобы организовать процесс, – пожал я плечами. – Иначе не получится. У кубинцев требования жесткие – информация не должна выйти за пределы круга посвященных.

– Почему?

– Потому что это деньги. Та самая валюта, которой остро не хватает Кубе, да и нам тоже. Вы хотите обеспечить больницы одноразовыми шприцами и системами переливания? Закупить новейшее медицинское оборудование? Лучшие лекарства? Только где взять на это средства? В бюджете их нет. А так сами привезут, да еще попросят, чтобы взяли.

– Вы жестокий человек, Михаил Иванович! – вздохнул министр.

– На Западе научился, – усмехнулся я. – Там, если у тебя нет страховки или денег, ложись и помирай. Лечить не станут. Своих будем исцелять бесплатно, иностранцев – за деньги. Как и они наших, к слову.

– Без кубинцев не получится? – спросил Воронов.

– Исключено. В лекарстве имеется растительный компонент, который нужно закупать в Южной Америке. В скором времени кубинцы приберут его к рукам. Перекроют нам источник на раз два. Но зачем с ними ссориться? Технологию и необходимую помощь они предоставят бесплатно. Предлагаю вам слетать в Гавану. Взять группу специалистов, пообщаться с коллегами. Предварительно созвонитесь, контакты я дам. Расходы по поездке оплачу. Вот! – я выложил на стол стопку долларов. – Будет мало, жена еще подвезет.

– Владимир Сергеевич! – поспешил Терещенко. – Михаил Иванович дело говорит. Представляете перспективы? Мы откроем новые клиники, научно-практический центр. Белорусская наука прогремит по всему миру!

– Не сломаться бы только под таким грузом, – пробурчал Воронов. – Ладно, пробуем. Где ваши контакты, Михаил Иванович?

На том и поладили. Последним ушел Хилькевич. Мы с ним немного поговорили наедине. Николай Сергеевич перспективы оценил. Возглавить службу безопасности научно-производственного комплекса – это вам не в каком-то кооперативе охрану налаживать.

– В правительстве могут не утвердить, – высказал он опасение. – На такую должность желающие найдутся.

– Решать будем мы, – успокоил я. – Если быть точным – кубинцы, с нашей подачи, естественно. Захотят в правительстве иметь устойчивый источник валюты, согласятся. Нет – найдем другую локацию. Примут где угодно, в той же России, например. Попрошу Ельцина помочь. Он мне обязан.

– Говорят, вы спасли ему жизнь?

– Было дело, – подтвердил я. – Вы откуда знаете?

– БиБиСи передало. Там их журналист был.

Точно! Много их на крыше толкалось.

– При такой поддержке вам и здесь не возразят, – заключил Хилькевич. – Никому не хочется ссориться с Россией. Только вам придется возглавить комплекс, постороннего подпускать опасно. А ну если наберет блатных и развалит дело? Или станет брать с больных взятки? Ту же технологию Западу продаст.

Прав Хилькевич, ох, как прав! Кумовство среди руководящих кадров Беларуси не исчезнет даже в 21 веке. Как Батька с этим не боролся, вытравить не удалось. Местечковое сознание – порадеть родному человечку, заодно окружить себя преданными людьми. Которые дубы дубами, но за начальника горой. Будь я президентом, то на должности назначал бы исключительно сирот, да еще на сиротах женатых. Шутка. Грустная, увы.

– Не хотел бы, Николай Сергеевич, – вздохнул я. – Меня дети ждут. Кто их исцелит?

– Не обязательно тащить все на себе, – успокоил Хилькевич. – На это заместители есть. Мы их обязательно проверим, а потом и присмотрим. Но вожжи должны держать вы.

На том и завершили разговор. И вот теперь «Ауди» мчит меня в деревню. Ту самую, где год с лишним назад пенсионер Мурашко переместился в собственное тело, только тридцатью годами моложе. Где живет тетя Оля, вырастившая меня с малых лет, и которую я не видал уже давно. В последний раз приезжали к ней с Викой осенью прошлого года. Я писал ей из Аргентины, слал фотографии, но получила ли, не знаю. Телефона у нее нет, как, впрочем, ни у никого в Прилеповке. Тянуть сюда проводную связь дорого, деревня признана неперспективной. Молодежи почти не осталось, живут большей частью старики, да и те переселяются на кладбище. Там уже покоятся мои дед с бабушкой. Навестить тетю нужно обязательно, а еще меня сюда тянуло. Неизвестно почему и для чего, но приехать нужно.

С Могилевского шоссе я свернул за Березино. Асфальт кончился, началась гравейка, и я сбросил скорость. Поднимая за собой пыль, подкатил к Прилеповке и остановился у родного дома. Заглушил мотор и вышел.

– Миша, Мишенька! – из калитки выскочила тетя Оля. Одета в старенький халат, на ногах – тапки. Обняла меня и расцеловала. – Я, как знала, что приедешь, – сказала, отступив. – Ночью тебя снила, да и кот все утро умывался. Идем в дом.

И мы пошли. Меня угостили тушеной в печи картошкой и яичницей на сале – любимыми блюдами детства. Запить дали простокваши, но не той, что продается в магазине, а домашней, из молока собственной коровки. Его ставят в банке, и через день-два оно разделяется на плотное содержимое и сыворотку. Остается размешать ложкой и разлить по кружкам. Вкус просто обалденный. А домашнее масло, сбитое в деревянной «ступке»? Желтенькое, чуть рыхловатое, с сывороточной слезой. А домашняя сметана? У нее запах летнего луга и вкус сливок…

Пообедав, я надел тренировочный костюм, и стал помогать тетке по хозяйству. Переколол напиленные чурки и снес поленья в дровяник. Тетке на зиму дров нужно много. Из лесхоза привезут и распилят, но колоть – сам. Поправил покосившийся забор, заменив пару столбов – тетя их заранее приготовила. Так что к ужину шел с чувством исполненного долга. Подтянулся дружок Вовка. Он заметил машину во дворе и заглянул на огонек. В смысле поздороваться, ну, и выпить. Посидели, поболтали, посмотрели фотографии. Я в подробности не вдавался – деревенским они без интереса. Все эти путчи с ельциными им до фонаря. Главное, чтоб картошка с огурцами и капустой уродились, чтоб неслись куры, а кабанчик в сарайчике набирал вес.

Когда Вовка ушел, я достал из кармана пачку денег и положил на стол.

– Возьми, тетя Оля. Купи себе чего-нибудь. У меня много.

– Зачем столько? – замахала она руками. – У меня же все свое. Телевизор с морозильником купил – и ладно. Тебе деньги нужнее. В городе ж за все платить надо.

– Нам хватит. У меня в банке за границей миллион лежит, да и здесь столько же.

– Добре, – кивнула она и прибрала деньги. – Спать пора. Вставать рано.

– Я с утра по грибы схожу. Давно в лесу не был.

– Сходи, – согласилась тетя. – Дожди прошли, должны вырасти. Молодые в печке отварю, старые посушим. Зимой в суп кинешь, такой укусный!

На том и порешили. С рассветом я встал, позавтракал, надел старые штаны и сапоги. В местных лесах много змей. Захватил с собой кошелку и двинулся по грибы. Только в лес не пошел. Миновав деревню, свернул с дороги и направился к пустоши, где в июне прошлого года ощутил себя в молодом теле. Отыскал знакомую проплешину, поставил кошелку на песок и присел рядом. Для чего сюда забрел? Не могу сказать – что-то поманило. Я сидел, бесцельно глядя вдаль. Мысли тяжело и лениво ворочались в голове. Для чего я вернулся в этот мир? Кто и зачем меня сюда отправил? Я тут многого добился, если вспомнить прошлую жизнь. Только стоило ли оно того?

– Сидишь? – раздался сбоку голос.

Я повернул голову. Рядом стоял невысокий и худощавый старик. Одет просто, по-деревенски. Темные штаны, заправленные в сапоги, такой же старенький пиджак, под ним – серая рубашка с застегнутым воротом. На голове – кепка, в руках – кошелка.

– Сижу, – ответил я.

– Ну, и я с тобой, – сказал он и присел рядом. Достал из кармана оторванный от газеты листок, насыпал в него самосада из кисета и свернул самокрутку. Чиркнув спичкой, закурил. Над поляной поплыл ароматный запах сгоревшего табака. Хороший у деда самосад!

– У меня все хорошее, – сообщил старичок. – Хочешь, грибы покажу? Полную корзину набрал.

– Покажите, – кивнул я.

Он взял корзину и поставил передо мной. В ней лежали мухоморы – ядреные, крепкие. На багрово-красных шляпках ярко выделялись неровные белые точки.

– Забирай! – предложил старичок. – Я себе еще соберу.

– Это мухоморы, – сказал я. – Их есть нельзя.

– Кому как, – не согласился старичок. – Другому так за милую душу. Тебе, скажем.

Я оторопело уставился на него. Старичок в ответ усмехнулся. Странный дед. Лицо загорелое, все в морщинах, как печеное яблоко. Но глаза яркие, молодые. У стариков они тусклые.

– Что, Миша-Михаил, – пыхнув дымом, продолжил старичок. – Погулял, покуролесил? Скольких ты людей убил? Тебя сюда для того вернули?

– Зато деток сколько спас! – поспешил я, осознав, кто передо мной. – Лекарство от рака изобрел.

– Ну, и что? – не смутился собеседник. – Ты когда-нибудь думал, почему болеют люди? Отчего в мир приходит мор? Скажем, вот чума или «испанка»? Или там, откуда ты пришел, короновирус? Вы там славно справились: закрыли города и страны. Как в чуму, – он снова усмехнулся. – Сильно помогло?

– Ну, так что, сидеть сложа руки? – не согласился я. – Это против заповедей.

– Заповеди он вспомнил, – хмыкнул старикан. – Что же сам не соблюдал? Сказано: «не убий!» Не тебе карать и миловать. Ладно, победишь ты рак. Думаешь, тем все и кончится – люди перестанут болеть?

– Я хотя бы попытался, – возразил я. – Не могу смотреть, как умирают дети. Они ни в чем не виноваты.

– Это как сказать, – не согласился он. – Люди не в состоянии прозреть будущее. Из милой девочки может вырасти наркоманка и блудница, из мальчика – убийца и вор. Или того хуже – безумный правитель, развязавший всеобщую войну. Сколько бед и горя они принесут в мир!

– Так на них нет меток, – покрутил я головой. – Этот будущий убийца, а вот тот святой. Да и будь они, лечил бы все равно. Даже если отправите меня обратно.

– Это можно, – согласился собеседник. – Ты ведь там еще лежишь. Ну, очнешься, доползешь к телефону, вызовешь скорую. Тебя вылечат, протянешь несколько лет. Будешь жить в доме престарелых, вести разговоры со старушками, потихоньку пить в своей комнате, пока не преставишься окончательно. Тебя отпоют и отвезут на кладбище. Там, как раз новое открыли, на прежних покойники не помещаются. Похоронят, могилка зарастет бурьяном. И никто не придет, не помолится за усопшего. Тебя все забудут, ибо жизнь свою ты провел впусте. Ну, так как, возвращать?

– Нет! – сказал я.

– Тогда думай! – сказал он и поднялся. – Тебе дали разум и свободную волю. Вернули в прошлую жизнь, наделили даром. Соответствуй! Кому много дано, с того много спросится.

– И что делать?

– Как вы надоели! – буркнул собеседник и исчез.

Я растерянно покрутил головой. Возле меня не было никого и ничего – ни старичка, ни его кошелки с мухоморами. Не пахло сгоревшим самосадом, даже вмятины на песке, где сидел странный гость, не осталось. Видение? Вроде не пил вчера много… Я подумал и встал. Подхватил кошелку и пошел к лесу. Нужно все же набрать грибов…

Эпилог

Гейтс[87] открыл дверь Овального кабинета, подошел к письменному столу и пожал руку Бушу.

– Садись, Роберт! – президент указал на стул. – С чем пожаловал?

– Здесь полный доклад по Кубе, – Гейтс положил на стол папку.

– Посмотрю позже, – кивнул Буш. – А пока коротко на словах.

– Осенью прошлого года агенты на острове сообщили, что кубинцы создали лекарство от рака. Поначалу мы не придали этому значения – сенсации такого рода периодически появляются в печати. На проверку оказываются пустышками. Или кто-то из ученых прославиться решил, или вовсе выдумка. Предположить, что у нищей Кубы получилось то, что оказалось не под силу крупнейшим фармацевтическим компаниям, трудно. Информация, однако, продолжала поступать и заставила задуматься. Мы организовали дополнительную проверку. Она подтвердила сообщения агентов. Лекарство у кубинцев есть, причем, чрезвычайно эффективное. У детей исцеление стопроцентное. В отношении взрослых сведения не полные, но они позволяют сделать вывод, что эффект значителен. Информация стала достоянием общественности. А это фактор, который оказывает влияние на политику.

– Конечно, – кивнул Буш. – Жить хотят все, в том числе сенаторы и конгрессмены. Даже президент, – улыбнулся он. – Что предприняли?

– Через постоянного представителя Кубы в ООН передали предложение продать технологию производства препарата. Наши фармацевтические компании готовы были заплатить большие деньги. Предложили миллиард долларов, затем подняли эту сумму вдвое. Чтобы не нарушать закон о санкциях, сделку предлагалось провести через подставную фирму. Кубинцы отказались наотрез. Заявили, что продавать не собираются. Ни технологию, ни готовые формы, ни патент на производство. Они, к слову, не подавали заявку и не собираются препарат как-то легализовать, хотя это ограничивает его применение.

– А чего они хотят?

– Отмены санкций.

– Наглецы! – проворчал Буш.

– Вот и мы так подумали, мистер президент. Решили, что добудем рецепт сами. Тем более, что патента нет. К сожалению, не получилось. Предприятие по производству лекарства охраняется, как военный объект. Попытка устроить туда наших агентов провалились – отбор как в секретную службу. Не удалось добыть и готовые формы. Препарат доставляют в клиники в сопровождении охраны, выдают больным под ее присмотром. Это сообщили кубинские медики, которых удалось подкупить. В ответ на просьбы добыть образец развели руками. Но мы выяснили, что представляет собой лекарство. Это настой мате.

– Чего?

– Напиток из высушенных и измельченных листьев падуба парагвайского. Его пили еще индейцы. Мы проверили информацию – подтвердилась. В Южном полушарии кубинцы скупили мате на корню. С производителями заключили контракты на несколько лет вперед. Всячески поощряют расширение производства, даже предоставляют для этого кредиты.

– Значит, проблема решена?

– Нет, сэр. Вопрос не в том, что мате не купить. Всегда можно предложить больше. Дело в рецептуре. Мате известен фармакологам давно. Они изучали действие настоя и никакого антиракового эффекта не обнаружили. На всякий случай проверили дополнительно – ничего нового. Отсюда вывод – в настое присутствует дополнительный компонент, и вот он-то секретен.

– Что ж, – сказал Буш. – Кубинцы вылечат своих больных раком и на этом успокоятся. Организовать лечение на острове иностранцев они не в состоянии – нужны огромные средства. Денег у них нет, а привлечь инвестиции не получится. Мало желающих давать деньги коммунистам.

– Они решили эту проблему, сэр.

– Как?

– С помощью круизных лайнеров. Их арендуют в Европе, набивают больными, причем, даже есть желающие путешествовать в трюмах, и везут на Кубу. Там суда швартуются в порту или стоят на рейде. На них высаживаются кубинские медики с препаратом. Дают его больным, собирают деньги и отбывают обратно. Процесс лечения занимает несколько дней. Эти круизы настолько популярны, что очередь на них расписана на несколько месяцев вперед. За возможность попасть на круиз без очереди предлагают огромные деньги, но желающих продать билет мало. Вернее, их нет совсем. Как вы верно заметили, мистер президент, жить хотят все. Этот конвейер работает бесперебойно, принося огромный доход Кубе. Наши агенты сообщают: жизнь на острове заметно улучшилась. Отменены продовольственные карточки, в магазинах стало больше товаров. Не удивительно. По подсчетам аналитиков, Куба уже заработала те два миллиарда, что ей предлагали за лекарство. Это по минимальным оценкам. В мире немало богатых людей, желающих получить исцеление вне очереди. Они договариваются с кубинцами и прилетают самолетами. Сколько платят неизвестно. Но есть факт, когда британский миллиардер в обмен за исцеление привел на Кубу сухогрузы с зерном, закрыв тем самым потребность острова в хлебе на несколько месяцев.

– Удивительно! – покачал головой Буш. – Как кубинцам удалось это организовать? Да еще так быстро?

– Помогли израильтяне.

– Они же враждуют с кубинцами!

– Когда речь идет об общих интересах, враги могут стать друзьями. Израиль и раньше не отличался щепетильностью в таких вопросах. Неизвестно, кто и как предложил им эту возможность, но евреи за нее ухватились. Поначалу возили только своих, а потом стали зарабатывать.

– Мы можем этому как-то помешать?

– Теоретически – да, но они найдут возможность обойти запрет. К тому же нас не поймут в мире. На каком основании мы запрещаем лечить людей? Пресса подымет вой. Ладно, в Европе, что нам до нее, но недовольство начинает набирать силу в США. Американским гражданам, чтобы исцелится, приходится лететь в Европу, садиться в лайнеры и на них плыть на Кубу, тем самым нарушая режим санкций. За такое можно привлечь к ответственности[88], но ни один прокурор в США не решится возбудить дело в отношении смертельно больного. Общественность не поймет. Скажу больше, мистер президент. Среди американцев ширится недовольство. В прессе появляются статьи, авторы которых спрашивают: почему американцы вынуждены конкурировать с европейцами в очереди на исцеление, в то время как от Кубы до Флориды всего 90 миль? Что дала США политика санкций? Почему американцы вынуждены умирать из-за амбиций политиков? Не пора ли их сменить? Эти настроения проникли в правящие круги. Волну подхватили демократы с их саксофонистом[89]. Они говорят о неспособности администрации республиканцев справиться с проблемой. Заявляют, что отменят режим санкций, придя к власти. Скоро выборы, и мы их можем проиграть[90].

– Плохо, Ричард! – покрутил головой Буш. – Неужели нет выхода?

– Был шанс, – вздохнул Гейтс. – Производить лекарство стали в СССР, вернее, в одной из бывших союзных республик, ныне независимом государстве Беларусь. Она состоит в союзе с Россией, Украиной и Казахстаном. Соглашение о нем подписано в декабре прошлого года.

– Знаю! – кивнул Буш. – Что с лекарством?

– Производство организовали кубинцы. Почему выбрали Беларусь, неизвестно. Есть основания полагать, что это следствие их сотрудничества с целителем Михаилом Мурашко, – Гейтс произнес фамилию с ударением на последнем слоге.

– Целителем? Вы это серьезно?

– Да, сэр. Мы навели о нем справки. Загадочная фигура. Жил в столице Беларуси. По образованию инженер. Работал на заводе, затем журналистом в редакциях газет. Открыл в себе целительский талант летом прошлого года. С успехом практиковал. В прошлом году сбежал из СССР, якобы, из-за преследований КГБ. Некоторое время жил в Германии и Аргентине. Прославился возможностью исцелять слепоту и детский церебральный паралич. С успехом занимался этим в Буэнос-Айресе. Президент Менем даже наградил его орденом и предоставил аргентинское гражданство. В Буэнос-Айресе Мурашко свел знакомство с кубинцами. Они охраняли дом, где он жил, а целитель лечил их детей. Побывал в Гаване, где встречался с Кастро. Тот наградил его медалью «Герой Кубы». Редкий случай. Аналитики считают, что Мурашко получил награду за помощь в создании лекарства, что похоже на правду. Видимо, у него с Кастро была договоренность о совместном использовании препарата.

– Хм! – сказал Буш. – У нас в Беларуси есть агенты?

– Разумеется, мистер президент. Хотя не так много, как хотелось.

– Им удалось подобраться к тайне?

– Нет, сэр. Препарат производится так же, как на Кубе. То есть в секретных цехах со специально подобранным персоналом. Охраняют его кубинцы, как и Мурашко, к слову. Он и возглавляет производство. Используют препарат аналогично: то есть под контролем. Что, к слову, одобряется пациентами. Они видят в том отсутствие возможности украсть лекарство с целью продажи. Ведь они получают его бесплатно.

– Даже так?

– Именно, сэр. Граждан вновь созданного Союза в Минске лечат бесплатно. Министерства здравоохранения республик перечисляют за это деньги Беларуси, но, как выяснили, это небольшие суммы. Никакого сравнения с теми, что требуют с иностранцев.

– Их там тоже лечат?

– Да, сэр. Главным образом граждан из Европейского Сообщества. И еще Израиля.

– Эти тоже там?

– Им так ближе. Более того, за возможность лечиться в Минске Израиль закупил и безвозмездно поставил в Беларусь оборудование для производства препарата.

– Вам удалось узнать, какое?

– Разумеется, сэр. Имеем полную спецификацию. Обычное оборудование для пищевой промышленности: котлы для варки, промышленные термосы, емкости для хранения. Что укрепило уверенность в наличии в препарате секретного компонента. На какой-то стадии процесса его добавляют в сырье или уже в готовое лекарство. Обладание им благодатно сказалось на белорусской медицине. Она щедро финансируется. Развернуто строительство клинического комплекса неподалеку от столицы, где будут принимать пациентов со всего мира. Строительство ведут как местные, так и иностранные фирмы. Руководство Беларуси предложило всем желающим возвести там клинические корпуса для своих больных и нашло понимание.

– Хм! – сказал Буш. – У нас есть возможность надавить на Беларусь через Россию? У нас ведь есть там друзья. Скажем, президент Ельцин.

– Не получится, сэр. Он бросил пить.

– Вот как? И что?

– Стал неуправляемым. Советы выслушивает, но поступает по-своему. Просьбы игнорирует. Увлеченно строит новую Россию, что, к слову, несет опасность для Америки. Если колосс встанет на ноги…

– Привлеките агентов.

– Мы так и сделали, сэр. В результате потеряли лучшего из них – генерала Калугина.

– Как это произошло?

– По нашей просьбе он отправился в Беларусь, где встретился с целителем. Это случилось в клинике, где Мурашко исцеляет детей. Другой возможности не было – посторонних в производственный комплекс не пускают. Генерал был известен в бывшем СССР, как общественный деятель, борец за свободу и демократию, и решил использовать это обстоятельство. Сказал Мурашко, что, сохраняя секрет лекарства, тот нарушает принципы гуманизма. Так поступать нельзя. Это мировое достояние, и оно должно быть доступно всем.

– Очень правильные слова. Что ответил целитель?

– Вытащил Калугина за шиворот в коридор, где наградил пинком в зад. Грубо обругал его, назвав продажной самкой собаки и агентом ЦРУ. Кричал: «О гуманизме заговорил! Что ж твои хозяева продают нам лекарства втридорога?» Пообещал, что попросит КГБ Калугиным заняться. Свидетелями этой безобразной сцены стали многие, потому известны подробности. Генерала разговор настолько впечатлил, что он отправился в отель, где стал собирать вещи. В дверь номера постучали. Генерал решил, что это КГБ, и принял яд. Позже выяснилось: проститутка. Она собиралась предложить постояльцу скрасить досуг. Так мы потеряли его, сэр.

– Жаль, – вздохнул Буш. – Так что делать, Роберт?

– Разрешить американцам посещать Кубу.

– Это невозможно! – вскричал Буш. – Верней, сложно. Санкции легко ввести, а вот отменить – наоборот[91].

– Не нужно отменять, достаточно приостановить. Скажем, на год. Разрешить посещать Кубу тем, у кого есть заключение врача. Заодно появится повод обвинить Кастро в бесчеловечности. Дескать, не желает продавать лекарство. Но нам дороги жизни граждан США, потому приостанавливаем санкции. Избирателям понравится.

– И число больных раком в стране резко возрастет, – вздохнул Буш. – Кто отправится за исцелением, а кто – и развлекаться. Они будут пить кубинский ром, курить кубинские сигары, сорить долларами, обогащая Кастро. По возвращению заявят, что исцелились от болезни, и никто не уличит их в обратном.

– Пусть так, – не стал спорить Гейтс. – В конце концов, это не несет опасности для США. Чем нам может угрожать Куба? Пусть обогащаются. Обеспеченные люди более восприимчивы к нашей пропаганде, а мы ее усилим.

– Я подумаю, – сказал Буш.

Гейтс встал и, попрощавшись, вышел. Президент проводил его взглядом, затем сдвинул в сторону принесенную директором ЦРУ папку, достал из ящика стола другую и углубился в чтение. Этот доклад он заказал аналитикам весной, когда стало ясно, что политические процессы на постсоветском пространстве приобрели непрогнозируемый характер. Развал СССР и распад Организации Варшавского договора[92] вызвал эйфорию в Белом доме. США одержали победу в холодной войне! Они стали главной страной в мире! На попытку России создать новый союз не обратили внимание. Советологи и кремленологи уверяли, что при той степени дезинтеграции, в которой находятся республики бывшего СССР, это невозможно. В лучшем случае возникнет декоративная структура. Но спустя несколько месяцев Буш почувствовал тревогу. По докладам дипломатов и агентов ЦРУ, на пространстве бывшего СССР происходили странные события. Россия, Белоруссия, Казахстан и Украина заключили договор о союзе, причем, весьма тесном – с единой армией, внешней политикой, валютой и экономическим пространством. Да, всего четыре республики из 15-и, но зато самые развитые и экономически мощные. Десант из политических и экономических советников из США, прибывший в Россию, оставался невостребованным. Нет, их принимали и выслушивали, но к управленческим решениям не подпускали, на что советники жаловались Госдепу. Президент Ельцин заверял США в дружбе, но, похоже, это лишь слова.

Доклад Бушу готовили профессиональные разведчики. Они постарались на славу. Президент его уже читал, и сейчас решил освежить в памяти.

«…На протяжении своей многовековой истории Россия демонстрировала уникальную способность к возрождению, – прочел Буш. – В 13 веке ее территория была завоевана монголо-татарами, и на два века русские княжества попали в вассальную зависимость. Но в 15 веке освободились от нее, более того, со временем покорили завоевателей, включив их земли в состав своей территории. В 1612 году польская армия вошла в Москву, усадив на российский трон ставленника шляхты. Но русские не стали его терпеть и скоро выгнали поляков из своих земель. Тяжелейшие испытания, которые низвели бы другую нацию в прозябание, только способствовали укреплению российского государства. В 18 веке оно стало играть заметную роль в европейской политике, в 19-м упрочило свое положение. Первая Мировая война нанесла по нему сильный удар, Россия потерпела поражение. Революция 1917 года и последовавшая за ней Гражданская война оставили после себя руины. Но через два десятилетия Россия превратилась в индустриальное государство, одержавшее победу над сильнейшей армией мира. Русские талантливы и предприимчивы. Они быстро учатся и нередко превосходят своих учителей во всех сферах человеческой деятельности. Испытания только закаляют их. Им невозможно навязать что-то силой. Обман они распознают быстро, и более не доверяют обманщику…»

Буш положил листки на стол, встал и подошел к окну. Некоторое время смотрел на деревья, растущие у Белого дома. Похоже, что победа в холодной войне оказалась мнимой. Как у монголо-татар и поляков. Россия не смирится с поражением, и тот факт, что она стала сотрудничать с Кубой, подтверждает вывод. А это угроза внешнеполитической доктрине США[93]. Поймет ли это «саксофонист», если победит на выборах? У него одни бабы на уме. Ведь развалит все! Нельзя этого допустить.

Буш вернулся к столу и вызвал помощника. Поручил ему связаться с Государственным секретарем и пригласить его в Белый дом. С Кубой нужно срочно решать, с Россией – аналогично. Но не силой. Если России угрожать, она обязательно ответит. Сделает ракеты с ядерным двигателем или какой иной ужас Пентагона. Гонку вооружений США не потянуть – экономика на спаде. Так что нет войне: горячей и холодной. Пилот Второй мировой войны Джордж Буш не раз смотрел смерти в лицо. Десятки боевых вылетов… В 1944 году его «Эвенджер»[94] сбили над островом Титидзима. Из всего экипажа спастись удалось только Бушу. Несколько часов болтался на надувном плоту в океане, пока не подобрала подводная лодка, наведенная американскими истребителями. С русскими нужно договариваться. Не стремиться к гегемонии, как твердят горячие головы. Ни к чему хорошему это не приведет. Президент Никсон в свое время поступил мудро, проводя политику разрядки с СССР. Ее следует продолжить. В конце концов мир большой, и двум ядерным державам места хватит.

Если бы президенту США кто-нибудь сказал, что нынешний ход его мыслей стал следствием одного незначительного события, происшедшего на территории СССР в июне 1990 года, он бы не поверил. Да и мы с вами тоже. Но судьба – дама капризная и любит пошутить. Порой ей это удается.

Конец книги и цикла

Примечания

1

Это не фантазия автора. В белорусской милиции того периода служил следователь по фамилии Пыткин. Бывает…

2

Подробности этого события в романе «Малахольный экстрасенс».

3

ПГУ – Первое главное управление КГБ СССР.

4

Билеты на поезда в СССР, кроме заграничных, продавали обезличено. На самолет требовался паспорт.

5

Спальный вагон, двухместные купе. В описываемое время купить в них билет простому гражданину было сложно. В СВ путешествовало начальство.

6

В январе 1991 года в СССР прошла так называемая «павловская» денежная реформа. Банкноты достоинством 50 и 100 рублей образца 1961 годы были выведены из обращения, вместо них выпущены новые. Обмен старых на новые был ограничен, но у ГГ есть кооператив, да и о реформе он знал заранее.

7

Не беспокойтесь (англ).

8

Обратно в СССР?

9

В 1991 году доллар стоил 1,66 немецкой марки.

10

Анабазис – в современном смысле длительный поход воинских частей по недружественной территории. ГГ использует этот термин в качестве иронии.

11

ВИЛОР – Владимир Ленин организатор революции. КИМ – Коммунистический интернационал молодежи. Не редкие в то время «революционные» имена.

12

Педер – нехороший человек по-сербски.

13

Осси – популярное в Германии название восточных немцев из бывшей ГДР.

14

Звание соответствует нашему лейтенанту.

15

Спокойной ночи! (нем.)

16

«Бильд» – самая популярная, «желтая» газета Германии.

17

Самая читаемая газета в Германии либерального направления.

18

В реальной истории визит Горбачева в Белоруссию состоялся 26–28 февраля 1991 года.

19

События в Вильнюсе, в том числе и штурм группой «Альфа» телецентра, состоялись 11–13 января 1991 года.

20

КПУ – коммунистическая партия Украины.

21

Реальный факт. Горбачев жаловался на это в ходе своего визита в БССР Председателю Верховного Совета республики Н.И. Дементею.

22

Стать Горбачеву генеральным секретарем помог тогдашний председатель КГБ СССР В.М. Чебриков. Ряд членов Политбюро не сумели попасть судьбоносное заседание. Самолеты, которыми они хотели лететь, оказались «неисправными», погода «нелетной».

23

Александр Михайлович Орлов, он же Лев Лазаревич Никольский, майор госбезопасности, нелегальный резидент СССР в ряде стран Европы в 1933–1938 годах. Сбежал, опасаясь репрессий, вместе с семьей в США, прихватив около 91 тысячи долларов из оперативных средств НКВД (эквивалентно нынешним 1,5 млн. долларов).

24

БНД – Федеральная разведывательная служба Германии. Об истории с Краусом рассказано в первой книге цикла.

25

Евреев, улетавших в Израиль из СССР, перевозила венгерская авиакомпания «Малев». Рейсы следовали с посадкой в Будапеште.

26

«Колдун» – драник, фаршированный мясом.

27

Цитата принадлежит В.И. Ленину.

28

СДПГ – социал-демократическая партия Германии.

29

ХДС – христианско-демократический союз, консервативная партия Германии.

30

Для тех, кто сомневается, предлагаю вспомнить, как американцы перекупали самолетами с защитными масками прямо в аэропортах Китая. Умеют.

31

В 1985 году правительство Аргентины ввело новую валюту – аустраль, отказавшись от песо. Целью стала борьба с инфляцией в стране. Эксперимент кончился неудачно. Из-за быстрого обесценивания новой валюты в 1992 году Аргентина вернулась к песо, проведя очередную деноминацию.

32

Байя – ничего себе! (исп.)

33

Ю.А. Сенкевич, многолетний ведущий передачи «Клуб кинопутешественников», популярной в СССР. Для миллионов советских граждан она была единственной возможностью увидеть, как живут люди за границей.

34

Для примера: по итогам 1990 года в самой богатой стране мира – США насчитывалось всего 66 миллиардеров. Понятно, что все они были наперечет. Так что перспектива и вправду блестящая.

35

Выдумана автором.

36

Мучачо – мальчик (исп.).

37

Целуй меня, целуй меня крепче,

Как если бы ночь эта нашей последней была.

Целуй меня, целуй меня крепче,

Боюсь потерять, потерять я тебя навсегда.

38

Целуй меня, целуй меня крепче,

Как же разлуку теперь нам с тобой превозмочь?

Как же разлуку теперь нам с тобой превозмочь?

39

Грасиас – спасибо (исп.).

40

Кабо – капрал в армии Аргентины.

41

Реальный случай. Британский солдат, застреливший раненого аргентинца, заявил, что сделал это «из гуманных соображений». Никакой ответственности он, естественно, не понес.

42

Тененте – младший офицер в армии Аргентины. Равен нашему лейтенанту.

43

Реальный факт. Англичане захватили на Мальвинских островах забитые амуницией склады, в то время как солдаты, оборонявшие острова, ходили чуть ли не босиком.

44

До свидания по-испански.

45

Реальный факт. Куба поддержала Аргентину в войне за Мальвинские острова.

46

Реальная история. Кубинцы, обучавшиеся в СССР, стали донорами костного мозга для пострадавших от аварии на ЧАЭС.

47

ВУС – военно-учетная специальность.

48

Очень высокая зарплата в то время, тем более, для Латинской Америки. Больше, чем средняя в США.

49

Менем умер в 2021 году в возрасте 90 лет.

50

Реальная история, которая произошла в марте 1998 года. В ходе этой операции Беларусь потеряла все свои немногочисленные резервы – около 200 миллионов долларов и погрузилась в перманентную девальвацию. Стабилизировать рубль удалось только в новом тысячелетии.

51

«Капитан Морган» – популярный сорт ямайского рома. Считается элитным напитком.

52

Масса пистолета-пулемета STEN чуть более трех килограммов. ППШ – 3,6, а со снаряженным барабанным магазином – 5,3.

53

МИ-6, она же SIS, – секретная разведывательная службы МИД Великобритании. Считается одной из самых сильных в мире.

54

Кто там?

55

Средняя зарплата в Аргентине в 2021 году – меньше 800 долларов. Что говорить про 1991 год!

56

Гусанос – черви (исп.). Прозвище кубинских оппозиционеров. Имеет пренебрежительный оттенок.

57

Барбудос – прозвище кубинских повстанцев 1959 года. В переводе с испанского означает «бородачи». По свидетельству иностранного журналиста: «Барбудос не пили, не грабили и вообще вели себя, как святые». Понятно, почему они победили?

58

Слова С. Гребенникова.

59

Спасибо, малышка! (исп.)

60

В октябре 1962 года случился Карибский кризис. Но США не решились на интервенцию, хотя мир стоял на грани мировой войны.

61

Аргентинский орден Освободителя Сан-Мартина предназначен для награждения иностранцев. Его высшая степень полагается только главам государств. Всего степеней шесть, гранд-офицер – третья.

62

Это так. По крайней мере было в то время. Только для крещенных в протестантских храмах требовался дополнительный обряд елеопомазания.

63

Никитин Владимир Владимирович, посол СССР и России в Аргентине в 1990–1993 годах.

64

У Фиделя Кастро было шесть сыновей от двух жен и одна дочь от любовницы.

65

В 1991 году Фиделю Кастро исполнилось 65 лет.

66

Так по статуту награды. Золотая Звезда Героя Кубы вручалась вместе с орденом Плайя-Хирон.

67

40 человек и один город, если верить Википедии.

68

Вторая по значимости награда после Героя Кубы.

69

Израиль, если кто не знает, одним из первых в мире провел полную вакцинацию своих граждан от ковида, исключая тех, кто от нее отказался.

70

По-испански «гель» – gel.

71

Например, в Украине второй вопрос в бюллетене звучал так: «Согласны ли Вы с тем, что Украина должна быть в составе Союза Советских суверенных государств на основе Декларации о государственном суверенитете Украины?». «Да» ответили 80,2 % проголосовавших избирателей, тем самым подтвердив, что прежний СССР они видят не хотят.

72

Не понимаю. Говорите по-испански? (исп.)

73

Генерал-майор Павел Грачев в то время командовал Воздушно-десантными войсками СССР. Вместе с главнокомандующим ВВС маршалом Е.И. Шапошниковым, генералами В.А. Ачаловым, Б.В. Громовым выступил против ГКЧП. По его приказу для защиты Белого дома были направлены части под командованием генерала А.И. Лебедя.

74

Насчет этого приказа сведения противоречие. Тогдашний руководитель «Альфы» Карпухин его наличие впоследствии категорически отрицал, руководитель охраны Ельцина Коржаков утверждает обратное. Ряд приведенных последним фактов убеждает, что прав Коржаков, а не Карпухин.

75

«Ксюха» – автомат АКС-74У. 60 таких плюс 100 пистолетов получил Верховный Совет РСФСР накануне путча. Их раздали добровольным защитникам.

76

Сергей Медведев, единственный советский тележурналист, снявший репортаж о событиях возле Белого дома. Был за это уволен, но вскоре восстановлен. В 1995–1996 годах работал пресс-секретарем Ельцина.

77

Если быть точным, Медведев снимал свой репортаж после 17 часов. Но это АИ.

78

В дни похорон генеральных секретарей КПСС и путча по телевидению по всем каналам транслировали концерты классической музыки и балеты.

79

«Матроская тишина» – неофициальное название следственного изолятора в Москве. Расположен на одноименной улице.

80

Пистолет-пулемет «скорпион» модели 82. Изначально оружие создавалось под патрон 7,65 Браунинга, но имело несколько модификаций, в том числе под патроны пистолета Макарова и Люгера. Комплектовался магазинами на 10 и 20 патронов.

81

ПСМ – пистолет самозарядный малогабаритный, калибра 5,45х18. Был принят на вооружение КГБ и МВД СССР в 1974 году.

82

У «Скорпиона» положение «20» означает автоматическую стрельбу.

83

«Чешка Зброевка» – известная оружейная компания, производящее оружие, и не только. Логотип «CZ».

84

Так проходит земная слава (лат.).

85

Для сведения: РСФСР в ту пору собственных наград не имела. Защитников Белого дома наградили орденами и медалями СССР.

86

В реальности это сделают только в 2021 году.

87

Роберт Майкл Гейтс, директор ЦРУ с 6 ноября 1991 года, профессиональный разведчик-аналитик. В ЦРУ с 1966 года. Был близким соратником президента США Джорджа Буша – старшего.

88

По законам США злостного нарушителя санкций в отношении Кубы могут посадить в тюрьму на срок до 10 лет.

89

Речь о Билле Клинтоне. Он играл на саксофоне.

90

Что и произошло в реальности. В 1992 году Джордж Буш-старший проиграл президентские выборы Биллу Клинтону.

91

Для сведения. В 1974 году Конгрессом США была принята поправка Джексона-Вэника, ограничивающая торговлю с СССР из-за препятствий к эмиграции евреев. Продолжала действовать и после распада СССР. В отношении России отменена в 2012 году, спустя 38 лет. В отношении Белоруссии и ряда других бывших республик СССР действует до сих пор.

92

Организация Варшавского договора – военный союз европейских социалистических стран при ведущей роли СССР, существовавший с 1955 по 1991 год. Закрепил биполярность мира на 36 лет.

93

Сформулирована еще в 1946 году. Звучала так: США принадлежат половина мировых богатств. В то же время ее население составляет 6,3 процента от мирового. Нужно сделать так, чтобы это соотношение сохранялось как можно дольше. Вот так просто и незамысловато.

94

«Эвенджер» – американский палубный торпедоносец-бомбардировщик Второй Мировой войны. Экипаж три человека.

Content

Анатолий Дроздов
Экстрасенс разбушевался

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания