Соболев Александр Львович

Грифоны охраняют лиру

Часть первая. Тихая сапа

В какую бурю ощущений

Теперь он сердцем погружен!

Пушкин

Есть кто-то страшный, он догонит.

Его уносит через сны

Корабль магической луны.

Мандельштам

1

У Никодима была (помимо очевидной) еще одна причина запомнить 24 мая 195* года: в этот день его мать назвала ему имя его отца. Человеческая память умеет компенсировать определенные несовершенства собственного устройства, закладывая в свои хранилища некоторые ключевые моменты целиком, даже не мгновенным фотографическим снимком, а полным слепком, объемной звуковой и пахнущей картиной мгновения. Потом эта минута вспоминалась Никодиму как мизансцена тщательно продуманного спектакля (покрываясь, может быть, некоторой патиной по мере погружения во внутренний депозитарий): одна створка окна была приоткрыта, светлая штора шевелилась, как будто любопытствующий невидимый соглядатай с той стороны стекла приоткрывал ее, чтобы получше рассмотреть комнату; с Большого Козловского доносился обычный уличный шум — проезжали машины, дворник поливал мостовую, чтобы сбить пыль; доставалось воды и вязам, росшим по обе стороны переулка (про один из которых, ничем не выделявшийся в ряду близнецов, отчего-то говорили, что он видел Наполеона); лаяла собака. Кухня, на которой оба они сидели, больше всего напоминала то, как средневековые граверы, сроду не выезжавшие дальше своего Нюрнберга или Аугсбурга, изображали жаркие страны: джунгли — так уж джунгли, а вместо тигра — чудовищно увеличенная домашняя кошка с гипертрофированными зубами и когтями. Окно, балкон и все горизонтальные поверхности были уставлены горшками, в которых росли материнские, раздобревшие в холе тропические питомцы: сансевиерия, вымахавшая чуть не в человеческий рост, с ее зелеными мечевидными (и действительно острыми, как ножи) мясистыми побегами; широколиственные спатифиллумы, временами скупо цветшие белыми цветками, формой повторяющими листья, светло-зеленые хлорофитумы, свешивающие свои побеги, на которых образовывались новые молодые кустики, нелепо пускающие в воздух паклю блеклых корешков в тщетной надежде дотянуться ими до жирной, питательной родной почвы, оставшейся в тысячах километров к югу, — и еще десятки растений, названий которых Никодим не знал или забыл.

Вдоль створок широкого окна выстроены были особые стеллажи, на которых теснились экземпляры, особенно охочие до дневного света: шипастые кактусы, порой вдруг расцветавшие красными или оранжевыми розетками; светло-зеленые (мать говорила про них «цвета влюбленной жабы») литопсы, комковатые шарики невообразимых форм — то напоминающие уродливо преображенные части человеческого тела, то вообще что-то, непонятно как появившееся в природе. Отдельным строем стояли горшки с фиалками, чьи мохнатые листья и прямолинейные цветки скрывали, вопреки ожиданию и рекламе парфюмерных фирм, тяжелый неприятный запах; орхидеи-башмачки, не имевшие запаха вовсе: капризные, медленнорастущие, с пятнистыми листьями, между которых вдруг, очень редко, появлялся, к тайному торжеству садовницы, кончик цветоноса, грозившего через месяц-два вспухнуть чудовищным бутоном, из которого вылезал исполинский цветок с развратной розовой губой, двумя широкими лепестками и полосатым парусом над ним.

Никодим сидел у кухонного стола на старом крутящемся стуле без спинки, явно намекавшем на свое музыкальное прошлое, но вотще: в доме сроду не было ни клавикордов, ни фортепьяно и никто не умел играть. За спиной у него был книжный шкаф, которому тоже, очевидно, нашлось бы что сказать стулу, если бы между ними вдруг завязалась беседа: две полки были заняты сборниками рецептов — от надменного «Я никого не ем» покойной жены художника Репина (Никодим в детстве всегда воображал встречу автора с леопардом-людоедом: «А я-с не откажусь») до классической Молоховец; еще на одной теснились самоучители: «Русский во Франции», «Русский в Италии», «Как правильно играть в вист»; в углу, переплетами выражая чувство собственного достоинства, стояли лечебники — гомеопатический, целебного массажа, тибетский — и классическая фармакопея. На двух же полках, под специальными лампами, распространявшими розовый блеклый свет, поневоле напоминавший о лучах солнца, пробивающихся сквозь утробу к раскрытым в изумлении младенческим глазкам, зрела рассада.

Мать стояла вполоборота к нему у плиты, следя за вскипающим кофе в медной джезве: как у всякого одинокого и праздного человека (она жила на небольшую ренту и не работала в жизни ни дня), любые бытовые занятия обрастали у нее сложными ритуалами, отступление от которых было сродни святотатству. Кофе она покупала в лавочке колониальных товаров у Красных ворот, причем старалась попасть туда в часы, когда сам владелец, мосье Патель, стоял за прилавком: годился только определенный сорт зерен, собранный там-то и обжаренный так-то. Молоть его следовало прямо перед приготовлением, в особенной ручной мельничке; регламентировалось чуть ли не количество оборотов ручки. Далее надо было взять три ложечки с верхом, положить в джезву, добавить туда же гвоздичку, зернышко кардамона, ложечку тростникового сахара (от того же мосье Пателя) и все это, залив водой и водрузив на плиту, медленно подогревать до готовности. Конечно, именно в эту минуту, когда ароматный кофейный шар медленно вспухал в раструбе сосуда, случались маленькие происшествия: соседка заходила за рецептом, звонил телефон, почтальон приносил телеграмму — и готовому напитку, воспользовавшись случаем, удавалось улизнуть, замарав на прощанье белоснежные окрестности конфорки и залив газовое пламя, так что, вернувшись на кухню, мать обнаруживала шумное холостое шипение и острый газовый запах. Приобретая с годами склонность к непродуктивному беспокойству параноидального склада, Никодим, среди прочих кошмаров, представлял себе и этот: наговорившись вдоволь с нежданным визитером, мать возвращается на кухню, держа в руке свою обычную тонкую египетскую пахитоску, — и, открыв дверь, исчезает в огненном облаке.

Воспитанный ею с излишнею, может быть, сухостью и уж точно без всякой сентиментальности, он скорее отгрыз бы себе руку, чем рассказал бы ей об этом повторяющемся кошмаре, — но сейчас, сидя за столом и крутя в пальцах неизвестно откуда приблудившуюся кофейную чашечку от кукольного сервиза, он смотрел на нее с каким-то тянущим беспокойством: невысокого роста, ладно скроенная, со светлыми короткими волосами, она выглядела моложе своих пятидесяти с чем-то лет, но Никодим отстраненно замечал отдаленные приметы надвигающегося дряхления: появившуюся вдруг склонность к легкой эхолалии, заставлявшую ее иногда повторять последнее слово, а то и фразу собеседника; гипертрофированную тщательность мелких движений, маскирующую, как ему показалось, легкий тремор, появляющийся порой в ее тонких пальцах, свободных от колец и перстней, всего того, что она клеймила цыганщиной. «Твой отец, писатель Шарумкин, — сказала она вдруг, прервав затянувшуюся паузу, — всегда говорил, что мой кофе сперва невыносимо ждать, а после невозможно пить». «Ах», — подумал Никодим.

2

Спускаясь пешком вниз по парадной лестнице, где, как было принято в Москве, пахло кошками (хотя никаких животных в доме сроду не водилось), он с легким недоумением припоминал, насколько небольшое место мысли об отсутствующем отце занимали в его жизни. Умом он понимал, что событие, приведшее к его появлению на свет, требовало двоих участников; столь же очевидным было для него, что у многих его знакомых отцы наличествовали хотя бы в прошлом, — а кое-кто и здравствовал, не всегда оказываясь при этом украшением сыновней жизни. Несколько раз в детские годы задав матери соответствующий вопрос и не получив от нее не то что вразумительного, но вообще какого бы то ни было ответа, он как-то внутренне уверился в том, что этой части биографии он сызмальства попросту лишен — как иной рождается без музыкального слуха, а то и чего-нибудь более существенного, например руки или ноги. Со временем, когда отношения полов перестали для него быть секретом, он иногда, в раздражении или просто в приступе игривости ума, пытался вообразить, как держалась его мать рядом с его отцом: вечно спокойная, рассудительная, с насмешливым взглядом зеленоватых глаз, одинаково ровно говорящая хоть с швейцаром, хоть с князем В-ским, председателем садового клуба, — менялась ли она в лице, когда видела его? Целовала ли его сама или сносила его поцелуи? Брала ли за руку? Вообразить все это было решительно невозможно.

Может быть (думал Никодим, сворачивая на Боярский и двигаясь к Садовому кольцу), дело оказалось в изначальном разделении сфер мужского и женского: насколько в Поливановской гимназии, где он провел девять скучных, хоть и беззаботных лет, безраздельно царили мужчины (девочек стали туда принимать — и то со скандалом и препонами — лишь в последний год Никодимова обучения), настолько дома все было устроено, исходя из женского практицизма. Трясясь школьным утром в трамвае со своей Мясницкой части на Пречистенку, он воображал себя переезжающим через границу двух государств не то чтобы враждующих, но соблюдающих вооруженный нейтралитет. В приземистом школьном здании с девятью колоннами (местный фольклор сохранил целый выводок шуток, рифмовавших их число с количеством школьных лет), похожем больше всего на захиревший северный подвид какого-то пышнотелого греческого храма, висели портреты отцов-основателей и прославленных выпускников; среди последних выделялся безумными глазами и застывшей изломанной мимикой покойный Кобылинский, незаконнорожденный сын самого Поливанова, маг и розенкрейцер, сыгравший ключевую роль в обороне Москвы 1918 года и не вынесший напряжения душевных сил. Прах его, по собственной его просьбе, был тогда развеян где-то под Клином, с наспех сколоченного юнкерами кремлевской роты зиккурата, на котором он провел последние решающие дни битвы, но многие поколения учеников клялись, что дух его до сих пор бродит по школьным коридорам.

Здесь все было демонстративно мужским: торчали седые бороды на портретах, топорщились они въяве у профессоров, преподающих латынь, геометрию, греческий, немецкий. Последнему обучал обрусевший швейцарец Жан Карлович — хрупкий, почти фарфоровый на вид, с младенчески розовым челом, просвечивающим через белоснежный пушок. Страдал он нервным тиком, потешно пугался громких звуков и обладал той особенной пластикой, немужской экономной томностью движений, значение которой Никодим осознал уже в позднем отрочестве, — и все равно, даже Жан Карлович был плоть от плоти этого маскулинного царства. Одна раздевалка в спортивном крыле, по одному отхожему месту на этаж, непременное приветствие «доброе утро, господа» и даже полностью мужская прислуга, от поваров до буфетчика Пастилы, — все это не учитывало различия полов и не предполагало его.

Напротив, направляясь в куда лучшем настроении в сторону дома, Никодим чувствовал, как налипшая за день, как ракушки на корпус корабля, мужская чепуха отваливается с его души, не выдерживая столкновения с жизнью за пределами гимназии: выветривается затхлый запах спортивного зала, тускнеют на глазах чернильные пятна, пещрившие руки, сам собой ослабляется галстучек и легчает ранец. Из мира схоластической муштры, где вялые, ветхие учителя презрительно пичкали его с товарищами крошками древней мудрости, он вплывал в домашнее царство логического удобства, где предметы были равны самим себе, прошлого не существовало, а будущее не стоило того, чтобы о нем задумываться.

В этой схеме места для отца предусмотрено не было, но просто отмахнуться от факта его — былого или действительного — существования тоже было нельзя. На школьной молитве, некогда отмененной демократически настроенным гимназическим начальством, но снова ставшей обязательной примерно с середины двадцатых, регулярно повторяемое «отец» или «отче» откликалось в Никодимовой душе чувством какой-то собственной тайны: собственно, иконографическая многоликость Бога как бы провоцировала его на эти слегка кощунственные мысленные упражнения: он представлял Его не тучным стариком, по-кучерски восседающим среди облаков, и не изможденным страдальцем, а кем-то почти партикулярной внешности, средних лет и немного похожим внешне на самого Никодима. Со временем он, сам того не сознавая, поместил образ отца среди домашних божеств — и носил в душе его смутноватый абрис среди прочих покровителей — на манер древнего римлянина со своими пенатами. Позже, прочитав в отрочестве «Таинственный остров», он с мягкой теплотой узнал отца в капитане Немо: волшебном покровителе, приходившем на помощь в минуту смертельной опасности. Тринадцатилетнему Никодиму не терпелось проверить открытие: малярии взять было неоткуда, но кстати подвернулся коклюш: начавшись с обычной перхоты, он быстро перерос в гулкий, лающий мучительный кашель, терзавший щуплую Никодимову грудную клетку, особенно по ночам. В полуночном бреду ему казалось, что в груди у него завелась какая-то птица, бьющая крыльями и рвущаяся прочь, пробивающая себе дорогу. Собственно, он представлял ее очень четко: с грязно-белыми крыльями, розоватым гребешком (тут явно примешивались впечатления от мясных рядов на рынке, где курицы раскладывались, как в наглядном пособии для урока естествознания, так сказать, ab ovo), но с хищным загнутым клювом и грозными грязно-желтыми чешуйчатыми лапами. Вертясь в кровати под плотным одеялом, он воображал поединок, в котором воображаемый отец с иконописным ликом и соответствующим образу оружием, чуть ли не копьем, вступит в единоборство с терзающим его изнутри монстром; горячка нивелировала несообразицу с размерами — либо родитель должен был оказаться миниатюрным, либо пернатый узник собирался быть человеческих габаритов. Особенно обидно было, что сам миг сражения он бестолково проспал, хотя и клялся себе не упустить его, — и проснулся вдруг одним прекрасным утром от беглого прикосновения сухих губ матери к своему, за ночь выздоровевшему, лбу. Была сильная метель, за окном чуть наискось летели крупные снежинки, и на месте не дававшего спать чудовища чувствовалась теплая пустота, а вместе с ней растворяющееся ощущение сбывшегося чуда, слишком собственного, чтобы о нем можно было кому-нибудь рассказать.

Вопреки ожиданию, чувство это растворилось не безвозвратно: Никодим носил его с собой, почти не осязая (как человек не ощущает, например, свою поджелудочную железу, покуда та не заболит): эта мягкая теплота любовного присутствия, некая дополнительная страховка всегда была при нем. Он пытался вообразить ее, но выходили всё какие-то комиксы из воскресного приложения к «Русскому слову»: то представлялось ему, что к поясу его прикреплена невидимая нить, которая поддержит его в случае падения; то виделся какой-то бородатый профиль, с усмешкой за ним наблюдающий, — и воображение глумливо пририсовывало ему бинокль, а то и подзорную трубу. Впервые полетев на самолете (а для поколения наших дедушек это был опыт не чета нынешнему), Никодим всерьез беспокоился, успевает ли его тайный спутник следовать за ним, не холодно ли ему на страшной высоте и не угнетает ли его необходимость лететь в толпе подобных (как видно, он не сомневался, что другие люди ощущают что-то в этом же роде, но по молчаливому уговору не спешат распространяться об этом).

Находил он и живые следы вмешательства в собственную и материнскую жизнь. Собственно, сами источники их скромного пропитания располагались в той же области таинственного: мать происходила из старинного дворянского рода, давно обедневшего; отец ее (а Никодимов дед) после смерти жены и еще до рождения внука постригся в монахи где-то в Костромской губернии. Для тех, кто принял постриг, побыв в миру и даже прижив ребенка, монастырские правила отличались особой строгостью: грехи молодости требовалось замолить. Дед в этом отношении явил полное понимание и сочувствие: с истовостью неофита выполнял он всякое назначенное ему послушание, так что к исходу нескольких лет заслужил у братии полное прощение, но на этом не остановился, а, напротив, брал на себя новые подвиги: ходил во вретище и веригах, оставался зимой босым, а к концу сороковых принял обет молчания и уединился в скиту, где одними ногтями, без помощи каких-либо инструментов, выцарапывал себе гроб из ствола вековой лиственницы, упавшей в ураган лета 194* года. Тогда же мать Никодима в последний раз ездила повидать его: поездом до Костромы, а оттуда чуть ли не дилижансом в сторону Шарьи, где нужно было, в свою очередь, нанимать мужика с телегой. Рассказывала она об этом скупо, напирая на юмористическую сторону дела, благо ночевки на постоялых дворах могли служить бесконечным источником сардонического вдохновения. Чувствовалось, впрочем, что ей было не смешно: добравшись до монастыря, к неудовольствию тамошней братии, непривычной к светским паломникам (она была не религиозна), а уж тем более к родственницам монахов, она не могла даже переночевать там, а вынуждена была искать приюта в ближайшей деревне, в обычной крестьянской избе. Ей, как городской гостье, да еще состоявшей в родстве с весьма почитаемым схимником (вероятно, не без надежды на отблеск родительской благодати), постелили почетное место на печи, в соседстве с иссохшей умирающей старухой; остальные же устроились вповалку на полатях и на полу, вперемешку с мелкой скотиной. Ночь эта, по-северному короткая, запомнилась ей надолго: свирепствовали насекомые, стонала старуха, среди ночи запросившая пить и направлявшая гостью сварливым шепотом на поиски ведра и туеска, мекали новорожденные козлята — и все это заглушал густой рев слетевшихся на свежатину комаров. На следующий день, после почти бессонной ночи, хозяин избы отвез ее в монастырь: братия подготовилась держать круговую оборону, отправив ей навстречу самого, вероятно, дряхлого из монахов — либо разумно предполагая, что никакие мирские соблазны на него не подействуют, либо считая, что, если он сам впутается в дьяволовы силки, им в крайнем случае можно будет и пожертвовать. Был он глуховат, бестолков и во время беседы (несколько односторонней) все время норовил заснуть. Из его не всегда последовательных ответов мать Никодима смогла добиться лишь того, что отец Паисий («это мой отец», — хотелось ей воскликнуть) никого не принимает, в разговоры по обету не вступает, а в монастырскую церковь ходит лишь по большим праздникам; братья же приносят ему раз в день кувшинчик с водой и кусочек хлеба, каковой хлеб пекут сами по старинному рецепту (которым, между прочим, могут и поделиться с благословения отца-хлебопека). Посетительница, во все продолжение выдаваемого рассказа медленно свирепевшая, чему особенно способствовали чесавшиеся от укусов места, пообещала старцу, что если сейчас ее немедленно не отведут к отцу, то она выйдет на середину монастырского двора (где рос огромный куст облепихи), там разденется и будет загорать, лежа на травке. Монашек удалился на совещание. Из-за двери слышались шепоты, стук подошв и, кажется, даже позвякивание цепей. В результате к ней выслан был новый парламентер, значительно более юный и еще менее разговорчивый: поманив ее за собой, он вывел ее за территорию монастыря и повел по тропинке в лес. Она не успела еще испугаться или рассердиться, как провожатый сделал жест, предписывающий молчание: впереди на поляне стояло сооружение, больше всего напоминающее автобусную остановку где-то в глуши либо картинку из «Всемирного путешествователя», изображающую североамериканские трущобы: хлипкий навес, сколоченный из каких-то обломков, больше всего походивших на остатки кораблекрушения, — вот только ближайшее море было в тысяче километров. Спиной к ним стоял невысокий, худой, изящно сложенный мужик с длинными волосами, заплетенными в косу, одетый во что-то вроде платья из мешковины, и что-то делал с деревом, мыча себе под нос; в такт мычанию раздавался легкий мелодичный звон, шедший от вериг, которыми были скованы его руки и ноги. Поглядев на него несколько минут, она развернулась и пошла прочь; монашек еле поспевал за ней.

Уйдя неожиданно из мира, дед Никодима (будущий о. Паисий) не оставил дочери ничего: не любив расспросы, даже сыновние, она обычно отвечала куда как скупо, непременно осведомляясь в ответ особенным материнским голосом, все ли уроки сделаны и не пора ли ложиться спать. Сложив мозаику из разрозненных фрагментов, Никодим выяснил, что жили они либо в Ярославле, либо в одном из его ближайших пригородов, что мать его была единственным ребенком в семье, что незадолго до смерти своей матери она уехала в Петербург учиться на Бестужевских курсах, а отец, прельстившись уговорами одного из бывших однополчан, пустился в какие-то биржевые спекуляции с акциями волжских пароходств и прогорел; в счет долгов отобрали дом, жена его заболела и скоропостижно скончалась — и все это произошло в течение нескольких месяцев.

Здесь в биографии ее оказывалось темное пятно, свет над которым она никак не хотела рассеять: следующий эпизод — спустя несколько лет она переселяется в Москву и оказывается владелицей небольшой квартиры в Мясницкой части, в которой Никодим родился и вырос, а также обладательницей скромного состояния, которым управлял консервативнейший из российских банков, настолько блюдущий собственную древность, что ежегодные отчеты его печатались по старой орфографии, вся переписка велась от руки и чуть ли не гусиными перьями (последнее, впрочем, смахивало на анекдот). Четырежды в год появлялся курьер Никита Иванович Меликенцев, банковский мальчик, бывший таковым, впрочем, только по званию, ибо был он дороден, седобород и страдал зимой от ознобов, весной от аллергии на пыльцу, летом от одышки, а осенью от ревматизма, который по старинке называл рюматизмом. В последнем термине Никодиму слышался, впрочем, предуведомительный намек, поскольку мать всегда проводила его на кухню и наливала ему рюмку настойки, которую он медленно выпивал, держа на коленях форменную фуражку (ветшающую год от года) и шумно жалуясь на погоду (всегда в этот день как назло превосходную). Привозил он чек со скопившимися за квартал дивидендами: крупный плотный лист с орнаментальной рамкой, больше похожий на грамоту за беспорочную службу или акт о капитуляции. Вежливо с ним простившись, мать отправлялась буквально по его следам обратно в банк, где столь же внушительный кассир в мундире принимал у нее этот же чек, осматривал его, глядел на просвет, чтобы сличить водяные знаки, после чего оформлял зачисление денег на счет, важно записывая поступления в одну и другую бухгалтерские книги; небольшая сумма выдавалась здесь же золотом, серебром и ассигнациями на мелкие расходы. Жили Никодим с матерью скромно, так что сумма была невелика.

3

Имелись и более свежие следы отцовского присутствия. Несколько лет назад, примерно в такой же весенний день, Никодим, бывший уже студентом, но еще не переселившийся в отдельную квартиру, шел по одному из переулков в районе Малой Бронной. Громадный трехэтажный дом на углу, принадлежавший братьям Гирш, был ему хорошо известен: исстари здесь селилось московское студенчество, так что этот и соседние дома в просторечии назывались гиршами. По какой-то надобности ему нужен был адрес в районе Молчановки, среди путаных переулочков, тянущихся до Собачьей площадки; он перешел Мерзляковский и, почти подойдя к угловому гиршу, заметил краем глаза наверху какое-то копошение: двое рабочих в подвешенной люльке то ли мыли окна в полукруглой, напоминающей черепаху мансарде, то ли подкрашивали окрестности карниза, обрамлявшего то место, где она врастала в здание. Никодим успел лишь ступить на тротуар, как услышал голос, позвавший его по имени: мужской, но тонкий, почти тенор, с волжским оканьем и акцентом на второй слог. (Так всякий обладатель редкого имени, привыкнув диктовать его по слогам в присутственных местах, поневоле приобретает привычку к погрешностям против произношения.) По некоторой склонности к уединению, не перераставшей, впрочем, в полное угрюмство, знакомых у Никодима было немного, а в этой части города, пожалуй, и вовсе никого, что, конечно, не помешало ему, как почти всякому в такой момент, остановиться и заозираться. Улица была странно безлюдной: только в скверике перед церковью закутанная не по погоде татарка выгуливала крупную лохматую квелую собаку, которая лениво обнюхивала розовые кусты, да уличный мальчишка, пробегавший мимо с бильбоке, виртуозно подбрасываемым на ходу, вдруг остановился и посмотрел на него совсем не детскими глазами и со странным выражением лица. Никодим, пожав плечами, двинулся дальше — и в это время перед ним сперва пролилась струйка розоватой краски, образовав на тротуаре раскидистую лужицу, а следом за ней с нарастающим грохотом повалилась люлька с одним из маляров. Это был худой жилистый мужик с актерским бритым лицом; голова его с гулким звуком стукнулась об асфальт; глаза закатились, и на губах показалась пена. Его напарник, суматошно крича, висел, чудом уцепившись за карниз. Улица вдруг пришла в движение: из парадной бежал швейцар, выкрикая дворника, заголосили какие-то бабы, засвистел городовой; сверху, из слухового окошка, протянулись, как в балладе Жуковского, две огромные руки и втянули везучего напарника вовнутрь. Никодим оглянулся: ни татарки, ни мальчика уже не было, только одна собака сидела у края тротуара и смотрела на него.

Тот случай Никодим безусловно числил по разряду вмешательств свыше, но были и другие — может быть, менее яркие и бесспорные, но тоже толковавшиеся им однозначно в пользу высшего неравнодушия к своей судьбе. Если бы ему сказали, что он суеверен, он бы вспылил: черные коты и число тринадцать не вызывали у него никаких чувств (разве что котов, по врожденному сочувствию к изгойству, хотелось подбодрить). При этом обыденная его жизнь была пропитана мелкой назойливой мистикой: идя по улице, он перешагивал через трещины в асфальте; следуя по кафельной плитке, подгадывал шаг так, чтобы подошва не пришлась на междуплиточный стык; слегка, не привлекая внимания, придерживался пальцами за воображаемый поручень и, главное, все время загадывал: если первым придет автобус такой-то, то сбудется (в положительном смысле) то, что занимало в это время его мысли. В этих бесконечных внутренних пари сколько было места мелкому жульничеству, невинной мухлежке и натяжке! Неудовлетворительный результат мог быть объявлен небывшим из-за (совершенно мнимого) нарушения условий; либо мог он быть сочтен прикидочным, тренировочным, а настоящим, уже решающим должен был оказаться следующий — и так, покуда расклад не делался благоприятным. Загадывал он таким образом, впрочем еще в раннем отрочестве, и на темы, связанные с отцом, — и выходило, как всегда, неоднозначно и многозначительно: вроде бы он действительно существовал и Никодим был ему небезразличен, но вот по поводу их будущей встречи мелкие божества, управляющие движением событий вокруг Никодима, приходили в растерянность: встреча вроде бы оказывалась обещана, но без конкретных деталей. Впрочем, размытость эта не мешала общему чувству мягкой и доброй силы, сопровождающей его, невидимой страховки, туманного пятна за правым плечом, из которого в нужную секунду готова была соткаться крепкая рука, чтобы поддержать его под локоть, или мог прозвучать негромкий шепот, чтобы поправить или остеречь. И теперь эта смутная теплота получила собственное имя.

4

Никодим был далек от литературы: как существует в природе абсолютная музыкальная глухота, когда человек любое гармоническое сочинение, исполняемое лучшим оркестром, воспринимает как набор несостыкованных между собою отдельных (и не слишком приятных) звуков, — так любой художественный текст казался ему просто набором слов, ведущим к смыслу нарочито окольной тропой. В гимназии однажды выступал приглашенный лектор, фамилия которого забылась за ненадобностью: там принято было звать модных ученых, эпизодических властителей дум, чтобы побаловать учеников прикосновением к передовой умственной культуре. Выглядело это обычно куда как скучно, но посещение было обязательным. Лекции читались в большой зале на втором этаже, которая в обычные дни использовалась для общей утренней молитвы: гимназисты выстраивались в каре, от младшего класса к старшему, но самые крупные оказывались в результате рядом с малышами — что, думал Никодим, обоняя запах мастики, которой ежеутренне натирали паркет медового цвета, символизирует дурную бесконечность учения. В широкие окна било солнце, в лучах которого плясали тучи пылинок, пока школьники, благочестиво потупившись или, напротив, подняв очи горе, повторяли слова молитвы в унисон с преподавателями, сбившимися в круг посередине. Напоминало это отчасти какую-то батальную сцену, пленение пришлых пожилых бородачей пассионарным туземным племенем, тем более что двое-трое среди учителей — в рамках осторожной фронды или будучи иноверцами — игнорировали общий молитвенный гул, а, напротив, не без вызова посматривали вокруг; отец Иероним, из бывших военных, маленький, плотный, рыжебородый, ершистый, как будто нарочно старался кадить поближе к таким вероотступникам в тщетной надежде, что ритуальный дым пробудит в них добрые чувства, либо просто мстительно ожидавший, что те расчихаются.

В дни лекций сразу после молитвы начиналась суета: педели, кряхтя и вполголоса жалуясь, тащили ряды складных стульев, расставляя их амфитеатром вокруг пустоты, сразу приобретавшей особенное значение; когда все было готово, сам Бонифацыч, бессменный швейцар, руководитель дворников, повелитель буфетчиков и вообще предводитель всей гимназической обслуги, вытаскивал древнюю кафедру, помнившую еще ерзанье локтей, запинки и отхаркивания отцов-основателей, которые, казалось, с выражением осторожной приязни на черно-белых лицах наблюдают с портретов за тщательным соблюдением ритуала. Кафедра ставилась точно посередине паркетного круга, в перекрестье взглядов будущих зрителей; затем на нее водружался графин розоватого стекла с притертой черной пробкой в виде головы пуделя (оригинальную розовую в былинные времена швырнул в зрительный зал некий легендарный лектор, взбешенный репликами и засветивший прямо в лоб зоилу — и ее так и не нашли), два пустых стеклянных стакана (один запасной) — и все делалось готово к сверхурочным занятиям.

Лектор, вспомнившийся Никодиму, приехал из Петербурга, где некоторое время был локальной знаменитостью, прокламируя новый взгляд на искусство. Назывался этот взгляд мудреным словом, сочетавшим, кажется, латинский и греческий корни, но сам его принцип гимназистам неожиданно понравился. Лысый, как колено, картавый, косноязычный, постоянно посматривающий на часы (чтобы не опоздать к «Великокняжескому экспрессу», догадались в зале), он в энергичных выражениях предлагал за любым произведением искусства, чтобы понять его во всей полноте, прозревать его вещественную суть. Глядя на картину с изображением Сусанны и старцев (которую тут же показывали на стене при помощи волшебного фонаря), предлагалось видеть не томную стыдливость героини и не предприимчивость козлобородых ловеласов, а деконструированные составные части: дерево рамы, нити холста, пигменты красок. Лектор шел дальше: «Дерево (у него получалось «дегево»), — восклицал он! — Что это — дуб? Ясень? Береза (бегеза)?» Каждый из этих вариантов он рассматривал с точки зрения пригодности для рамостроения, переходя затем к чистой дендрологии: какие породы деревьев были более характерны для того места и времени, где создавалась (он говорил «констгуиговалась») картина, как эти деревья растут и размножаются, как их рубят, разделывают, сплавляют по реке По, специальным образом ошкуривают и промаривают олифой.

Далее он переходил к холсту: рассказывал, как выращивают лен, как его теребят, мнут, молотят; увлекшись, изображал крестьянку, как-то сноровисто обращающуюся со снопом; затем показывал, как его прядут, как после ткут, — сыпались термины (сильно смазанные благодаря проблемам с артикуляцией), мелькали живые картины — и действительно статическая живопись меркла и блекла на фоне буйного, пышного, пахучего многолюдного труда, сконцентрировавшегося в этом мерцающем прямоугольнике. Далее он перешел к пигментам, что потребовало еще более головокружительных экскурсов в окружающий мир. Он рассказывал про кошенильного червеца, маленькое бесцветное насекомое, живущее где-то на границе безжизненной пустыни, чья ярко-красная кровь столетиями давала художникам самую яркую и единственно нетускнеющую алую краску; про бухарский камень лазурит, который верблюжьи караваны везли за тысячи километров, чтобы оттенить красную краску голубой, про желтую серу и черный уголь.

Потом, отбросив картину (а точнее, погасив ее изображение), лектор перешел к театру: «К чегту маленьких ‘йебедей», — восклицал он, быстрыми, точными репликами анатомируя балетное представление так, что за воздушным танцем (хорошо знакомым аудитории: гимназистам полагались бесплатные билеты на галерку) проступали годы мучений, диет, тренировок, деформированных суставов — и над воображаемым просцениумом повисал горький запах однополой любви, пота и интриг. Представление это готово было длиться и далее — но посередине антибалетных филиппик из первого ряда, где она сидела рядом с подремывающим Бонифацычем, поднялась ассистентка лектора, явственно (и даже демонстративно) напоминавшая Сусанну с картины, — и поманила его прочь, универсальным жестом продемонстрировав часы, так что тот вынужден был в нескольких комканых фразах резюмировать, попрощаться и сойти со сцены. Лекция запомнилась — и ниспровержением авторитетов (еще не одну неделю преподаватели эстетики и музыки отпускали напрасные и запоздалые шпильки по адресу заезжего гостя), и узкобедрой ассистенткой, и, главное, индульгенцией на художественную глухоту, оптово выписанной ученикам.

Театр, опера, балет и кинематограф были Никодиму в принципе понятны, хотя и не слишком симпатичны: он не отлынивал от школьных полуобязательных походов, хотя при дефиците билетов в дни премьер, бенефисов или визитов в Москву представителей императорской фамилии сам никогда не вызывался в зрители. Повзрослев, ходил иногда с компанией или вдвоем с барышней, но за репертуаром не следил и новинками не интересовался. Музыка, напротив, занимала его: в какой-то год он даже купил абонемент в консерваторию, но примерно к середине его действия заметил, что обстоятельства всегда поворачиваются к нему не тем боком: аккурат в назначенные дни происходило что-то неприятное или как минимум досадное — приступ кашля (с которым лица желчного склада, напротив, непременно идут в концертный зал), мелкая дорожная авария, отнимавшая ровно те двадцать минут, которые готовы были прощать строгие московские капельдинеры (чья напускная суровость, впрочем, смотрелась темперированной приветливостью на фоне их легендарных киевских и варшавских коллег), либо просто необъяснимый пароксизм забывчивости, заставлявший его спохватываться через битые полчаса после начала и на другом конце Москвы.

А вот литература оставляла его целиком и полностью равнодушным. Поливановская гимназия, по праву гордившаяся своими прославленными поэтами-выпускниками, придавала особенное значение преподаванию словесности. Кафедра истории литературы процветала, насчитывая шесть, кажется, профессоров и изрядное количество доцентов, ассистентов и даже лаборантов, смысл существования и область действия которых оставалась таинственной, но необходимость диктовалась традицией, которую свято чтили. На уроках читали стихи и прозу на двух древних и четырех европейских языках — и старенький Алексей Александрович Мясново, преподаватель латыни, ежегодно всхлипывал перед классом, дойдя до особенного места из Вергилия и немея перед величием строки и неспособностью внушить нужное почтение двум десяткам шалопаев, чьи имена и лица он перестал запоминать и различать уже четверть века назад. Насмешливый взгляд одного из знаменитых предшественников, крупнейшего среди здравствующих поэтов современности, чьим именем были названы улицы, площади, рыболовецкий сейнер, тяжелый бомбардировщик и даже деревенька в Воронежской губернии, где он сроду не бывал и проездом, встречал ученика и просто посетителя с первых же секунд: его бронзовый бюст, сработанный некогда А. С. Г-ной, высился прямо напротив входной двери, проникая своим металлическим взором непосредственно в душу пришлеца. Так происходила первая прививка его немузыкальных, раздражающих, каких-то дребезжащих, но фантастически и против воли запоминающихся стихов, которые сопровождали поливановца все годы обучения: от диктантов в первом классе до обширных эссе «Что сказал бы NN, если бы услышал о…» в выпускном. На проверку последних порой заявлялся и сам NN: грузный, тяжело переваливающийся с ноги на ногу, как дрессированный цыганский медведь (последние представители этого вымирающего племени еще нет-нет да и забредали в окраинные московские кварталы), презирающий цивилизацию: в частности, ездящий на старом «роллс-ройсе», управляемом столь же старым шофером-камердинером. Последний был миниатюрен и сух, как вобла, так что видевшим его вместе с шефом казалось, что плоть, дарованную изначально каждому из них, они поделили как мужик и медведь: одному достались вершки (то есть мышцы с подкожным жиром), а второму корешки — кожа да кости. Никодим на выпускном экзамене писал как раз эссе такого рода, выбрав сам (но, кажется, не без подсказки преподавателя) — «Что сказал бы NN, узнав, что его все забыли». Писал он там вполне очевидные вещи — что NN, начинавший декадентом и ниспровергателем основ, продолжавший умелым и успешливым издателем, руководивший ежедневной газетой, заседавший в Думе, воспитывавший молодых поэтов в специальных выездных симпосиях (где, по слухам, античная простота практиковалась не только в области стихосложения), пачками подписывавший в семнадцатом году смертные приговоры красным, канонизованный и коронованный при жизни, вряд ли обратил бы внимание на такой пустячок, как внимание или невнимание действующего поколения. На экзамене NN, прочитав это (Никодиму запомнился вороватый жест профессора, пытавшегося засунуть его странички поглубже в стопку), слегка подвигал нижней челюстью, отчего стал сразу похож на старую мудрую черепаху, и поднял на Никодима, по традиции стоявшего рядом с креслом почетного гостя, свои болотно-зеленые глаза: правый был с бельмом, но левый живо поблескивал из-под складчатых век. «Далеко пойдете, молодой человек, — сказал он скрипучим голосом, — далеко, далеко пойдете, молодой, пойдете веко, чело» (язык ли его заплетался от старости, или просто старому речарю и слововержцу, по собственной характеристике полувековой давности, захотелось пошалить). На этом аудиенция была окончена — и одновременно завершились, не начавшись толком, познания Никодима в литературе ХХ века. Впрочем, несмотря на всю его холодность к предмету и глубину незнакомства с ним, имя Шарумкина было ему небезызвестно.

5

Да и вряд ли нашелся бы в России этих лет такой человек, который бы о нем никогда не слышал. Слава пришла к нему в начале сороковых, после выхода его первого романа «Незадачливый почтарь». Илларион Петрович Малишевский, гимназический преподаватель изящной словесности, люто ненавидевший Шарумкина (как, впрочем, и любого автора, имевшего несчастье жить позже боготворимого им Лескова) и под угрозой собственного увольнения заставивший местное начальство изъять его из программы, не мог, как ни старался, полностью игнорировать факт его существования. «Вы спрашиваете, как этот словесный форшмак, эта синтаксическая каменоломня могла добраться до печатного станка? — восклицал он, стоя перед классом (его никто и ни о чем в этом роде не спрашивал). — Миновав мусорную корзинку помощницы младшей секретарши, казалось бы самой судьбою предназначенную для нее, да?» Позже, охолонув, он пускался в рассуждения о том, как необыкновенно удачно, в единственную возможную секунду, когда дверь высокой литературы оказалась приоткрыта, а привратник отлучился, сумел в нее прошмыгнуть этот специфический роман. Малишевский называл тогдашнюю ситуацию «тоской по мелкотравчатой прозе», поясняя: публика устала от идей, публика устала от трилогий, тетралогий, эпопей; публике хотелось быстрого и занимательного, но с оттенком высшего смысла, поскольку детективов (тут он корчился, как горгулья) публика-с изволит стесняться-с. При этом в самом романе ничего, наводившего на мысль о родстве с детективом, не было: сюжет его состоял в очень подробном, чуть ли не поминутном описании последних дней тяжелобольного и, в сущности, обреченного человека. Справившись с первым шоком от врачебного приговора, тот, благодаря практичному уму, решил не предаваться праздному и бесполезному ожиданию неизбежного, а, напротив, сделаться первым в истории (о других он не слыхал) курьером на тот свет. Он опубликовал в газетах объявление о скором отбытии в страну, откуда нет возврата, и предложил желающим за скромную мзду (или вовсе безвозмездно) передать с ним любые сведения любым адресатам, не гарантируя, естественно, своевременную и безупречную доставку, но обещая приложить все усилия, чтобы таковая состоялась и была по возможности корректной. Конечно, о прямой передаче овеществленных предметов речи не шло: младенческая наивность фараонов, навьючивавших караваны вдогонку упокоившемуся правителю, казалась ему (и его автору) последним проблеском первобытной невинной наивности перед наступлением циничных тысячелетий. Нет, он предполагал заучивать послания, ежели таковые появятся, с тем чтобы после известной процедуры восстановить их по памяти и прочитать адресатам.

В ожидании откликов на свои объявления он решил прочесть и заучить те свежие факты и обстоятельства, которые появились в земной жизни за пару последних десятилетий: новейшие открытия физики, химии, биологии, географии; выучить наизусть имена всех ныне действующих царей и президентов, запомнить биржевые котировки и валютные курсы; выяснить современные рекомендации модных домов и узнать, чем закончились романы с продолжениями, печатавшиеся в иллюстрированных журналах. Тем временем начали поступать и ответы на опубликованные им объявления: кто-то писал, кто-то звонил по телефону, а иные являлись и лично. Почти сразу возник (и так не был до конца и выяснен) вопрос о том, как должен выглядеть загробный адрес: почему-то по умолчанию герой «Почтаря» предполагал, что потусторонняя топография почти повторяет нашу и что он сразу по прибытии окажется окружен теми, кто проживал поблизости от места его будущего упокоения, — однако среди тех, кто решил воспользоваться его услугами, были жители других городов и даже стран. Даже если предположить, что миры наши хотя бы отчасти зеркальны, получалось, что ему нужно было в обозримом будущем, покуда везомые им послания не устарели, объехать изрядную часть небесных пространств — при полном неведении относительно состояния тамошнего транспорта и тарифов на проезд. Он стал аккуратно отказываться от поручений, предполагавших разъезды, — по врожденной совестливости, ибо никакие санкции за неисполнение ему, конечно, не грозили. Иные из отозвавшихся, приехавшие как раз из тех медвежьих углов, куда они старались загнать его по ту сторону бытия, начинали скандалить, попрекая не столько разрушенными надеждами, сколько зря потраченными на поездку деньгами.

Не все просто было и с текстами посланий. Вопреки ожиданию, напрашивавшаяся средняя формула («Передайте Этель, что мы ее помним и любим») оказалась одной из самых редких; напротив, преобладали многосложные, длинные записки, наполненные упреками, воспоминаниями, лишними подробностями и даже вопросами («Если можешь — скажи, куда ты закопал банку с червонцами»), — и все это требовалось запоминать наизусть. Случались и вовсе странные посетители: один — огромный, лысый, покрытый татуировками, вышедшими из-под игл людей малограмотных, несомненно искренних и нежно любивших море, настаивал, что Изабелле такой-то нужно передать: двадцать девять. Именно «двадцать девять» — и всё. Между тем время шло, промежутки ясного сознания между приступами боли (мягко купированными благодаря опийному забытью) становились все реже, и тем труднее было отбиваться от новых и новых ходатаев и запоминать новые послания. В какой-то момент прием посетителей завершился, и почтарь отправился выполнять свою миссию. Тут романное время, и до того плетшееся еле-еле, замедлялось до каких-то улиточьих темпов — душа его медленно преодолевала границу между двумя вселенными и после темной тесноты оказывалась вдруг под бледным небом нового мира. Бросившихся к нему людей, явно поджидавших его появление, интересовал один-единственный вопрос — как сыграли две футбольные команды, сошедшиеся накануне его смерти в решающем поединке, чуть ли не важнейшем за всю историю игры, — и именно на него у старательного всезная не было никакого ответа. Сейчас, спускаясь в задумчивости по лестнице дома матери, Никодим вспомнил, что главного героя романа, собственно незадачливого почтаря, звали точно так же, как его самого.

6

Вряд ли это могло служить доказательством их родства: в тридцатые годы, с возвращением моды на дониконовскую Русь, детей стали называть Пантелеймонами, Епифанами и Евдокиями — так что Никодим не чувствовал себя особенно редким зверем в зоопарке (хотя в классе других Никодимов и не было). Мать, на которую он после минутного замешательства обрушился с расспросами, демонстративно и категорически отказалась отвечать на вопросы об отце, сначала стараясь перевести разговор на другую тему, а после просто замолчала, опустив глаза и насмешливо улыбаясь. Никодим предположил бы, что она выговорила отцовское имя случайно и теперь раскаивается в этом, но это настолько было не похоже на обычные ее манеры и привычки, что он был абсолютно убежден в нарочитости произнесенной фразы. Смысл этого, если исходить из его представлений о ее всегдашней рациональности, был неясен — хотела ли она, чтобы Никодим его разыскал? Имела ли какое-то смутное предчувствие относительно собственного будущего и хотела, чтобы сын остался не полностью покинутым? Между тем именно таковым он себя в настоящую минуту и чувствовал — спускаясь вниз по парадной лестнице, мимо горшков с цветами, выставленных колясок и велосипедов, едва придерживаясь левой рукой за деревянные, старые, истрескавшиеся перила с фактурным переплетением жилок, густо залитых темным полупрозрачным лаком, — и наконец, приоткрыв тяжелую деревянную же дверь с маленьким наивным витражом над ней (лучи малинового солнца над треугольной горой бутылочного стекла), он оказался на улице.

Было лучшее время в Москве — с длинными днями и короткими ночами, без пыльной удушающей жары и печального дыхания приближающейся осени. Смотря под ноги и не глядя по сторонам, Никодим медленно шел по переулкам в направлении метро: мысли его не вились вокруг услышанного, а как-то лились непринужденно в обычном его рассеянном рассредоточении; как будто в голове его происходил свободный застольный разговор всех со всеми — и все они были Никодимы, и все они обсуждали поразившее их известие. Вдруг подумал он, что, может быть, до матери дошел слух о смерти отца и она хотела его подготовить к этой мысли — например, в вещах его найдут некоторую шкатулку (он сразу представил себе этакий кипарисовый ларец: потертый, с черепаховой инкрустацией), где, среди прочих важных бумаг, будет и особенный бювар, касающийся Никодима: перевязанные ленточкой письма его матери, потом объяснения отца, его завещание, его письмо, начинающееся «Мой милый незнакомый сын», — впрочем, занавес этот быстро захлопнулся, побежали титры, и Никодим течение этого сюжета категорически прекратил. Если бы так, подумал он, впрочем, дальше, — где бы сейчас физически был его отец? Не душа его, в бессмертие которой он, судя по роману, безусловно верил, а его оставленная оболочка, бренное тело (которое он, кстати, пока никак не мог себе представить: облик Шарумкина был для него столь же туманен, как и воображаемая прежде безымянная отцовская фигура).

Никодим читал в каком-то научно-популярном журнале статью о круговороте в природе разных элементов, неизменяемых атомов, от урана до кислорода; основу этого цикла составлял углерод, входивший в состав живых организмов и после их кончины возвращавшийся в природу. Атомы его, невозмутимые, как транзитные пассажиры, переселялись из почвы в колосок, из зерна в овцу, из овцы в человека, а после вновь оказывались в воздухе, чтобы опасть в землю и снова прорасти. Если так, думал Никодим, если отец уже не существует в своем физическом обличье и растворился в природе, то он сейчас везде — в этих деревьях и в этой траве, на земле и в небе: странное чувство собственничества охватило его; другие люди могли присвоить себе ничейные атомы, составлявшие прежде нечужую ему вселенную, которая, одухотворенная чем-то или кем-то, имела к нему прямое родственное отношение; пользуясь бывшим отцовским теплом и телом, они не знали, да и не задумывались, кому принести за это благодарность. Впрочем, и эту мысль он прогнал как недостойную и непрактичную — ибо если отец был жив, то его следовало разыскать.

Первое это чувство (еще спускаясь по лестнице, Никодим ощущал его постепенное шевеление) было в принципе иррациональным: с приливом подступающей неловкости он сразу вообразил себе будущую, вполне гипотетическую, сцену свидания и поморщился. Казалось совершенно немыслимым подойти к неизвестному, чужому, весьма, вероятно, знаменитому человеку с мелодраматическим «здравствуй, папа» или чем-нибудь в этом роде. «Сочинитель Шарумкин, если не ошибаюсь?» — но к такой реплике требовалась соответствующая мизансцена: африканские сумерки, угадываемый плеск гигантского озера, туземные белозубые проводники с мачете, свежующие свежепойманного гиппопотама. «Джамбо, мбвана». Опять не то. Тем временем светлый майский полдень отвлек его мысли: он шел по правой стороне тенистого бульвара, среди цветущих каштанов с их светлыми свечами между широколапых листьев. В Москве не приживались их европейские родственники, ласкавшие весною взор, а осенью желудок: сажали здесь так называемые конские, с колючими плодами, обнаруживавшими в свое время темную, мореную сердцевинку, абсолютно несъедобную. (Странно, подумал в скобках Никодим, что русский язык презрительно именует «конским» негожие разновидности — конский щавель, конский каштан: стоило бы от наречия крестьянской страны ожидать большего почтения к главному кормильцу.) По бульвару, сердито пофыркивая, катились редкие машины: горбатые, кругломордые, похожие на гигантских насекомых или особенную разновидность пресмыкающихся; прохожих почти не было. Немногочисленные лавки, оставшиеся в переулках после того, как их удачливые соседки перебрались поближе к центральным улицам, были открыты в тщетной надежде на локальное экономическое чудо: зеленщик опрыскивал из пульверизатора свой прихотливо разложенный малахитово-румяный товар, мясник прятался в глубине своей бело-красной пещеры за вяло колеблющимися лентами клейкой бумаги, усеянными мухами, и только табачница, облокотившись на видимый из-за приоткрытой двери прилавок, о чем-то вяло беседовала со сгорбленной старушкой в тюлевом чепце. На углу в специальной крашеной круглой будке скучал городовой — непременная примета столичного пейзажа: каждый год прогрессивная часть Городской думы выставляла на голосование вопрос об отмене этих давно ненужных круглосуточных дежурств, и каждый год большинством голосов этот вопрос откладывался до следующей сессии.

Вдруг новая мысль пришла к нему: если отец назвал героя своего романа его именем, не оставил ли он каких-то подсказок в других своих книгах? У его до сих пор бесцельной прогулки (домой ему не хотелось) вдруг появился смысл: как если бы искатель сокровищ получил бесспорные сведения, что искомая карта ждет его в запечатанной бутылке. Никодим пока не думал, какого рода сведения он там отыщет: еще одного тезку? Персонажа, которому будут приданы его внешность или какие-нибудь истории из его жизни? Или что-то, что позволит ему обнаружить самого автора? Московские книжные магазины, несмотря на то что торговали они товаром без срока давности и уже потому должны были оказаться защищены от причуд спроса, сезонных колебаний и прочих экономических бурь, обнаружили, напротив, в последние годы необычайную прыть. Прежде основная книжная торговля была сосредоточена в районе Никольской и у Сухаревой башни: недалеко от Кремля располагались лавки со столетней историей, где пожилые бородатые знатоки (существенная часть московских антиквариев происходила из двух-трех старообрядческих семей) степенно беседовали со столь же седобородыми и высокоучеными покупателями; неподалеку от них велось дело на европейскую ногу: бритые увертливые приказчики торговали парижскими и брюссельскими новинками, не брезгуя, впрочем, и старой русской книгой, но только гражданской, — в старопечатных изданиях они не смыслили и их не держали. За новыми книгами любители шли на Сухаревку, где под открытым небом теснились развалы, на которых гимназист мог за двугривенный купить нужный ему учебник либо словарь, здесь же по традиции стояли и киоски большинства действующих издательств, торгующие новинками. Впрочем, в сороковых годах эта картина стала меняться — Сухаревку затеяли перестраивать, так что книжники, собрав свой пыльный скарб, разбрелись по всей Москве, оседая в людных местах, а то и открывая небольшие лавочки на центральных улицах, — и, когда после реконструкции окрестностей башни отцы города затеяли собрать их снова, оказалось, что часть их пустила в новых местах уже такие зацепистые корни, что сдвинуть их с места сделалось невозможным. Никодим, никогда не интересовавшийся предметом (хотя в гимназические годы ему случалось бывать на тогда еще действовавшей Сухаревке), твердо помнил, что где-то недалеко от дома матери ему точно попадалась вывеска букиниста, но сейчас, пытаясь ее найти, он никак не мог сопоставить отложившуюся в уме картинку с тем, что его окружало.

7

Он вдруг почувствовал себя туристом, оказавшимся в незнакомом городе: поскольку работа его была связана с разъездами, ощущение это было и привычным, и приятным. Правильным было бы, развивая ситуацию, спросить дорогу у городового либо, остановив одного из редких прохожих, показать ему карту, объясняя на ломаном языке свою нужду, но это бы отдавало фарсом, а ему хотелось не повредить, не расплескать то серьезное, что было у него на душе. Он пошел в сторону метро, поглядывая по сторонам, книжная лавка была его как бы конечной целью, но сгодился бы и трактир, а может, и что-нибудь еще: к прочим чувствам примешивалось и новое — отчего-то Никодиму не хотелось спешить, как если бы тайна, которую он собирался разгадать, могла бы оказаться неприятной для него. Время, как нарочно, убыстрилось, так что на оставшемся пути до «Лермонтовской» ему не попалось ничего заслуживавшего внимания; у самого метро же такого было с избытком: стоял ларек с псевдорусскими кушаньями, кто-то пьяненький играл на балалайке, бросив картуз, блестевший редкими монетками, на землю; рядом два мужика, положив в ногах шевелящийся и повизгивающий мешок, разглядывали схему метро.

Был здесь и книжный лоток, ненадежной конструкцией демонстрировавший некоторую врожденную утлость всего предприятия: поставленные вровень четыре раскладных стола на алюминиевых ножках со столешницами, наивно имитирующими мраморный рисунок; рядом притулилась решетчатая массивная тележка, на которой, вероятно, вся эта сокровищница человеческой мысли на ночь убиралась в какое-то близкое укрывище. На столах лежали книги, налезая друг на друга, как карты в пасьянсе или черепахи, спасающиеся бегством. У Никодима немедленно зарябило в глазах от пестроты картонажей, обложек и переплетов: преобладающие тона были черный, красный (цвет крови) и розовый (колер плоти); основным сюжетом было насилие. На почетном месте лежала стопка одинаковых книг с названием «Не получишь морошки, Беляночка»; к обложке верхней из них был приторочен скрепкой бумажный лоскуток с надписью «новинка». Он перешел к другому столу, тут, напротив, царствовало благолепие: купола, молодухи в платочках, томные витязи, поигрывающие вилами, и добрые кони, недвусмысленно изъявляющие готовность умчать читателя в мир грез с кисельными реками, молочными берегами и земляничными полянами. «Все-таки я не люблю литературу», — подумал Никодим и поневоле взглянул на продавца, который тем временем подобрался в надежде на поживу.

Сперва ему показалось, что продавец, широкоплечий детина в расстегнутой клетчатой рубахе, сидит на стуле или табуретке, но потом стало понятно, что тот — лилипут, карла, с несоразмерно развитой верхней половиной туловища. Увидев Никодимово замешательство, он подошел ближе, обнаружив пару журавлиных ножек, затянутых в лиловое трико и украшенных светлыми тапочками наподобие балетных. Очевидно, неписаный кодекс его профессии подразумевал склонность к психологизму: оглядев Никодима и составив себе умозрительное представление о его читательских склонностях, он нырнул под прилавок и, вытянув из стоящего там баула небольшой квадратный томик с орнаментом в восточном стиле, протянул его. «Ираида Пешель» — было написано тонкими, как бы заваливающимися в изнеможении буквами. «Тоска по тоске. Стихетты». Никодим в изумлении поднял брови. «Берите-берите, другие берут и хвалят», — почти пропел карла звучным баритоном. Никодим отверг Ираиду Пешель; карла с несколько оскорбленным видом прибрал ее обратно в баул. «Нет ли у вас книг Шарумкина?» — выговорил наконец Никодим. «А зачем вам?» — изумился тот.

Вопрос этот поверг Никодима в замешательство. Объяснять истинную причину было немыслимо: даже если допустить, что случайный собеседник заслуживал ее услышать — на правах попутчика в купе, которому, увлекшись застольной беседой под перестук колес и терпкий чай из серебряного подстаканника, выбалтываешь то, чего не рассказал бы и священнику на исповеди, Никодим не решался взять с собой другого человека в тот головокружительный прыжок через логическую расселину, который объяснил бы, зачем ему, в видах установления отцовства, понадобилось немедленно прочесть книги предполагаемого кандидата. Более того, на краешке сознания брезжила совершенно иррациональная мысль, не может ли сам карла оказаться Шарумкиным: внешности того Никодиму знать было неоткуда, а по возрасту он примерно подходил, принадлежа к той мужской породе, которая, взойдя примерно к тридцати годам в зрелый возраст, заматерев и обрастя бородой, оставалась в нем до самой старости. В этом неожиданном примеривании случайного встречного на роль утраченного родителя видна была очевидная патология — с другой стороны, и день, начавшись столь необычно, мог продолжиться следующими сюрпризами: так ребенок, попав в цирк и встретивший в фойе фокусника, заранее настраивается на открытость к чудесам, которые осыплют его в ближайшие два часа. С другой стороны, формирующаяся эта привычка грозила Никодиму серьезными жизненными (или как минимум умственными) осложнениями, поскольку окружавший его мир в значительной своей мере состоял из подходящих по возрасту и полу кандидатов — и, бросаясь, хотя бы мысленно, к каждому из них, он быстро встал бы в положение собачонки, потерявшей хозяина в многолюдной толпе и неистово бороздящей ее в жажде дуновения родного запаха. Нуждался ли интерес к знаменитому писателю в дополнительной мотивировке? — подумал Никодим, но оказалось, что, покамест он собирался с ответом, карла вновь прибег к помощи своего волшебного баула и извлек оттуда новую книгу. «Шарумкин» — было вытиснено золотом на верхней крышке переплета. «Раннее и несобранное». Никодим расплатился и, прижимая локтем драгоценную увесистую ношу, отправился в ближайший сквер.

Обойдя храм Трех Святителей и пробравшись по неприметной мощеной тропке между разросшимися и как раз цветущими кустами сирени, Никодим вступил в пахучий полумрак парка. Посередине, за почему-то не работающим фонтаном, стоял памятник Милюкову, похожему на старую мудрую усатую крысу; тот сидел в кресле, заложив ногу на ногу, и держал в руках бронзовую книгу. Скульптор, охочий до подробностей либо просто шалун по натуре, снабдил свое бронзовое детище множеством не сразу открывающихся деталей: так, поддернутая штанина истукана обнажала носок с дыркой, на корешке лелеемой им книги легко читалась фамилия Струве, а прекрасно уловленное выражение лица передавало сложную смесь насмешливого ожидания от книги и одновременно опасения, что она окажется недостойна возложенных на нее надежд. Сизый толстый голубь, с трудом балансирующий на бронзовом плече Милюкова, добавлял скульптуре что-то библейское. Никодим выбрал свободную лавочку, присел, бессознательно копируя позу изваяния, и открыл книгу.

8

«Покойный» — бросилось ему в глаза на первой же странице, и он мгновенно похолодел, но недоразумение сразу разъяснилось: это была фамилия автора предисловия, вольготно распространившегося чуть ли не на треть книги. Значительную часть титульного листа украшало перечисление регалий того же Олега Левоновича Покойного, а также перечень работ, исполненных им для предлежащей (он так и писал «предлежащей») книги: тут были и «общая идея», и «подготовка текста», и «комментарии», и «надзор за исполнением», и, кажется, что-то еще. Вторым поразившим Никодима обстоятельством было то, что и напечатанная на фронтисписе фотография изображала профессора Покойного, но, пока это выяснилось, Никодим пережил несколько неприятных секунд, наспех сопоставляя свое воображаемое отражение в мысленном зеркале с чертами холеного жовиального белокурого мужчины, с надменной усмешкой глядевшего на него с портрета.

Когда-то давным-давно у Никодима была «Иллюстрированная энциклопедия для детей», где среди прочего был изображен маленький человечек в скафандре, оказавшийся на какой-то дальней планете, где сила тяготения была в несколько раз меньше земной. Человечек подпрыгивал вверх с обычным усилием, но прыжок его получался гигантским, на несколько десятков метров: он практически парил в воздухе, перебирая при этом смешными надутыми ножками специального костюма. Именно этого космического комика напомнила Никодиму манера профессора Покойного: едва прикасаясь к собственной теме, то есть к биографии и творчеству Шарумкина, он ухарски подскакивал и надолго зависал в воздухе, многословно рассуждая о колониализме, феминизме, экзистенциализме и прочих отвлеченных предметах. Никодим подумал о полистной оплате, но быстро устыдился: вероятно, речь шла о вещах, к пониманию которых у него не было ни врожденных способностей, ни подходящего образования, ни какого-то особенного умственного такта, наличие которого могло позволить увидеть за этой нелепой трескотней что-то разумное. За полчаса усердного листания Никодиму удалось выцедить из статьи в полторы сотни страниц совсем немного — как оказалось, почти все, что имело отношение к личности и взглядам Шарумкина, профессор выписывал из одного-единственного интервью, которое тот уже в статусе именитого писателя некогда дал «Утру России» (Никодим загнул уголок страницы со ссылкой); в остальном биографические сведения сводились к констатации их отсутствия. Шарумкин появился буквально ниоткуда: по слухам, в юности он любил рассказывать диковатую историю о том, как его случайно обнаружили крестьяне какой-то деревни на берегу реки лежащим в корзинке (чуть ли не по реке этой приплывшей); знакомые относили это на счет артистичности натуры и разговор не поддерживали, а после, когда он сделался еще не знаменит, но уже как минимум известен, от бесед такого рода он уклонялся сам. Учился он где-то в провинции, в школе-интернате; попал в состав губернской делегации на физической олимпиаде, выиграл ее, причем произвел глубиной своих познаний и силой интуиции такое впечатление на жюри, что ему сразу, не сходя с места (случай, кажется, беспрецедентный), предложили не возвращаться со своими товарищами обратно в интернат, а остаться в Москве, суля пожизненный контракт. Он отказался, но домой и правда не вернулся: где-то скитался, у нас или за границей, потом поступил на физический факультет, где его еще помнили и уже ждали, отучился с блеском четыре года — и на исходе пятого написал «Незадачливого почтаря». Дальше на странице предисловия вдруг заплясала стайка фамилий, ничего Никодиму не говоривших, но, кажется, много значивших для Покойного: насколько можно было понять, это были люди, с которыми Шарумкин знался в годы своей недолгой литературной… не карьеры даже, поскольку слово «карьера» подразумевает старание и возвышение (не говоря уже, что попахивает конюшней), а литературной жизни. Потом Покойный наскоро и не вдаваясь ни в какие подробности, упоминал «его (то есть Шарумкина) трагическое исчезновение» — и снова с облегчением утомленного жарой курортника пускался с головой в пенные воды феминизма с мировой скорбью. Таким образом, главное, что удалось извлечь из предисловия в практическом смысле, — место работы самого Покойного (он, среди прочего, титуловался профессором историко-филологического факультета Московского университета) — ибо с ним совершенно необходимо было встретиться. Но прежде этого Никодим сделал то, ради чего, собственно, и покупалась книга, — усевшись поудобнее, перелистнул последнюю страницу предисловия и открыл начало первого отцовского рассказа.

Сразу все как-то изменилось вокруг него — как будто он вышел из прокуренной комнаты, где неумные и неприятные люди говорили о скучных и подлых вещах, и вошел в тенистый прохладный лес. Вновь повеяло запахом сирени; на страницу книги, соблазненный ее кажущейся теплотой, деловито спланировал комар, который, утвердившись четырьмя лапками на шероховатом листе бумаги, стал чистить передними двумя свой натруженный хоботок, как бы примериваясь к уколу; в брюшке его поблескивала рубиновая капелька с кровью предыдущего кормильца. Никодим задумался о том, кто был его невольным донором, прикидывая, куда бы могло завести его это странное кровное родство, если бы он подставил насекомому руку. Первый рассказ книги был под стать его мимолетному настроению: в нем говорилось (Никодим старался привыкать к неторопливой отцовской манере) о человеке, болезненно жалеющем все сущее. Начинался он с похода героя к стоматологу: сперва тот объяснял несколько ошеломленному этим оборотом доктору, что каждый зуб у него во рту имеет собственное имя, были таковые и у молочных, но он с самого начала знал, что те обречены; нарекая же постоянные по мере их появления, он уповал, что они останутся с ним до конца и даже более того. Но вот (тянул он дальше) Джошуа захворал и теперь болит и на вид сделался довольно скверным. Дантист, осмотрев Джошуа, подтвердил первоначальный вердикт и заключил, что Джошуа надо извлекать. Дальше страницы на три шел трагический, но при этом совершенно уморительный диалог, к которому в некоторый момент присоединялась сестра милосердия, помощница доктора. Наклонившись ради увещания и утешения к больному, она случайно продемонстрировала в вырезе белоснежного халата, спасовавшего перед ее природными дарованиями, ожерелье из желтоватых камешков, в которых герой не без труда узнал человеческие зубы. Направление диалога переключилось: герой не мог прямо спросить у сестры о ее странном (хотя с профессиональной точки зрения логичном) украшении, поскольку боялся осрамить ее перед ее начальником, но при этом в голове его постепенно утверждалась мысль, что Джошуа, пожалуй, был бы не против найти вечное упокоение в составе ее ожерелья. Далее он прощался с доктором и его любезной помощницей, назначив дату решающего визита, и отправлялся домой, где садился за письмо к полногрудой дантистке. Дело шло туго, поскольку любые описки и опечатки были для него болезненны: замазывая или зачеркивая букву, он представлял себе, как убивает ее, только что родившуюся, не дав ей прожить долгую жизнь. Через тысячи лет, — представлял он, — будущие археологи могли бы найти этот листок, быть может единственный уцелевший от целой цивилизации, чтобы судить по нему, ничтожному, обо всем ее богатстве и великолепии, так что каждое слово, каждая буква, каждая точка его сделалась бы объектом исключительной важности, — и этой-то блистательной судьбы лишилась несчастная буквочка, нелепый графический бастард, произведенный на свет по неосторожности: глаза его наполнялись слезами, соленая влага капала на лист, размывая чернила и растворяя другие буквы, от чего он начинал прямо рыдать — и в этот момент слышал стук в дверь. Была ли это та самая гостья, чье появление на пороге, казалось, следовало из всей логики рассказа? Неизвестно, поскольку он на этом заканчивался и начинался новый.

Героем его тоже был человек с необыкновенным даром: он умел вступать в невольный симбиоз с разными живыми существами, сперва сам не подозревая об этом. Так, например, когда он съел яблоко с огрызком, одно из зернышек проросло у него в желудке, пустив корни и ветви, но сделало это с необыкновенной деликатностью, так что человек почти не испытал дискомфорта: напротив, увидев однажды в зеркале, что из уха у него торчит тоненькая веточка с зелеными клейкими листочками, он не побежал к врачу и не попытался ее выкорчевать, а, напротив, стал носить шапку, которая предохраняла бы нежный росток от холода. Он был разумен и предусмотрителен, так что к моменту, когда шапка по условиям климата привлекала бы дополнительное внимание, он отрастил длинные волосы, которыми и закрывал ухо, пропуская сквозь них лишь нежное розоватое соцветие, которым тем временем вознаградила его благодарная яблонька. Отдельное беспокойство доставляли пчелы и шмели, старавшиеся опылить его на ходу, но он справился и с этим: оказалось, что если сесть на скамейку и на некоторое время замереть, то они не причинят вреда — если, конечно, утомленные душистым нектаром и весенними ароматами, не устроятся ночевать прямо в цветке. Он уже подумывал о том, как будет камуфлировать будущий урожай (в том, что он состоится, сомнений не было) и на что употребит созревшие яблоки, — просто сгрызть их было бы неловко: выходило, что все время вызревания ему предстояло оставаться дома, заранее приобретя необходимые припасы, — но по условиям фрукты нуждались в солнечном свете, а балкон его квартиры выходил на северную сторону дома… тут в эти манящие расчеты вторглось новое обстоятельство: в его организме поселилась колония дрожжей, которая в награду за приют и регулярные порции сахара (ни в коем случае не вместе с горячим чаем) подкармливала его чистым спиртом, который сама вырабатывала, — так что герой рассказа на некоторое время решил отставить дальновидность и пуститься во все тяжкие. В этот момент Никодим, не дочитав, закрыл книгу, заложив страницу спланировавшим к нему в руки листочком, — ему не то чтобы не хотелось узнать, что будет дальше, но он почувствовал что-то вроде пресыщенности прихотливым отцовским воображением: книга ему несомненно нравилась, но впечатления от нее должны были отстояться. Тем более что если он хотел застать профессора Покойного на рабочем месте, ему следовало поспешить: был четвертый час дня, так что тот вполне мог уже, покончив с дневными лекциями, уйти домой.

Ему нужен был десятый номер трамвая, один из самых старых московских маршрутов, начинавший еще в качестве конки и эволюционировавший на глазах у старожилов: испокон веку ходил он откуда-то из района Преображенской заставы, бывшего тогда глубокой окраиной, через весь город к Калужской площади. Вагон подошел, гремя; на площадке кондукторша (работа, к которой не так давно и после некоторых локальных тревог и интриг стали допускать женщин) вяло кокетничала с двумя верзилами-кавалергардами. Никодиму показалось, что все они действуют как бы нехотя, оправдывая ожидания, возлагаемые на них униформой и ситуацией: кавалергард обязан быть волокитой, равно как и билетерше необходимо вносить в скучное свое ремесло дуновение Эроса, а в действительности ни тем, ни той не хотелось ничего, кроме того, чтобы их не трогали. Собственно, Никодиму, прервавшему фарс, обрадовались как родному: кондукторша приняла пятачок, пропустив его на верхнюю площадку, — и трамвай покатил себе через Каланчевскую, Сретенку, Лубянку — улицы, которые обошел стороной вал переименований 20-х годов, когда полубогов и героев, проведших Россию по краю пропасти и не давших ей туда соскользнуть, стремились вплести в вечность нитями топонимов; вскоре, впрочем, образумились и практику эту прекратили.

На Моховой, едва завидев здание университета, Никодим вышел; местное начальство, из года в год соревнуясь то ли со своими предшественниками, то ли с самим собой, красило комплекс зданий во всё более ядовитый цвет: начали с обычного вощаного, потом перешли к цвету лавальер, потом — к яичному желтку, — сейчас же, как заметил Никодим, они вновь были перекрашены в особенно яркий оттенок с добавкой рыжины. Впрочем, вопреки колористическому напору недвижимости, швейцар, напротив, оставался совершенно традиционным и даже старорежимным: с усилием распахнув перед посетителем дверь и с охотой приняв двугривенный в бездонную свою лапу, он уже безвозмездно указал на кабинет профессора Покойного, прибавив, что тот до сих пор на месте. Никодим споро взбежал по лестнице, опоясывающей полукруг вокруг пустого места (как будто собирались здесь поставить крупную статую, но из-за чего-то помедлили), и пошел по коридору; из-за двери с табличкой «Лаборатория фольклора» доносился томный женский голос, отчетливо выпевавший: «Ох дед, ты мой дед! Ты не знаешь моих бед! Захотелося морковки, в огороде какой нет!» Никодим покачал головой и ускорил шаг: искомая дверь — массивная, филенчатая — была шестой слева. За дверью пискнуло: там обнаружилась миниатюрная секретарша — светловолосая, красногубая, бледнолицая, приводившая даже на память полузабытое тургеневское слово «белесоватая», она была одета во что-то белое кружевное — и взглянула на Никодима с непонятным облегчением, как будто ожидала увидеть вместо него кого-то гораздо более зловещего.

Никодим осведомился, можно ли увидеть профессора; его попросили подождать. По стенам красовались фотографии, где хозяин кабинета был запечатлен, вероятно, с разнообразными писателями, судя по глубокомысленным выражениям лиц и лезущим в кадр атрибутам сочинительского труда: пишущие машинки, книжные полки; на некоторых красовались дарственные надписи разной степени вычурности: «Опытному от подопытной», «Не забывайте тело, но поняли ли Вы мою душу?», «Собрат, воистину». Никодим не без трепета подумал, что среди этих по большей части безымянных лиц может оказаться и Шарумкин, но, впрочем, дамы явственно преобладали. В коридоре послышались шаги, дверь скрипнула, и вошел Покойный, отчего-то несущий в руках футбольный мяч; фотография (или мастерство ретушера) ему льстила: в жизни он был пониже, постарше, поплешивее; на лице его выделялись иссиня выбритые щеки, как будто он только что вышел от цирюльника. Они быстро обменялись с секретаршей взглядами, смысл которых Никодим не понял. «Позвольте, угадаю, — сказал профессор, впиваясь глазами в Никодима. — Вы — тот самый Половинкин, который не был ни на одной моей лекции и теперь собрался писать у меня диплом, верно?» Не хотевший быть Половинкиным Никодим отверг это предположение. «Чем же обязан?» — «Я — сын Шарумкина» (он сам удивился, как легко это выговорилось). — «Что ж, добро пожаловать», — никак не выразив своего удивления (если оно и было), проговорил Покойный, показывая на дверь в левой дальней стене приемной.

Кабинет профессора был невелик и чрезвычайно уютен, с книжными шкафами из темного дерева и длинного, явно антикварного стола им в тон. Жестом указав Никодиму на один из стульев, профессор аккуратно опустился в кресло, стоящее во главе стола, и вопросительно поднял бровь. В этот момент дверь открылась, и секретарша, просунув голову, испуганно пискнула: «Идет». Тигриным прыжком профессор метнулся к двери приемной и дважды повернул ключ. В дверь застучали — судя по звукам, сперва костяшками пальцев, после кулаком, а после и ногами. «Открывай, гадина», — проревел низкий, но несомненно женский голос. «Мой психоаналитик», — извиняющимся тоном прошептал профессор Никодиму, как будто это что-то объясняло (впрочем, отчасти так оно и было). Дверь ощутимо трепетала, поддаваясь. Покойный бесшумно налег на нее изнутри, секретарша притулилась рядом, так что Никодиму ничего не оставалось, как примкнуть к ним, обороняя их скромную крепость от неведомой воительницы. Крики и удары продолжались; от струсившей секретарши явственно тянуло кисловатым запашком; профессор, насколько мог, сохранял внешнюю невозмутимость. «Как странно, — думал Никодим, — я шел сюда в надежде повыспросить что-то про моего предполагаемого отца, держа в уме возможность холодного приема и даже отказа, но никак не мог предположить, что мне придется вступить в столь нелепое противостояние».

Тем временем крики смолкли, прекратились и удары; некоторое время из-за двери слышалось тяжелое дыхание, но вскоре затихло и оно. «Ушла?» — одними губами спросил Никодим. «Затаилась», — так же отвечал профессор. Вдруг футбольный мяч, принесенный им и в какой-то момент забытый, сам по себе выбрался из-под стола и медленно покатился к ним. Секретарша взвизгнула шепотом, и это странным образом разрядило обстановку. Нарочито медленно двигаясь на цыпочках, высоко поднимая колени, как будто шли они в зарослях крапивы или по болоту, а не по истертому казенному ковру, все трое двинулись в кабинет. Секретарша жестами показала, что она сделает мужчинам чай, те покивали и вновь устроились в диспозиции, какой она была перед началом вторжения, но сейчас они были уже сближены пережитым, так что психологический фон был совсем другим. «Что вы хотите знать про Шарумкина?» — негромко спросил профессор, понижая голос одновременно как бы и из деликатности, и чтобы не разбудить зверя, спящего за дверью. — «Где он сейчас?» Покойный пожал плечами. Секретарша внесла три чашки чая на подносе и, не спрашивая, взяла себе одну, устраиваясь за тем же столом. Никодим отметил, что, ставя чашку Покойному, она каким-то особенным собственническим жестом смахнула пылинку с его твидового плеча. Профессор начал рассказывать.

9

Смущаясь поначалу скудостью своей аудитории (что, впрочем, компенсировалось — в части Никодима — ее чрезвычайной заинтересованностью) и поневоле прислушиваясь к враждебной тишине за дверью, профессор — прирожденный лектор — вскоре освоился и привычно забасил. Устная его речь в той же степени, что и письменная, впечатляла глубиной умения говорить много и одновременно не сказать ничего — быстро съехав в уютную преподавательскую колею, он успел, как классический фокусник, потащить за французские уши из умозрительной шляпы концепцию «одиночества-среди-толпы», когда Никодим прервал его аккуратным покашливанием.

Покойный поглядел на него, как виолончелист на чахоточного. Разговор приобрел свойства диалога: из Никодимовых вопросов выяснилось, что профессор видел своего многолетнего героя единожды, много лет назад на многолюдной вечеринке у Ираиды Пешель, и имел с ним пятиминутную беседу, закончившуюся просьбой повторить еще раз его имя, которое Шарумкин не расслышал при представлении, тот повторил, после чего писатель (которому, вероятно, оно оказалось небезызвестным), сказавшись больным, бежал. Большинство же биографических сведений, которыми Покойный скупо, но регулярно уснащал свои шарумкиноведческие труды, извлекались им из косвенных источников. Почуяв тень интереса к последним обстоятельствам, профессор не без рисовки обратился к перечислению собственных статей, заметок, эссе и очерков, посвященных Шарумкину: здесь были и тезисы к воронежской конференции «Шарумкин и дадаизм: к постановке проблемы», и (по собственному его определению) «филологическая мелопея» «Незадачлив ли почтарь?», и брошюра «Ум Шарумкина как вызов эпохе», — и все это казалось, да и было совершенно лишним и ненужным. Переспрашивая, уточняя, понукая и притормаживая, Никодим выяснил совсем немногое из действительно интересовавших его вещей. В частности, профессор упомянул, что некоторое время после своего «удаления в монастырь собственного духа» (как он называл оставление Шарумкиным литературы) тот прожил в какой-то дальней деревне среди неких сектантов, самоназвание которых ученый запамятовал. Была ли эта поездка совершена по заданию правительства (которое по классической традиции любило отправлять писателей для исследования провинциальных ересей, возможно, с подсознательным желанием, чтобы они там и сгинули, а не мозолили глаза) либо по собственному почину, Покойный не знал. Упомянул он (сопровождая это недоуменным пожиманием плеч и закатыванием глаз) и об одержимости Шарумкина закатных лет собачьей темой — о каком-то рассказе, который он то ли собирался написать, то ли написал и который отвергло его обычное издательство («А что за издательство?» — как бы в скобках спросил Никодим. «Оно разорилось», — отвечал профессор), сюжет его состоял в том, что некоторый глава государства норовит породниться со своими иноземельными коллегами по собачьей линии, преподнося им щенков из собственной псарни, а щенки те — особенной выведенной разумной породы — напитавшись интимными секретами чужих монархий, потом каким-то образом рапортуют своему патрону. Рассказ этот («Запах псины!» — вспомнил вдруг профессор) должен был входить в книгу «Пейзаж с лабрадором», из которой часть глав была написана, а часть только задумана к моменту, когда писатель вдруг бежал.

По его воспоминаниям, в последние месяцы перед исчезновением Шарумкин сделался совершенно невыносим: рассорившись с большинством своих друзей, поругавшись с издателем, он злобно таскался по Москве (где он жил, Покойный не знал), «аки лев, иский кого пожрати», — по выражению профессора. На какую-то окололитературную вечеринку, проходившую в кафе «Кунжутная жуть» (ныне не раз уже переименованном и в нынешней инкарнации называвшемся «Птичья плоть»), он, преодолев неуверенное сопротивление охраны, впавшей в легкую кататонию из-за своеобразного контингента заведомо приглашенных, вломился, взобрался на эстраду, спугнув оттуда выступающего, и, почти не запинаясь, прочел, обращаясь к публике, стихотворение, вероятно, собственного сочинения:

«Неясен смысл последней фразы», —

Он, подбоченившись, сказал.

Какая все-таки зараза

Здесь полный собирает зал.

А я, паскудный и небритый,

Смотрю на потускневший мир.

Трепещут листики ракиты.

Моя собака — мой кумир.

После чего, в тот же вечер он при неизвестных обстоятельствах отправился, вероятно, в сектантскую деревню и пропал. «А собака?» — глуповато переспросил Никодим. «Что собака?» — «Была ли у него собака?» Этого профессор не знал. Дальше оставались крохи: в течение нескольких месяцев, по мере того как затягивалась пустота, образовавшаяся с его бегством, с ним пытались связаться по телефону (к которому никогда не подходили) или письмами (остававшимися без ответа). Литературного секретаря у него не было, семьи тоже. «А кстати, — скумекал вдруг профессор. — А вы-то, я извиняюсь, откуда взялись?» Никодим откланялся.

10

Идти в библиотеку, где аккуратно спеленутый между газетных листов и ничем с ходу не выдающий своей таинственной сущности дожидался Никодима номер газеты с единственным отцовским интервью, было поздно — хотя после разговора с профессором сделалось понятно, что источник этот обладает исключительной ценностью. Шарумкин, с его диковатым нравом, замкнутостью и вспыльчивостью (все — определения Покойного), от интервью обычно отказывался, а если и соглашался, то мог просто не явиться, а мог, придя вовремя и сохраняя манеры старосветской учтивости, два часа подряд участливо выспрашивать журналиста о его делах, семье, чаяниях, решительно и бесповоротно отказываясь отвечать на какие бы то ни было вопросы, касающиеся собственной персоны. По словам профессора, писатель был скопищем дурных привычек и источником скверных шуток: так, например, он особенно любил в переполненном вагоне метро вдруг вскочить и уступить место наименее на первый взгляд нуждающемуся в нем, какому-нибудь здоровяку деревенского вида; тот начинал отказываться, Шарумкин настаивал: «Присаживайтесь непременно, вам надо, вам совершенно необходимо, поверьте мне» — и добивался-таки того, что пунцовеющий верзила под взглядами других пассажиров неловко усаживался на полосатое тиковое сиденье, не зная, куда девать свои руки с не слишком чистыми ногтями.

Тем временем смеркалось — в мягкой майской московской манере, когда желтоватое солнце с подразумеваемым вздохом облегчения последний раз пробегает лучами по желтому зданию Манежа, серому — Румянцевского музея; проходится по зелени Александровского сада и белоснежным стенам Кремля, после чего скрывается где-то за Филями; все ускоряет движение — машины едут быстрее, а пешеходы прибавляют шаг: древнейший из инстинктов, полученных даже не от «нашей прабабушки Евы», а от прапрадедушки Х. Антесессора: до наступления ночи необходимо убраться в свое логово. Между тем Никодиму в логово (представляющее собой квартирку в доходном доме на углу, образованном пересечением Трубниковского переулка с другим, название которого я вечно забываю) совершенно не хотелось по причинам, о которых стоит сказать особо.

В последний год его обучения в Поливановской гимназии туда начали принимать девочек. Это обстоятельство, для наших дней кажущееся столь же естественным, сколь и непримечательным, было одной из ключевых вех в собственной истории учебного заведения и явилось результатом череды хитроумных интриг, оскорбительных статей, угроз уголовным судом и реальной перспективой отказа в финансовой поддержке, в каковой гимназия остро нуждалась. Еще с 20-х годов идея женского равноправия, постепенно овладевавшая городскими массами, аккуратно, как вода валун, обходила вопросы школьного обучения: существовали гимназии мужские, женские и смешанные; множились женские курсы, дававшие своим выпускницам дипломы, равные по силе классическим мужским; более того, поговаривали и об открытии приема девушек в традиционные бастионы косности — университеты. Между тем во второй половине сороковых в общественной атмосфере появились какие-то новые ноты, странное чувство, которое, применительно к персоне, бывает иногда по минованию тяжелой опасности, когда, например, на перекрестке просвистит вдруг поперек, на красный свет, тяжелый грузовик с задремавшим или потерявшим сознание шофером — и пьянящее чувство состоявшегося везения вкупе с осязанием собственной неповрежденной хрупкости преследует тебя еще несколько часов. Такого рода ощущения испытывала страна в целом — или, как минимум, ее думающая и известная нам не понаслышке часть, поскольку о состоянии умов значительной популяции наших братьев судить мы не в состоянии и не вправе. И вот на фоне этого общего чувства открылись как будто возможности назревших перемен, причем казалось, что если не совершить их, эти перемены, сейчас, то следующая оказия представится через необозримо большое количество лет. Одним из следствий этого возникшего вдруг нравственного напора было оживление дискуссии об обязательности смешанного образования — и бастион Поливановской гимназии пал одним из первых. Компанию ей составили еще несколько консервативных и ультраконсервативных заведений (в Москве, например, это был Катковский лицей), представлявших собой особенно лакомую цель для преобразований; следующим ходом должны были стать реформы духовных училищ и семинарий, но тут в дело вмешались доселе дремавшие силы, которым, очевидно, по малости вопроса было недосуг отстаивать гимназические устои, — и реформаторам каким-то способом быстро и безжалостно наступили на хвост.

Барышень для заполнения открывшихся вакансий в бывших мужских гимназиях набирали по всей Москве: завоеванные позиции требовалось закрепить, для чего нужны были ученицы сразу всех классов; между тем среднестатистические родители отнюдь не горели желанием отдавать своих дочерей в мужские гимназии, представлявшиеся им (не без основания) чем-то средним между монастырем и казармой. В результате удалось подобрать пестрый и необыкновенный отряд первого призыва, срочно извлеченный из женских гимназий: кого-то из родителей прельстили отменой ежегодной платы, на кого-то слегка надавили, припоминая дочерние проблемы с поведением и прилежанием. Против ожидания, на гимназистов особенного впечатления эти события не произвели: живя в меняющемся мире, они были, в общем, заранее готовы к тому, что столетняя традиция, заставлявшая их отъединяться на какое-то время от представительниц другого пола, будет нарушена. Не видя в ней ничего сакрального, а лишь почитая ее немного косным и отчасти трогательным следованием обычаям прежних времен, они без всякого сожаления ее отвергли, сочтя хорошей заменой те выгоды, которые приобретались от совместного обучения. Напротив, для педагогической части гимназии это означало полную катастрофу сложившегося мира, бегство одного из трех слонов, так уютно доселе топтавшегося на спине державшей вселенную черепахи.

Впервые столкнувшись с организованным извне напором, посягавшим на одну из основ их существования, гимназические преподаватели из рассудительных премудрых громовержцев (которыми они представлялись не столько ученикам, сколько самим себе) превратились вдруг в перепуганную толпу немолодых неухоженных мужчин. Все профессиональные проблемы, с которыми им приходилось встречаться до этого, сводились к давно знакомому и прекрасно известному набору: нелепые директивы Министерства народного просвещения, сезонная прижимистость филантропов, вспышка отчаяния родителей исключенного ученика. Здесь же они имели дело с непонятным предметом, при неясных обстоятельствах вспоровшим обшивку их корабля, — и вода прибывала через образовавшуюся течь.

Большая часть учителей приняли новации с профессиональным фатализмом (а иные, никогда не решившиеся бы признаться в этом на общем собрании, и со сдержанным оптимизмом). Единственной явной жертвой среди педагогического состава оказался преподаватель немецкого Жан Карлович, который, с облегчением отпустив вожжи своего причудливого русского языка, заявил, что «маленький ехидна учить не взялся», прервал контракт, собрал чемоданы (изумительные, из телячьей кожи, с латунными монограммами — но почему-то разными) и отбыл к себе в Швейцарию. Остальные же учителя постепенно привыкали к новому порядку вещей, обнаруживая, что в педагогическом плане различие полов не настолько глубоко, как в прочих областях, и что среди гимназисток по мере отвердевания сложной, почти паутинной тонкости внутриклассовой иерархии обнаруживаются такие же ролевые модели, как и в мужских сообществах, — и, грубо говоря, к сидящим лицами к кафедре Пульчинеллам и Скарамушам добавятся теперь Коломбины и Изабеллы — и только. Среди двух десятков учениц, единомоментно перешедших в Поливановскую гимназию, источником существенных неприятностей была лишь одна, вскоре пополнившая своими экстравагантными поступками школьную летопись, втайне ведомую директором, поливановцем в четвертом или пятом поколении. На одном из уроков Закона Божьего она бросила чернильницей в стену, объяснив позже преподавателю, что целила в черта, который именно во время проповеди появился на крайней парте и стал ее искушать («Как искушать?» — «С помощью хвоста»). Тогда дело было замято, чтобы не привлекать общественного внимания к трудным взаимоотношениям полов в классическом образовании, но в следующий раз речь пошла уже об исключении бунтарки. Во время одной из перемен, в помещении столовой поспорив с буфетчиком Пастилой, который отозвался как-то оскорбительно не то о женском поле и его образовательных перспективах в целом, не то о конкретной его представительнице, смиренно ожидавшей порцию саламаты, пирожок и какао, она (та же самая гимназистка), перегнувшись через стойку, больно укусила его за руку. Буфетчик же (неожиданно для разбиравших это дело педагогов, но, кажется, и для себя самого) куснул ее в ответ; впрочем, не обладая девичьей гибкостью и реакцией, укусить он смог лишь рукав ее форменного платья, за который, в довершение беды, зацепилась его вставная челюсть. Гимназистка, оторопев от нападения, бежала из столовой прочь под нечленораздельные вопли Пастилы, поневоле унося с собой клацающий трофей. Была шумная история, проводились отдельные беседы с обоими участниками конфликта, челюсть была найдена и с извинениями возвращена владельцу… в общем, инцидент мало-помалу сошел на нет, хотя и не без последствий для вовлеченных в него и для школы в целом. Именно эта бывшая гимназистка могла сейчас ждать Никодима в его квартире, и как раз это обстоятельство останавливало его от того, чтобы поспешить домой.

11

Родословие Вероники Липановой могло бы, если бы не трагические обстоятельства, иллюстрировать старинную, кажется, арабскую апорию (отличное было бы название для ресторана или бабочки) о последовательной замене у кинжала клинка и рукояти — тот ли это кинжал, что был, или уже нет? Отец ее сделался жертвой диковатого розыгрыша, сочетавшись браком без всякого собственного желания и ведома с двумя неотличимыми друг от друга близняшками: кажется, одна из сестер в период жениховства попросила другую заменить ее на свидании, оказавшемся решительным: первой сделалось обидно, что так долго и умело взращивавшийся плод сам скатился в ленивые (но вовремя подставленные) ладони сестрицы, и она пригрозила разоблачением; та же, вкусившая не без удовольствия от древа познания, предложила хитроумный компромисс, который и был исполнен. Ничего не подозревающий бедолага, проведя вокруг аналоя свою избранницу, получил, как в дни универсамной распродажи, вторую бесплатно — и все участники этого полуприкровенного ménage a trois наслаждались происходящим, причем лопоухий муж получал свою дозу пряности, не вполне понимая, откуда она берется, но заражаясь воодушевлением той, с кем в эту ночь он делил ложе. Несмотря на некоторые процессуальные трудности (не всегда было просто соблюсти тождество в нижнем белье или объяснить неожиданно поразившую забывчивость относительно утреннего или вчерашнего разговора), эта тяжеловесная игра продолжалась несколько лет, пока одна из озорниц, вопреки уговору, не забеременела. Вторая изо всех сил старалась, покуда различие сроков не бросилось бы в глаза, последовать за ней, но Кандид, по всей вероятности, оказался однозарядным, так что пришлось ей, на время затаив досаду, сойти со сцены, оставшись за кулисами. Откуда она, впрочем, не замедлила выпрыгнуть при весьма драматических обстоятельствах: ее сестра, рожая будущую Веронику (а на тот момент — полузадушенный синеватый комочек, впрочем, несомненно женского пола), истекла кровью и умерла. Сестра ее не могла не явиться на похороны — ибо степень их близости, благодаря описанным обстоятельствам, была даже выше, чем обычно бывает у двойняшек. В строгом трауре, в черном плаще, в шляпе с темной вуалеткой, она подходила к гробу, когда неожиданный порыв шаловливого ветра сорвал с нее напрасную маскировку; собравшиеся скорбящие во главе с безутешным вдовцом (которому не разрешили ненадолго привезти на кладбище новорожденную) могли наблюдать удивительную картину: точная копия покойницы, вприпрыжку несущаяся за улетающей вуалью.

Несколько дней спустя произошло еще одно объяснение (по странной случайности выжила та из сестер, которой некогда удалось впервые растревожить опасливого романтика), после чего необыкновенная семья воссоединилась: конечно, главным аргументом был тот, что пребывающая на небесах несчастливая соперница (но заботливая жена и мать) непременно этого хотела бы. Прожили они в таком составе несколько лет, после чего муж (и отец Вероники) был унесен одной из тех бурных и скоротечных тропических болезней, которые иногда, как призрачные всадники Чингисхана, набегали на нас откуда-то из восточных степей и, скоротечно собрав свой ясак, растворялись в воздухе. Веронике было семь лет; мачеха ее вскоре вновь вышла замуж за мелкого театрального служащего из породы бывших волонтеров, что в юности прибиваются к драматическому кружку, пробуются на разные роли, но благодаря полному отсутствию таланта или косноязычию (а чаще — и тому и другому вместе) всюду бывают отвергнуты. Не унывая и будучи не в силах оставить подмостки, они остаются при труппе на технических ролях — подсобных рабочих, помощников декоратора, суфлеров, — с годами делаясь незаменимыми хранителями традиций. Тем, кому повезло попасть в театры побогаче, можно не искать иной работы, служа официальным ассистентом Мельпомены с хотя и скромным, но регулярным жалованьем, — таков был и свежеиспеченный Вероникин отчим.

Имел он, помимо театра, и еще одну страсть — рыбную ловлю. Круглый год, за исключением недолгого времени, которое милосердные правила отводили подводным жителям на то, чтобы перевести дух и наскоро отнереститься, он проводил выходные вблизи какого-нибудь водоема. Его законопослушная блесна опускалась в воду ровно через пять секунд после полуночи первого разрешенного для ловли дня и пребывала там до того ясного осеннего утра, когда, заброшенная, она стукалась о свежий, еще прозрачный ледок. Тогда наступало время путешествий: на работе брался отпуск, а сам он отдрейфовывал все дальше на юг, подобный крупной, нелетающей, но несомненно водоплавающей птице, покуда на пути его не возникали места вовсе безводные или непроходимо чуждые. Во время нескольких встреч с Никодимом, когда тот провожал Веронику домой или заходил к ней по какому-нибудь гимназическому делу, отчим с первых слов заводил комично схоластический разговор о преимуществах, например, одного рыбацкого узла перед другим — притом что Никодим ничем подобным не интересовался вовсе — да и вряд ли, как казалось ему уже впоследствии, тот мог бы различить Вероникиных одноклассников между собой: разве что один из них оброс бы чешуею. Впрочем, была в одном из его рассказов и занимательная часть: что-то про пески, бесконечную степь, завязнувшую машину, звездную ночь и оглушающий рев торжествующих цикад — мгновенный снимок, сделанный с освежающей старательностью человеком, единожды в жизни на секунду открывшим глаза и оглядевшимся вокруг.

Когда же наступление зимы делалось бесповоротным, он возвращался в Москву и переменял снасть: длинные, черные удочки (каждая из которых стоила как золотая табакерка) убирались в особые замшевые чехлы, а на смену им извлекались маленькие белые, предназначенные для подледной ловли. К носику каждой из них, как объяснила жмурящаяся от отвращения Вероника, когда Никодим однажды, будучи в гостях, заинтересовался их устройством, привязывалась тонкая, паутинного калибра леска, к которой крепилась серебристая или золотистая капелька-мормышка с ювелирно сработанным крючком. Этой снастью, добавив к ней кроваво-красного червячка, рыболов подергивал перед носом мерзнущей в ледяной воде рыбы, покуда та, раздраженная, не склевывала ее, что в практическом смысле означало скорый и неизбежный переход между мирами, причем двойной: из воды на воздух и из царства живых в королевство мертвых. Во время одной из таких экспедиций автомобиль, в котором были Вероникин отчим с мачехой, провалился под лед одного из подмосковных водохранилищ: сам театрал водить машину не умел, так что машиной всегда управляла его жена. Как говорила Вероника в минуту раздражения, в этом наличествовал элемент высшей справедливости — он наконец вознаградил собою потомков своих обычных жертв за то многолетнее убийственное наслаждение, которое они ему обеспечивали: спутница же, как это часто бывает, случайно попалась под руку. Веронике досталась от них небольшая квартира у Калужской заставы, крупная сумма по страховке и стойкая аллергия к рыбе.

После окончания гимназии Никодим на несколько лет потерял Веронику из виду: класс их был недружным, так что встречи выпускников, обычные для того времени, не собирались — среди них не оказалось энтузиаста (которым обычно становился тишайший некогда юноша, школьный серый мыш, вдруг переменивший после выпуска характер и амплуа, вследствие чего нуждавшийся в ретроспективной реабилитации после гимназических моральных травм). Их неожиданное свидание подстроила судьба, взяв в ненадежные союзники московскую погоду: в один из весенних дней Вероника, застигнутая грозой за выполнением редакционного задания (она подвизалась во время практики нештатным корреспондентом в ежедневном «Утре России»), нашла укрытие под козырьком Никодимова подъезда, где он ее и обнаружил, возвращаясь домой из соседней лавки под зонтиком и с пакетом снеди. Между предложением проводить ее до трамвая и переждать грозу в квартире она без колебаний выбрала последнее, молча оценив и Никодимову спонтанную галантность, и спартанскую чистоту его жилья, не рассчитывавшего на нежданную гостью. Он приготовил легкий ужин (по счастью, карп, бросавший на него час назад выразительные взгляды из магазинного аквариума, там и остался, а куплены были спаржа и миндаль), открыл бутылку крымского вина. Гроза, неопасная уже, как тигр в зоопарке или холерик за кафедрой, бушевала за темнеющими окнами: Никодим запретил при ремонте менять старые, грубые стекла с отчетливо неровными гранями и капельками воздуха внутри, так что взгляд наружу был — как сквозь оптический прибор. Света они не зажигали: обоим казалось, что мизансцена требует пламенеющих свечей, но Веронике было неловко предложить это первой, опасаясь, что у Никодима их в хозяйстве не окажется (а на заднем плане вызревало уже опасение, что если вдруг найдутся, то трудно будет отделаться от мыслей о предыдущей гостье); Никодим же, обладавший значительным их запасом, масштабы которого связаны были не с его гипертрофированным любовным опытом (коего не было и в помине), а просто с плачевным состоянием электрической проводки в старом, на тяп-ляп построенном доходном доме, боялся спугнуть таинственно воцарившееся между ними, но бесспорно хрупкое настроение. Вероника встала и, с бокалом в руках, приблизилась к окну. «Кажется, гроза кончается». Никодим обогнул стол и подошел к ней сзади. Она повернулась. Как в эти минуты мешают лишние предметы что влюбленному, что романисту! Она, не глядя, поставила бокал с багряным вином на темно-синюю скатерть и положила руки на плечи Никодиму; тот осторожно обнял ее. «Homo erectus», — констатировала она очевидное (кто читал тебе антропологию, голубка?) и, взяв его за руку, огляделась в незнакомой пока еще квартире, не понимая, куда идти.

12

Через несколько дней они не то чтобы съехались и стали жить вместе, но она как-то отчасти перебралась к нему. В третьем рассказе из «Несобранного» Шарумкина, который Никодим прочитал, сидя в тени исполинского вяза среди галдящих детей в маленьком сквере на Поварской, рассказывалась история одного меломана, влюбившегося в певицу. Дело осложнялось тем, что он жил в большевистской Латвии с наглухо закрытыми границами, а она — в Берлине. Тогда хитрюга задумал переправить себя через кордон частями: сперва он подкупил знакомого краснодеревщика, чтобы тот аккуратно отъял ему мизинец на левой руке при помощи циркулярной пилы. Наложив заранее приготовленный жгут на рану, он отправился в больницу, чтобы ему остановили кровотечение и перевязали оставшуюся фалангу (полотно пилы было заранее продезинфицировано, причем часть обеззараживающего средства затейники употребляли и внутрь, чтобы не бояться). Мизинец же, о судьбе которого тщетно допытывались в приемном покое, был заботливо извлечен из опилок, куда он скатился в пылу неофитской ампутации, и отнесен таксидермисту, который сделал из него почти совершенное чучело, — после же в красивой коробочке отправился в Шарлоттенбург, по адресу, извлеченному из одного чудом допорхавшего до Кулдиги музыкального журнала. Воодушевившись историей с мизинцем, герой стал подумывать о безымянном на той же руке — но тут восстал столяр, который, начав после предыдущей операции принимать целебный эликсир ради успокоения нервов, до сих пор не мог остановиться. Обращаться с таким деликатным вопросом непосредственно в хирургическое отделение больницы в Тукумсе было немыслимо, но обладателю девятнадцати оставшихся пальцев не терпелось расстаться с парой-тройкой из них, так что он попробовал свести знакомство с местным мясником, подозревая в нем значительно большую крепость нервов, нежели у оказавшегося вдруг тонкокожим краснодеревщика. В результате значительных ухищрений, описание которых растянулось на несколько десятков страниц, влюбленному удалось переправить большую часть своего некогда единого организма прямо в руки объекту своей напрасной страсти.

Эта фрагментарная телепортация напомнила Никодиму первые недели совместного быта с Вероникой: она, не поселяясь прямо у него, оставляла метки, маленькие символы, чудесные сувениры своего присутствия: горшочек с диковинным цветком, похожим, прямо сказать, на маленькие зеленые ягодицы карликового гнома, что-то ищущего в земле; игрушечного розового поросенка с одним глазом, что придавало ему вид одновременно ухарский и печальный; зубную щетку; первый, третий и пятый тома Киплинга (четные канули вместе с материнской библиотекой); ночную рубашку с вышитой строчкой «Татьяна прыг в другие сени»; большую запечатанную шкатулку, которую она запретила ему открывать и откуда доносилось то странное благоухание, то какие-то таинственные звуки, — и много чего еще, что продолжало обнаруживаться еще многие недели спустя, а порой неожиданно исчезало. Ее вспыльчивость (прорывавшаяся, впрочем, иногда неожиданными пароксизмами нежности) делала сосуществование с ней нервным, трудоемким и неприедающимся, по крайней мере поначалу. Несовпадение их привычек было смехотворным до катастрофичности: привитая матерью педантическая добросовестность Никодима по всем фронтам вступала в столкновение с Вероникиной безалаберностью высшей пробы. Оставив вскоре журналистику и неожиданно перейдя работать в театр, где трудился прежде ее отчим (она самокритично говорила, что держат ее там как редкий экспонат — за фатальное отсутствие интереса к театральному искусству), она попала однажды на лекцию одного из патриархов-теоретиков. Седого, розового пухлявого старичка с белоснежным венчиком вокруг блистательной лысины притаскивали на носилках, как египетскую царевну, четыре обливающихся пóтом аспиранта в черных костюмах; сам он сидел насупившись и перебирая темные четки. Въехав таким образом на сцену (причем когда один из носильщиков оступился и носилки покачнулись, старик вцепился-таки, поморщившись, в поперечину) и будучи поставлен рядом с кафедрой, на виду у замершего зала он, отказавшись от помощи отдувающихся ассистентов, медленно встал, обнаружив неожиданно классическое сложение: длинные ноги, широкие плечи. Одет он был в подобие хитона или рясы. Лекция была посвящена происхождению театра из культа древнегреческого бога Диониса — и, вернувшись домой, Вероника объявила Никодиму, что он, Никодим, представляет собой аполлоническое начало, светлое и упорядоченное, а она, напротив, дионисийское, темное и хаотическое. Что не помешало им прожить в сравнительном спокойствии несколько лет, по молчаливому уговору не заговаривая ни о венчании, ни о детях (учитывая обстоятельства ее появления на свет, это было более чем благоразумно), ни о дальнейших жизненных видах. Большую часть времени они жили в квартире Никодима, но на одну-две ночи в неделю Вероника возвращалась к себе, чтобы, по ее выражению, освежить ощущения. Иногда, впрочем, они оба перебирались к ней, обставляя это то как отъезд в эмиграцию, то как поездку на курорт (это была ее игра, но он охотно в ней участвовал): рисовали компактный плакат «долой самодержавие», собирали полотенца, солнцезащитный крем, договаривались с воображаемой соседкой, чтобы она кормила несуществующую кошку, и с двумя пустыми чемоданами шли к стоянке такси. Впрочем, в последние месяцы в хрустальном звоне этого союза появилась, где-то в отдалении, глуховатая нота.

Когда Никодим (что бывало, впрочем, нечасто) задумывался об аллегории их союза или когда ему попадалась в блестящем журнале, где рекламы было больше, чем иллюстраций, а последние совокупным объемом значительно превышали текст, слащавая история о счастливом браке, всегда представлял одну и ту же картину — двух осьминогов, сплетенных в объятии, — и только теперь, задним числом, он сообразил, что это было рассуждение вполне в отцовском вкусе. Несмотря на заведомую статичность изображения, ему показалось, что приблизительно с зимы осьминожьи объятия стали ослабевать. У них была любимая игра в ассоциации: когда молчаливый завтрак (оба не терпели ранних пробуждений) прерывался случайной репликой, другой обязан был немедленно спросить: «Почему ты так сказала?» (или «сказал»), чтобы вытащить на свет всю цепочку алогично сцепленных друг с другом мыслей, демонтировать фрагмент умственного механизма. Оказывалось, что замечание Вероники о Китае имело своим источником беглый взгляд на иссякающую баночку с медом: где мед, там и пчелы (это понятно), потом она подумала о птицах, питающихся пчелами, потом об их ежегодных миграциях на юг, о зашитых в память маршрутах, о высоких горах на пути, о том, как, должно быть, странным для альпиниста, медленно замерзающего где-нибудь в ледниках Гиндукуша, окажется увидеть изможденную, но вполне живую ласточку, пролетающую в Сычуань, где ее гнездо послужит деликатесом для местного толстосума.

Восстанавливая, уже в одиночку, череду событий, приведшую к их нынешнему охлаждению, Никодим вел отсчет от январского вечера минувшей зимы. Они шли вдвоем на художественную выставку одного из Вероникиных приятелей: Никодим, угрюмый домосед, не терпевший холода примерно в той же степени, что и богемы, направлялся туда нехотя, в отличие от спутницы, которая, напротив, находила в развлечениях подобного рода особенный вкус, сродни, может быть, удовольствию от чтения современного романа, в котором на бесстыже торчащие ребра сюжета хамски натянута прогрессивная шкура идеологии, оммаж седобородым законодателям вкусов из «Современного мира» — так что любование прямолинейностью сочинителя проносит читателя по ту сторону наслаждения. Они шли в районе Сретенки, по плохо освещенным дворам, нужно было обойти небольшую краснокирпичную церковку, остававшуюся здесь с тех недавних времен, когда местные кварталы служили главным в Москве гнездом разврата: очевидно, скромность ее вида и неброскость местоположения были компромиссом между прямым обличением доходного порока и полным оставлением паствы без окормления. Вероника пошутила на предмет того, что, учитывая место, храм правильнее освятить в честь Марии Магдалины, — и буквально в этот момент земля у нее ушла из-под ног, и, поскользнувшись на невидимом, прикрытом снегом ледяном пятне, она, вскрикнув, упала навзничь и проехала на спине несколько метров.

Подбегая к ней, помогая подняться, отряхивая шубку и произнося все те ритуальные глупости, что положено говорить в этой ситуации, Никодим чувствовал к ней (как он понял потом) только жалость, всевозрастающую жалость, из которой, как опухоль, проросло чувство, погубившее их отношения. Произошло это, конечно, не сразу: в тот вечер они прекрасным образом добрели до вечеринки и еще рассказывали, посмеиваясь, о своем приключении. Но уже несколько дней спустя Никодим начал ощущать, как тяжеловесное сочувствие медленно проедает дыры в том неясном, таинственном, волшебном, что несколько лет клубилось между ними. У Вероники справа над верхней губой была небольшая темная родинка, по ее убеждению, придававшая ей пикантности. В эти годы переживала третий или четвертый ренессанс манера носить мушки — на щеке или в декольте, как бы облегчая фокусировку в нужных местах туповато блуждающему вожделеющему взгляду: благодаря этому любые природные подобия мушек особенно ценились. Не склонный к фетишизму Никодим не обособлял ее от прочих черт милого ему облика: высоких скул, коротких темных волос, карих глаз; в тех редких случаях, когда Вероника считала нужным посоветоваться с ним относительно перемен во внешности, он всегда просил оставить все как было и ничего не менять: скорее не из опасения метаморфоз, а из здоровой склонности к консерватизму. Но здесь, спустя несколько дней после того, что Вероника, посмеиваясь, называла «моим падением», он стал эту родинку замечать: ее ровные края, пробившийся почти из центра короткий загнутый волосок, легкий пушок над верхней губой (так возбуждавший героев Толстого и, может быть, и самого графа) — все это разладило его взгляд и его чувства. Как в раскрытом цирковом фокусе за легким триумфальным представлением вырастают вдруг в ухудшающейся перспективе годы тренировок, тонны испорченного реквизита, шрамы на коже и скрюченный уродец, споро отползающий в темноте от места, где сейчас окажутся зубья циркулярной пилы, так и здесь за цельным впечатлением живой Вероники стал вдруг определяться ненадежный сложносоединенный механизм с неаппетитной физиологией и предсказуемым поведением. Если рассуждать в терминологии книг, обложки которых принято заворачивать в крафтовую бумагу, чтобы не веселить соседей в метро, он не разлюбил ее, но стал за ангельской маской различать смертную сущность — и это поколебало его картину мира в гораздо большей степени, чем могла бы сделать короткая его или ее интрижка с кем-нибудь посторонним.

Чуткая и самолюбивая Вероника почувствовала это почти мгновенно — и после нескольких попыток так называемого «серьезного разговора» (заведомо обреченных за отсутствием предмета для последнего) стала мягко, но аккуратно сокращать свое присутствие в его квартире и жизни. Никодим испытывал сложную смесь печали и облегчения: ее присутствие слегка тяготило его, но мысль о полной ее утрате казалась невыносимой. Для него, казалось, было бы идеальным, чтобы она вдруг сделалась заключенной в какой-то стеклянный короб, где он мог бы ее навещать; иногда, в тяжеловесно игривую минуту, он раздумывал, что хорошо бы спрятать ее в какой-нибудь погреб или запереть в дальней комнате. Порой в нем шевелилось предчувствие глухой ревности: мысль о том, что Вероника окажется с кем-то, будет с ним ужинать, завтракать, спать, гулять, а еще, чего доброго, рассказывать что-то про их минувшую жизнь, была ему болезненна до крайности. Впрочем, и тянущаяся пока процедура мягкого расхождения была ему не по душе. Еще не разорванные до конца связывающие их нити обычно подсказывали ему, когда она собиралась его навестить — или чтобы забрать что-то из своего имущества, или просто посидеть на кухне с чашкой кофе или чая, покуривая, выпуская дым в окно и поглядывая на Никодима с характерной для нее лучистой смесью надменности и приязни. Невинные эти свидания (в «буйстве плоти», как это называла Вероника, ему давно уже было отказано) Никодима скорее тяготили, но избегать их, сказываясь больным или не подходя к телефону, ему казалось недостойным. Предчувствуя очередной молчаливый вечер, Никодим медленно, нога за ногу, зашел в подъезд, и сразу томное предчувствие вылетело у него из головы: в почтовом ящике покоился плотненький конверт с финским штемпелем — и, значит, его ожидал очередной заказ.

13

Обстоятельства, при которых Никодим получил несколько лет назад свою нынешнюю работу, тоже числились им по разряду стороннего вмешательства: божественного или отцовского. В одно ничем не отличающееся от других воскресное утро он извлек из почтового ящика вместе с ворохом счетов, реклам и особенным номером «Утра России» (которое по выходным настолько тучнело, что с трудом пролезало в щель) голубоватый конверт демонстративно иностранного вида, посланный на его имя неразборчивым отправителем из полустертой страны. Конверт содержал в себе билет первым классом до Гельсингфорса, чек на тысячу финских марок и глянцевую открытку «Поздравляем», на обороте которой бисерным почерком было написано, что Никодима ждут такого-то числа (через неделю) в таком-то номере гостиницы «Континенталь» в Гельсингфорсе и что номер этот уже оплачен. Никодим перевернул открытку: там два зайца (один из них взгромоздившись на лыжи) лакомились морковкой; на заднем плане виднелся бревенчатый домик с надписью «Сауна»; из полураспахнутых его дверей выходил пар и призывно махала лапкой явная зайчиха.

Сперва он счел это неостроумным розыгрышем, но посещение банка (откуда, между прочим, немедленно позвонили и наябедничали матери) его разубедило: чек был самым настоящим, так что выданная по нему тысяча в десяти стомарочных купюрах, с которых похотливо улыбался какой-то национальный усач, приятно отягощала его бумажник. Позвонила мать с вопросом, что это за штучки с марками. Никодим, который до этого момента собирался посоветоваться с ней, возмутился и тоном, и содержанием претензии, так что отвечал уклончиво, но засобирался в дорогу. Столь же полноценно подлинным оказался и билет, открывший ему доступ в удивительно старомодный, с тяжелой роскошью, вагон Международного общества скорых поездов, построенный чуть ли не в 1910-х годах — с бархатными диванами, бронзовыми лампами, плевательницами, полированными столиками и услужливым старичком-проводничком, странно шмыгавшим носом. Много позже Никодим случайно узнал, что старичок в дополнение к скудному железнодорожному жалованью подрабатывал перевозкой кокаина в промышленных масштабах, причем подходил к делу настолько ответственно, что считал своим долгом самостоятельно дегустировать каждую партию, чтобы не подвести доверившихся ему получателей; выяснилось это, когда однажды где-то в районе Выборга он вдруг вышел на захолустном полустанке и навсегда растворился в высоких, выше человеческого роста, пахучих зарослях иван-чая, под гулкое гудение обезумевших от аромата шмелей.

Проведя бессонную ночь на тяжелом плюшевом диване, который, казалось, в качестве одористического хранилища впитал в себя все запахи, встречавшиеся ему в жизни — от пролитого просекко до терпкого мужского одеколона, наводившего на мысли о плаце, барабанном бое, шпицрутенах и смазных сапогах, Никодим с тяжелой головой прибыл в чистенький, до блеска отмытый Гельсингфорс, где, казалось, даже собравшиеся на площади голуби неразборчиво ворковали на финноугорском диалекте. Отель был в километре от вокзала, как объяснил, усугубляя грусть от несбывшихся надежд, носильщик, подскочивший к вагону первого класса и болезненно разочарованный скудостью Никодимова багажа. Отвергнув таксомоторы и трамвай, он пошел пешком — между мрачных, облицованных гранитом правительственных зданий, разлаписто настаивавших на собственной столичности, хрустальных витрин, через широкую тенистую аллею, на которой — шарк, шарк! — синхронно ровняли метлами мелкий гравий бородатые дворники, к заливу со свинцовой водой и примыкавшей к нему площади, где толпился молчаливый рыночный торг и пахло жареной рыбой. В гостинице, где он назвал свое имя, на него посмотрели приветливо, но как бы немного и удивленно и, не потребовав даже паспорта (который ему пришлось в спешке оформлять, для ускорения процесса слегка подмазав швейцара), вручили ключ от номера, выглядевший совершенным исполином по сравнению со своими домашними собратьями: вероятно, чего-то в этом роде тщетно ожидал Наполеон под Москвой. Номер был на четвертом этаже; чернокожий лифтер явно хотел что-то сказать ему, но ограничился тем, что зажмурился и оставался с закрытыми глазами все время, покуда они, медленно содрогаясь, ехали вверх. В огромном номере с видом на залив, под хрустальной люстрой сидел в кресле самый высокий человек, которого Никодим видел в жизни, и чистил перочинным ножиком ногти. «Густав», — представился он, вставая и протягивая руку. Задетые им подвески люстры музыкально зазвенели.

На его визитной карточке значилось место работы «Die Mnemosyne», почему-то по-немецки. В двух словах он объяснил суть дела: после событий 1917–1918 годов (что было известно и Никодиму) десятки тысяч граждан Российской империи, выступавших на стороне большевиков, оказались выдавлены за ее границы. К этому добавились сотни тысяч, оставшиеся в национальных республиках, которые правительство Червен-Водали безжалостно отсекало от страны, как опытный хирург ампутирует пораженную антоновым огнем конечность, чтобы спасти организм в целом. После законодательного запрещения коммунистической партии и тотальной проверки всех прикосновенных к ее деятельности лиц возможности возвращения для них резко сузились: известно, как один из эсеровских руководителей, привыкший свободно, не снимая широкополой шляпы и серого парижского пальто с туберозой в петлице, циркулировать между Нерчинской каторгой, петроградскими редакциями и набережной Женевского озера, был до глубины души удивлен, получив в 1922 году за незаконное пересечение границы (которое по довоенным временам и преступлением-то не считалось) увесистый тюремный срок, — и больше всего его поразило отсутствие в зале суда восторженных курсисток с букетами, готовых приветствовать неминуемое освобождение.

Судьба этих вольных и невольных эмигрантов сложилась очень по-разному. Латышская дивизия, почти без потерь отступавшая под напором калединских войск, сшибла, не заметив, вялое местное временное правительство и образовала на территории бывших Лифляндской и Курляндской губерний первую в мире полностью коммунистическую республику. Ее основатель и бессмертный руководитель Фабрициус, по слухам, несколько лет уже находился в полубессознательном состоянии: единственной его безусловно живой и процветающей частью были легендарные усы, не перестававшие расти, невзирая на плачевное положение владельца. Первые несколько лет Латгальский социалистический союз готов был сделаться витриной и маяком для мирового рабочего движения, но его многочисленные симпатизанты из разных стран предпочитали восхищаться им на расстоянии, не торопясь ни переезжать поближе, ни пускать собственные страны по той же тернистой стезе. К началу 1950-х годов он окружил себя с трудом проницаемыми границами и замкнулся в них: о человеке, впавшем в подобное состояние, сказали бы, что у него приступ меланхолии, перемежающейся вспышками агрессии.

Осевшие в Европе бывшие большевики распределились там неравномерно: больше всего их было в традиционно благодушных Германии, Швейцарии, Франции; меньше — в Чехословакии, Болгарии, Румынии. Селились они по преимуществу колониями так, чтобы уменьшить контакты с местным населением: имели свои магазины, рестораны, газеты и кружки; собирались, пели «Интернационал» и мечтали о триумфальном возвращении на родину. Бывая за границей, Никодим ради интереса заходил иногда в русские кварталы крупных городов, видел вывески трактирчиков «Коба» и «У Лаврентия» (диаспора решительно предпочитала кавказскую кухню), проглядывал номера «Женевской правды» (тщательно, впрочем, следя, чтобы экземпляр-другой случайно не заполз в багаж: на таможне могли случиться крупные неприятности) и, храня национальное инкогнито, с интересом вглядывался в лица прохожих, а особенно играющих детей, которых никак, ни при каких условиях нельзя было спутать с местными.

Попытки некоторых из них вернуться в Россию, еще достаточно частые в 20-х и начале 30-х годов, к 40-м полностью иссякли: официальная процедура требовала сложнейшей, чуть не многолетней проверки лояльности и заканчивалась категорическим отказом при малейшем подозрении в большевизанстве. Нелегальный переход границы был обречен: правительство, обнаружив в 1917 году, что вся система внутренней и внешней обороны расползлась, как гнилая холстина, вкладывало миллионы в укрепление безопасности, доходя порой до мер, которые в других обстоятельствах казались бы параноидальными. Столь же бесперспективна была и мимикрия под европейских туристов: обособленная жизнь за границей сыграла с эмигрантами злую шутку, отбив у них последние способности к маскировке, — любой, самый ленивый пограничный контроль легко выявлял среди пассажиров экскурсионного автобуса пару самонадеянных бедолаг, неумело имитирующих непонимание русской речи.

Сейчас, по прошествии нескольких десятков лет, они заслуживали не опасения, а сострадания: убедившись в крахе надежд и тщете верований, они доживали свой скромный век в опостылевших европейских резервациях, снедаемые ностальгией, — и именно последнее чувство собирался облегчать и врачевать тогдашний Никодимов собеседник. Сперва ошалевшему от вагонной ночи Никодиму показалось, что речь пойдет о банальной контрабанде, и он готов уже был отказаться, не дослушав, но выяснилось, что дело, задуманное Густавом, замысловатей и изысканнее. Он предполагал — и даже имел определенную уверенность, что среди состоятельных бывших большевиков (которых оказалось немало) должен быть весьма значителен спрос на живые свидетельства из мест их былого обитания, сувениры и изображения прошлой жизни, от которой они были навсегда отторгнуты. Никодиму предлагалось такого рода свидетельства раздобывать, а Густав брал на себя поиск покупателей и все расчеты с ними. Звучало это на первый взгляд диковато, но в активе у будущих концессионеров был уже один действительный и подтвержденный щедрым авансом запрос: владелец русской библиотеки-читальни в Лозанне, предусмотрительно успевший загодя переправить к молчаливым и равнодушным швейцарским банкирским гномам состояние и оттого не стесненный в средствах, интересовался судьбой своей бывшей подмосковной усадьбы, состоявшей по совместительству оружейным складом для заговорщиков и оттого разгромленной летучим корпусом жандармов в первые же дни восстания. От Никодима требовалось добраться до усадьбы, сделать несколько фотографий, написать короткий отчет и, главное, на чем особенно настаивал латифундист в изгнании, собрать семена древних лип, образующих могучую, ведущую к господскому дому аллею, насаженную его прапрадедом: предполагалось, что в нынешнем своем уединении он вырастит из них точные биологические копии, благодаря чему в кантоне Во появится свое Милосердово (так называлась усадьба). Никодиму был выдан кодак, обратный билет и гонорар, обещавший два-три месяца относительно безбедной жизни. В заключение он поинтересовался у Густава, почему тот выбрал именно его. «Имел самые лучшие рекомендации-с», — ответил тот, поглядывая на часы и откланиваясь. Часы были крупные, тяжелые, золотые.

Удивительно, но первый этот опыт с ревизией имущества лозаннского книгочея прошел на удивление гладко, без сучка и задоринки. Вернувшись в Москву, Никодим спустя несколько дней выехал на утреннем поезде в Серпухов, там пересел на местный рабочий состав, на конечной станции которого легко сговорился с водителем фургончика, едущим в сторону ближайшей к Милосердову деревни. Последняя оказалась устроенной по принципу финского хутора: несколько десятков вразнобой стоявших поодаль друг от друга домов, окруженных бескрайними полями, по которым ползали разноцветные хозяйственные механизмы. Первый же встреченный пейзанин охотно подсказал дорогу к позаброшенному барскому дому: на нем висела поветшавшая от времени вывеска «Народная изба общества трезвости графини Е. П. Калачовой», а сам он был безнадежно нежилой — с осыпающейся штукатуркой, выбитыми кое-где стеклами и общим ощущением ненужности и неприкаянности: очевидно, либо трезвость была здесь не в почете, либо графиня Е. П. Калачова не смогла найти тех самых единственных слов, открывающих доступ к крестьянскому сердцу. Любопытно, но Никодиму последнее удалось без труда: тот же бравый юноша, который подсказал ему дорогу и деликатно следовал в некотором отдалении, охотно рассказал, что раньше в этом доме действительно проводились хоть и редкие, но регулярные лекции или фильмовые показы, но уже несколько лет он стоит пустым. «А почему, — поинтересовался Никодим, — его никак не приспособят под общественные нужды?» «Неладно там», — отвечал паренек и загрустил. Оказалось, что в здании этом и в его окрестностях регулярно появляется тень, как выразился он, «барина», то есть бывшего владельца, и оттого в местных кругах оно пользуется репутацией «нехорошего». Никодим, только что получивший от вполне живого барина кругленькую сумму (самого его, впрочем, в глаза не видавший), мог бы попытаться его разубедить, но не стал, занявшись делом: сфотографировал дом с полузаросшей, но все еще видной подъездной дорожкой, потом, путаясь в молодом подлеске и крапиве, обошел его по периметру, делая снимок за снимком, затем для очистки совести подергал дверную ручку (дверь была заперта) и, наконец, воспользовавшись присутствием аборигена, зачарованно наблюдавшего за его занятиями, попросил запечатлеть себя на фоне парадного входа и вывески. Наконец в специально заготовленный конверт были собраны несколько липовых семечек, в изобилии валявшихся под ногами (Никодим, помнится, подумал еще, какая невероятная, феноменальная случайность в том, что бесчисленные мириады их склюют дрозды, а полтора десятка прозябнут в Швейцарии). Сперва он хотел в качестве бонуса добавить пару плодов из бывшего господского сада, где, дичая, вырождаясь и отступая под гнетом напирающего леса, доживали свой век несколько яблонь с призывно розовеющими плодами, — но решил, что это будет чересчур.

На другой день, проявив и распечатав карточки в ближайшей лаборатории, он отправил пакет с фотографиями и семенами по гельсингфорсскому адресу и вскоре получил очередной чек с запиской, где говорилось, что заказчик остался крайне доволен, а семечки погружены в рефрижератор, чтобы по весне быть высаженными в почву. А еще через месяц пришло новое задание — теперь, по заказу бывшей школьной учительницы, выигравшей в Бельгии в национальную лотерею (Густав счел необходимым сообщить эти детали), нужно было ехать в Могилев разыскивать дом купцов Залкиндов — и тоже, что характерно, собирать образцы местной флоры: отчего-то эмигрантам требовалась для услаждения души не просто березка как таковая, а именно кровная родственница той березки, которая для них символизировала то недоступное, что осталось в России. С тех пор поток заказов сделался регулярным. Никодиму иногда казалось, что все это — недостоверное прикрытие для каких-то тайных и не вполне законных операций, но сколько он ни ломал голову, не мог придумать, каким образом фотографии заброшенных или, наоборот, вполне действующих зданий могут заинтересовать какую-нибудь, хотя бы минимально могущественную спецслужбу. Ничего похожего на военный завод или плотину никогда не попадало в его опасливый объектив; маленькие сувениры, которые иногда его просили привезти, имели сугубо мирный характер и грошовую стоимость — оставалось только поверить, что они с Густавом действительно служат «маленькими помощниками Мнемозины», как тот иногда, после третьей кружки пива, имел обыкновение выражаться. Совместная кружка эта выпадала им нечасто, но регулярно: иногда искомый сувенир был таких габаритов, что его проще было привезти вручную, чем объясняться на почте, — однажды, например, это была собачья будка с обрывком цепи — куда заказчик, будучи дитятей, сбегал от тирана-отца к своему единственному другу, сенбернару Барри. Иной раз вместо семечек заказывали саженцы, которые, в свою очередь, отказывалась принимать почта, — и тогда Никодиму приходилось тащить их на себе, выпуская отары барашков в бумажках перед каждым постом карантинной службы. И вот теперь появление нового конверта означало, что в ближайшие дни он наверняка будет занят: с одной стороны, это останавливало поиски, в которые он мысленно уже плотно погрузился, а с другой, отвлекало от одолевавших его мыслей. Придерживая локтем книжку и надрывая по пути конверт, он поднялся на свой этаж и открыл дверь в абсолютно темную квартиру.

14

Обитель Никодима была устроена, как мир в «Трех богатырях»: направо кухня, прямо гостиная, налево спальня; он зажег свет в прихожей, потом обошел все комнаты, последовательно освещая их: не то чтобы он боялся, что кто-то (или что-то) поджидает его там, но просто не любил темноты. Обстановка больше всего напоминала гостиницу среднего уровня: вполне сознательно, поскольку именно отельный быт нравился ему больше всего: ничего лишнего, зато откуда-то берутся чистое белье и полотенца. Конверт и отцовское «Несобранное» по-прежнему зажаты были у него в руке, он прошел на кухню, чувствуя одновременно облегчение от отсутствия Вероники и легкую жалость оттого, что этот вечер придется провести в одиночестве. Из морозильного шкафа он извлек пачку замороженных норвежских лангустинов, на их место положил бутылку пива, поставил на плиту кастрюлю с водой. Газовый синеватый венчик, вспыхнув, плотно облек чело конфорки. Отложив в сторону том Шарумкина, Никодим вскрыл письмо.

Заказ был довольно мудреный, но, впрочем, не выходящий за рамки обыденного: основная проблема состояла в том, что бывшая усадьба была разрушена самим владельцем при его спешном бегстве. Стояла она уединенно в лесу, довольно далеко от человеческого жилья. Таким образом, требовалось добраться до ближайшей деревни (что само по себе казалось задачей небанальной), там, основываясь на довольно динамических приметах («перейти по мосткам старое русло» etc), отыскать руины бывшего дома, причем среди руин требовалось опознать развалины башни, поскольку заказчика, состоявшего в неясных родственных отношениях с покойным владельцем, интересовала именно она. Эту башню, вернее, то, что от нее осталось, нужно было тщательным образом запечатлеть. Сопоставимо непростой была и ботаническая часть задания: требовалось отыскать остатки грядок с лекарственными травами, располагавшихся неподалеку от господского дома, провести общую ревизию того, что там росло, после чего — и самое главное — собрать несколько желудей старого дуба, росшего на одинокой могиле (так и было написано) на северо-западе от жилого комплекса. Густав, тщательно сформулировавший все это (Никодим, избавленный от общения с клиентами, понимал, что сам он получает информацию в дистиллированной и обеззараженной форме), приписал от себя: «Держись! Гонорар не разочарует». Не может ли Густав быть его отцом? — подумал вдруг Никодим, но сразу сам себе ответил несколькими неопровержимыми доводами: прежде всего он не подходил по возрасту — Никодиму недавно исполнилось двадцать семь, а Густаву, судя по внешности, едва перевалило за сорок. (Впрочем, — подумал он в скобках, — не мешало бы спросить у матери, не встречался ли ей в жизни очень, очень высокий человек.)

Он позвонил ей и услышал, как она со вздохом приглушает телевизор. «Что ты думаешь о высоких мужчинах?» — спросил он, едва поздоровавшись, и только потом сообразив, что прозвучало это грубовато. «Что их гробы несут вшестером, а не вчетвером, — отвечала мать мрачно. — А в чем, собственно, дело?» Никодим не отвечал, не зная, как подступиться к делу. «А, кстати, мой отец…» — начал было он, но она резко прервала его: «Хватит, я уже жалею, что заговорила об этом». — «Я не о том хотел спросить: ты никогда не хотела завести собаку?» — «У меня аллергия на шерсть и на идиотские вопросы тоже», — отрезала она и положила трубку.

Всякому, кому случалось есть лангустинов, известно, что эта процедура полностью несовместима с чтением, так что открыть отцовскую книгу Никодиму удалось только после ужина. Следующий рассказ, «Тихая Сапа», был про человека, который воплотился в реальности из бланков-образцов, развешанных в присутственных местах: звали его, естественно, Иван Иванович Иванов, лет ему было одновременно восемнадцать и шестьдесят, поскольку он то призывался в армию, то ходатайствовал о пенсии, и вел он чрезвычайно активную жизнь, которая по мере повествования как-то заворачивалась воронкой или смерчем: он женился, разводился, брал кредиты и организовывал концессии, но в результате вдруг оказывалось, что он, сделавшись полуслепым, ищет жену на пляже при помощи металлоискателя и, будучи одноногим, долго и тщетно дает объявления в брачную газету, надеясь найти ампутанта без другой ноги, чтобы ради экономии покупать одну пару обуви на двоих… Тут Никодим понял, что давно уже задремывает, так что не может даже отличить, что из пришедшего ему на ум было порождением его собственной фантазии, а что — отцовскими затейливыми ювенилиями. Нетвердо ступая, он добрел до спальни, разделся и провалился в тяжелый сон.

Снилось ему, что он лежит как бы спеленутый, по крайней мере почти полностью обездвиженный, в каком-то подземном ходе в глубине горы и почва вокруг него источена десятками и сотнями подобных ходов, в которых медленно ползают белые личинки человеческого размера, вроде египетских мумий, но только подвижных. Откуда-то он знает, что они слепые, но очень чуткие: ему не нужно их бояться (они ничего не могут сделать ему дурного), но какое-то густое чувство отвращения заставляет его прятаться от них. Он чувствует, что тоже может ползти, тихонько извиваясь и как бы ввинчиваясь в подземный ход, но с медленностью, несоразмерной усилиям, — и все-таки ползет, на каждой развилке (а под землей на его пути много развилок) поворачивая налево и вверх. Умом он знает, что вниз ползти было бы проще, но кажется ему, что там и проход поуже, и как-то темнее (хотя и окружает его кромешная тьма), и чудится некоторая пугающая его пульсация. Наконец он выбирается в помещение вроде небольшой комнаты, похожей на лабораторию, где на металлической плите кипит в стеклянной реторте какая-то жидкость; над ней — металлический конус вытяжки, оттягивающей пары. Медленно поворачиваясь, он выпутывается из своего облачения — это что-то среднее между бинтами и скафандром, сковывавшее его движения, так что может встать; все мышцы его затекли и ноют. Он подходит к плите, берет реторту и пьет: хоть жидкость и кипела, но она не обжигает ему рот, а оказывается просто горячей — это масло, причем, кажется, какое-то техническое, на вкус чуть отдающее железом. Со скрипом открывается маленькая дверь, доселе незаметная, — из нее спиною вперед, согнувшись, медленно вылезает маленькая, ростом с пятилетнего ребенка фигурка, вся закутанная в какое-то тряпье: судя по голосу, это взрослый мужчина, непрерывно повторяющий что-то неразборчивое. Никодим понимает, что это и есть его отец: тот делает движение, как будто хочет повернуться, Никодим зажмуривается, чтобы не видеть его лица, — и просыпается в холодном поту и с неистово бьющимся сердцем.

Наутро, наскоро позавтракав и выпив таблетку аспирина (голова, заболевшая ночью, до сих пор не прошла), он стал поглядывать на молчащий телефон, пытаясь взглядом его расшевелить. Можно было бы позвонить матери, и неплохо было бы переговорить с Вероникой, но, по здравом размышлении, он оба эти звонка отложил: это было вполне в его свойствах — тяготясь одиночеством, организовать себе какую-нибудь встречу или хотя бы телефонный разговор, во время которых немедленно начать изнывать от нарастающей неприязни к ни в чем не повинному собеседнику. Тем более что, благодаря вчерашнему конверту, следовало заняться и делом: взяв с полки справочник населенных пунктов Российской империи, он отыскал деревню Шестопалиху, от которой некогда начиналась тропинка к разрушенной усадьбе: она нашлась на самом краю Витебской губернии. Затем из вороха крупномасштабных карт разных губерний он извлек нужную и прикинул, сколько времени займет экспедиция, — в любом случае получалось, что нужно по Московско-Виндавской железной дороге добраться до Себежа, где теперь заканчивалось регулярное сообщение. Дальше в ход пошло расписание железных дорог: оказалось, что от Себежа в сторону деревни Могили проложены рельсы, оставшиеся, вероятно, с прошлого века, и по ним даже ходит локомотив с пассажирским вагоном; впрочем, в расписании стояла пометка «нерегул.». За годы работы Никодим накопил изрядное количество разных карт, справочников, расписаний и путеводителей, но «памятной книжки» Витебской губернии у него не было: обычно экспедиции были связаны с более южными областями. Впрочем, вспомнив, что он сегодня собирался в библиотеку, он решил заодно взглянуть там, если получится, и на памятную книжку: в ней могло оказаться расписание местных рейсов, да и вообще что-нибудь полезное для разысканий. Сунув бумажник в карман пиджака, он проверил, закрыты ли окна, взяты ли ключи, выключена ли плита (вечная привычка, заставлявшая его регулярно делать по два-три фальстарта перед тем, как все-таки выйти из дома), и направился в сторону метро. Том сочинений его отца остался лежать на столе, может быть и желая подойти к зазвонившему наконец телефону, но не имея никакой возможности это сделать.

15

Уже подходя к библиотеке, Никодим вспомнил, что не взял с собой ни блокнота, ни карандаша, чтобы выписать из отцовского интервью то, что могло бы ему понадобиться: предусмотрительности хватило лишь на то, чтобы скопировать из статьи Покойного дату и номер нужной газеты. Как обычно бывает, рядом с Румянцевским музеем не оказалось ни аптеки, ни книжного магазина, ни лавки, где нашлись бы письменные принадлежности: вообще, переулок был на удивление заброшенный и тихий, как будто он был не в двух шагах от Кремля, а где-то в Замоскворечье, где до сих пор попадались живые герои Островского, обитавшие в приземистых, под стать им самим, подслеповатых домишках. Он был совершенно безлюден, этот переулок, — и только поднявшийся вдруг ветер закрутил маленьким смерчем столб пыли, напомнивший Никодиму забинтованную мумию из давешнего сна; пыль пронеслась вдоль улицы и опала, рассыпавшись. Темная туча наползла откуда-то сзади, со стороны Лубянки, заставив его прибавить шагу: он уже решил было, что попробует спросить пару чистых листочков и карандаш у библиотечного служителя, но вдруг увидел справа узкую приоткрытую дверь явной лавки; едва он успел зайти туда, как грянул гром и за его спиной пролились первые струи майского московского дождя.

С первого взгляда стало понятно, что блокнота здесь, скорее всего, не найдется: по всему периметру небольшой комнаты, от пола до потолка затейливо обшитой темным резным деревом, стояли невысокие прилавки, где за стеклом на зеленом бархате были выложены монеты, по преимуществу золотые и серебряные. Подсветка их была сделана так искусно, что казалось, будто источник света — сами монеты, словно испускавшие мягкое, но сильное сияние. Продавец, при виде посетителя отложивший газету (Никодим успел заметить, что она была отпечатана на деванагари), встал из кресла-качалки и склонился над прилавком. «Собираете?» Никодиму неловко было признаться, что он зашел сюда лишь переждать дождь, но не хотелось и обманывать, так что он отделался неуверенным мычанием. «Кстати, я придумал замечательную тему для коллекции, — говорил продавец, как будто продолжая не сегодня начавшийся разговор. — Монеты, которые были в ходу в римских колониях в годы жизни вашего Христа. — На этом месте он, как бы снисходя к чужим заблуждениям, отвесил маленький поклон. —Представляете, — случайно заполучить монету, которой, может быть, касались Его руки. Или один из тридцати серебреников». Никодим неожиданно увлекся и поднял взгляд на говорившего. «То есть никаких серебреников тогда не было, это ваш, русский, термин. — Индус опять поклонился. —Иуда, скорее всего, получил статеры или динарии. Вот, например, такие». — Он положил открытую ладонь сверху на прилавок, и ящик сам выдвинулся в его сторону, так что пришлось поддержать его другой рукой; выглядело это очень эффектно. Он аккуратно взял двумя пальцами серебряный кругляшок, внешне похожий на другие, и положил его на специальную подушечку. На монете была отчеканена крупная птица, похожая одновременно на орла и попугая; вид у нее был чрезвычайно воинственный. «Ничего не ощущаете?» — спросил продавец, приближая к Никодиму свое лицо с расширенными зрачками. «Нет», — признался Никодим, чувствовавший себя все более и более неуютно. «Тогда позвольте преподнести вам этот маленький презент». — Индус убрал монету на место и вытащил из-под прилавка красивую записную книжку в крокодиловом, что ли, переплете, к которой на золоченой ленточке был приделан маленький карандашик. «Сколько?» — спросил несколько ошеломленный Никодим. «Небольшой презент, — повторил индус, — кстати, и дождь перестал. В этом нет никакого подвоха, не беспокойтесь». Никодим пожал плечами, сбивчиво поблагодарил и выбрался на свежий воздух. Ему было одновременно страшновато, неприятно и интересно — как, по рассказам, чувствует себя спелеолог, впервые погружающийся в не описанную еще пещеру. Впрочем, при мысли о пещере ему вновь вспомнился сон, и он даже, потряся головой, попробовал проснуться — тщетно, если не считать того, что проходивший мимо старичок посмотрел на него с недоверием, которое делалось все сильнее по мере того, как выяснялось, что идут они со старичком в одно и то же место.

Ту же несвойственную ему обычно приветливость мир явил в отношении Никодима и в библиотеке. Немолодая служительница, умилившись, вероятно, его сравнительной юности и бесспорной неопытности, провела его большим кругом — по парадной лестнице, над которой нависал портрет фельдмаршала Румянцева (несколько расфокусированный взгляд графа указывал на неизбежность грядущего апоплексического удара), мимо пышущих золотом корешков прославленных вольнодумских библиотек — к каталожной комнате, где передала с рук на руки тому самому старичку, который сердито поглядывал на него в Староваганьковском переулке. Ныне, переодевшись во что-то форменное вроде халата, сделался он независим, деловит и относительно приветлив. «Ну-с, юноша, чем могу служить?» Никодим объяснил обе свои нужды. Выяснилось, что нужно заполнить особенную бумажку, называемую «требование», что Никодима неожиданно позабавило — настолько этот содержащийся в названии императив был противоположен той настойчивой робости, в которую обязан был погрузить читателя весь этот тяжеловесный антураж, от массивных бронзовых люстр до парадного портрета наследника цесаревича. Последний был запечатлен умелой кистью придворного художника в момент, почитавшийся тогда историческим, — когда после смерти своего родителя, последнего императора, он отказывается от коронации, предпочитая остаться в нынешнем наследническом статусе. Многолюдное полотно изображало что-то вроде искушения святого Антония, только бесы делились на несколько несмешивающихся групп — от правительства, от Государственной думы, от собственной его императорского величества канцелярии — и в середине, отвергая их посулы, стоял немолодой господин с усталым лицом, явно мечтавший поскорее убраться от этой докуки в кантон Граубюнден, где ему принадлежал уединенный замок, тщательно охранявшийся местной гвардией в красных мундирах и медвежьих шапках.

Никодим заполнил два требования индийским карандашиком, который как-то особенно уютно лег ему в руку, и, повинуясь указаниям старичка, перешел в читальный зал, усевшись по старой гимназической привычке в последнем ряду, за темный стол полированного дерева, под зеленой электрической лампой. Несколько десятков голов, склоненных над книгами в предыдущих рядах, показались ему чем-то вроде капустных кочанов, возросших на ниве просвещения, — были они неуловимо схожи: все мужские, по большей части лысоватые, а то и вовсе лысые; многие, очевидно, налившись книжной мудростью, не могли удержаться вертикально и клонились вниз. К одной была приделана пара удивительных, невиданных ушей — широкие, как у летучей мыши, розовые с синими на просвет жилками, поросшие редкой белесой шерстью, они заворожили Никодима масштабами своего бессмысленного совершенства: он готов был побиться об заклад, что владелец их как минимум тугоух, так что представляли они собой пример чистого искусства для искусства. Впрочем, на другой голове, в нескольких столах от той, что с великолепными ушами, красовался серебристый мотоциклетный шлем. Очевидно, владелец ее был человек известный и опасный, поскольку рядом с ним садиться никто не рисковал, так что вокруг сами собой образовались несколько рядов пустых столов. Никодим готов был продолжать антропологические наблюдения, но в этот момент ему принесли оба заказанных им издания. В «Памятной книжке» Шестопаловка отыскалась легко, но практической пользы от этого было немного: выяснилось, что постоянно в ней проживают 29 душ: 15 леди и 14 джентльменов. Ему сразу подумалось о том, как горько, должно быть, той единственной, кому не хватило пары, — впрочем, рассуждение это было схоластическим, не принимавшим в виду юниц и старух, так что Никодим его отбросил. Кроме того, при деревне имелось столько-то пахотных земель, некоторое количество крупного рогатого скота и, вероятно, без счета мелкого — но ни о том, как туда добираться, ни тем более где искать руины башни, в книге ни слова не было. Никодим отложил ее в сторону и обратился к газетной подшивке.

Это был увесистый том большого формата в картонном переплете, где были сплетены воедино все номера «Утра России» за февраль нужного года. Хотя с тех пор прошло всего несколько лет, бумага сильно обветшала, а уголки листов и вовсе обсыпались. Памятуя наставления старичка о бережном отношении к библиотечному имуществу, Никодим с преувеличенной, почти комической осторожностью стал медленно листать подшивку. Неприятное чувство приближения к чему-то, чего ему не следовало бы видеть, вдруг охватило его, но он его быстро прогнал. Газетные листы, переворачиваясь, издавали громкое шуршание, так что на него заоборачивались. Наконец открылся нужный номер. На третьей странице под заголовком «(Не)прозаический незнакомец: первое интервью» красовалась неотчетливая фотография: мужчина в строгом костюме сидел боком к зрителю на венском стуле с гнутыми ножками, виден был крючконосый профиль, довольно длинные волосы, волной спускающиеся на воротник, и краешки белых манжет, торчащие из-под рукавов пиджака, на правой из них, очевидно, имелась запонка — металлическая, а то и бриллиантовая, запечатлившаяся на фотографии в виде искорки. Справа от него сидела довольно крупная светлая собака, положившая морду ему на колени. Пейзаж вокруг угадывался с трудом: возможно, дело происходило на большом балконе или террасе, потому что темные пятна поодаль напоминали отчасти кроны деревьев, причем каких-то не местных, а скорее тропических; горизонт же терялся в тумане. Само интервью занимало две трети страницы и переходило на следующую; Никодим открыл свой блокнот и приготовился записывать.

Непосредственно стенограмме диалога было предпослано короткое редакционное предисловие: в нем говорилось, что корреспонденту «Утра России» впервые удалось «разговорить» (так и было сказано) «одного из самых загадочных писателей наших дней», автора таких-то и таких-то книг (Никодим отметил про себя несколько неизвестных названий), «эпатирующего публику своим демонстративным презрением к ней» и «ведущего затворнический образ жизни, причем по большей части в глуши». Сообщалось, впрочем, что интервью взято было в Москве, где писатель ныне проживал, по его словам, «по партикулярному, совершенно частному делу». Далее следовали вопросы корреспондента и ответы Шарумкина, напечатанные как реплики в пьесе или катехизис.

«К. Как бы вы сегодня предпочли, чтобы к вам обращались?

Ш. Неплохой вопрос. Крещен я, как вы, вероятно, знаете Агафоном, но можно ли жить с таким именем? Я представлялся Арнольдом во Франции, Анри в Германии, но обстановка здесь располагает к протестантской простоте: давайте я буду Альбином.

К. В вашем романе «Annus Mirabilis» существенную часть занимают видения лошади, ходящей с завязанными глазами и вращающей жернова молотильной машины: то ей кажется, что она лошадь Наполеона, везущая своего всадника мимо салютующих войск, а иногда ей представляется, что она — один из коней Апокалипсиса. Какой из четырех имеется в виду?

Ш. Неглупо, барышня, совсем неглупо. Мне представлялся вороной конь, потому что в другом месте мой бедный холстомер явно страдает от недокорма, приговаривая в такт своему неостановимому ходу «ов-са, ов-са». Но сейчас, еще раз прислушавшись, я думаю, что, может быть, и рыжий. Помните ли на монохромной — естественно — гравюре Дюрера ту особенную конскую усмешку, с которой один из четверых несет свою нетяжелую ношу? Что-то в этом роде мне и представлялось, да. Дальше, пожалуйста.

К. Как вам удается заставить своих героев быть живыми? Вы можете заставить их делать то, что им не хочется?

Ш. Послушайте, если все корреспонденты похожи на вас, то я зря, кажется, отказывался от встречи с ними (смеется). Это немного напоминает создание Голема, например, или Галатеи… Вы обратили внимание, как они созвучны. Надо бы подумать над романом «Голем и Галатея», конечно… и чудовище Франкенштейна, завистливо подглядывающее из-за занавески (смеется). Вам случалось видеть, как потрошат дохлую курицу?

К. А при чем тут курица?

Ш. Так случалось или нет? Не когда она в лавке лежит, имея внутри себя весь свой внутренний мир: чистое сердце, лебединую шейку и печень без эпитета? А настоящую, в деревне, с отрубленной головой и только что ощипанную?

К. Я никогда больше не буду есть курицу.

Ш. Ну и зря. Вы сейчас одной фразой лишили тысячи птиц последней надежды. Так вот, внутри у нее — специальное такое явление, заготовки для будущих яиц, вроде виноградной грозди, но с последовательно уменьшающимися ягодками. Каждый из нас носит в душе что-то в этом роде, сонм нерожденных личностей, неразвившихся характеров. Сочинитель некоторого склада умеет освобождать на время авансцену своего сознания, чтобы дать шанс одному из этих эмбрионов, сам же спускается в зрительный зал с блокнотом».

Никодим перевернул страницу блокнота и отложил карандаш: руку с непривычки свело писчим спазмом. В первых абзацах не было сказано ничего, что могло бы навести его на след (кроме чехарды имен, которую следовало бы обдумать: сам он по метрике был Александровичем, но теперь это представлялось неважным). Но если предположить, что реплики отца были записаны стенографически, а что-то ему подсказывало, что так оно и было, сами интонации его фраз действовали завораживающе. Он неожиданно ощутил резкую, хоть и явно запоздалую ревность к корреспонденту: он не только сидел напротив отца, свободно говорил с ним, спрашивал о чем хотел, но и удостоился даже отцовской похвалы: ощущение неведомое и оттого тем более желанное. Никодим не знал, был ли смысл в копировании интервью, но отчего-то ему казалось это безусловно благим и нужным делом: вряд ли он собирался при перечитывании найти там скрытый смысл, но даже сама усталость в мышцах кисти была ему приятна.

«К. А когда их несколько?

Ш. Тогда ты, как режиссер, расставляешь их по сцене и мысленно командуешь импровизировать. Ну или, как дрессировщик, рассаживаешь по тумбам — и проходишь с осторожностью мимо, чтобы не получить когтистой лапой между лопаток (поглаживает собаку). Расшевелить их бывает трудно, но потом как разойдутся — только успевай записывать.

К. В вашем первом романе…

Ш. (перебивая) …моего первого романа никто не видел, равно как и второго, и третьего. Я их полностью сочинил, от первой до последней фразы, со всеми деталями, сценами, сюжетными линиями и лирическими отступлениями. Я знал каждую реплику, а во втором из них — каждое подстрочное примечание. Там было много примечаний. Да что там, он весь практически состоял из примечаний. Так вот, а потом я их уничтожил, один за другим. Не стал записывать, а просто стер из памяти.

К. Вы так можете?

Ш. Да, конечно. Да и любой человек так может, иначе все сознание быстро оказалось бы забитым горестными воспоминаниями, так что мы были бы обречены лежать с закрытыми глазами в позе эмбриона и тихонько подвывать, за отсутствием места в голове для новых впечатлений. Да, могу. Иногда мне жаль их, иногда в памяти всплывают вдруг какие-то полуразложившиеся обрывки. «Собака ничего не гарантирует», — например. Какая собака, почему? Ничего не помню.

К. Почему вашу собаку зовут Тап?

Ш. По-нашему это означает «друг».

К. Это на каком языке?

Ш. На одном из малораспространенных в наше время и в этой части земли. Вы закончили, я могу идти?

К. Подождите, пожалуйста. Извините, если вопрос был некстати. Можно еще немного про ваши книги?

Ш. Пожалуйста.

К. Сколько времени занимает у вас сама литературная работа? Мне всегда было интересно — я первый раз вижу настоящего писателя — как это бывает? Вы просыпаетесь утром, садитесь за стол, открываете пишущую машинку — и?

Ш. Ну, во-первых, машинки у меня нет. И вообще это устроено не совсем так: обычно я вечером прикидываю, в какую сторону я попрошу завтра двинуться моих героев. Потом ложусь спать, а за ночь голова что-то такое уже сочиняет свое, что надо только записать. Это примерно как сбор березового сока — особый надрез, к нему подставлена бутыль, в которую за сутки накапает граммов пятьсот. Вероятно, у более плодоносных экземпляров может быть и побольше. Кроме того, примерно с середины книги появляется один странноватый, но действующий эффект: я как будто читаю чужой роман, мне он нравится, и мне интересно, что будет дальше. Переворачиваешь страницу — а там пустота. Значит, я должен его дописать. Сажусь — и за работу.

К. А важно, кстати, что вы при этом сами читаете? То есть манера писателя, книга которого лежит у вас на прикроватной тумбочке, влияет на вашу собственную?

Ш. Нет, скорее нет. Вероятно, существуют писатели, у которых недопереваренные мозгом чужие тексты выходят крупными кусками, но применительно к собственной персоне я от такого рода опасений избавлен. То есть, если продолжать эту малоаппетитную аналогию, всегда лучше питаться хорошо, в том числе и в литературном смысле. В частности — поменьше современной литературы, побольше Локка.

К. Джона?

Ш. Ну хотя бы Уильяма.

К. А все-таки — не можете же вы существовать в совершенно автономном мире? Кто-то из прошлых гениев был для вас важен?

Ш. Знаете — есть писатели типа пчелки и есть типа буренки. Первые существенно зависят от круга чтения, литературной школы, извивов собственной биографии и даже, прости Господи, мнения критиков — так пчелиный мед различается в зависимости от цветка-медоноса: липовый не спутать с гречишным. А мы, коровки, устроены иначе: даже самый тонкий дегустатор не скажет, питалась авторша молока клевером, сеном или комбикормом. Если, конечно, она не закусила каким-нибудь кустиком, от которого молоко горчит. Так и я: никаких телевизоров, никаких газет, никаких современных писателей, — горчат.

К. Ну хорошо. А что касается прототипов ваших героев: как они относятся к тому, что вы их описываете в романе?

Ш. Кто например?

К. Скажем, Никодим из «Незадачливого почтаря».

Ш. Ну, поскольку прототипом этого воображаемого персонажа послужила другая личность, тоже созданная мною, то, кажется, им удалось договориться между собой, чтобы не таить взаимной обиды, но если что — я справлюсь с тем, чтобы развести их по разным углам. Но вообще я стараюсь избегать прямых изображений реально существовавших лиц — я не маляр и не конкурент фотографу, а желание иных наших современников проехаться в вечность дилижансом моей прозы, да еще не заплатить при этом за билет, представляется мне наивным и не слишком милым. То избранное население, что порождено моим сознанием, намного симпатичнее земнородных, которые окружают нас. Может быть, за редким исключением.

К. Критика часто упрекает вас в отсутствии в романах современных деталей, примет сегодняшнего дня и равнодушии к гражданским вопросам. Это и в самом деле так?

Ш. Относительно так называемых гражданских вопросов — почему же, я не могу сказать, что я к ним совершенно равнодушен, просто у меня есть безупречно работающий способ с ними совладать. Мой нравственный камертон — прогрессивная русская интеллигенция: если она по поводу какого-нибудь человека или явления противно верещит, то, скорее всего, дело это стоящее и человек приличный. Если же, напротив, что-то приводит ее в восторг, то, скорее всего, — дело дрянь, а на персонаже пробу негде ставить. Впрочем… впрочем, кажется, Тапу первому надоела наша затянувшаяся беседа, так что мы вынуждены откланяться.

К. И напоследок еще один вопрос».

Последний вопрос на страницу не уместился, так что Никодиму пришлось отложить карандаш и двумя руками взяться за страницу с замахренным краем, чтобы ветхая бумага не порвалась от напряжения. Толку от прочитанного было немного, если оценивать узкопрактический смысл: о биографии Шарумкина, не говоря уже о нынешнем его местонахождении, Никодим знал ничуть не больше, чем до визита в библиотеку, но отцовские интонации ему понравились — его ершистость, обидчивость, метафоры казались ему не просто симпатичными, а какими-то внутренне уютными, как кадры позабытой фильмы, которую смотрел в детстве и теперь с первыми титрами припоминаешь, убедительно предвкушая полтора часа гарантированного удовольствия. На обороте третьей страницы уместилась единственная реплика Шарумкина («Нет, извините, я не могу подвести своего пса») и подпись корреспондента: «Беседовала Вероника Липанова». Карандашик покатился к краю стола, задержался на секунду и с металлическим стуком свалился на паркетный, до блеска натертый пол.

В первую секунду Никодима больше всего поразило то, что Вероника явно старалась, готовясь к интервью и стилизуясь под манеру Шарумкина: почему-то это оказалось для него болезненнее всего. В их обычном быту ее насмешливое (хотя и вполне добродушное) безразличие к его привычкам и желаниям принималось им как должное: он осознавал, что в любом, дружеском или любовном, союзе один больше дает, а другой больше получает. Но вот эта мгновенная готовность интонаций нежного подлаживания к собеседнику, неподдельный (или умело имитированный, что, в сущности, одно и то же) интерес, легкость извинений и даже какое-то умственное кокетство, оставшееся, как полагал Никодим, за пределами запечатленного текста, но какими-то отблесками проникшее в синтаксис ее реплик, — все это потрясло его даже больше, чем он мог себе представить. Чувство, ошеломившее его, не было ревностью, хотя живое воображение охотно приложило к сюжету матрицу кровосмешения и слегка расцарапало эту ранку. Никодим посмотрел еще раз на дату выхода газеты (от череды переживаний она немедленно выпала из памяти): оказалось, что напечатано интервью было через несколько дней после их с Вероникой достопамятной встречи. «А не могло ли быть, — проревел кто-то срывающимся голосом у него в голове, — что отец попросил Веронику приглядеть за ним». Впрочем, версия эта могла появиться только в разгоряченном воображении, не говоря уже о том, что непонятно было, как к ней относиться: как символ отцовского неравнодушия она была скорее утешительной, но вообразить, что несколько последних лет он делил ложе со своей недобровольной нянькой, было бы ощутимым ударом для самолюбия. Интерес Вероники к Шарумкину был из текста очевиден, но какого рода было это неравнодушие? Азарт от заведомо невыполнимого редакционного задания? Интерес читательницы к своему кумиру? (NB: Никодим не припоминал, кажется, ни единого разговора с Вероникой о литературе, но это ничего не значило: она, не обольщаясь по поводу его познаний в предмете, могла просто не касаться некоторых тем.) Осторожное любопытство юной барышни к немолодому джентльмену, запрограммированное, кажется, безжалостной природой для каких-то своих таинственных целей: возможно (думал Никодим, привыкая постепенно рассуждать в отцовской манере), в эпоху кроманьонцев тогдашние тридцатилетние старики были носителями особо ценного генетического материала — ведь что-то позволяло им остаться в живых. Никодим представил себе Веронику, свою Веронику в объятиях Шарумкина и его замутило: честный детектив оборачивался греческой трагедией, о чем на обложке и в аннотации не было ни слова.

Первым его побуждением было спуститься в холл и попросить у привратника разрешения позвонить по городскому номеру — но, вообразив себе возможное начало разговора, он понял, что идея эта неразумна. То есть поговорить с Вероникой, безусловно, стоило, но стратегию надо было обдумать заранее, чтобы, грубо говоря, створки раковины не успели замкнуться. В той же детской энциклопедии, бывшей, как оказалось, для Никодима важнейшим источником познания окружающего мира, был рассказ про каких-то гигантских моллюсков, вроде устриц, увеличенных в тысячу раз, которые, перепугавшись, могут зажать раковиной руку или ногу ныряльщика, который, таким образом, оказывался обречен: нервному двустворчатому, чтобы успокоиться и расслабиться, требовалось минут пять, а за это время прикушенный им бедолага уже отправлялся настраивать арфу на небеса. Это же ощущение смутной опасности, которое должно было постоянно сопровождать погружающихся в изумрудную воду тропических морей, сейчас овладевало им — следовательно, стоило бы все заранее обдумать. Для этого нет способа лучше, чем несколько затяжек — и Никодим, хотя и куривший редко, но сигареты и спички с собой исправно носивший, привстал было, чтобы разыскать служителя и спросить у него про курительную комнату, как увидел, что на светлой бумаге лежащего перед ним газетного номера вырастает чья-то массивная тень.

Сперва этот господин (язык не повернулся бы назвать его гражданином или мужчиной, хотя он, несомненно, был и тем и другим) показался ему незнакомым: невысокого роста, лет шестидесяти, белокурый, заросший светлой кудрявой бородой, он был одет во что-то странное, что хотелось именовать камзолом, — сложноскроенный костюм с блестящими круглыми пуговицами и белоснежным отложным воротником. В уличной толпе он казался бы беглым актером или безумцем, но здесь, среди темных полок и горящих золотом книжных корешков, он смотрелся вполне органично. Он подходил к Никодиму, держа обе руки полусогнутыми на уровне груди, — так что явно был готов, в зависимости от накала встречных чувств, обратить жест в рукопожатие или объятие. Незнакомый господин прокашлялся тихим, почти женским смущенным смешком — и был тотчас узнан: это оказался Илларион Петрович Малишевский, некогда преподававший Никодиму изящную словесность. В стенах гимназии был он холоден, величав, надменен, но, впрочем, и одевался куда менее творчески — а ныне, очевидно находясь в более соприродной ему обстановке, дал волю чувствам.

Заметив, что Никодим сжимает в руке пачку «Сафо» и спички, тот вызвался быть его, как он выразился, дымным Вергилием и проводил системой лестниц и коридоров (преодолев которую Никодим мельком подумал, что самостоятельно ему отсюда не выбраться) в аккуратную курительную комнату, где горестно выл вентилятор, как будто он заблудился в зимнем лесу, предварительно потеряв всю свою семью, и под самым жерлом вытяжки курила, нервно затягиваясь, худенькая барышня в сером халате. Илларион Петрович поинтересовался, чем он обязан приятности сегодняшней встречи. Никодим, не без усилия стараясь попасть в тон, сообщил, что кое-какие дела совершенно партикулярного свойства потребовали справки в первоисточниках. Собеседник его, посетовав на дурную память и природную рассеянность, переспросил, не ошибется ли он (как это свойственно его ровесникам вообще, а ему в особенности), предположив, что сфера обычных интересов Никодима лежит далеко от ученых занятий. Никодим подтвердил, добавив, что если бы все обладатели суконных рыл, наподобие его, Никодимова, отправились бы вдруг в калашный ряд, то в этом ряду сделалось бы тесновато. Это высокопарное фехтование начинало Никодиму нравиться, когда Малишевский, признав, очевидно, техническую ничью, вернулся вдруг к обычному тону, но, не сумев удержать разговор (собственно, не так много было у них общих тем), съехал в другую колею, начав перебирать бывших Никодимовых одноклассников. Такой-то поступил в Государственный контроль, — перечислял он, как будто декламируя школьный адрес-календарь, тот-то дипломатом в Парагвае, этот выпущен из кадетского корпуса в N-ский полк… Никодиму это напомнило чтение списка действующих лиц большой пьесы, но вот только само действие-то уже кончилось: ему не то что была неинтересна судьба бывших товарищей, но их жизненные успехи он, будучи на их фоне почти неудачником, воспринимал как завуалированный упрек в свою сторону, а это было неприятно. С другой стороны, думал он, давно докурив и только ожидая случая вернуться в читальный зал, упрек этот можно обернуть и назад, то есть, практически вырвав у соперника рапиру, его же ею и заколоть: видно, плохо вы меня учили-с, Илларион Петрович, если все другие уже при чинах и орденах, а я один посиживаю в библиотеке-с. «Медников открыл новый вид пиявки, Nephelis Mednikovi, — продолжал Малишевский, — Еркович организовал курсы языков для грабителей». — «То есть?» — «Ну например, приезжаете вы в незнакомую страну и хотите ограбить банк. Влетаете с пистолетом и в полумаске, а как сказать: это налет, быстро деньги в сумку кидай, сестренка, и давай ее сюда? Вот этому он и учит». Никодим потряс головой. «Иберсон вышла замуж, но неудачно, муж оказался игроком и пьяницей. — Никодим почувствовал иррациональную вспышку симпатии к бедной Иберсон, которой совершенно не помнил — тугая коса? очки? обгрызенные ногти?). — Крутицкий — инженер-железнодорожник, далеко пойдет, Фаворская на папины деньги открыла модную лавку и процветает, Бельцова пропала». «Как пропала?» — Эту Никодим помнил: бойкая хохотушка с удивительными способностями к иностранным языкам погружалась иногда в периоды тяжелой меланхолии, когда неделями отсутствовала в классе и возвращалась похудевшая, бледная, с забинтованными руками, — спустя же несколько дней все было по-прежнему. «Пошла с друзьями в поход, ночью вышла из палатки — и всё. Больше года уже прошло. Зульцер вернулся к нам и преподает. Краснокутский, — здесь Илларион Петрович хищно усмехнулся, — заделался писателем». «Что пишет?» — равнодушно полюбопытствовал Никодим. «Я такого не читаю, — надменно отвечал Малишевский, — но любителям нравится, так что в самых высоких кругах принят и обласкан». Никодим, которому пришелся бы очень кстати союзник, знающий литературный мир изнутри, навострил уши. «А все-таки, еще про Краснокутского?» — «Я что-то не припомню в вас такого интереса к изящной словесности», — надменно проговорил Илларион Петрович и засобирался прочь. Никодим, чтобы не потерять дороги, увязался за ним. Барышня в сером халате прикурила одну папиросу от другой и улыбнулась своим мыслям.

16

Разговора с Вероникой, по сути, не получилось: когда Никодим до нее наконец дозвонился, она была, против ожидания, благодушна, но излишне деловита. Когда он, дальновидный стратег, поинтересовался, хорошо ли она помнит обстоятельства своей работы в «Утре России», она, усмехнувшись, посоветовала прочесть об этом во втором томе ее мемуаров, когда он будет наконец написан, а пока не мешать ей бессмысленными вопросами, потому что она торопится. Куда она торопится, Никодим спрашивать не решился, ограничившись обещанием созвониться, а то и увидеться в ближайшие дни, а может быть, даже и сегодня вечером. Матери он звонить не стал, рассудив, что ничего нового спросить он у нее не может, а раздражать ее попусту было бы нерационально. С точки зрения обыденного смысла надо бы было ехать в кассу за билетом, чтобы отправиться в Шестопалиху пораньше: конечно, обычные задания этого рода не требовали спешки, а даже, напротив, не терпели суеты, но Никодим взял за правило не задерживаться: виделась ему в этом какая-то особенная деловитость, которую он в себе воспитывал и ценил.

Впрочем, засевшая мысль о Краснокутском не давала ему покоя. В гимназии они общались не слишком много: тот был холерик, живчик, некрепко державшийся за амплуа школьного клоуна, но примерявший на себя и роль трагического поэта: очень бледный, почти альбинос, с неправильными, но выразительными чертами лица, он старался в школьные годы поддерживать дружеские отношения со всеми одноклассниками, практично беспокоясь о масштабах и настрое зрительного зала. Учился средне, блистая лишь во внешкольных затеях — особенно тех, где была возможность солировать: в любом литературном утре непременно декламировал, а где можно — и собственные сочинения; на музыкальных вечерах играл на скрипке или фортепьяно (был в этой области талантлив, хотя без искры гениальности), но больше всего расцветал в школьных спектаклях. Особенно любил набрать себе второстепенных женских комических ролей (по условиям времени до последнего Никодимова года девочек в труппе не было) — и успевал, с помощью, конечно, ассистентов, за несколько секунд сбросить за кулисами бальное платье с глубоким вырезом, чтобы, накинув лохмотья, вернуться под аплодисменты на сцену в образе старухи-нищенки.

О его послегимназической судьбе, кстати, Никодим кое-что знал: он чуть ли не с первого раза смог поступить в Императорское театральное училище, да еще на самый сложный кинематографический факультет. Был первым учеником на курсе, всеобщим любимцем, причем в особенном фаворе состоял у главной звезды среди профессоров, престарелого, но бойкого А-ва, который, в свою очередь, был некогда соратником самого Мейерхольда. С этим его покровителем и было связано происшествие, которое в результате сгубило карьеру Краснокутского: в качестве курсовой или дипломной работы он снимал короткометражный фильм, в финале которого огромная толпа должна была пробежать на четвереньках по парадной лестнице какого-то большого здания, чуть ли не дворца. В этом наверняка был какой-то высший смысл — то ли пробуждение внутреннего примата, то ли раскрепощение скрытой личности, — режиссер, купаясь в лучах софитов на вручении первой премии, несомненно смог бы это убедительно объяснить. В съемках по традиции участвовали однокурсники и однокашники режиссера и приглашенные статисты, но, как на грех, престарелый профессор, заразившись массовым энтузиазмом (в котором, вероятно, виделись ему далекие отблески собственной знаменитой массовой сцены на палубе терпящего бедствие «Корнета Гершензона»), решил сам принять участие в четвероногом забеге. Съемка была назначена на жаркое летнее утро: юному, но амбициозному режиссеру требовалось, чтобы лучи солнца под каким-то особенным углом падали сквозь вытертые до блеска стекла на ветхий мрамор лестницы и чтобы были каким-то специальным образом видны пылинки, пляшущие в солнечном свете (два дня было убито на эксперименты с пылинками, которые нарочно поставленные люди должны были вдувать в кадр при помощи хитроумных приспособлений). Первый пробег четвероногой толпы по лестнице не удовлетворил творческих амбиций Краснокутского, так что пришлось сразу возвращать участников на исходную позицию: профессор, против ожидания, держался впереди пелетона, как будто бегал на четвереньках каждое утро и успел притерпеться. Наконец, отдав краткие распоряжения операторам (сцена снималась тремя камерами) и дополнительно проинструктировав актеров, режиссер отдал сигнал ко второму забегу — и на третьей лестничной клетке, аккурат во время поворота к камере, снимавшей крупный план, бедолагу А-ва сразил обширный инфаркт, оказавшийся фатальным.

История эта попала в газеты и в телевизионные новости (благодаря чему, вероятно, и памятна была Никодиму), но откуда-то он знал и подробности того, как стремительно и безнадежно закатывалась звезда Краснокутского. Те его однокурсники, что норовили еще недавно погреться в лучах его славы, теперь подписывали коллективные петиции с требованием начать расследование того, что они называли «истинно сальерианским убийством»: выходило, что ученик специально затеял свой нелепый фильм, чтобы, зная о сердечной болезни учителя, заставить того перенапрячься. «И вот это сердце, отданное людям, не выдержало», — писала бывшая подруга Краснокутского, еще недавно вымаливавшая у него главную роль в пресловутой короткометражке. Отдельные претензии были у семьи покойного, давно посматривавшей с тревогой на любимого ученика профессора и нашедшей наконец возможность расплатиться за перенесенные переживания. Конечно, жандармы, привыкшие списывать страсть творческого сословия к доносам на чрезмерную возбудимость его представителей, дело открывать не стали, но с кинематографической карьерой явно было покончено. И вот теперь, чем дольше Никодим думал о Краснокутском и его литературных успехах, тем больше ему нравилась мысль попробовать обзавестись проводником и союзником в этом новом для него мире. В любом случае он ничего не терял, а приобрести мог многое, поскольку никаких действительных планов у него не осталось: и визит в университет, и поход в библиотеку дали больше вопросов, нежели ответов.

В той телефонной будке, из которой он звонил Веронике (ее телефон он знал наизусть), «Всей Москвы» не было: виднелся только сиротливый хвостик цепочки, на которой она некогда была прикована в наивной надежде уберечь ее от вандализма. Не было и в следующей, а в третьей хоть книга и была, но сама кабинка была занята посетительницей, явно настроенной на долгий разговор: «А ты чего? А он чего? А ты плакала?» Никодиму неловко было топтаться у единственной занятой кабинки при наличии двух свободных, но деваться было некуда.

«Терпеливый лучше высокомерного», — говорит Екклесиаст. Никодим в полной мере оценил его мудрость, поскольку терпением ему пришлось запастись более чем основательно: барышня в кабинке, заметив его через некоторое время, сперва подслеповато вглядывалась, стараясь опознать в нем кого-то из своих знакомых (очков она, очевидно, не носила из форса), потом, убедившись в абсолютном незнакомстве, сочла его, вероятно, стихийным воздыхателем, терпеливо ожидающим, когда она освободится; позже, критически оценив свой потенциал, она мысленно разжаловала его в маньяки и стала, не прерывая беседы, пугливо оглядываться по сторонам столь же пустынного переулка, после же, устав бояться, пришла в раздражение и стала метать в Никодима (который во время волшебных перемен настроения по его поводу стоял столбом и меланхолически думал о своем) свирепые взгляды. Даже самая долгая беседа рано или поздно подходит к концу: раздраженная и раскрасневшаяся от духоты барышня выбралась из будки, бросив на прощание один из тех взоров, который, будь адепты телекинеза хоть в чем-то правы, мог бы сдвинуть груженую повозку. Никодим, скрипнув дверцей, занял кабинку, обнаружив, между прочим, что духи предшественницы (пропитавшие всю тамошнюю скромную атмосферу) ему весьма по душе. Уютно увесистый томик «Вся Москва» покоился на предназначенной для него полочке. Никодим перелистал первые разделы — официальные учреждения, коммерческие фирмы, список рекламодателей — и углубился в телефоны частных лиц.

Теоретически в адресную книгу попадали все жители, вне зависимости от того, жили они в собственных квартирах, арендовали жилье или вообще нанимали от жильцов: в течение двух недель после заселения они обязаны были уведомить ближайший полицейский участок. Ценой небольших усилий можно было изъять свой телефон и адрес из очередного выпуска, но, к тихой радости Никодима, Краснокутский этой возможностью не воспользовался. Жил он на неизвестной Никодиму улице «Чуксин тупик», а номер телефона имел запоминающийся, с тремя идущими подряд семерками. Никодим уже собирался бросить монетку, когда аппарат вдруг зазвонил. Эта манера (которую в обиходе почему-то называли американской) присваивать таксофонам городские номера появилась в Москве совсем недавно — и уже вызвала бурю газетной критики: писалось, что единственные выгодоприобретатели этого нововведения — преступники, которым теперь сделалось проще и безопаснее получать выкуп после похищения — как будто доселе законопослушный гражданин, обнаружив, что отныне ему не грозит разоблачение, решит немедленно заняться киднеппингом. Впрочем, газеты эти, традиционно оскаленные в сторону московского генерал-губернатора, нашли бы повод подвергнуть его самой строгой критике, даже если бы он, например, раздав свое имущество бедным, отправился с посохом в руках и нимбом вокруг головы странствовать по святым местам. Телефон звонил. Никодим, помешкав, поднял трубку. «Это цирк Чинизелли?» — спросил томный женский голос с придыханием. «Нет», — отвечал Никодим. «А почему обезьяна подходит к телефону?» — поинтересовался голос и скверно захихикал. Никодим повесил трубку на рычаг, снял ее и набрал номер Краснокутского.

Пока в трубке звучали длинные гудки, Никодим пытался вообразить, где может быть расположен Чуксин тупик и почему его так назвали. Какой-то грустью веяло от этого имени: представлялась уходящая вдаль аллея облетевших пирамидальных тополей, мелкий осенний дождь, желтые листья на асфальте… слева должно было быть кладбище, непременно старое, с покосившимися крестами; справа — больница, обветшалые бараки с выбитыми стеклами, дом престарелых. Никодим так увлекся этой картиной, мысленно добавляя в нее то стаю галок на крестах, то черного кота, перебегающего дорогу, что пропустил момент, когда Краснокутский подошел к телефону, и включился уже на очередном раздраженном «алло». «Алло, это Лютик?» — машинально назвал он его школьным прозвищем. Повисла пауза. «Кто это?» — «Это Никодим». — «Какой Никодим?» — «У тебя много знакомых Никодимов?» — Он постепенно начинал чувствовать раздражение, которое, явившись, вытащило за собой из памяти череду школьных утомительно-однообразных эпизодов, типологически сходных с ныне происходившим. «Да честно говоря, кажется, ни одного, — рассудительно вещал Краснокутский, — нет, впрочем, вспоминаю одного своего одноклассника, которого так звали». (Никодим понял, что узнан и что дело идет к одной из неторопливых шуток, на которые был горазд его собеседник и которую придется переждать, как боль в кресле у дантиста.) «Был он, помнится, глуповат и невезуч, — продолжалось в телефонной трубке, — и по обычной человеческой необходимости хоть чем-нибудь гордиться, не имея для этого никаких прочих поводов, гордился он своим именем. Я, признаться, давно потерял его из вида и отчего-то предполагал, что его даже уже и нет на белом свете, но, услышав этот подозрительно знакомый голос, вынужден эту гипотезу отозвать. Ты мертвый или живой?» — заключил он вопросом. «Живой», — покорно отвечал Никодим. «А как ты это понял?» — «Поставив себе градусник», — нашелся Никодим, кажется, к удовольствию своего собеседника. — «Неглупо и всяко проще, чем серебряная пуля. И милосерднее к окружающим, чем чеснок, хе-хе. И чего звонишь, просто поболтать?» — «Мне нужен твой совет», — сказал Никодим, сам уже немного сомневаясь в этом. «Вот как загадочно. Ну приезжай. Адрес знаешь?» — «Адрес вижу, но не знаю, как ехать». — «Где ты сейчас?» — «У дома Пашкова». — «До Виндавского сможешь добраться?» — «Вполне». — «Там садись на любой пригородный поезд, который останавливается на станции Зыково. Выйдешь из поезда — налево, немного вперед — справа будет трехэтажное здание. Ты прямо сейчас выезжаешь?» Никодим подтвердил.

17

Чуксин тупик оказался одним из самых милых мест на земле, категорически опровергнув мрачное Никодимово визионерство: небольшая улочка, всем своим видом намекавшая на готовность превратиться в лесную тропинку и пуститься по солнечной сосновой роще; играющие дети, фланирующие пары дачников самого патриархального вида, как на карикатурах в «Новейшем сатириконе» («Милая, погладишь мне канотье?» — «Ну не при детях же, любимый»). В этой части Москвы обходились без адресных табличек, впрочем, за полной их ненужностью, поскольку в поле зрения был единственный трехэтажный дом, выстроенный, кажется, по каким-то фортификационным канонам, поскольку фланги его загибались вовнутрь, во двор. Дворник неожиданно интеллигентного вида, щуплый восточный юноша в очках (должно быть, из политических), показал ему нужный подъезд; под лестницей хранился впечатляющий набор спортивного инвентаря, изобличающий в жителях чрезвычайную увлеченность физическим самосовершенствованием и исключительную честность, поскольку швейцара в подъезде не было. На втором этаже Никодим нажал кнопку звонка, отозвавшегося чириканьем: механическому соловью приходилось сильно постараться, чтобы выдержать конкуренцию с живыми, заливавшимися вокруг дома, несмотря на середину дня. Никто не откликался: Никодим, вспомнив длинные гудки, вообразил длинную анфиладу комнат, на одном конце которой столик с телефоном, а на другом — входная дверь, так что хозяин вынужден проходить между ними изрядные дистанции. Наконец раздались шаркающие шаги и дверь открылась: на пороге стояла старуха гренадерского роста и раздраженно на него смотрела. Никодим сперва подумал, что Краснокутский недобро над ним подшутил, потом — что сам он ошибся подъездом или этажом (удивительно, как много человек может подумать за секунду), но тут старуха спросила: «Вы к Илье Андреевичу?» Никодим едва не ответил отрицательно, но вовремя вспомнил, что того действительно звали Ильей, а если так, то можно было допустить и Андреевича. «Ну проходите в кабинет, а я пока самоварчик поставлю», — слегка подобрела она.

Пройдя несколько дверей и повернув в первую открытую, Никодим был шокирован не только исполинскими размерами кабинета (да и квартиры в целом), но прежде всего тем, как изменился его бывший одноклассник за те несколько лет, что они не виделись. Вместо энергичного худощавого светловолосого бледного юноши перед Никодимом сидел, откинувшись в креслах, склонный к полноте почти седой мужчина с глубокими морщинами и темными мешками под глазами; впрочем, все это замечалось только со второго взгляда, главной же чертой его нового облика было отсутствие правой ноги, отъятой почти по колено. Никодим, скользнув глазами по штанине, подвернутой и закрепленной булавками, взгляд старательно отводил, что Краснокутский, усмехаясь, заметил, продолжая молча сверлить его взглядом своих красноватых глаз. «Привет, Лютик», — выдавил наконец Никодим. «Здравствуй, коли не шутишь», — отозвался тот. — «Хорошая у тебя квартира». — «Да уж лет шесть здесь живу, а о переезде и не помышляю». Разговор явно шел в тупик. Явилась старуха с настоящим попыхивающим самоваром и водрузила его на застиранную салфетку с иероглифами; Краснокутский поблагодарил. Самовар дал новую тему: «У тебя здесь газа нет?» — «Почему, есть и газ и электричество. Просто Генриетта любит, чтобы все было как положено. Чин-чинарем, как она выражается». — «Это няня твоя?» (Никодим не помнил никакой няни, но, с другой стороны, не так уж они близко общались в гимназии.) Краснокутский расхохотался. Оказалось, что Генриетта (которая тем временем принесла поднос с чайником, двумя кружками и корзинкой баранок) была в молодости балериной, причем из видных и популярных; согласно традиции, состояла некоторое время при одном из великих князей (сугубо платонически, поскольку тот решительно дарил свое сердце юнгам с яхты «Тамара»), исполняла главные роли там-то и там-то. Никодим, театром не интересующийся, названия эти немедленно забыл, несколько смущаясь тем, что Генриетта, обнаружив, что разговор идет о ней, стала у притолоки и внимательно слушала. Карьеру она окончила (продолжал Краснокутский, нисколько не стесняясь ее присутствия), будучи богатой женщиной и весьма завидной невестой. Если бы — тут он назидательно поднял указательный палец с длинным, загнутым, полированным ногтем — если бы не несчастная страсть. Генриетта потупилась. Казалось, им приходилось регулярно разыгрывать эту сцену. На свою беду, бывшая плясунья обладала болезненным пристрастием к азартным играм — и за несколько лет от ее кругленького состояния не осталось и следа, кроме квартиры, в которой они сейчас находились: все разошлось примерно в равных долях между казино в гостинице «Метрополь» и ее обычными партнерами по карточному столу. Впрочем, через несколько лет ремиссии (ради которой она ездила на восток, подвизаясь годами при каких-то таинственных буддийских монастырях, одетая в мужское платье) не устояла и квартира: Генриетта, взятая Краснокутским в свою легендарную фильму, осталась однажды после репетиции на вечеринку, устраиваемую труппой, пили шампанское, она рассказывала молодежи закулисные истории четвертьвековой давности; откуда-то явился ломберный столик, картишки… к утру ее квартира принадлежала Краснокутскому. Из какого-то душевного выверта он предложил Генриетте на первое время остаться жить в бывших ее хоромах; она согласилась, поскольку идти ей было решительно некуда; со временем между ними установились слегка наигранные, но устраивающие обоих отношения прогрессивного барина и старорежимной крепостной няни — тем более что тут вмешалось еще одно внешнее обстоятельство.

Обстоятельство это, вернее, историю, стоившую Краснокутскому голени и ступни, он рассказал Никодиму спустя несколько неловких минут: переходить прямо к делу (а фактически и дела-то никакого не было) казалось тому крайне неучтивым, не выяснив предварительно у хозяина квартиры, что за несчастный случай привел его к нынешнему состоянию. Его телесный дефект, как Никодим ни отводил от него глаз, разглядывая стены с висящими на них какими-то глубокомысленными абстрактными рисунками, шторы и даже лепнину на потолочной балке (которая при наведении взора на резкость оказалась изукрашена какими-то индейскими мордами, скривленными в криках безмолвного страдания), так явственно притягивал взгляд, что казался особенной смысловой воронкой, затягивавшей в себя разговор. Краснокутский, несомненно это чувствуя, похоже, отчасти развлекался Никодимовой неловкостью, то пристраивая ногу на ногу так, чтобы прикрытая штаниной культя бросалась в глаза, то барабаня пальцами по колену усеченной ноги, то просто, не скрывая насмешки, поглядывал на Никодима своими красноватыми глазами.

Сжалившись наконец, он поинтересовался, заметил ли собеседник (всегда, по его словам, бывший эталоном невнимательности), что его нынешний комплект конечностей недостает до имевшегося в эпоху их знакомства. Никодим отвечал утвердительно. «Ага!» — воскликнул тот, как будто обрадовавшись. Оказалось, что Краснокутский, вопреки всему своему столичному лоску, был, как он выразился, «в первом поколении парень из деревни». Его папаша, богатый купец откуда-то из медвежьего угла Орловской губернии, был, по собственной его характеристике, «кулак-мироед» — содержал кабак, лавку, отдавал земли в аренду, торговал лесом — и скопил значительный капитал. Несмотря на предписанную ему образом жизни косность и зверовидность, рассылал он, что твой Петр Первый, сыновей на обучение в разные страны, впрочем, наблюдая судьбу двоих старших братьев, которые, окончив курс, не спешили возвращаться из Венеции и Амстердама соответственно, а лишь совершенствовались в денежных просьбах, третьего сына он отправил поближе, к московской двоюродной сестре — ради уменьшения соблазнов и родственного догляда. Одним из непременных условий продолжения безбедной (и хорошо субсидируемой) столичной жизни были два ежегодных продолжительных визита на родину, которые гимназист, а после студент, без особенной охоты, но покорно предпринимал. В один из них, пришедшийся аккурат на первые недели после смерти четвероногого профессора и крушения надежд, Краснокутского, чтобы нравственно поддержать, решили побаловать старинной местной забавой, охотой на волков с флажками. «Ты в охоте понимаешь?» — спросил он как бы в скобках у Никодима. «Я читал статью в „Ниве“ про волчью охоту, и там на фотографии было, как два мужика душат волка стальной проволокой», — отвечал Никодим, действительно эту иллюстрацию вдруг вспомнивший очень хорошо: у всех троих участников сцены (включая волка) было слегка усталое и покорное выражение лиц (и морды), словно они отчасти против воли принимают участие в скучноватом и не очень хорошем, но обязательном деле, отбывают свою повинность. Один из охотников, на вид постарше, был виден немного со спины, но второй стоял точно напротив, лицом к зрителю; равно и волк — и комбинация эта больше всего впечатлила Никодима своей рутинностью, обязательной для палачей и для жертвы, и тем, что все трое они были не просто отделены, а как бы противопоставлены остальному миру.

Впрочем, пересказывать это сейчас Краснокутскому он не стал, остановившись на простой констатации. «Ну нет, — отвечал тот, — я имею в виду настоящую охоту». — «Тогда нет». Тот описал ее: собираются два, а то и три десятка человек, практически все мужское население деревни (кроме попа, которому в пост охотиться запрещено), и бросают жребий — кому с ружьями подстерегать волков, а кому идти в лес этих волков гнать. Но чтобы волки, стронутые с лежки в неурочный час, не просто разбежались в досаде, а вышли точно на стрелков, лес, где они ночуют, обносится специальным шнуром с нашитыми на него красными лоскутками. «Звери же цвет не различают?» — блеснул где-то подобранным знанием Никодим. «Неважно», — отмахнулся Краснокутский.

Тянули жребий. Студент, вечный объект деревенских насмешек (впрочем, слегка опасливых и в основном беззлобных: отец пользовался почетом и был крутехонек), вытащил из облезлой шапки одного из заправил синюю гильзу и, следовательно, поступил под управление бригадира загонщиков. Переругиваясь тихим шепотом, проваливаясь в снег (наст, державший на открытых участках, рядом с кустами делался ломким), они не менее двух часов разматывали тяжелые, нехорошо пахнущие бобины с флажками, обнося ими лесной участок, где, судя по следам, ночевал выводок — четверо взрослых («матерых») волков и несколько щенков. Тем временем более удачливые их (не волков, а загонщиков) товарищи, зарядив ружья, вышли на будущую точку рандеву — небольшой открытый участок вдоль русла ручья, который волки по замыслу должны были пересечь. Здесь они разошлись, встав на расстоянии в нескольких десятках метров друг от друга и замерев в ожидании. Загонщики, закончив обносить фланги флажками, вернулись к исходной точке и выстроились длинной цепью; Краснокутскому досталось ответственное место на левом ее краю. Нужно было, недвусмысленно манифестируя факт своего присутствия, медленно двигаться в сторону стрелков — ни в коем случае не перебарщивая с шумом, чтобы волки, проснувшись, не бросились в панике — тогда и флажки могли их не остановить. Замысел состоял в том, чтобы волки, услышав где-то вдали покашливание, шаги, негромкий разговор и прочий белый шум, решили бы — раз уж все равно сон ушел — не торопясь перейти в более спокойное место. Если бы они двинулись направо или налево — их встретила бы свежевозведенная ограда из флажков, которая насторожила бы их и даже испугала. «Представь себе, — говорил с жаром Краснокутский, — что на улице, по которой ты собрался идти, натянули вдруг скверно пованивающую ленту с надписью «полиция». Что ты сделаешь?» «Перелезу», — ответил Никодим. «Поэтому ты не волк, а дворняжка, — торжествовал Краснокутский, — а они — благородные животные».

Завидев флажки, благородные животные должны были двинуть вдоль неожиданной преграды, которая заканчивалась там, где начиналась зона ответственности стрелков: с глубоким вздохом облегчения волк должен был убедиться, что докучные препоны закончились, — и с легким сердцем пасть жертвой меткого выстрела. Начав по сигналу главного загонщика медленное движение в нужном направлении, Краснокутский вскоре заметил про себя, как трудно производить регламентированный шум, находясь при этом почти в полном одиночестве (следующий загонщик, придурковатый местный пастух, обожавший охоту до дрожи, мелькал где-то вдалеке среди кустов, блаженно мыча себе под нос). Сперва он просто покашливал, пока не сорвал горло, потом тихонько напевал, потом стал читать стихи: «Иван Ильич Четвероногий / Был от рождения убогий. / Им сочиненные эклоги /внушали людям дикий смех. / Но полнолунными ночами / Бродил он с бархатным рычаньем / И под холодными лучами / Роскошный серебрился мех». Дело пошло на лад — через некоторое время забыто уже было и о набившемся в валенки снеге, и вообще о некоторой нелепости самого занятия, когда три десятка высших приматов лезут из шкуры вон, чтобы добыть несколько псовых, мясо которых они и есть-то не будут, — и тут Краснокутский вдруг понял, что он давно уже не слышит олигофренического мурлыканья справа и не видит мелькающей среди кустов шапки и вообще заблудился.

Тут в нем произошел, как он выразился, конфликт между чувством и долгом: чувство требовало от него кричать как можно громче в надежде, что его услышат остальные загонщики и он сможет, руководствуясь их ответным ауканьем, вернуться на истинный путь. Долг же, напротив, волил воздерживаться от громких звуков, чтобы не ставить под удар успех (казавшийся ему, впрочем, довольно сомнительным) всей охоты вообще. Да и кроме того (думал он), особенно глупо это будет выглядеть, если у других его коллег долг как раз возобладает над чувством и они не захотят шумно отвечать ему, решив, что перспектива утраты одного из малоценных участников не стоит неудачи масштабного действия: так умелый маршал легко жертвует взводом, а то и ротой, чтобы отвести внимание неприятеля от точки приложения главных сил, — и в этом-то, собственно (ну еще, может быть, в особенном благоволении соответствующих бесов), состоит дар военачальника. На горизонте же его мыслей клубилось и предчувствие тех беззлобных, но прямолинейных и весьма настойчивых насмешек, которые предстояли ему в качестве городского рохли, умудрившегося заблудиться в лесу, обвешанном (хотя и по краям) флажками и наполненном суровыми мужчинами с оружием. Увлеченный этими мыслями, он сам не заметил, как вышел на тропинку, по которой споро и зашагал, еще более (как выяснилось позже) удаляясь от должного маршрута. Вероятно, атавистическая склонность к лесному ориентированию, которая есть в каждом из нас, подсказала ему, что любая лесная, возникшая естественным путем дорожка, как правило (но, между прочим, не в этом случае), соединяет между собой удобнейшим путем два населенных пункта или, на худой конец, населенный пункт с каким-то местом приложения человеческих сил — вырубкой ли, лугом или делянкой. На тропе впереди что-то затемнелось, и, пройдя еще несколько метров, Краснокутский не без изумления обнаружил лежащую посреди дороги средних размеров свинью, как бы начавшую сворачиваться клубком, но передумавшую и уснувшую намертво.

Здесь надо сказать, что в доме Краснокутских свинины отчего-то не ели и свиней не держали — не по религиозным соображениям и не по вегетарианским (тогда в деревне и слов таких не знали), а как-то так сложилось, из-за чего тот не сразу даже сообразил, что это за животное, сообразив же, стал обходить ее с краю, проваливаясь в снег и пытаясь понять, какая сила извлекла ее из хлева и отправила в зимний лес. Обойдя свинью, которая, оказавшись неожиданно крупной, перегородила всю тропу, он вновь вылез на тропинку, и в этот момент с глухим щелчком железные зазубренные дуги, явившись из-под снега, охватили его правую ногу. «Нет лучше средства для пробуждения памяти, — говорил Краснокутский, в упор глядя на Никодима красными глазами альбиноса, — чем попадание ноги, особенно правой, в большой капкан». Долгие разговоры о медведе-шатуне и о неотложных мерах по его поимке, которые велись последние дни в деревне, вдруг перешли в его сознании из разряда досужей болтовни в раздел срочных новостей, но вотще: помимо общей констатации угрозы, нависшей над селянами, ему не вспоминалось ничего. Занимавшие его еще несколько минут назад суждения о чувстве и долге вмиг показались ему ничтожными и он заорал, причем оказалось, что, несмотря на всю свою умственную утонченность, ничего лучшего, чем «помогите», в голову ему не пришло. Молчание было ему ответом — только обострившиеся чувства дали увидеть, как от его крика с дальних лап вековых елей мягко падает пушистый снег. Он закричал еще.

С момента происшествия до дня, когда он рассказывал историю Никодиму, прошло уже несколько лет, что чувствовалось и по плавности повествования, и по умело расставленным паузам и акцентам. Откинувшись на спинку кресла и полузакрыв глаза, он (явно не в первый раз) проводил запоздалую ревизию охвативших его тогда чувств. Больше всего его удивило, что отчаяние, которое должно было его посетить, оказалось каким-то деловитым: он не дергался, пытаясь высвободиться из стального плена (по его выражению), а наскоро, насколько позволял снег, осмотрев капкан, убедился, что открыть его без посторонней помощи нельзя. Он проверил на прочность цепь, которой тот был прикован к бревну (пояснив для Никодима, что к дереву капкан прикреплять нельзя — зверь, по-архимедовски используя точку опоры, может вырваться). Любопытно, подумал Никодим, что он отождествляет себя то со зверем, то с охотником, становясь то на ту, то на другую сторону. Потом Краснокутский попытался восстановить последовательность событий, которые привели его к этому двусмысленному положению: где, в какой момент был сделан тот роковой поворот, что привел его, восходящую звезду синематографа, в темный дремучий лес средней полосы России? Не надо было идти на охоту, сказавшись больным? Стоило внимательнее следить за цепью загонщиков? Нельзя было в рассеянности перешагивать через флажки, не заметив их? Завидев приманку на снегу, надо было поворачиваться и идти прочь? Перебирая упущенные возможности, он начинал утверждаться в мысли, что вся его жизнь, насколько он мог охватить ее мысленным взором, прямо и неизбежно вела его именно сюда, в железные объятия капкана: он не пропустил ни одной вехи, ни одного указателя (а, свернув не туда, возвращался к исходной точке), и лишь ради того, чтобы замерзнуть, изнемогая от боли в голени.

Мысль его естественным образом обратилась к свинье. «Такая разная судьба была предназначена нам изначально, — думал он, — человек, венец творения, блестящий интеллектуал, фаворит Мельпомены, — и несчастное животное, которое должно было, наскоро разжирев, сделаться составной частью яичницы с беконом на столе какого-нибудь презренного пейзанина с бородой лопатой, — и вот мы оба здесь, и нет у нас никого, кто был бы ближе друг для друга». Он пытался говорить со свиньей, но она не отвечала. Меж тем стало смеркаться. Он попробовал покричать еще, но быстро надорвал голос. Голод и жажда стали мучить его: он пробовал есть снег, но тот ничего не утолял, только разнылся недолеченный зуб. Усмехнувшись про себя, какой серьезной, застилающей окоем неприятностью казался ему поход к дантисту и сколь ничтожной ерундой представляется он ему сейчас, он попробовал поискать под снегом каких-нибудь питательных ягод и корешков: из прочитанных в детстве приключенческих рассказов ему помнилось, что отважные герои находили себе пропитание именно так. Его приятельница-свинья лежала невозмутимо. Корешки не находились, тем более что он, даже отыскав какой-нибудь мерзлый клубень, никак не мог бы определить степень его съедобности. И тогда в наступающих сумерках на тропинке показался медведь.

Сперва он увидел краем глаза какое-то шевеление вдали и стал всматриваться в еловую полутьму уходящей вдаль тропы, туда, куда он так и не добрался, остановленный капканом. Ему показалось, что там лежит что-то вроде брошенной шубы, и он даже подивился, что не видел ее ранее, — и стал по инерции соображать, как бы ему, раскачивая и подволакивая бревно, к которому был прикован капкан, добраться до нее, чтобы закутаться. Потом шуба шевельнулась и затрусила в сторону Никодима, который обрадованно подумал — «собака», потом «кажется, собак таких не бывает», после чего свет узнавания озарил его уже несколько изможденный к этому моменту ум. Больше всего в подошедшем и принюхивавшемся медведе поразил его запах: «Сразу видно, — говорил Краснокутский Никодиму, — что медведи в свое время крепко вложились в рекламу». Худое, облезлое и отвратительно пахнущее крупное существо, копошившееся теперь у самых его ног, настолько не напоминало медвежонка Тедди и Винни Пуха, насколько это вообще было возможно. Иронически, по словам Краснокутского, поглядывая на него (как гурман, смакуя суп, посматривает через стеклянную стену на повара, колдующего над десертом), медведь занялся свиньей, постепенно терявшей свой изначальный облик («она и так-то была не Брижит Бардо, а тут уж совсем стала нет»). Краснокутский заговорил с ним.

Сначала он пожелал ему приятного аппетита, стараясь, чтобы голос его звучал не робко и вместе с тем не сардонически. Потом поинтересовался, как тот себя чувствует, и полюбопытствовал его ближайшими планами. Медведь безмолвствовал, пожирая свинью и благоухая, но Краснокутскому показалось, что какая-то искорка мелькнула в его маленьких темных глазках, окаймленных (это ему запомнилось) раздраженными веками: сам мучавшийся конъюнктивитом, он был чуток к чужим страданиям. Тогда он обратился к нему с речью. «Послушай, медведь, — говорил он, — мы с тобой чем-то похожи. Мы оба попали в неприятную ситуацию. На тебя объявлена охота, потому что ты задрал свинью, а я попал в капкан и не могу теперь стронуться с места. Это ведь немного нас сближает, не правда ли? Смотри, мы два взрослых человека, хоть один из нас и медведь. Может быть, мы договоримся? Ты не тронешь меня, а я постараюсь смягчить сердца деревенских, чтобы они за тобой не охотились. Мне трудно будет договориться, чтобы они тебя подкармливали, но скоро весна, и ты сможешь уйти подальше в лес и завести там медвежат, если ты, конечно, хочешь». Медведь подхватил лапами сильно уменьшившуюся в размерах свинью и поволок ее прочь. Через несколько часов Краснокутского, впавшего уже в беспамятство, нашли шедшие по его следу охотники. Обмороженную ногу пришлось ампутировать в тот же день в деревенской больнице; медведя так и не нашли.

Краснокутский, по его словам, был обязан безымянному медведю по гроб жизни. Оказывается, несколько лет перед этим он, несмотря на свой крепнущий кинематографический статус, страстно желал добиться признания на, как он выразился, прозаической ниве: отчего-то (что было непонятно Никодиму) он полагал свои текущие занятия чем-то хоть и недурным в смысле известности и заработка, но на высшем плане (его словечко) безусловно уступающим литературному труду. Его витальность (не сказать вирулентность), обычная во всех прочих жизненных и профессиональных областях, вдруг улетучивалась при приближении к угодьям изящной словесности. Он сам почитал свои рассказы и стихи вяловатыми, хотя тратил на них времени и сил значительно больше, чем на свои режиссерские занятия, в которых вдохновение не оставляло его. Он пробовал даже подманивать музу на приваду — то по-шиллеровски вдохновляясь ароматом гнилых яблок, то напиваясь с утра охлажденным шампанским в надежде, что колючие пузырьки, которых так не хватало его текстам, перейдут из желудка прямо в мозг, а затем на бумагу. Но собственное его критическое отношение к своим сочинениям могло показаться прямо апологетическим по сравнению с тем, как принимали их настоящие писатели, чьего расположения он истово добивался. Литературное сообщество, по его словам, представляло собой нечто среднее между армией, мафией и тюремной палатой — по тоталитарной всевластности главарей и по той мучительной череде ритуальных унижений, которые должен был выдержать соискатель, прежде чем будет возведен в статус младшего из чинов. Это была угрюмая смесь каких-то первобытных поскребков, восходивших непосредственно к древним обрядам, с самыми современными капиталистическими мотивами (поскольку высокопоставленные служители муз ворочали немаленькими деньгами), — но главным в этом, как считал Краснокутский, была тщательная, чтобы ни капли не растерять, ретрансляция обид и оскорблений, которые в юности были получены нынешними стариками и которые они с отложенной мстительностью наносили современным молодым. Примечательным было, что те самые люди, с которыми он был прекрасно знаком, многократно сталкиваясь на общекультурных вечеринках («клубок друзей», по его выражению, иные из которых начинали уже запасливо заискивать перед ним, держа в уме его будущие успехи на кинематографическом поприще), мгновенно принимали неприступный вид, стоило ему заикнуться о том, чтобы показать пару своих рассказов.

Встреча с медведем все переменила. Краснокутский, по современной моде ищущий во всем отголоски древних мифов, считал, что подвергся с его помощью действию двух мощных ритуалов — во-первых, побывав на границе мира живых и мира мертвых (и вернувшись обратно), а во-вторых, получив отметину, хотя и незримую, от древнего тотемного славянского животного. Напитавшись таким образом магической силой, он прошел среброблещущим победителем по тем крепостям, у дверей которых еще давеча робко скребся в страннической одежде. Рассказ «Случай на охоте», драма «Медведь», психологический очерк «В тисках», повесть «Ночь в лесу», эссе «Один на один со Зверем» (он голосом подчеркнул большую букву в «Звере»), поэма в прозе «Косматый собеседник» — все это было принято, опубликовано, расхвалено и превознесено, а на дальнем плане вызревал уже роман (и как бы не эпопея) «Берлога». Выходило, что утрата одного (да еще и парного) органа оказалась в действительности органическим гамбитом, жертвой, принесенной музе славы, — и Краснокутский, кажется, считал сделку более чем успешной. Ныне он, по его словам, был принят на самом верху — при этих словах он сделал характерное движение глазами, как будто подразумевал не генералов изящной словесности, а как минимум привратницкую апостола Петра.

«И ты всех там, получается, знаешь?» — спросил Никодим, пытаясь свести разговор на нужные ему рельсы и сам внутренне крючась от неестественности своего тона. — «Ну многих». — «А с Шарумкиным знаком?» — «А что такое?» — мгновенно насторожился Краснокутский. «Ну просто. — Никодим ненатурально изобразил зевок. — А с Ираидой Штепсель?» — «Пешель, — поправил тот неожиданно серьезно. — А все-таки, почему ты спрашиваешь про Шарумкина?» — «Вообще-то, я думал написать о нем книгу», — брякнул Никодим первое, что пришло в голову, и уже раскаиваясь, что не озаботился о правдоподобном мотиве заранее. Краснокутский расхохотался. Он смеялся громко, заливисто, как будто записывая закадровый хохот для телекомедии, причем одновременно за все партии: то словно басовито гавкая, то поскуливая тонким голоском, то отчетливо выговаривая «ха! ха! ха!», то по-гиеньи подвывая. (Любопытно, подумал в скобках Никодим, что из тех, кто бездумно пользуется выражением «смеяться по-гиеньи», может быть, никто и в жизни не слышал производимых гиеной звуков, а она, может быть, напротив, тихонько прыскает в кулак. А отец небось слышал, — подумал он далее, поскольку все его мысли последних дней так или иначе скатывались к одному предмету.) «Ты? Книгу? — Краснокутскому требовался новый стимул для смеха, и он сам себе его предоставил. — Правда, напишешь?» Никодиму сделалось наконец обидно. «А в чем, собственно, дело? Почему бы и не написать?» Тот вновь развеселился: «А почему бы тебе не подняться на Джомолунгму? Или не выиграть Олимпийские игры? Ты думаешь, любой может написать книгу?» «Ну, я собираюсь учиться у классиков. Драма у берлоги, то-се», — огрызнулся Никодим, но Краснокутский опять расхохотался, да так, что Генриетта, незаметно тем временем ушедшая, вернулась посмотреть, не припадок ли с барином. Впрочем, на этот раз он отсмеялся довольно быстро. «Так что у тебя все-таки с Шарумкиным?» — «Велика вероятность, что я его сын». — «О!» Краснокутский разом посерьезнел и даже как-то смутился своего недавнего веселья. Он очень внимательно посмотрел на Никодима и даже, кажется, попытался встать с кресла, как бы порываясь ощупать его или повернуть в лучшем ракурсе для наблюдения, но передумал. «А что, может быть», — пробормотал он и, вновь откинувшись в кресле, начал рассказывать.

В тоне его, которым он говорил о Шарумкине, смешивалась скрытая, но отчетливая зависть со столь же очевидным восхищением. Никодим, почуяв последнее, сперва даже предполагал, что это — одна из масок сарказма, настолько оно не вязалось с общими сардоническими суждениями его бывшего одноклассника. Тот оказался не только горячим поклонником Шарумкина, но и глубоким его знатоком, сыпавшим названиями, фактами и цитатами («Ты помнишь, что говорит Лиса Карузо в финале „Повеса повесился“?»). Живьем же, как он с огорчением признался, они виделись всего трижды: Краснокутский осознал свою несчастную страсть к литературе слишком поздно, почти накануне исчезновения своего кумира. Одна из встреч запомнилась ему особенно хорошо: в редакции «Русской мысли», куда он забегал с очередной порцией впоследствии отвергнутых рассказов, он, практически в дверях, столкнулся с высоким мосластым мужчиной, со смехом доканчивавшим не то спор, не то анекдот: «…и вот так вот наши министры», — крикнул он, ни к кому не обращаясь, махнул рукой и вышел, посторонившись, чтобы впустить пробиравшегося бочком и немедленно узнавшего его Краснокутского (которого особенно поразила рука Шарумкина, поднятая в прощальном жесте: крупная, поросшая курчавым волосом жилистая лапа с длинным ногтем мизинца; она была как-то так сочленена с худым запястьем, видневшимся из-под манжеты, что казалась чем-то чужим, наспех приставленным. «И она, эта рука, написала „Шелест и шуршание“!» — подумал он тогда же).

Сразу, как только Шарумкин закрыл за собой дверь, в большой редакционной комнате поднялся негромкий гул, похожий на тот, что сам собой зарождается в классе, стоит выйти учителю: сидевшие за столами (расставленными по воле незыблемой традиции так, чтобы каждый из сотрудников непременно оказался спиной ко всем остальным) заговорили о Шарумкине, да с таким пылом, что Краснокутский, стушевавшийся в уголке, диву давался, — и был он надменен, и переоценен, и слишком популярен, и неучтив, «и вообще, кажется, еврей», — брякнул с дальнего стола ученый старичок, ответственный за раздел земской статистики: на него зашикали, косясь на проступившего вдруг визитера. Впрочем, не замечать пришедшего, точнее, даже приструнять его невниманием было фирменным знаком почтенной, с XIX века существовавшей редакции: поглядывая на него боковым зрением и с какой-то коллективной усмешкой ожидая, каким робким покашливанием он напомнит о себе, они продолжали перебрасываться репликами об ушедшем, соревнуясь в сарказме — «консерватор», «выскочка», «монархист» (в этом наследственно либеральном кругу не было ярлыка обиднее), но вдруг вспыхнул скандал, причина которого сделалась очевидной не сразу. Оказалось, что покуда Шарумкин сидел у пустующего стола и ждал его насельницу, одну из редакторш, застенчивую немолодую женщину с тяжелыми серьгами, которая в этот день так и не пришла, он машинально что-то начеркал или нарисовал на салфетке, а уходя, оставил ее на столе. На нее положили глаз одновременно одна из наличествующих сотрудниц и земский старичок; каждый, не прерывая общей беседы, следил острым взглядом за шарумкинским автографом, стараясь улучить момент, когда можно будет его стащить, — и дама, к бурному раздражению старичка, успела первой. Злость сорвали на Краснокутском, поневоле оказавшемся свидетелем неловкой сцены, — но, впрочем, он остался в ощущении, что был вполне вознагражден.

Увы, об исчезновении Шарумкина он знал не больше прочих, оставаясь в убеждении, что тот жив и непременно еще покажется в свете — или с новой книгой, или как минимум в газетных заголовках: «Может быть, он сейчас охотится на слонов в Индии или, например, переплывает в парусной лодке Тихий океан. А может, возглавляет восстание парагвайских индейцев против колониальной администрации — в любом случае мы о нем еще услышим». — «А у кого бы еще спросить?» — «У Зайца». Никодиму показалось, что он ослышался или что собеседник его вновь погрузился в тот недружелюбный настрой, с которым встретил его пару часов назад. Впрочем, недоумение разъяснилось почти мгновенно — речь шла о старинном отцовском знакомом, которого Краснокутский считал даже единственным его истинным другом, — Святославе Залковиче Зайце, балканце по происхождению, архивной крысе по профессии и бирюке по свойствам души. Был он в той же степени, что Шарумкин, склочен и нелюдим, так что быстрое и давнее их схождение хотя и объяснимо, но одновременно с этим и удивительно: приятельствовали они, кажется, с незапамятных времен их общей юности (равным образом, впрочем, теряющейся в тумане), хотя встречались, по словам Краснокутского, чуть ли не раз в несколько лет, проводя случайный вечер в почти безмолвной беседе, то есть, говоря прямо, тихо напиваясь из пузатой бутылки кальвадоса (до которого оба были большие охотники) в темном углу «Кунжутной жути» (которая в те давние времена называлась «Опять опята»). Жил он, по слухам, бобылем на каком-то подмосковном отшибе, чуть ли не в избе, появлялся в городе лишь ради визитов в архивы, где хотя и уважался за ученость, но встречаем был недружелюбно из-за скверного характера. Несколько лет назад, когда государство, повинуясь вдруг каким-то внутренним инстинктам, обратилось к ревизии собственного прошлого и начало историков, бывших до того в загоне, привечать и приголубливать, Заяц был обласкан одним из первых, после чего, полностью подтверждая свою репутацию, озлился, покусал, по выражению Краснокутского, руку, которая пыталась его покормить, и замкнулся еще более, выйдя в отставку из археологического института, где вел свой знаменитый курс «Между строк», расторг договор на издание монографии «Оборот и изнанка», сложил с себя полномочия члена всех ученых обществ, в которых состоял, и уединился у себя в вотчине.

Государство, будучи по складу характера существом женского пола, пуще всего было раздражено тем, что его дары оказались отвергнуты («как будто он покусал не руку, а вымя», по словам Краснокутского), добавив к добровольной аскезе Зайца кое-что и от себя — был он не то лишен какой-то пенсии, на которую имел право, не то от его наследных, не бог весть каких масштабных владений был по суду оттяпан какой-то, может быть, и не существенный внешне, но психологически болезненный кусок. Как это обычно бывает, Зайца в качестве пострадавшего от официальных властей попытались пригреть прогрессисты, до того державшиеся с ним неприязненно: паутинные ткани и цветные стеклышки его разысканий были столь же далеки от их угрюмой историософии «Россия — страна тысячелетнего рабства и ничего более», как от государственной бравурной розовощекой пропаганды. На их распахнутые объятия, попахивающие, впрочем, застарелым потом, он отреагировал сперва обычным для себя образом, а именно (фигурально выражаясь) свернулся в клубок и притворился дохлым, но вскоре ожил и настороженно принюхался. С тех пор он не то чтобы вступил с ними в коалицию, но как-то исподволь стал считаться одним из сочувствующих освободительному движению. Проявив несвойственную им осторожность, прогрессисты не спешили использовать его имя, но старались окутать его почтительной заботой, искусно подогревая свежее еще чувство обиды. На предложение вести колонку в оппозиционной газете или выступать («тема любая, абсолютно по вашему выбору») на их собственной радиостанции он ответил вежливым, хотя и решительным отказом, но, тоскуя по ораторским впрыскам дофамина, согласился время от времени читать лекции в так называемых народных клубах. Первая из них, посвященная выявлению и изгнанию колдуна в архангельской деревне XVII века, была встречена аудиторией невежливым недоумением (простые души, привыкшие, что Россия здесь должна проклинаться и позориться со второго слова, долго не могли взять в толк, что такое несет этот витиеватый господин). Зато к следующей, о которой пришлось уславливаться долго и особо, коноводы приготовились, наполнив зал партийной клакой, поднаторевшей на диспутах и устроившей ошеломленному Зайцу овацию, подобия которой он не видал и в родном институте. Ныне в издательстве, которое молва накрепко связывала с запрещенной компартией (что косвенным образом подтверждалось обилием встававших на его защиту высокооплачиваемых адвокатов, вертких и скользких, как угри в сюртуках), напечатана была его очередная, первая после долгого перерыва, монография «Схедограф», за которую ему завтра, торжествующе закончил Краснокутский, будут вручать премию. Именно там Никодиму и должен был представиться единственный шанс познакомиться с Зайцем и его опросить — ибо, несмотря на все его внешнее потепление, пробиться к нему другим способом будет несопоставимо труднее. «А как попасть на вручение?» — спросил Никодим, которому сразу представилось что-то вроде красно-бархатной лестницы в Каннах, по которой под аплодисменты прыгает со ступеньки на ступеньку крупный белый грызун с розоватыми ушами. — «Я тебя проведу. Заезжай за мной около четырех». На том и порешили.

18

Против всякого ожидания, квартира Никодима не цепенела в темноте, смиренно ожидая возвращения хозяина, а, напротив, была освещена, обжита, ароматна: на кухонном столе громоздились коробочки из китайского ресторана с цветастыми тиграми и драконами, посвистывал чайник на плите, шторы были задернуты и форточки затворены, в хрустальной вазочке (о существовании каковой в собственном доме Никодим, кстати, и не подозревал) никнул букетик лиловых гиацинтов, а виновница всего этого сидела, положив ногу на ногу, в кресле под торшером и задумчиво читала «Раннее и несобранное» Шарумкина. Что-то в облике Вероники встревожило его: рассеянный в целом, но памятливый на мелочи, он снова окинул взглядом ее ладный силуэт — от серых забавных тапочек (им же некогда и подаренных), через полоску загорелой кожи к отвороту светлых джинсов, которые она подворачивала, как будто собираясь кататься на велосипеде, но на полпути передумав; свободная льняная рубашка, тонкая золотая цепочка-браслет на левой руке с болтающейся на ней золотой же китайской монеткой — и, только встретившись с ней, уже отложившей книгу и улыбающейся, взглядом, понял, что она надела новые, еще не виденные им очки в светлой, до предела истонченной оправе. Это сразу кольнуло его, готового насторожиться: как будто любая новая деталь внешности ставила особую преграду между ним и ею, знаемой наизусть — и в телесных деталях (шрам от паховой грыжи, родинка под правой грудью, светлый пушок на загривке), и в жестах — как, отбрасывая челку, она сперва прикасалась указательным и безымянным пальцами к виску, будто прогоняя головную боль, а после чуть двигала локтем и затем уже проводила рукой по волосам. За каждым эпизодом вставала история, за каждым предметом одежды — его немудрящая биография: знакомство в торговом зале, первое свидание в примерочной, узаконение отношений у кассы, отлучки в барабан стиральной машинки, изнеможение на прутьях сушилки, косметические процедуры под утюгом; эти нити историй свивались и развивались, обволакивая пространство их общей жизни, — и взявшийся вдруг чужак, лунатически (да-да) пробравшийся в их огороженный мир, надменно поблескивал стеклами на Никодима, явственно намекая, что он останется при Веронике дольше.

Она встала, чтобы его поцеловать — с отвычной страстью, что Никодима обрадовало, изумило, разволновало: в такой примерно последовательности; закрыв глаза и обнимая ее правой рукой, он незаметно принюхивался, расширив ноздри и стараясь не насторожить ее, особенно в эти секунды чуткую; ему казалось, хотя он вряд ли отдавал себе в этом отчет, что он сможет таким атавистическим способом не только уследить новый чужой элемент в ее жизни, но и окинуть хоть обонятельным взором ее последние дни, куда ход ему был заказан (ибо он твердо знал, что стоит ее спросить, хотя бы самым невинным тоном, как она провела сегодняшнее утро, как складывающейся идиллии мигом придет конец). «Что ты сегодня делала?» — спросил он небрежнейшим голосом, снимая ветровку, поднимая с полу рюкзак, неизвестно как им сброшенный, и перекладывая связку ключей на столик. — «Ходила в музей с утра». (Как путник, бредущий по болоту, он прощупывал словесные границы тверди и, увидев, что первый шаг к тому, что она называла «бессовестное вторжение в личное пространство», прошел незамеченным, осмелел.) — «А вчера?» — «Была на свадьбе у Ларисы, ты мне позвонил, как раз когда я одевалась». — «Что подарила?» — «Заднюю ногу поросенка». — «Как?» — «Она вышла замуж за фермера, который попросил преподнести им на свадьбу пару свиней какой-то особенной породы, чтобы их разводить. Вот мы и делали складчину». — «А что…» — «Пойдем перекусим, пока еда не остыла».

Сидя за трапезой и обсуждая тибетские новости (беседа, зародившись от истока национальной кухни, мягко полилась по равнине текущей политики), они, кажется, оба избегали тем, которые могли бы оказаться болезненными и лишить вечер плавности; Никодим, со своей стороны, пытался не пропустить поворот, которым можно было воспользоваться, чтобы аккуратно опросить Веронику про интервью пятилетней давности, но повод все не представлялся. Наконец его осенило:

— А что ты читала, когда я вошел?

— Шарумкина. Откуда он у тебя?

— А ты его знаешь?

— Ага.

Путник на болоте почувствовал опасность и насторожился: «Если бы она хотела рассказать об обстоятельствах их знакомства, — думал он, — она бы не остановилась на этом „ага“, после которого напрашивалось продолжение, а сказала бы что-нибудь еще».

— В смысле лично знаешь или читала?

— И так и так.

— Ты мне никогда не говорила об этом.

— Ну, во-первых, ты не спрашивал, а во-вторых, не интересовался литературой. А откуда у тебя книга?

— Купил.

— Зачем?

— Почитать.

— У тебя новая пассия и ты хочешь соответствовать ее умственному уровню?

Обходной путь оказался ловушкой.

— Ни-ни-ни.

— А все же?

— Неважно.

— Ах вот как.

Повисла пауза. Наконец Никодим решился.

— Кажется, я его сын.

Какая-то непонятная тень пробежала по лицу Вероники: она не удивилась, не испугалась, не расстроилась, а как бы подумала о чем-то не слишком приятном, будто зудящем на дне души: так человек, склонный к определенного рода неврастении, хотя и совершенно уверен, что перед уходом он выключил утюг и запер дверь, но все равно непременно несколько раз постарается припомнить освобождение вилки из розетки и поворот ключа. Никодим, сам страдавший этим расстройством, обычно боролся с ним, повторяя вслед за действиями, словно диктуя своей забывчивости: «выключил, выдернул, обесточил, запер», что, увы, помогало не всегда. Вероника посмотрела на него (как ему показалось — оценивающе), потом в сторону забытой на кресле книги, потом в окно.

— А что, может быть, — пробормотала она. — А почему ты так решил?

— Мама сказала.

Отношения с Никодимовой матерью (слово с запекшейся на исподе сукровицей в их обиходе не употреблялось) с первого же знакомства установились у нее натянуто-вежливые: две ежегодные обязательные встречи проходили в аккуратных светских беседах, темы для которых Никодим мысленно заготавливал заранее и подбрасывал по мере иссякновения беседы, сам себе напоминая полярника, дозирующего дефицитное топливо для скудного костерка. Случались, конечно, и спонтанные свидания, одно из которых, пару лет назад, особенно ему запомнилось: экстренно прооперированный из-за приступа аппендицита, он пришел в себя в реанимационной палате под раздраженное шипение двух ближайших ему женщин: «Всё ваши домашние ужины», — говорила младшая, стараясь не сорваться с шепота; «Всё ваши ресторанчики», — отвечала ей другая. Еще в полумраке блаженного наркоза он тихонько засмеялся, отчего свежий шов зачесался под повязкой.

— А ты уверен, что это правда?

— Нет, конечно. Но мне почему-то кажется, что да.

— Странно.

— Что странно?

— Да нет, ничего.

Она начала рассказывать. Оказалось, что в «Утре России» существовало что-то вроде обряда инициации для стажеров — выбрать из короткого списка лиц, наглухо отказывающихся давать интервью, одно и попытаться его разговорить. Успех (весьма, впрочем, редкий и почти небывалый) автоматически означал зачисление в штат. Ей достался Шарумкин, имевший репутацию в этом смысле безнадежного: предшественники обоих полов пытались и взять его измором и лестью, и очаровать цветением юности, и воспользоваться протекцией — все было тщетно, и редакционные анналы полнились описанием бесплодных попыток, завершающихся одинаково — брошенной телефонной трубкой или злобной прощальной (потому что приветственной называть ее язык не поворачивался) репликой. По словам Вероники, она уже и не помнила, почему выбрала именно его — или из-за собственной задиристости решила сразу взяться за наиболее завидный из возможных трофеев либо просто из любви к его книгам. («К тому моменту я прочитала их все, а „Почтарь“ местами знала даже наизусть», — сказала она, как показалось Никодиму, укоризненно.) Обобщив опыт предшественников и особенно предшественниц, она решила, что любая прямолинейная атака на затворника будет им отбита с легкостью: бессмысленно было звонить по телефону с горестной историей о том, что ее уволят, если она провалит редакционное задание. Общих знакомых у них, кажется, не было (хотя Вероника призналась, что ей, как позже и Никодиму, первым делом пришел в голову, вероятно по отрицательной ассоциации, словесник-Малишевский). Вместо этого она решила действовать методом, который сама она называла «аккуратный нахрап»: разыграть старинную карту «дева в беде». Зная адрес Шарумкина (хранившийся в редакционной картотеке вместе с адресами прочих знаменитостей), Вероника собиралась проникнуть в его подъезд, подняться на верхний этаж (а лучше на чердак), переодеться в халатик, намочить и намылить волосы и в таком виде позвонить ему в дверь, изображая соседку-растяпу, чья вода похолодела, дверь захлопнулась, а муж по удачному стечению (каламбур, признаться, средненький) обстоятельств оказался в командировке.

— То есть ты хотела его соблазнить? — переспросил Никодим, стараясь придать голосу максимум возможного безразличия.

— Не будь смешным, — отмахнулась она (на его взгляд, недостаточно убедительно). — Естественно, нет. Я хотела проникнуть к нему в квартиру и завязать разговор.

Постановка этой мизансцены оказалась непростой задачей: беспокоясь за успех своего дела, она не могла привлечь никого из редакции; прочих же друзей не хотела тревожить, опасаясь, среди прочего, насмешек в случае неудачи. Сперва она сходила на разведку. Властитель дум жил в семиэтажном доме на Землянке, в старом московском районе близ Земляного вала; в его парадной не было швейцара (что в рассуждении Вероникина замысла было несомненным плюсом), но не было и явного хода на чердак, что, в свою очередь, составляло минус. Окна его квартиры, расположенной на четвертом этаже, выходили во двор — а их следовало перед началом операции непременно проверить, чтобы понапрасну не тревожить гулко резонирующую пустоту. С природной обстоятельностью она составила список необходимых вещей: ей требовалось шесть бутылок из-под вина, наполненных горячей водой (она как раз должна была остыть, покуда она ехала бы со своей Калужской заставы), небольшой тазик, шампунь, халат и тапочки — плюс место, куда можно было бы скрыть все лишнее перед тем, как предстать перед Шарумкиным. Последнее неожиданно нашлось без труда: на шестом этаже (она поднялась вверх на лифте и, стараясь никому не попадаться на глаза, пешком спустилась вниз) из-за причуды строителей, то ли фантазировавших на ходу, то ли намудривших с чертежами, оказалась ниша, куда легко мог бы спрятаться человек — например, наемный убийца, мысленно предположила Вероника, привыкавшая рассуждать с криминальной сметкой. Вероятно, здесь мог бы полежать некоторое время и рюкзак, нашедшийся среди имущества отчима, рыболова-покойника: теоретически все необходимое влезало и в чемодан, но мешал проклятый тазик, из-за которого верхняя крышка никак не могла закрыться. Вероника рассчитывала, что юная барышня с чемоданом смотрелась бы органичнее, но деваться было некуда — и вот неким ранним весенним вечером она наполнила бутылки горячей водой, заткнула их (не без труда) пробками, отчего в ее кухне мгновенно создалась атмосфера бутлегерского склада, проложила их черным шелковым халатом с драконами, закрепила в пресловутом тазике, поместила все это в рюкзак, оказавшийся неподъемным, и отправилась в путь.

Сперва она хотела поймать такси, но по здравом размышлении мысль эту отвергла — даже не касаясь возможных объяснений с водителем (багаж у нее был нетривиальный, а маршрут для человека с рюкзаком — тем более), таксомотор отбирал свободу маневра, которую она ценила: высаживаясь у подъезда, можно было нарваться на неожиданный приступ галантности у водителя или прохожего, который предложил бы дотащить тяжеленный рюкзак до квартиры. Поэтому Вероника мужественно добрела до остановки трамвая, дождалась нужного номера, затащила в него рюкзак (который, несмотря на драконов, предательски позвякивал, заставляя окружающих бросать на нее взгляды: насмешливые, сочувственные, надменные — в порядке убывания частотности), вышла, пересела на другой — и, наконец, в сгущающихся сумерках направилась от остановки к писательскому дому. Нельзя сказать, чтобы ее не посещали мысли о сомнительности всего предприятия: первоначальный кураж, подпитанный азартом изобретательности, при столкновении с реальностью начал иссякать — так, вероятно, полководец, составивший изящный план кампании и не спавший ночь в восхищении перед будущим кровопролитием, падает вдруг духом при виде действительного ристалища: клочковатый туман, волглые кусты, колея, пробитая лесовозами, коровьи лепешки и голос злой птицы, оскорбительно скупо кукующей из скрытого пеленою редколесья. Масштаб и равнодушие окружающей нас природы, мириады ее сложноустроенных часовых механизмов со сцеплением тончайших шестеренок, ее полное безразличие к нам и нашим ничтожным делам и мыслям способны повергнуть в панику и более твердые умы, а не только двадцатидвухлетнюю девицу, задумавшую шалость, хотя и вполне невинную.

Перед домом был небольшой сквер (который в лихую минуту, впрочем, мог бы претендовать и на звание парка); у начала диагональной дорожки, в укор градостроителю-ригористу проложенной чуть наискось от казенной гаревой тропы, она остановилась и аккуратно опустила рюкзак на землю. Перед ней в московской полутьме уходила вглубь ольховая аллея, по обе стороны которой росли небольшими купами плотные кустарники в полтора-два человеческих роста с крупными розовыми и желтыми цветами; в уме у нее промелькнуло звучное слово «рододендроны», хотя она, далекая от естественных наук, вряд ли представляла себе, как они выглядят. Еще на подходе к скверу ей почудилось под одним из кустов легкое движение, подобие светлой тени; когда она остановилась, это белесоватое пятно двинулось в ее сторону, вдруг напугав ее до полусмерти: нервное возбуждение, наложившись на физическую усталость, сделало ее чересчур восприимчивой. В воздухе густо пахло цветочным духом; слышались звонки трамваев с ближнего кольца, вокруг не было ни души. Тень, приблизившись, оказалась некрупной короткошерстной палевой собакой исключительно дружелюбного вида; морда и лапы ее были измазаны в грязи, как будто она что-то припрятывала под кустом. Виляя хвостом, она подбежала к Веронике и потерлась о ее ноги, запачкав заодно светлую юбку. Вероника наклонилась и погладила ее. «Ты потерялся?» Пес утвердительно поскулил и только что не закивал головой. «Ах, бедняжка. И что с тобой делать?» Живое воображение развернуло перед ней череду умилительных картин: вот она возвращается с псом домой, вот он спит, набегавшись, на коврике в углу, ест из фарфоровой миски с изображением стилизованной косточки, дает ей лапу, лежит на спине, подставляя брюхо для почесывания… Как в комиксе (жанре, быстро и крепко вошедшем в российский обиход), появились и мгновенные картины под рубрикой «А в это время…»: почтенное семейство, оплакивающее побег любимца; осиротевшее место в углу с одиноким поводком; рыдающие дети; старушка-ведьма, смотрящая огненными глазами прямо ей в душу с газетного листа… Вероника потрясла головой и присела на корточки поближе к обрадованному псу, который немедленно облизал ей лицо и потыкался грязной мордой в ухо. «Погоди, да у тебя ошейник». К ошейнику приклепан был жетон с чеканкой: «Тап. К11796. Возн.» (очевидно, «аграждение» не поместилось; вряд ли имелось в виду «есение», например, машинально подумала она). Пес вилял хвостом и выражал крайнюю готовность идти за Вероникой хоть на край света, украдкой, впрочем, поглядывая и на ее рюкзак, потенциально таивший съестное. Тут возникла новая сложность.

Естественным движением Вероники было бы дойти до телефона и позвонить растяпе-владельцу, чтобы вернуть ему беглую собаку, но для этого ее было бы неплохо взять на поводок: особенно глупо оказалось бы рапортовать о поимке, покуда ненадежное животное растворялось в полутьме (впрочем, фонари уже зажигали). Поводка у нее, естественно, не было, а был тонкий красный лаковый ремешок, поддерживающий юбку, — но здесь скрывалась новая опасность: юбка была великовата, так что, извлекши из нее ремень, Вероника рисковала в какой-то момент обнаружить себя посреди чопорного московского района полуобнаженной, путающейся в спавшей юбке, с чужой собакой на красном лаковом поводке и позвякивающим за спиною рюкзаком — не тот образ, в котором она хотела запомниться. Впрочем, проклятый рюкзак, значительно сковывавший ее движения, вдруг помог ей найти выход (так Сизиф, вероятно, был бы изумлен, обнаружив, что в его камень встроен бар с холодильником и радиоприемник): она припомнила, что у сложенного там халата есть шелковый поясок с кистями. «Идеален для собак», — подумала она словами журнальной рекламы и погрузилась в рюкзак, готовая к новым каверзам не любивших ее вещей: впрочем, против ожидания, поясок был мгновенно нащупан и без ущерба изъят. Пес (вероятно, Тап, если это тоже не было сокращением от тапира или тапиоки), увидев субститут поводка, запрыгал от счастья: уже гуляя, он предвкушал новую прогулку, производную от первой, или, напротив, обретя свободу, стремился ее лишиться. Неожиданно пофартило: двухкопеечная монета нашлась в узком кармашке, а пара скрепленных спиной друг к другу, как братья-разбойники на гравюре, телефонных будок виднелась в отдалении. С рюкзаком и собакой, напоминая себе сборщицу трюфелей после удачного дня, Вероника направилась к ним.

Обе будки были свободны, Вероника пропустила вперед пса, потом сняла рюкзак и положила его на пол, следом зашла сама, так что места уже не осталось. Пес поставил передние лапы на рюкзак и потянулся к ней, обдавая ее своими запахами — мокрой псины, неухоженной пасти и еще чем-то тревожным, специфически звериным, что Вероника определила бы как мускус. В полутьме трудно было разобрать цифры на ошейнике, но, немного вывернув его к свету фонаря, она справилась. После третьего гудка включился автоответчик. «Резиденция прозаика Шарумкина, — сказал высокий мужской голос. — Самого Шарумкина не бывает дома никогда. Вы можете оставить ему сообщение, но ответ отнюдь не гарантирован» (ей показалось, что на последних словах записи фоном раздался посторонний звук — как будто кто-то сдавленно хихикнул или (догадалась она) собака тихонько тявкнула. После зуммера она стала говорить: «Здравствуйте, я по поводу собаки», — и немедленно с щелчком и писком голос самого живого Шарумкина оттеснил в сторону свое механическое подобие: «Алло, алло! Пес у вас?» — «Да, в полном порядке». — «А где вы?» Ей хватило ума не ответить «рядом с вашим домом», так что она сказала только: «На Землянке, в телефоне-автомате, рядом с семиэтажным зданием». — «Где сквер?» — «Да». — «Подождите у будок, я через три минуты буду».

Его командный тон ей не понравился, но сам поворот сюжета показался добрым предзнаменованием: главное, что теперь не было нужды в тяжеловесном реквизите и сложных манипуляциях с ним, а все становилось в зависимость от того, сможет ли она взять нужный тон в беседе, которая ей предстоит. Впрочем, времени переменить замысел уже почти и не оставалось: под дальним фонарем показалась высокая, тощая, вся какая-то изломанная фигура спешащего Шарумкина, при ходьбе он размахивал руками с неестественностью заводной игрушки и каждые несколько шагов как бы приподнимался на цыпочки, стараясь, может быть, разглядеть собаку. Последняя тоже заметила его и рванулась вперед, поскуливая. Вероника подхватила рюкзак, стоявший до этого на земле, и двинулась навстречу, влекомая псом, подпрыгивающим от возбуждения. Наконец встретились: Шарумкин опустился на колени и обнял собаку, та виляла хвостом, но, кажется, испытывала неловкость от демонстрации хозяйских чувств. Наконец вспомнили и о Веронике.

— Где вы его нашли?

— Это он меня нашел — подбежал ко мне, тут рядом.

— Вот паршивая собака. Удрал, представляете? Хм, а что это?

Вероника поторопилась отвязать поясок от халата и скомкать его в кулаке. Шарумкин поднялся, слышно хрустнув коленями.

— У вас с собой поводок?

— Да он не убежит.

— Правда?

Они оба засмеялись. Обрадованный пес запрыгал вокруг. Шарумкин внимательно осмотрел Веронику.

— Знаете, это дело, конечно, не мое, но у вас из рюкзака что-то капает.

— Если бы дело происходило в одной из ваших книг (он вздрогнул и взглянул ей прямо в глаза), я бы должна была признаться, что у меня там расчлененный труп, и попросить у вас помощи.

— А чей труп?

— Вам не кажется, что это слишком нескромный вопрос после пяти минут знакомства? Кстати, меня зовут Вероника.

— Меня называют по-разному. Нет, не кажется. Ведь от этого зависит, что мы будем с ним делать. Станут ли искать этого человека или нет, толстый он или худой, как я (он оглядел себя, как бы припоминая собственную внешность).

— Увы, должна вас разочаровать. Это всего-навсего бутылки с теплой водой.

— Барышни, гуляющие по ночам с полным рюкзаком бутылок и находящие чужих собак, не так часто встречаются в так называемой реальности. Заметьте, я не спрашиваю, зачем вам бутылки. И не приглашаю вас к себе просушиться. Я просто говорю: что дальше?

— Вы, кажется, обещали вознаграждение. Или «возн.» на ошейнике означает что-то еще?

— Обещал.

— В денежной или натуральной форме?

— Это необычный вопрос. Что вы имеете в виду, говоря о натуральной?

— Одно желание. Как в фантах.

— Как в сказке про золотую рыбку? Давайте, это даже пикантно. На рыбку я не тяну, но могу считаться, например, золотым сомом. (Он зашамкал, действительно сделавшись похожим на крупную тощую рыбу.) Я, чудовище из речных глубин, возмутитель омутов, властелин русалок, поедатель купальщиц, — в твоей власти. (Проходившая мимо немолодая пара шарахнулась.)

— Я приехала сюда в надежде обманом втереться к вам в доверие. Пес избавил меня от этого. Я бы хотела записать интервью с вами.

Он задумался.

— Если бы я не видел, как этот паршивец сам убегает, я бы решил, что вы подстроили это специально. Но вообразить, что вы сговорились с ним за моей спиной, мне трудновато… Ладно. Я обещал. А как вы хотели, пользуясь вашим выражением, втереться?

— Не скажу.

— Хорошо-с. Не смею настаивать. Запомнили телефон? Позвоните мне завтра, и мы договоримся. Пойдем, Тап.

«Вот, собственно, и вся история, — закончила Вероника. — На другой день мы созвонились, на третий встретились в „Балчуге“ и записали интервью, еще через три дня его напечатали. Вскоре мы повстречались с тобой, а дальше ты все знаешь».

— И больше ничего? — спросил Никодим. — Никаких свиданий, ночных телефонных звонков, прогулок при луне?

Он встал из-за стола и подошел к окну. Были видны два ряда желтоватых фонарей, уходивших в дальнюю перспективу; возле каждого — рой суицидально настроенных насекомых; одинокая припаркованная машина, кого-то ждавшая, судя по горящим габаритным огням. В бликующем стекле отражалась и Вероника, задумчиво глядящая ему в спину.

— Ты говоришь прямо как твой отец, — усмехнулась она. — Наконец-то я могу тебе это сообщить.

Он повернулся, сделал два шага к ней и опустился на одно колено, как рыцарь перед дамой или французский дворянин перед палачом; она машинально подалась к нему. «И так он никогда с тобой не делал?» — «Нет». — «А так?» — «Нет, никогда». — «И так нет?» «Нет, нет, нет».

19

В углу комнаты, слева от двуспальной кровати, стоял старый торшер, похожий на поникший гриб или тощую цаплю; из-под черного его абажура с медными клепками вырывался неширокий сноп света, обрисовывавший ровный круг с четко очерченными границами. В естествознании есть одно замечательное упражнение, полезное для науки и занятное для ученого: огородить при помощи особой рамки ровно метр выбранной наугад земной поверхности, после чего провести полный, тотальный учет всего, что в этот квадратный метр попадет. И сколько же невидимых с первого взгляда существ и предметов там обычно оказывается! Несколько видов трав, десятки насекомых, многоножки и слизни, не говоря уже о простейших и прочих тихоходках. Конечно, вырванный светом круг Никодимовой квартиры был бы куда менее урожайным, и, наведя резкость на максимум, мы выявили бы лишь сонм кожеедов с пылевыми клещами, наших вечных спутников, но попали в него и более крупные объекты: что-то скомканное, кружевное, навзничь лежащее; пара туфелек удивительно маленького размера, жмущихся друг к другу, как напуганные мышки; видная из-под края одеяла очень светлая, почти белая, как будто мраморная, женская ступня; сидящий на краю кровати в позе мыслителя понурый Никодим.

Мысли мешались в его голове: он бродил взглядом внутри освещенного конуса, съезжая то и дело к его смысловому центру, — Вероника, не любившая прямых взглядов, обозвала бы его фетишистом и венским старикашкой и спрятала бы ногу под одеяло, но она спала, так что к прочим его чувствам примешивалось и ощущение неловкости. Ее стопа, плюсна, пальцы, аккуратные, чуть поблескивавшие ногти казались ему совершенным произведением искусства, божественным изваянием, вышедшим из-под неземного резца; в высоком подъеме (за которым он, прилежный некогда почитатель анатомических атласов, легко угадывал череду подвижных сочленений феноменальных по изяществу костей) чудилось ему нечто готическое, отражение пленительной средневековой архитектуры, наивной в своей обстоятельности. Стопа была греческого типа, с самым длинным вторым пальцем и чуть уступающими ему большим и третьим, от которого шло мягкое понижение к четвертому и мизинцу. Из гимназического курса он помнил, что в человеческой ступне — двадцать шесть костей; он стал припоминать их, прикидывая расположение, — и, естественно, сбился, пытаясь заодно вообразить, как могут они, такие маленькие и мягко соединенные, выдержать человеческий вес, не погнувшись и не сломавшись, — как великий инженер, верховный архитектор, создавший нас по своему образу, рискнул, несмотря на все свое могущество, доверить нашу подвижность такому ажурному устройству. Переведя взор в режим воображаемого рентгена, он не мог вернуться к прежнему образу созерцания, видя перед собой уже не точеную женскую ножку (глянув на которую Пушкин вздохнул бы с облегчением, подмигивая ему: «повезло, братец»), а сложноустроенную хрупкую плоть: слои эпителия, редкие волоски, пульсирующие сосуды, прозрачную лимфу, багровую кровь, нити мышц, суставы и хрящи, — и все это, соединенное во множестве точек, находилось в непрерывном незримом движении. Он ужаснулся уязвимости этого не механизма даже, а конгломерата механизмов: эту «пару стройных» окружала тысяча опасностей, от шального автомобиля до клеточного сбоя, — и даже, избежав их все, как сказочный колобок или (созданный по его мотивам) шарик в пинбольном автомате, они обреченно, топ-топ, шагали к неизбежному, всех ожидающему концу. «Что за дикая расточительность, — подумал он даже со злостью, — растить из крошечного комочка, ничтожной протоплазмы все эти сложные структуры, божественные нити; питать их, насыщать душу впечатлениями, растравливать чувствами — и потом дать этому всему обратиться в бессмысленный прах». Какое-то тяжелое вдохновение владело им, мысли мешались; он прилег на подушку и забылся в полусне, а когда проснулся, в комнате уже было светло и полностью одетая Вероника склонилась над ним.

— Кстати, — усмехнулась она, — я приходила не за этим. Почему-то мне звонил секретарь князя и просил, чтобы мы обязательно были у него в воскресенье. Особенно настаивал на тебе.

— Да какого черта, — пробормотал Никодим, выбираясь из вязкого кошмара.

— Хочешь перезвонить и переспросить?

— Да нет, просто не пойду.

— Ну как знаешь.

И она аккуратно, почти неслышно ступая, вышла из спальни. Мягко хлопнула входная зверь, прозвенели ключи, пеший эквивалент ямщицкого колокольчика в нашем сузившемся быту.

Кружа по квартире в утренней прострации, Никодим пытался сообразить, зачем он мог понадобиться князю В., или просто князю, как его обычно называли: не потому, что в Москве не было других князей (скорее напротив), а по той особенной роли, что играл князь В. в здешней обыденной жизни. Последний отпрыск некогда цветущего разветвленного рода В-х, тупиковая его и усыхающая ветвь (впрочем, усыхал он последние лет двадцать и все усохнуть не мог), он давно уже был локальной московской достопримечательностью. В какие-то баснословные годы он где-то служил, с кем-то дрался на дуэли, был разжалован и переведен на Кавказ, но что-то вроде особой породы ангелов, сопровождавших его всю жизнь, обернуло его поражение (в правах, поскольку дуэльный противник был повержен нефигурально, вскорости скончавшись от последствий рапирной раны) в победу: на Кавказе он водил правильные знакомства, а от неправильных, напротив, уклонялся; был принят у кого-то из местных владык и тем обласкан, в общем, вернулся в столицы отнюдь не перевоспитавшимся бретером, а напротив, даже окостеневшим в чувстве собственной избранности. Вступив на государственную службу по какому-то малозаметному, но влиятельному ведомству (все это, напомним, происходило за десятилетия до начала нашего рассказа), он быстро заматерел и как-то преждевременно состарился. Выйдя наконец в отставку (куда провожали его с неслыханной пышностью, чуть не с фейерверками), он засел в своем гигантском подмосковном имении, по выражению недоброжелателей, как паук в углу паутины. Богатство его было гомерическим, а влияние на текущие московские (да и не только) дела — исключительным; поговаривали, что на поклон к нему ездят не только московские чиновники, но и сам градоначальник и что даже существует между высокопоставленными москвичами особого рода состязание — кто первый доберется до князя и сообщит ему какие-нибудь жгучие новости, — и победитель любил, надменно улыбаясь, выйти на парадное крыльцо князевой усадьбы, чтобы презрительно прищуриться по адресу нерасторопного конкурента, торопливо паркующего свой «Руссо-Балт» на посыпанной гравием гостевой площадке.

Сам он первые годы норовил время от времени выбираться в Москву, выступая эдаким современным Гарун-аль-Рашидом: одевшись победнее, шел в какой-нибудь ресторан или магазин, вел себя там со смесью робости и нахальства (выходившей у него весьма естественно): садился, например, в уголочек и просил чашку чая, потом отправлял ее обратно на кухню из-за того, что сама чашка была якобы грязная, потом жаловался, что чай уже простыл, что заварка пахнет клопами… Дождавшись, пока половой скажет ему уже что-нибудь в сердцах, он немедленно расплачивался, выходил, шел к ближайшему телефону-автомату и звонил директору ресторана или сразу хозяину (номер обычно был у него заготовлен заранее). «Здравствуйте, голубчик, это некто В., князь В. Не признали-с? Ну, значит, богатым буду, ха-ха-ха. Может быть, вы при случае шепнете эдак аккуратно, поотечески, своему официанту, чтобы он нас, стариков, не особо шпынял? А то, ей-богу, совсем за людей не держит. Я понимаю, конечно, цветущая юность, мысли заняты другим» — и так далее, до получаса, после чего, конечно, несчастного полового ждало немедленное увольнение.

Со временем он сделал эту игру еще более жестокой. Образ честного бедного старичка (который, как у любого характерного актера, вскоре прирос к нему неотрывно) дополнили очки в роговой оправе, причем одна из дужек была для правдоподобия скреплена синей изолентой (между прочим — зрение у него было превосходное). Из-за простых стекол на окружающую действительность смотрели честные, широко распахнутые, желтоватые от старости глаза с сеткой розовых прожилок. Неловко шаркая, кутаясь в какой-то бумазейный замызганный шарф, он заходил в какое-нибудь присутственное место — библиотечный коллектор, Министерство земледелия или что-то в этом роде, выбирал среди служащих барышню понадменнее (здесь, вероятно, сказывалась уже и патология), подходил к ней и заискивающе задавал какой-нибудь вопрос, например о ретирадном месте, или о ближайшей булочной, или о том, как пройти на улицу Ламарка… Если вдруг барышня, на свою беду, отвечала что-то не слишком дружелюбное, князь хмурился, разочарованно качая головой, как бы сокрушаясь от несовершенства мира, и незаметно нажимал на кнопку хэнди-токи в кармане плаща… Через несколько мгновений в дверь, толкаясь плечами, влетали три-четыре бритых мамелюка, составлявших личную охрану князя и постоянно его сопровождавших. «Грубит», — пожимал он плечами, показывая на несчастную девицу. Обычно ее не трогали и пальцем, а только, обступив, грозно смотрели, вращая глазами и приговаривая что-то назидательное (по должности мамелюки были некрасноречивы), но самой сцены обычно было достаточно, чтобы навсегда привить несчастной жертве неподдельное почтение к старшим. Впрочем, со временем слухи о проделках князя распространились весьма широко, причем обросли, кажется, неправдоподобными подробностями вроде той, что особенно картинно перепугавшихся и достаточно искренне кающихся грешниц князь не только прощает, но и вознаграждает по-особенному, из-за чего распространилась даже эпидемия излишнего грубиянства, когда к каждому ни в чем не повинному старичку, на беду зашедшему куда не следует, бросались верящие в свою звезду служительницы, чтобы попробовать обидеть его побольнее, косясь одновременно краем глаза на входную дверь. Но тем временем ему самому это надоело.

Много лет, как он махнул рукой на точечное исправление нравов (так он сам понимал свои упражнения), не оставив, впрочем, других занятий на благотворительной ниве. Был он председателем множества обществ, от чисто филантропических до просветительских, страстно увлекался цветоводством (благодаря чему был знаком и даже отчасти дружен с Никодимовой матерью), а в последние годы стал впадать в некоторый мистицизм. Слухи и пересуды, всегда его окружавшие, передавали смутные рассказы о каких-то заезжих медиумах, соборных радениях, чуть ли не перетекающих в афинские вечера и египетские ночи. Попасть к нему на званый вечер (которые он устраивал не реже раза в месяц, а то и чаще) было одновременно почетно и не слишком трудно: ценя многолюдство, он совсем не скупился на приглашения. Вероника бывала у него три или четыре раза — сперва в качестве падчерицы покойного отчима, а после и просто так — очевидно, он ее в один из визитов отметил (хотя они не проговорили и минуты) и распорядился соответствующим образом, так что время от времени она получала учтивый звонок с, как выражались в этом кругу, почтительной инвитацией. Никодим не был у князя ни разу, о чем, впрочем, не переживал.

Сейчас его мысли занимало другое. У него было ощущение какого-то перекрестка, вернее, развилки: как будто жизнь его приблизилась к моменту, когда нужно предпринять какое-то специальное усилие (или, напротив, избежать каких-то действий), чтобы она направилась по новому руслу, как поезд, приближаясь к стрелке на рельсах, оказывается перед дилеммой раздваивающегося пути. С другой стороны, машинист, его ведущий, не должен сам, притормозив, вылезать из кабины и переводить стрелку, да еще и наугад: от Никодима же, кажется, требовалось именно это — прямо говоря, свернуть в непонятном месте в неясную сторону под влиянием смутных ощущений. Зазвонил телефон, первым чувством было не брать трубку (и сам он этому удивился: прежде такого не водилось) — задушив собственную нерешительность, он подошел и мгновенно узнал отчетливые материнские модуляции. «Все в порядке, надеюсь?» (Он на секунду подумал, не рассказать ли ей все произошедшее за последние дни, но решил воздержаться.) — «Да, вполне». — «Ты когда в командировку?» (Она упрямо называла его разъезды ради врачевания чужой ностальгии командировками.) — «Может быть, завтра». — «А куда на этот раз?» — «В Витебскую губернию, там…» — начал было он отвечать, но понял, что мать его не слушает. — «Ты можешь отложить отъезд до понедельника?» — «Ну, наверное, а что?» — «Князь приглашает тебя на ланч. Воскресенье, в пятнадцать часов. У тебя есть приличный костюм?» — «Вообще-то, да, но…» — «Возьми, займи, купи». (Тут только он понял, что мать страшно нервничает, и задней мыслью осознал, что он слышит ее в таком состоянии чуть не впервые в жизни.) — «Хорошо, хорошо». — «Будь обязательно. Знаешь как добраться?» — «Знаю». И повесила трубку, по своему обыкновению не прощаясь.

Так просидел он до полудня — завтракая, размышляя, перебирая какие-то бумаги: сначала пытался заставить себя заняться насущными делами — собрать, например, рюкзак для послезавтрашней поездки, но потом, поняв, что все валится из рук, пустился на волю волн. Поглядывая на презрительно молчащий телефон (почему-то в нем ему виделся ныне центр тревоги: впрочем, для горожанина ХХ века худшие новости действительно поступали оттуда), он вяло бродил по квартире, стараясь, впрочем, как домовитая птичка, еще немного очищать, если не украшать свое обиталище: в частности, собрал и помыл вчерашнюю посуду, ревизовал содержимое холодильника и застелил постель. Здоровенным вопросительным знаком торчал требующийся к завтрему смокинг, который Никодим не понимал, где взять, но вдруг его осенило: Краснокутский. Вчуже он представлял себе жизнь литератора сплошной чередой званых вечеров (хотя прояснившиеся за последние дни начатки отцовской биографии могли бы его разубедить) — следовательно, рассуждал он, смокинг для него — как парадная шинель для солдата и, получается, Краснокутский обязан его иметь и, уж наверное, не откажется дать его на время бывшему приятелю. На время успокоившись, Никодим засобирался: можно было, пройдясь пешком для успокоения нервов, зайти в железнодорожную кассу и купить билет до Себежа, потом посидеть в кафе («Птичья плоть», вспомнилось ему, — почему нет?), читая, между прочим, отцовскую книгу, — и потом медленно ехать к Краснокутскому. Из кухни раздался странный звук, как будто в окно кто-то легонько стукнул: принимая во внимание, что Никодим жил на пятом этаже, это мог быть либо мойщик окон в специальной подвесной гондоле, либо ангел. Движимый в большей степени интересом, нежели страхом, он вышел на кухню и не увидел ничего особенного: нечистое окно (минус версия о мойщике), слегка облупившаяся деревянная рама, оловянные (нет, не оловянные, это старинное мнемоническое правило: стальные, стальные) ручки, широкий, в толщину стены, подоконник, продолжающийся по ту сторону окна жестяным карнизом, на котором лежала дохлая птичка. Легкая тень метнулась к окну, и звук повторился: еще одна птица наткнулась на убийственную преграду и упала рядом с первой, но, не удержавшись, ссыпалась вниз. Никодим внимательно посмотрел на ту, что осталась. Сперва ему показалось, что это был воробей, но, присмотревшись, он увидел очевидные отличия: она была значительно более пестрой, коричнево-белой, с коротким туповатым клювом и подобием намечающегося хохолка над головой, как будто она собралась уже начесать его перед выходом из дома, но что-то ее отвлекло. Покуда он разглядывал ее, в стекло врезались еще две, но сразу, не задерживаясь, улетели вниз. На секунду он подумал, что они летят на свет, как насекомые, но на улице, естественно, было совершенно светло, а лампочка в кухне была, напротив, выключена. Он приоткрыл окно и осмотрелся, подсознательно ожидая, вероятно, увидеть стаю готовых к самоубийству пернатых, но не увидел ничего, но, как только он снова закрыл окно, еще одно маленькое тельце влетело в стекло — и Никодиму среди мягкого удара послышался и жесткий полутон — как будто птичка ударилась коготками или клювом. Он вспомнил, как в каком-то ресторане, где-то в Европе, где стекла тянулись от пола до потолка, на них были наклеены профили хищных птиц с распростертыми крыльями, впрочем, причудливая память, уцепившись крючком за губу, вытащила и всего левиафана-воспоминание: моросящий дождь, острый запах моря и устриц на блюде и Вероника, откидывающая случайную прядь и декламирующая, глядя на эту когтистую декалькоманию: «…он дивным кругом очертил».

Раздраженный и взволнованный этими происшествиями, он, задернув штору, побежал в комнату, чтобы найти ножницы, клей, какую-нибудь цветную бумагу, — к удивлению, несмотря на трясущиеся руки и продолжающиеся постукивания, он быстро отыскал все нужное и наскоро изобразил из листа красной бумаги грубое подобие птицы с крыльями (напоминавшей более курицу, нежели ястреба). Держа в левой руке вырезанную фигуру, а в правой тюбик с клеем, он метнулся на кухню, бросил клей, отдернул штору, распахнул окно, снова схватил клей и только стал выдавливать его на бумагу, как очередная птица, очевидно промахнувшись, попала ему в голову и запуталась в волосах, издавая паническое чириканье. Никодим, вскрикнув, выпустил из рук тюбик и листок, который, на миг обретя сходство с прототипом, плавно запорхал вниз. С улицы закричали. Обеими руками он пытался вытащить из волос трепещущее существо, будившее в нем какое-то атавистическое отвращение: на миг ему представилась маленькая летучая мышь, портативный нетопырь, быстрыми глотками пьющая его кровь; его затошнило. Наконец ему удалось выдернуть птичку из головы и бросить ее в окно; руки его оказались измазаны в какой-то дряни. Захлопнув окно и снова зачем-то задернув штору, он бросился в ванную и подставил ладони под струю горячей воды. Секунду спустя он обнаружил, что, забежав, он не только захлопнул дверь, но и запер ее на задвижку, как будто опасаясь, что птичья стая попробует вломиться к нему. Выключив воду, он прислушался к тому, что делалось за дверью. С шумно бьющимся сердцем он медленно открыл задвижку и выглянул в коридор. Квартира была пуста, все было тихо, только чуть колыхалась штора, закрывавшая кухонное окно. Ступая на цыпочках, как вор-домушник, он схватил плащ, шляпу, книгу, ключи и выбежал прочь.

20

Не столь кровавый, но сопоставимо неприятный сюрприз поджидал его в билетной кассе: выяснилось, что поезд на Себеж ходил лишь дважды в неделю, по средам и воскресеньям, — вероятно, компенсировать это обстоятельство для романтической натуры могло бы то, что он носил собственное имя «Чернея». Барышня в окошке оказалась словоохотливой и на немой Никодимов вопрос пояснила, что это не деепричастие, как можно было подумать, а лишь название местной речки. Можно было бы добраться туда через Великие Луки, с которыми связь была ежедневной, но оставался немаленький шанс застрять там в ожидании той же «Чернеи», поскольку местный транспорт отличался непредсказуемостью, а дороги могли до сих пор не просохнуть. Таким образом, замаячила дилемма — отложить ли всю поездку до следующей среды, рискуя вызвать неудовольствие Густава (при этом оставалось неизвестным, сколько времени займет дорога до Шестопалихи и собственно выполнение задания), либо постараться вечером в воскресенье после раута у князя успеть добраться до вокзала, благо поезд отходил около одиннадцати часов вечера. Недолго поколебавшись (причем барышня смотрела на него с напряженным вниманием, как будто отчасти решалась и ее собственная судьба), он выбрал воскресенье, вагон-микст, второй класс. От плацкарты он отказался, решив, что если в вагоне будет немноголюдно (трудно было представить толпы людей, ломящихся в это забытое Богом болотистое место), то он, доплатив кондуктору, перейдет в половину первого класса, ну а если нет — как-нибудь пересидит одну ночь на тощем диванчике второго.

Бережно спрятав билетную картонку в бумажник, он вышел из помпезного, с мрамором и позолотой, здания касс на Никольскую, закурил и огляделся. Он любил это чувство одиночества среди толпы — особенное ощущение собственного автономного существования, как будто внутри прозрачного невидимого пузыря. Он представлял себя каким-то соглядатаем, шпионом, засланным в далекий тыл с неизвестной или широко очерченной целью — «наблюдать и запоминать».

В отцовском рассказе (который он успел прочитать в трамвае) действовал герой, обладавший с детства феноменальной, патологической памятью на лица: весь рассказ состоял из описания его поездки вверх на эскалаторе метро — он вглядывался в проплывающие мимо лица, и чуть не каждое третье оказывалось ему знакомым: собственно, к центральному сюжету, как к рыбьему хребту, лепились ребрышки — вставные новеллы. Сперва ехала женщина, усталая, пятидесятилетняя, в лиловой шляпке с пером райской птицы, — и Стивен (так звали героя) вспоминал, как тридцать лет назад она — юная, благоуханная, спешащая по булыжной мостовой на высоких каблуках, поскользнулась и, чтобы не упасть, схватила его за рукав, смеясь и извиняясь. Потом было два незнакомых человека, затем плотный белокурый мужчина с окладистой бородой, который сидел за рулем автобуса, на котором Стивен четыре года назад в другой стране проехал две остановки и был выставлен неумолимым кондуктором, поскольку не имел местной мелочи, а сдачи у того не нашлось. Справа по эскалатору припрыжкой спускался голенастый подросток с чехлом от гитары — а между тем при предыдущей (и единственной) их встрече он сидел еще в коляске, горько рыдая, пока мать старалась его успокоить. Пытаясь вообразить в себе сходный дар (между тем как память его была сама по себе весьма средненькой), Никодим вглядывался в лица прохожих, желая вспомнить кого-нибудь из них, но лишь только чудились ему в ком-то знакомые черты, как рациональная сторона сознания грубо пресекала иллюзию, высветляя не бросившиеся сразу в глаза несходные детали (низкий лоб, бородавку), а то и несуразную возрастную разницу: как это часто бывает, он по инерции представлял себе, например, своих одноклассников как бы застывшими в некоем временном янтаре, по-прежнему гимназистами, тогда как были они, естественно, уже даже и не студенты, а вполне взрослые женщины и мужчины.

Медленно он пошел к Лубянке, продолжая заглядывать в лица встречных и пытаясь вообразить по мгновенному впечатлению всю биографию прохожего. Впереди его шла дама в легком коротком плаще в светлую крупную клетку. Обычной траекторией мужского взгляда (которая не менялась с тех пор, как юная питекантропша, изящно кутаясь в шкуру саблезубого тигра, проходила к выходу платоновской пещеры за свежей газетой) он окинул ее ноги в темных туфлях-лодочках, очевидную даже под плащом фигуру, темные волосы, собранные в затейливый пучок, пронзенный декоративной стрелой-заколкой. Она немного прихрамывала на правую ногу; там, где задник упирался в ахиллово сухожилие, виднелся клочок пластыря телесного цвета. Он стал уже машинально (разлакомившийся фантазиями мозг не мог остановиться) воображать обстоятельства появления этой хромоты: сперва ему представилась большая танцевальная зала, почему-то полуосвещенная сотнями свечей; вальсирующие пары — и она, в объятиях смуглого красавца в черной полумаске, аккуратно кружащаяся в такт музыке, закусившая губу идеальными жемчужными зубами — но не от страсти, как могло показаться визави, а от боли в натертой щиколотке. Мысленным взором с позиции летучей мыши (бесстрашной или оглохшей) он панорамировал воображаемый зал — от танцующих до оркестра в углу; на секунду показавшись ненатуральной, картинка схлопнулась, и возникла новая: берег моря, купающиеся в старомодных костюмах, которые он видел в «Солнце России», супружеская пара в шезлонгах — он в канотье читает газету, она полирует ноготь пилочкой. Крупным планом — играющая у пенящейся кромки воды девочка в купальном костюме, в которой Никодим узнает сегодняшнюю даму. Громкий крик чаек. Женский визг. Море отступает от берега, обнажая с каким-то бесстыдством свои влажные тайны: обкатанные валуны, паникующих крабов, клочки водорослей. Супруги синхронно откладывают пилочку с газетой. Девочка самозабвенно возится, отыскивая среди гальки чертов палец. Темная волна с низким гулом встает на горизонте; мать бросается к девочке, отец — прочь от берега (дочь не его, автоматически фиксирует Никодим). Удар, брызги, темнота; уставший доктор в белой шапочке: «Ногу удастся сохранить».

Никодим тряхнул головой, как собака, вылезшая из воды: если этих двух объяснений было бы недостаточно, живая фантазия готова была заполнить любую лакуну. Но больше всего его занимало то, что жизнь этой неведомой дамы (которая продолжала идти в том же направлении) не могла не быть, как и всякая жизнь, бесконечной чередой эпизодов, каждый из которых при мысленном увеличении масштаба распадался на столь же плавную последовательность отдельных действий, — и так до бесконечности. В любую секунду с ней что-то происходило: билось сердце, росли волосы, шелушилась кожа; она думала или видела сны; ее легкие дышали, а желудок переваривал; она была объектом и субъектом тысяч историй; машинально шлепнув по ляжке, она обрывала судьбу комарихи, а промучавшись ночь, с искаженным от боли и криков лицом, давала жизнь другому человеческому существу. В ее памяти хранились невообразимые залежи воспоминаний и впечатлений, странно перемешанных: вчерашний выпуск новостей, авария шестилетней давности, невыносимая сцена из документального фильма, подгоревший пирог, шелковистая шерстка котенка, переползшего однажды с коленей соседки к ней на руки, потеря девственности, грибной запах осеннего леса. Банальность, поразившая Никодима как громом, в одну секунду, рядом с большим серым домом на углу: каждый из спешивших вокруг прохожих нес в себе подобную вселенную, единственную в своем роде. Он остановился и прислонился к фактурной каменной стене: сердце билось так, что, казалось, хотело вырваться из груди, как большая птица. Городовой подошел к нему и спросил, все ли в порядке. Никодим покивал, стараясь не встречаться с ним глазами: он не боялся, что его заподозрят в чем-то, а не хотел снова пускаться в подобное достраивание биографии, хотя легкий шрам на виске городового прямо взывал к историческому объяснению. Дама тем временем скрылась. Никодим взглянул на часы и понял, что можно уже ехать к Краснокутскому.

21

Там оказалось неожиданно многолюдно: Никодим даже вообразить не мог, что простые сборы молодого писателя на литературный вечер больше всего по стилистике и числу задействованных лиц будут напоминать выезд Гелиогабала. Еще у подъезда он заприметил странный автомобиль, похожий одновременно на катафалк для страдающих ожирением и на полицейский экипаж для заключенных-карликов — черный, мрачный, угловатый, с какой-то дополнительной макабрической матовостью боков; за рулем там сидел сосредоточенный бородач в сложной полувоенной униформе. Еще необычнее было в самой квартире: посередине холла стояло огромное инвалидное кресло на хромированных колесах с сиденьем из мягкой кожи, рядом с ним, проверяя какие-то крепления на тыльной стороне, топтались два здоровяка в таких же особенных костюмах; Генриетта, скептически на них взирая, стояла поодаль, прислонившись к притолоке и держа в руках пару костылей из какого-то специального темно-дымчатого дерева. Сам Краснокутский в белом тропическом костюме сидел в другом кресле, неподвижном; вокруг него суетилась гримерша в коротком темно-синем халате, наводя последние штрихи на его одновременно утомленную и довольную физиономию. «Чуть не опоздал», — сказал он сквозь зубы, чтобы не мешать гримерше, именно в этот момент припудривавшей ему щеку. Никодим пробормотал что-то одновременно успокаивающее и задиристое. С обычным своим протеизмом он бессознательно переходил на речевую манеру собеседника, что порой оказывалось неловким: например, говоря с заикой, он сам начинал запинаться — это можно было принять за передразнивание. Короткая пикировка, осложнявшаяся тем, что один из собеседников старался поменьше шевелить челюстями, быстро вывела разговор в такую тональность, в которой просить о смокинге (вопрос о котором Никодим не переставал держать в голове) сделалось неловко; впрочем, одновременно в нем поднималось раздражение, зацепляющее и завтрашний визит. В результате он решил, что если он зачем-то вдруг срочно понадобился князю, то соображения униформы можно бы и отставить, — и о смокинге было забыто.

Новое действующее лицо — дама средних лет, с короткой стрижкой и в деловом костюме, вышла из двери столовой и хлопнула в ладоши: «Все готовы? начинаем». Гримерша отступила, уважительно любуясь плодами своих трудов; здоровяки подхватили Краснокутского на руки, как два Франкенштейна, не поделившие невесту, и нежно перенесли его в кресло, после чего построились: деловая дама взялась за ручки кресла, за ней — двое здоровяков, причем каждый держал по костылю. Гримерша и Генриетта остались где были; очевидно, роль их на этом закончилась. Процессия медленно двинулась к выходу; Никодим, не получивший приглашения, поплелся следом.

По слаженным движениям видно было, насколько отработана вся схема транспортировки Краснокутского: перед лестницей дама принимала костыли, а здоровяки брались за кресло; на ровном месте они вновь менялись — шофер, мгновенно оживший и выпроставшийся из машины, плавным движением распахнул заднюю дверцу и выдвинул оттуда длинный пандус со страховочными поперечинами; кресло было ввезено туда, развернуто и укреплено ремнями. Тут вспомнили и про Никодима — прямо напротив трона Краснокутского воздвиглось каким-то образом другое кресло, поскромнее, куда он был водворен приглашающими жестами распорядительницы. Изнутри салон казался значительно больше, чем снаружи: обтянутый какой-то мягкой тканью (Никодим мысленно предположил, что если седок, свихнувшись вдруг от умственного напряжения, начнет биться головой о стенки, ничего с ним не будет), со скрытыми лампами, заливавшими его мягким уютным светом, баром-холодильником — он казался скорее кают-компанией космического корабля, чем автомобильным нутром. «Кстати, — сказал Краснокутский, когда они остались одни, — ты ведь не поверил тому, что я вчера наплел тебе про Генриетту? Она меня запилила». — «Конечно нет», — соврал Никодим. — «Ну то-то. Что будешь пить?» Никодим, на глубине души которого продолжало копиться раздражение, решил попросить чего-нибудь, чего бы в походном баре не нашлось: мелковатое чувство, которое сразу и было наказано. «Знаешь, мне рассказывали, есть такая настойка, бирманская что ли, со змеей». — «А, цзилиневка?» С неожиданной для одноногого прытью он вскочил с кресла, распахнул дверцу бара и вытащил пузатую бутыль с желтоватой жидкостью. Широкогорлая кобра через стекло укоризненно смотрела на Никодима мертвыми глазами. Краснокутский щедро плеснул в широкую рюмку и подал ее Никодиму, после чего, пробормотав «а я, пожалуй, водочки», сунул бутыль со змеей обратно в бар и достал оттуда, мелодично позвенев стеклом, бутылку обычной «смирновки». Чокнулись. Кажется, утопление в мальвазии в некоторых кругах почиталось сладкой смертью: покойная кобра так, вероятно, не считала, поскольку успела отравить место своего упокоения удивительно гнусными миазмами. Впрочем, Никодим стоически допил рюмку до конца и с облегчением отставил ее.

Было полное ощущение, что машина стоит на месте, лишь немного урча мотором и покачиваясь, но, отдернув шторку, Никодим обнаружил за темноватым стеклом быстро перемещающийся городской пейзаж, впрочем, неопознаваемый. Разговор не складывался: Краснокутский, казалось, был чем-то озабочен, отвечал невпопад, а потом и вовсе замолчал, покачивая рюмку в руке и следя за тем, как ведет себя налитая в нее жидкость. «А правда, что в Южном полушарии водоворот кружится в другую сторону?» — спросил вдруг он. «Не знаю, — честно отвечал Никодим. — А что?» — «Да так, просто», — и опять угрюмо уставился в рюмку. — «А кто там будет еще?» —«Да все будут. Ты много знаешь современных писателей?» — «Не особо». — «Ну вот все они непременно будут там». — «А Ираида Пешель?» — «Она ведет собрание и вручает премию». — «А ее нет смысла спросить об отце?» Краснокутский захохотал, и Никодим понял, что, несмотря на скромное количество выпитого, он уже ощутимо нетрезв. — «Ну спроси, спроси, если не боишься». Никодим потребовал объяснений.

Оказалось, что Шарумкин с ней был некогда хорошо знаком («Не до такой степени, чтобы тебе ожидать братика или сестричку», — уточнил Краснокутский) и даже останавливался в их с мужем («естественно, штатским») квартире, когда приезжал в Москву. Но однажды он, повинуясь какому-то недоброму чувству или из соображений литературной беспристрастности (что, между прочим, одно и то же), написал рецензию на ее сборник стихов «Надвое сказала», впоследствии прославленный. Краснокутский откашлялся и стал цитировать, почему-то понижая голос и слегка грассируя (Никодим догадался, что он старается подражать отцовским интонациям, и как-то подобрался, как в близком присутствии духа на спиритическом сеансе): «В этой книге замечательно прежде всего умение создать ощущение духовной зажиточности, душевного переизбытка, достигаемое не словесными средствами, а, напротив, вопреки прямому высказыванию. Мы читаем „Влачаху медленно свою плачевну ветхость“, а представляем не нищую странницу с посохом, а молодую дебелую даму в роскошном будуаре, которая бьет горничную по щекам за то, что та испортила кружева». «Ираида разозлилась просто жутко, — продолжал Краснокутский уже собственным голосом.— То ли ей действительно хочется, чтобы все считали, что она такая неземная и вся не от мира сего, а деньги ее откуда-то берутся в тумбочке, то ли папенька твой и правда каким-то чудом угадал насчет горничной… а может, от горничной и слышал, прислуга всегда была от него без ума». — Он посмотрел на Никодима, наклонив голову и сразу сделавшись похожим на подвыпившего крупного попугая. «А что значит „штатский муж“?» — спросил Никодим, которому история эта очень понравилась.

Краснокутский с удовольствием стал рассказывать. Звезда Ираиды, как он выразился, взошла на небосклоне лет десять назад, причем с необычной стороны — имя ее всплыло в каком-то скандале с армейскими поставками: выяснилось, что, например, крестьянский кооператив, поставляющий фураж и валенки для военных нужд, тесно и даже отчасти интимно связан с мелкой служащей Министерства обороны, чуть ли не секретаршей заместителя министра. Естественно, лакомым этим сюжетом заинтересовались журналисты, и чем больше они находили подробностей про эту таинственную барышню из министерства, тем больше воодушевлялись: оказывалось, что связана она была не только с фуражом и даже не столько с фуражом, а контролировала чуть не треть всех военных поставок, но при этом (отмечали самые объективные) вела себя по совести, в несколько раз цен не завышала, гнилье не подсовывала и вообще представляла собой не классический тип казнокрада, а какого-то нового хозяйственника, давно чаемого и провозвещенного Костанжогло в юбке, органически не переносящего, когда лишняя копеечка случайно укатывается в чужой карман. Более того, выяснилось, что положение ее в министерстве определялось отнюдь не коммерческими успехами, а суммой благосклонностей, которые к ней испытывали высшие военные чины, причем благосклонность эта крепилась не на всяких легкомысленных основаниях, а, напротив, на редком ее и изворотливом уме, так что даже почтенные мужи в генеральских мундирах не брезговали приходить к ней за советом, а то и помощью. Случались, конечно, и истории романтического плана, ходили всякие слухи (кое-какие из них она и сама с удовольствием поддерживала) о вызовах, поединках, залпах через платок, юнкерах, стрелявшихся на пороге, и тому подобной архаической экзотике, часто приписываемой гарнизонной молвой некоторым дамам особенного склада. Впрочем, формально она была замужем за каким-то таинственным мичманом, вечно пребывающим в дальних и сугубо засекреченных походах на кораблях с именами вроде «Крадущийся» и «Пытливый».

Добрались журналисты и до ее стихов, которые она особенно не скрывала, но слишком и не афишировала. Вечные пленники стереотипов, корреспонденты ожидали найти сочинительницу безыскусных виршей, из тех, что образуются сами собой при стихийном распределении ролей в любой достаточно крупной общности, приветствующую рифмованными строками всякий начальственный юбилей. Вышло не так и даже совсем не так: стихи оказались тонкими, остроумными, весьма ладно сделанными, так что повода для глумления не вышло: пару раз особенно энергичные публицисты из самых жгучих обличителей вставляли в свои филиппики по строфе-другой из ее стихов, но всегда получалось, что на фоне цитаты окружающие их прозаические строки, полные самого отчаянного гражданского негодования, начинали выглядеть тем, чем и были — жеваной бумагой. Впрочем, вскоре декорации переменились, и связываться с ней сделалось опасно.

На эти годы пришелся очередной финансовый кризис — из тех, что время от времени, раз в несколько лет, посещают любезное отечество, заставляя переводить целые отрасли хозяйства в режим бережливости и оттого несколько оздоровляя экономику. Первой жертвой кризиса обычно делались несколько сотен граждан, по собственному их определению, умственного труда: художники, арт-критики, пишущие про художников, редакторы, печатающие статьи арт-критиков, издатели, нанимающие на работу редакторов, и так далее; вся эта пищевая цепочка, лишившись тех крошек с барского стола, которые в тучные годы позволяли ей безбедно существовать, велеречиво восхваляя друг друга и бойко поругивая власть, начинала, оголодав, бороздить воды житейского моря в поисках нового источника пропитания. В результате одна из групп, возглавляемая неким критиком Трусовым, в поисках прокорма решила попытать счастья у Ираиды Пешель, надеясь, что в трудную годину, как не раз уже бывало в русской истории, армия выстоит под внешними ударами и не даст пропасть своим. Собрали импровизированную делегацию, куда, кроме самого Трусова, вошел знаменитый поэт Степанов-Зарайский и художница Косяченко. У Трусова, считавшего себя тонким психологом, был стратегический расчет: поэта он брал для того, чтобы Ираида Пешель почувствовала свое превосходство по литературной линии: Степанов-Зарайский был бездарен, как пробка, и глуп, как мерин, отличаясь лишь в двух областях — мог пить, не пьянея, и начинал любую фразу словами «мы, поэты». Косяченко пригласили, напротив, чтобы польстить Ираиде по женской части, поскольку была она как-то особенно непритязательна на вид. Себе же Трусов отводил роль тарана, крепко надеясь и на свою напористую деловитость, и на мужскую хватку: по этому поводу был (между прочим, на деньги той же Косяченко) выкуплен из заклада замечательный кримпленовый костюм, который должен был добавить блеска его неотразимости.

Аудиенция была получена как-то на удивление легко: когда троица с заранее обиженным видом явилась в дубово-мраморное великолепие приемной Минобороны и попросила о встрече с Ираидой Авессаломовной, им велели немного подождать и почти мгновенно выписали пропуска и проводили внутрь; не помешало даже то, что паспорт у служителя муз оказался не только просрочен, но и замызган до последнего неприличия. Впрочем, и Степанов-Зарайский, и Косяченко, страшно заробев еще в приемной, практически потеряли дар членораздельной речи, оставив все переговоры исключительно в ведении своего предводителя.

Ираида встретила их приветливо, даже чересчур: сказала что-то приятное о пейзажах Косяченко (отчего та, непривычная к похвалам, залилась вдруг краской), процитировала две строчки Степанова-Зарайского, о которых он и сам за давностию лет, кажется, забыл, и особенно расхвалила критический талант Трусова, с нажимом напирая на какую-то «внутреннюю ясность взора», наличие которой в себе он до сих пор не подозревал, но тут же немедленно и ощутил. В частности, внутренний взор подсказал ему, что Ираида осталась в высшей степени неравнодушной к его маскулинным чарам, оттененным знаменитым костюмом, и что следовало бы ковать это железо по возможности оперативно; тут, впрочем, взятые с собой со стратегической целью соратники оказались уже скорее обузой, поскольку оба, растаяв, приободрились: поэт намекал, что знакомство было бы неплохо отметить, а художница рассуждала насчет мягких полутонов Ираидиной ухоженной кожи и как могли бы они неплохо смотреться, будучи запечатленными на холсте. По всему следовало, что успех нуждался в закреплении, — так что Трусов, решительно заткнув своих спутников, стал разворачивать перед внимательно слушавшей Ираидой план издания художественного ежеквартальника (конечно, богато иллюстрированного), в перспективе — ежемесячника, на базе которого хорошо было бы сделать галерею, а при ней, конечно, клуб — «а вы были бы там хозяйкой», — кончил наконец Трусов и сам отчего-то смутился.

Рассказывая об этой истории, Краснокутский недоумевал — то ли действительно в эту минуту дух гаммельнского крысолова сошел на Трусова (ни до, ни после не отличавшегося особенным даром убеждения), то ли у Ираиды были свои причины с особенным вниманием отнестись к его самонадеянным проектам, но она, вместо того чтобы выпроводить их, хотя бы и вежливо, практически выпроводилась с ними сама. Может быть, и был в этом тонкий расчет и особенная дальновидность, поскольку через несколько месяцев в Министерстве обороны открылись какие-то чрезвычайные злоупотребления и некоторые из Ираидиных соратников и покровителей были разжалованы, а кое-кто отправлен и на каторгу (где, впрочем, благодаря налаженным связям и предусмотрительным благоволениям тюремщиков надолго не задержался). В любом случае, жизнь Ираиды потекла по новому руслу: сперва она просто посещала все вернисажи, суаре и литературные чтения, на которые указывал ей Трусов, — неброско одетая, со стянутыми в хвостик волосами, в роговых очках (заведенных исключительно для мимикрии: зрение у нее было как у коршуна) сидела в дальнем ряду с блокнотом и карандашиком или стояла где-нибудь в уголке с одним и тем же бокалом весь вечер. После, поняв основные пружины, двигавшие столичную культурную жизнь, вошла в знакомство с главными действующими лицами, да так аккуратно и тонко, что те решили почти единогласно, что она «глуповата, но хотя бы скромна» и что стихи ее «для женских даже ничего» — имея, впрочем, на дальнем плане в виду и перспективу дотянуться до ее кубышки, о которой ходили самые соблазнительные слухи. Между делом она отмыла, вычистила и приблизила к себе Трусова, а после, совершив какие-то таинственные манипуляции с невидимым мичманом (который так и не вернулся из похода) и получив развод, вышла за него замуж. Короче говоря, когда через пару лет одновременно, с интервалом в несколько недель, вышли три ее стихотворных сборника, вся прогрессивная литературная компания уже была в ее надежных руках и управлялась ею почти неприкрыто: критики искали ее благосклонности, журналы соревновались в превосходных эпитетах применительно к ее стихам («Духовод» настаивал, что они «чарующие»; «Лебедь» возражал: «нет, волшебные и даже более того!»), а представители литературных премий выстраивались к ней в очередь — не побрезгует ли она ими, если ей совершенно случайно достанется первый приз. Нельзя сказать, что этот мягкий захват власти прошел совсем без затруднений: были и недовольные, особенно по освободительной линии, опасавшиеся, что лицо, вчера еще состоявшее в высоких чинах в наикоснейшем из официальных ведомств, вдруг оказывается во главе вольнолюбивого движения, но ропот этот был на удивление быстро не то чтобы подавлен, но как-то закончился сам собой: кто-то был приголублен и обласкан, кому-то просто заткнули рот штатной должностью в одном из журналов, а про кого-то вдруг выяснилось, что он много лет состоял тайным осведомителем охранного отделения, после чего ему сделалось уже не до разоблачений.

Покуда Краснокутский заканчивал свою повесть, автомобиль остановился окончательно — и круглое лицо шофера несколько раз показывалось за узкой черной решеткой, отделявшей салон, на манер полной луны, освещающей зарешеченное окно тюремной камеры: с той только разницей, что луна была с бородой. «Выходим», — скомандовал Краснокутский; Никодим с облегчением вышел из автомобиля, а на его место полезла вся группа поддержки: пандус был составлен, кресло выкачено — впрочем, пассажир его, как бы кощунственно пародируя известное исцеление, выхватил откуда-то костыли, вскочил с кресла и бодро зашагал ко входу, велев жестом Никодиму следовать за ним. Свита, как-то стушевавшись, осталась около машины к большому Никодимову облегчению — он заранее пытался определить свое место в этом воображаемом строю, и где бы он ни помещал себя, ни один из вариантов ему не нравился.

Автомобиль высадил их на Большой Никитской, недалеко от консерватории: Никодим, встревоженный долгим пребыванием в замкнутом пространстве, а пуще того — рассказами своего спутника, не сразу узнал место, но, узнав, уже сразу и понял, куда они направляются — в большой, прекрасно освещенный особняк, принадлежавший исторически какому-то обществу — не то спасения на водах, не то рысистого коннозаводства, — которое, чтобы накопить средств на основную свою деятельность, постоянно сдавало его по разовым оказиям — для выступлений заезжих лекторов, любительских спектаклей, а то и ради пышных свадеб кого-нибудь из высшего круга. Ныне, впрочем, судя по составу стекающейся к парадному входу публики, свадьба казалась маловероятной: преобладали нехорошо одетые люди средних лет, причем каждый обязательно что-то с собою тащил — или затрепанную папочку на манер той, в которой долго копятся документы по какой-нибудь безнадежной тяжбе, либо потерявший цвет и форму рюкзачок; попадались, впрочем, дамы без возраста с объемистыми сумками, чья решительная хозяйственность компенсировалась каким-нибудь необыкновенным цветом или избыточными аксессуарами: например, веночком искусственных цветов. Многие сжимали в руках одинаковые лиловые карточки — вероятно, билеты или пригласительные. Никодим поинтересовался у Краснокутского, есть ли у них с собой что-нибудь в этом роде. «Не будь смешным, парень», — отвечал тот надменно, продолжая ловко, несмотря на костыли, лавировать в толпе.

По оформлению подъезда видно было, что тут ожидается встреча людей с активной гражданской позицией: вся входная группа была затянута гирляндой из розовых воздушных шариков. Этому символу было уже лет двадцать: один из легендарных вождей прогрессистов, давно уже, впрочем, вышедший в тираж и вытесненный из дела молодыми соратниками, любил эффектно заканчивать свои речи, со словами «вы знаете, что делать», протыкая воздушный шарик иголкой с громким хлопком: так он намекал на особенную уязвимость Наследника Цесаревича, страдавшего потомственной гемофилией, — якобы любой укол, самый легкий, мог сделаться для него фатальным, так что долг каждого честного человека (поясняли его последователи) — при первой возможности такой укол нанести. Впрочем, несмотря на воинственную риторику, каждый раз отзывавшуюся согласным гулом слушателей, Наследник до сих пор здравствовал в своем швейцарском поместье, как, собственно, и сам пылкий трибун, доживавший свой век в деревенском доме где-то в Перхушкове. Традиция же осталась, так что розовый воздушный шарик сделался на некоторое время непременным символом протеста. Впрочем, Ираида, несмотря на военное прошлое (а может быть, напротив, благодаря ему), громких звуков не любила и лишний раз хлопать шариками не позволяла, но заветы основоположников все-таки чтила и на святое не покушалась.

Даже объединенный звук нескольких лопающихся шариков не произвел бы на Никодима ошеломляющего действия, испытанного им от пылкости, с которой был встречен Краснокутский. Сперва швейцар, весь в каких-то галунах, похожий на вице-короля небольшого государства, расплылся в заискивающей улыбке со словами «Илья Андреевич изволили-с…» — остаток фразы потонул в протяжном визге некой краснощекой барышни, бросившейся Краснокутскому на шею, так что он вынужден был покачнуться, как вяз под порывом урагана, но все-таки мужественно устоял, опираясь на костыли. Со всех сторон вдруг тянулись к нему какие-то лица, наперебой что-то твердящие, так что Никодим, чтобы не быть от него полностью оттесненным, вынужден был по-простецки ухватить того за рукав. Немедленно часть отраженного блеска досталась и ему: «в альбомчик мне сделаете-с запись?» — спрашивал у него сморщенный старичок с желтыми комками в уголках воспаленных глаз, заглядывая искательно в лицо. «Ах, отстаньте от него, Фелициан, — сказала брезгливо какая-то дама с усиками, оттирая старичка, — видите же, что коллега тревожится перед сценой». Никодим счел за благо помалкивать.

Места их были в шестом ряду партера, слева. «Мне сегодня ничего вручать не собираются», — протянул Краснокутский с явным сожалением: в практическом смысле это означало, что не нужно будет, путаясь в костылях и задевая колени соседей, неловко пролезать к центральному проходу под завистливыми взглядами других участников церемонии. Зал был почти полон: блеск бриллиантов (по всей вероятности, фальшивых) соперничал со сверканием вполне натуральных лысин; звуковым фоном был натуральный гул, складывающийся из сотен отдельных реплик и производящий мнимое впечатление глубокомыслия. В нескольких рядах от них показалось, кажется, знакомое лицо: мелькнули вдруг бритые брыли профессора Покойного рядом с какими-то бледными обнаженными плечами.

Никодим оглядывался со странным чувством мореплавателя, открывающего неизвестную страну — еще совсем недавно он не подозревал о существовании всех этих людей (а они о нем — до сих пор), что не мешало этой жизни двигаться независимо от наблюдателя. Человеческой природе свойственно считать невидимое несуществующим, представлять мир как конгломерат актеров, начинающих спектакль лишь в присутствии заинтересованного лица, а все остальное время пылящихся в оцепенении; ныне это было ощущением второго порядка, поскольку живые куклы, ожившие под Никодимовым взглядом, изображали ожидание нового, высшего спектакля — и от этого, если бы он пустил свои мысли в соответствующем направлении, голова бы пошла кругом. Впрочем, если он о чем и думал, так это о том, что большая часть собравшихся знают о его отце больше, чем он сам, а кое-кто — да по всей вероятности многие — был с ним знаком или, по крайней мере, видел его живьем. Что-то в этом было от тоски последнего представителя разорившегося рода, инкогнито приезжающего с экскурсией в открытый для посещений фамильный замок: он бродит с толпой досужего народа по анфиладам и лестницам, смотрит брезгливо на красные канатики, препятствующие публике присесть на бабушкину софу, и тоскует о несбывшемся.

Тем временем прозвенел звонок, свет медленно потух, и разошелся занавес, за которым обнаружился длинный стол с сидящими за ним, — публика, хоть и готовая к театральным эффектам, негромко ахнула. Краснокутский торопливым шепотом стал представлять тех, кто был на сцене: Никодим, болезненно чувствительный к чужой телесности, внутренне поежился, почувствовав его теплое дыхание на своей щеке, но пахло от него не обычным человеческим нутряным запашком, предвестником будущего тления, а чем-то мятным, вероятно, он успел сжевать какую-то пастилку или леденец. Пока невидимый оркестр играл что-то бравурно-мрачное, собравшиеся на сцене лица сидели почти неподвижно, смотря прямо перед собой и как будто позируя для будущей коллективной фотографии, а то и монументального полотна. Слева, как бы прикрывая товарищей от возможного нападения с фланга, сидел здоровяк с явным избыточным весом; на его крупной голове выделялись небольшие усики, бывшие, очевидно, предметом его особенной заботы — аккуратно очерченные, с нафиксатуаренными, загнутыми вверх кончиками. Был он похож на типичного гуляку с картин фламандской школы, что явно осознавал, почитал для себя лестным и подчеркивал костюмом: помимо какого-то среднеевропейского архаического камзола, носил шляпу с широкими полями и пером, которую в эту минуту мял в руках. Как пояснил Краснокутский, он был драматург, писал авангардные пьесы с долгими диалогами, самая известная из которых была про сиамских близняшек, которых немилосердная природа срастила так, что они не могли друг друга видеть, — и как они целыми днями обсуждают разные явления и события.

Рядом сидела старушонка самого затрапезного вида с жидкими волосами, собранными в пучок; в руках у нее было какое-то рукоделие — не то штанина будущего младенческого костюмчика, не то уже наполовину готовый шарфик; время от времени она начинала неумело тыкать в него спицами, скорее стараясь округлить образ заботливой бабушки, нежели действительно созидая что-то шерстяное. Это оказалась знаменитая -ская, о которой Никодим слышал, и не раз: в далекой юности она (первый, но не последний раз в жизни) поставила не на ту лошадку, примкнув к какой-то из красных банд и оказавшись в результате в агитпоезде Троцкого. Прославилась она неистовой, выдающейся из ряда даже для тех неаппетитных лет словесной жестокостью, которой наполнены были юные ее воззвания, в каковых предлагалось не только расстреливать оппонентов, как бешеных собак (к этим оборотам читатели привыкли еще в 1910-е), а предписывались значительно более изощренные мучительства с выкалыванием глаз, отрезанием ушей и прочим в этом роде. Одним из главных ее художественных приемов было обращение к сыну-младенцу, которому она, с одной стороны, обещала безмятежное детство в стране, основательно прореженной от врагов, а с другой — выражала явственную надежду, что, когда он подрастет, он выберет себе в образцы тов. Троцкого и, может быть, если повезет, окажется на него похожим. Вскоре, после стремительного падения ее кумира и разгрома красных, она, не стушевавшись и даже, кажется, без какого бы то ни было промежутка, перешла в один из отрядов Колчака, суля с прежним пылом небесные кары своим недавним соратникам — и снова обещая им жестокие членовредительства. Более того, юный ее сын должен был забыть все прежние уроки и переменить жизненные ориентиры, взяв себе в душу образ неистового Верховного главнокомандующего. После окончательной победы белых она попробовала воспользоваться привычным уже методом, чтобы устроиться в новой жизни, но оказалось, что воинственность стремительно выходит из моды, так что художественные филиппики по поводу красной Латвии и ее тайных покровителей не находят ни аудитории, ни платежеспособного спроса, а рифмованное предписание сыну брать пример с Наследника Цесаревича не только не спешит быть принятым в печать, но даже кое-кем считается за насмешку. Более того, со временем выяснилось, что и сын, которому от частой смены духовных руководителей грозило бы головокружение, никогда не существовал, а был исключительно плодом ее фантазии и художественным образом. На некоторое время -ская сошла с исторической сцены, но вскоре прибилась к прогрессистам, тем временем набиравшим силу: ее простодушно-кровожадная муза оказалась весьма пригодной для текущей агитационной работы. Со временем, когда Ираида заняла нынешнее место, она из каких-то своих политических соображений приблизила к себе и приласкала старушку, так что та благодарно работала уже над циклом, обращенным к внучке (столь же воображаемой), в котором ей настрого предписывалось брать пример с тов. Пешель.

Следующее место занимал гражданин с кожей иссиня-черного цвета. Был он непременным участников всех освободительных литературных мероприятий, поскольку, с одной стороны, демонстрировал широту взглядов организаторов, начисто лишенных каких-либо национальных предрассудков, а с другой, придавал им некоторое международное измерение. На всех такого рода собраниях он угрюмо молчал, лишь иногда рисуя в блокнотике стайки очень похожих попугаев: очевидно, таким образом сублимировалась его тоска по родине. К литературе он, насколько известно, отношения не имел, а по-русски практически не понимал. Откуда он взялся — никто, кажется, не помнил.

Дальше сидели до сих пор неразлучные Косяченко и Степанов-Зарайский, уже известные читателю: проведенные вместе годы сделали их странно похожими друг на друга. Это не было внешнее сходство: поэт был морщинист, пузат, тяжеловесен и больше всего похож на обряженного в костюм престарелого бульдога, а его подруга, напротив, миниатюрна и худощава, напоминая скорее птичку. Их тождество, ощущаемое сразу, но видное лишь по размышлении, заключалось в умелом взаимодополнении, которое подобрала для них природа: там, где у него был сплюснутый нос боксера (хотя спортом он отроду не занимался), у нее красовался длинный, сужающийся к кончику клювик; он был лопоух — она, напротив, гордо носила пару миниатюрнейших ушек, чей почти кукольный размер был дополнительно подчеркнут тяжелыми серьгами цыганского золота, которые зримо их оттягивали. Одеты они, впрочем, были похоже — во что-то военно-камуфляжное, как будто только что на секунду завернули с передовой, чтобы отчитаться перед собранием и немедленно двинуть обратно.

С правой стороны сцены тоже сидело шестеро или семеро человек, но взгляд Никодима как остановился на сидевшей посередине Ираиде, так и не мог двинуться дальше. Замолчал и Краснокутский, тоже, очевидно, созерцая ту, в чьих руках находилась до известной степени его судьба — как и любого, чьи занятия были связаны с изящной словесностью. Во внешности ее не было ничего демонического: блондинка с правильными русскими чертами лица, довольно длинными волосами, спускающимися на плечи; в тяжелых очках (Никодим знал уже ее маленький секрет). Странным казалось мнимое безволие ее рта и подбородка — как будто она собиралась что-то сказать, но передумала; решила, обидевшись, поджать губы и вновь передумала. В отличие от остальных, повиновавшихся после первой пары минут неслышной команде «вольно» и слегка расслабившихся, она как будто продолжала позировать: держалась твердо, выпрямившись, явно прижимаясь лопатками к спинке стула, так что ее немаленькая грудь хорошо очерчивалась под строгим, явно дорогим костюмом. С простотой и строгостью облика контрастировало обилие бриллиантов, вспыхивающих отраженными искорками: на серьгах, в подвеске на груди, на кольцах, — Никодим сперва подумал, что особенно проинструктированный осветитель занимается тем, что заставляет их сверкать, потом усомнился, потом заколебался в сомнении. Руки она сложила на столе, взяв пальцы в замок; смотрела куда-то поверх голов, слегка улыбаясь как будто своим мыслям.

Она же и разорвала продлившееся несколько минут молчание: подняла вдруг резким движением левую руку и щелкнула пальцами — мгновенно из-за кулис справа выскочил какой-то высокий, нескладный, голенастый, в полосатом пиджаке и подбежал к ней с микрофоном, волоча за собой провод. Ираида взяла его левой рукой, кивком отпустила ассистента и поднесла микрофон к губам — таким мягким и грациозным движением, как будто это был не микрофон, а рожок мороженого, — и столько было в этом жесте предвкушения будущей неги, что Никодим немедленно поддался сопереживанию. «Добрый вечер, дорогие мои, — сказала она негромким мягким голосом, и зал мгновенно затих: сила владения аудиторией была в ней невероятная. — Сегодня мы собрались здесь узким кругом, только друзья и единомышленники, чтобы немного почитать и послушать хорошие стихи, поговорить о них и поблагодарить кое-кого из наших близких. Думаю, что вы не заскучаете, а если вдруг так — что ж, я заранее прошу у вас прощения». Зал отозвался сумрачным гулом в том смысле, что точно не заскучает. «Тогда давайте не будем терять времени, а попросим выступить нашего милого, нашего знаменитого Димитрия Тиграновича». Никодим никогда не слышал о знаменитом Димитрии, но, вероятно, он был единственным здесь невеждой, поскольку вокруг раздались рукоплескания и даже крики «браво», не стихавшие, пока маленький, лысоватый, с удивительно свирепым лицом сочинитель выбирался из своего ряда и торопливо шел к сцене. Краснокутский вновь зашептал, хотя в приветственном шуме большей части слов было не разобрать; Никодиму послышалось «освежевал» или «он не желал», но переспросить он не успел, поскольку сзади зашикали. Поэт тем временем вскарабкался на сцену, встал в подобие фехтовальной стойки и начал:

До чего же выглядят убого

В вашей Москве аюрведа и йога

Ну подумайте, суки, немного.

Разве в этом болоте на севере диком

Подошло б расцветать Эвридикам

Место гвóздикам здесь, не гвоздикам.

Эй, ледащие, за большим косогором

Негде взять места агорам, спорам

Под высоким забором

Лишь одни мухоморы растут, поганки

На полбанки осталось бодяги, ханки

Не для Вацлава Ганки

На лбу у него выступили кинематографически крупные капли пота, как будто он не читал стихотворение, а нес под палящим солнцем тяжелый мешок.

Князь Волконский, Андрей Болконский

Не просовывай уд свой конский

Этот дух недовольства

Победит пустозвонство, упреки, тину

Взбудоражит ярмо и скотину

И закончит картину.

С последней фразой он сделал несколько движений, как будто фехтуя с невидимым врагом. Димитрию Тиграновичу похлопали, но как-то вяло, как будто нехотя; он явно хотел продолжать, но Ираида еле заметно покачала головой и объявила следующего: Маркиз Утомленный. Насколько предшественник был брутален и молодцеват, настолько вышедший вслед за ним был томен и разнежен: с длинными смоляными кудрями, подведенными глазами, одетый в какой-то театральный камзол с кружевным воротником, он вскарабкался на сцену, взял микрофон, брошенный разобиженным Димитрием прямо на доски пола, смахнул с него невидимую пылинку и заговорил, тщательно модулируя:

Когда, голубчик полицейский,

Ты смотришь вдаль в бинокль свой цейсский

Не видишь ли в глубинах вод

Возникновения свобод?

Зал взревел и захохотал: очевидно, или Маркиза здесь любили больше, или появление в стихах полицейского заранее выписывало им определенный эстетический кредит.

Коль хочешь, ты меня замучай:

Не говори — счастливый случай,

Но я, тебе подвластный раб,

Сквозь зубы скрежещу: сатрап.

Маркиза провожали с куда большим энтузиазмом — и даже сама Ираида несколько раз хлопнула в ладоши и улыбнулась. Дальше дело пошло веселей — и с каждым следующим выходившим на сцену поэтом градус народного довольства все более нарастал: впрочем, в глазах Никодима они, столь между собой несхожие, смешались в расплывчатую говорящую фигуру, как будто один и тот же сочинитель забегал за кулисы, наскоро переодевался и вновь выскакивал на сцену. У них были разные манеры: кто-то читал стихотворение, вовсе лишенное рифм, одна барышня почти выпевала свои строки, подвывая на «о» и «у» и заставляя поневоле порицать небрежение услугами дантиста; кто-то морщинистый декламировал то, что сам называл «моностроками»; некоторые читали по бумажке, причем один — длинный, тощий, в соломенной шляпе — вытащил с собой на сцену, очевидно в целях самобытности, шпаргалку, начертанную на ватманском листе, и, развернув, положил ее на дощатом полу, прижав штиблетой; другие, напротив, читали по памяти, причем кто-то — очевидно, из любимцев, запинался, как будто забывая текст, и ему подсказывали нужные строки из зала. Никодим смотрел на них и размышлял, как ему это было в последние дни свойственно, о смерти: насколько тяжелее и болезненнее, думал он, расставаться с этим миром тем, кто обласкан судьбой и людьми! Какой-нибудь незаметный скромняга, вялый водитель трамвая, с облегчением закрывает глаза, ставит, фигурально выражаясь, на лобовое стекло табличку «в парк» и думает: наконец-то отдохну, а может быть, и буду вознагражден за жизнь свою праведную: половлю небесную рыбку, посижу в блаженном одиночестве… Не таков какой-нибудь маркиз или герцог: оглядывая свое исполинское поместье, скользя взглядом по стрельчатым окнам родовой обители, ревизуя селянок по вопросам права первой ночи, он безостановочно слышит в ушах роковой гул, возвещающий, что лучше ему уже не будет, ибо после смерти, куда за ним не последуют ни поместье, ни селянки, окажется он уравнен в правах с прочими, — и как же горько и страшно ему все это терять. Таковы, думал он, и любимцы муз: ныне купаются они в лучах обожания, а завтра спросит такого апостол Петр: «Чем ты занимался сегодня, не зная, что это твой последний день?» — «Сочинял стихотворение». — «Сочинил?» — «А то». — «Ну прочти». «Боже, какая гадость», — скривится апостол, председатель верховного худсовета с неотменяемым вердиктом. И отправит его на веки вечные переписывать исчезающими чернилами поэму «Большая серенада» Кузьмы Злобного.

Посмотрев украдкой на запястье, Никодим увидел, что прошло уже больше полутора часов, между тем как к награждениям еще и не приступали. Он оглядел зал, надеясь заодно высмотреть там нужного ему Зайца (внешность которого с несвойственным ему в принципе самонадеянным прямодушием намеревался реконструировать по фамилии), и больше всего был поражен неподдельным энтузиазмом, с которым собравшиеся наблюдали за выходящими на сцену. Кажется, со времен новогодних утренников, на которые мать водила его в раннем детстве (несколько отравляя удовольствие своими мизантропическими вздохами и сетованиями), он не видал такого единодушного восторга, охватывающего зрителей, таких блестящих глаз, такого воодушевления: немолодые, пожеванные жизнью люди буквально цепенели в коллективном наслаждении, смотря на некрасивые кривляния несимпатичных и, по смутному ощущению Никодима, абсолютно лишенных таланта выступающих. Может быть, рассуждал про себя он, причины этого лежат вне литературы — или слушатели были воодушевлены тем особенным гением толпы, который нисходит на любую достаточно большую группу лиц, увлеченную общим зрелищем: занятный атавизм, смутное воспоминание о стайном прошлом, когда лишь слаженный коллективный инстинкт мог помочь побороть, скажем, игуанодона. Или, напротив, все это рифмованное (а то и простое) сотрясание воздуха было лишь обоюдоочевидной ширмой для гражданского протеста, который, как понимал Никодим, способен объединять и увлекать куда сильнее, чем литература. Тем более что выступающие не давали забыть и о политике: более или менее завуалированные сообщения насчет зари свободы (грядущей) или усилий тирана (тщетных) встречались чуть ли не в каждом втором выступлении и очень тепло принимались зрителями.

По окончании поэтической части Никодим вновь поразился тем, как умело Ираида правила своим послушным стадом. Она слегка приподнимала руку — и зал затихал; улыбалась — и зрители обращались в слух. Аккуратно отодвинув стул (который, между прочим, не поддавшись всеобщему гипнозу, громко и противно скрипнул), она вышла к середине сцены, оказавшись чуть ниже среднего роста (Никодиму она казалась высокой) и замечательно стройной. Шла она плавно, широким шагом человека, привыкшего к сцене, — и зал провожал каждое движение ее сильных ног каким-то сочувственным резонансом. Снова подскочил ассистент из-за кулис — на этот раз он почему-то был в темных очках — неся в двух руках, как церемониальный меч, микрофонную стойку. Тут возникло небольшое замешательство — у стойки, вероятно, подогнулась одна лапа, так что она не желала воздвигнуться вертикально: ассистент пытался ее выправить, явственно наливаясь краской; Ираида, отступив на два шага, посмотрела на него с недоумением и покачала головой. Из зала кто-то свистнул. Наконец стойка встала прямо, ассистент убрался за кулисы, и Ираида вновь подошла к микрофону. «Настало время перейти к лучшей части сегодняшнего вечера, — сказала она, — это настоящее счастье — видеть здесь сегодня нашего друга Святослава Залковича Зайца и преподнести ему скромный знак нашей общей признательности за его замечательную книгу». Никодим на секунду отвел глаза от Ираиды, чтобы увидеть героя вечера: тот непредусмотрительно пристроился где-то в глубине партера и сейчас извилисто пробирался между сидящими. Осветитель немилосердно направил круг яркого белого света на шевелящееся пятно в глубине и, выхватив Зайца, сопровождал его до самой сцены. Внешне он оказался ровно таким, как воображал Никодим: в подобных случаях мать его говорила «имя графа перешло на его лицо»: был он невысок, немолод, одет в обтерханный пиджак, какую-то нелепую жилетку, отличающуюся тоном от брюк, и в галстук-бабочку: очевидно, таково было его представление о костюме для торжественного случая, но главное, что выделялось на его лице, — это неестественно большие резцы, придававшие ему неизбежное сходство с омонимом. Вероятно, он принадлежал к распространенному типу людей, которые, попав в неловкую ситуацию, считают необходимым улыбаться, демонстрируя сильный характер и безразличие к светским условностям, так что, выбираясь из своего ряда и шествуя по залу под безжалостным светом софита, он пытался изобразить надменную усмешку превосходства — выходила же довольно жалкая и свирепая ухмылка, заставившая самого Никодима, публичные мероприятия не жаловавшего, преисполниться к нему сочувствием. «Сухарь и выскочка, хоть и дружил с твоим отцом, — прокомментировал Краснокутский, — не понимаю, зачем Ираида его пригрела, но зачем-то он ей, вероятно, понадобился. Сейчас, кажется, что-то будет». Никодим переспросил. «Ну, гляди, как она прищуривается. Что-то идет не так, смотри внимательно». Тем временем Заяц забрался на сцену и стал в нескольких шагах от Ираиды, глядя на нее в упор и как будто не замечая зал. На ярко освещенном месте несообразности его облика бросались в глаза — но какая-то особенная стать не позволяла ему сделаться до конца смешным. Тем временем к Ираиде подошли сразу двое — тот же ассистент принес и подал ей небольшую продолговатую коробочку, перевязанную золотистой бечевкой, а возникшая откуда-то из-за кулис очень молодая и очень деловитая девушка что-то зашептала ей на ухо. Ираида подняла в наигранном удивлении бровь, потом дважды энергично кивнула. Оба вестника спешно удалились за кулисы, причем девушка отчего-то шла боком, поглядывая в зал и не поворачиваясь к нему спиной.

Ираида ослепительно улыбнулась и, стоя в профиль к залу, продолжала говорить в микрофон: «Дорогой Святослав Залкович! Я знаю, что вы нас не любите, но это не мешает нам любить вас, уважать и ценить». Заяц стоял перед ней как вкопанный, левым боком к зрителям; осветитель, явный мастер своего дела, подсветил каким-то особенным лучом его левую руку, нервно мнущую нижний край жилетки; на лице его застыла та же вымученная улыбка. «Как знак нашей почтительности и признания ваших замечательных заслуг я счастлива сегодня вручить вам эту скромную («ничего себе скромную», — прошипел Краснокутский) премию в надежде, что вы и далее будете нас радовать своими книгами и статьями». С этими словами она протянула ему коробочку. Заяц принял ее двумя руками и собрался уже было сойти со сцены, как Ираида остановила его. «Секундочку. У меня есть еще одна радостная новость, которая касается уже всех нас. Мне только что сообщили, что Фатима Бобогулова позволила нам дать этой премии свое имя. Итак, у нас — первый лауреат Бобогуловской премии Святослав Залкович Заяц. Аплодисменты!» — выкрикнула она, и зал взревел.

Никодим не сразу даже сообразил, кто такая Бобогулова, но, не успев обернуться к бешено хлопающему в ладоши Краснокутскому, вспомнил: несколько месяцев назад это имя не сходило с газетных страниц. В ноябре предшествующего года московский инженер Витушишников, вернувшись с работы, обнаружил, что няня с его малолетней дочерью до сих пор не вернулись с прогулки. Удивившись этому, поскольку обычная для этого времени погода (мокрый дождь со снегом) не располагала к долгим променадам, он позвонил на работу жене (она была доктором и оставалась в больнице на суточном дежурстве) и решил поужинать в одиночестве. Когда он пошел мыть руки, то обнаружил, что ванная комната заперта, а приложив ухо к двери, услышал едва доносящиеся оттуда скулящие звуки. Сначала он стучал в дверь и звал няню, потом попробовал взломать дверь, но только отломал дверную ручку, после чего все-таки позвонил в полицейский участок. Приехавший наряд при помощи какого-то специального ломика быстро открыл дверь, за которой обнаружились плавающая в луже крови дочь инженера и что-то бормочущая няня, отрезавшая ей голову и до сих пор сжимающая в руке большой хлебный нож. Это и была Фатима Бобогулова.

Ее увезли на Канатчикову дачу, в отделение для особо опасных буйных, где она через некоторое (довольно незначительное) время пришла в себя. Экспертиза признала ее вполне вменяемой, хотя и находившейся в момент совершения преступления в состоянии аффекта, так что дело ее было передано в ведение уголовного суда, а сама она переведена в Новинскую тюрьму. Газеты, некоторое время наперебой писавшие о ней («Кровавая драма в семье инженера»), нашли себе другие забавы, так что на состоявшемся через три месяца судебном заседании было немноголюдно — присутствовали два конкурирующих репортера из криминальной хроники разных газет и полтора десятка зевак, привлеченных необычностью дела. Были, конечно, и потерпевшие — Витушишников и его жена в глубоком трауре. Дело рассматривал суд присяжных. Прокурор, старый, опытный, дотягивавший последние месяцы до почетной отставки, не мог предполагать (как и никто другой из участников процесса) никаких неожиданностей — дело было совершенно очевидным. Своей очереди ждали свидетели — диспетчер, принявшая звонок в участке; двое приставов, прибывших по вызову, дворник, открывший им ворота, доктор и патологоанатом, осматривавшие тело несчастной обезглавленной, и психиатр, беседовавший с обвиняемой уже в охраняемой палате. Прокурор собирался предъявить обвинение в умышленном убийстве и требовать смертной казни, но готов был согласиться на убийство в состоянии аффекта, означавшее двадцать пять лет каторжных работ. Сама Бобогулова в сером казенном халате, в платочке, потупившись, сидела здесь же в железной клетке, больше всего стараясь не встретиться глазами с несчастной матерью, не отводившей от нее взгляда. Защищать ее должен был адвокат по назначению, лицо настолько непримечательное, что история не сохранила даже его имени. Собственно, единственный раз он появился на сцене сразу после вступительной речи прокурора, достаточно краткой: в ней обвинитель перечислил уже известные факты, отдельно указав, что это было жестокое, немотивированное и непростительное преступление и что вину Бобогуловой изобличают показания многочисленных свидетелей, — после чего передал слово защитнику. Тот встал, одернул полу топорщащегося пиджака и зачитал по бумажке официальное заявление подсудимой, согласно которому право представлять ее в суде доверяется… тут он сделал паузу… Порфирию Нечаеву. В эту самую секунду сам Нечаев, явно, ради театрального эффекта, ожидавший под дверью, стремительно вошел, почти вбежал в зал, сопровождаемый своей обычной свитой — секретарями, ассистентами, помощниками и еще какими-то неизвестными, но столь же быстроходными лицами, благодаря которым в зале сразу сделалось многолюдно. Он был одним из самых известных и скандальных адвокатов России 1950-х — богач, златоуст, сибарит, знаток женского сердца, герой светской хроники, защищавший казнокрадов, изменников, попавшихся шпионов — всех, кто был в состоянии справиться с его баснословными гонорарами, гомерические масштабы которых составляли отдельный цикл слухов, вьющихся вокруг его персоны. Понятно, что ни сама Бобогулова, приехавшая в Москву из каких-то дальних южных окраин империи, ни ее родственники не могли собрать суммы, которой хватило бы Нечаеву на один-единственный скромный ужин, так что лицо, ангажировавшее его для этого процесса, осталось неизвестным. Впрочем, деньги свои он отработал сполна — мгновенно сойдя с колеи, которая по умолчанию предполагалась всеми участниками суда, и не намекнув ни полсловом на возможную невменяемость Бобогуловой, он обратился к присяжным с сорокаминутной речью, которая двумя неделями позже оказалась перепечатанной отдельной брошюрой и даже уже была включена в свежий учебник по юридической риторике. Из речи следовало, что Бобогулова с детства принадлежала к наиболее угнетенной страте (он так и сказал), что ей пришлось преодолеть в отрочестве и юности невыносимые страдания из-за своего пола и своей национальности и что, когда она в поисках справедливости (sic) приехала в Москву, она подвергалась здесь унизительной дискриминации и по женской линии и благодаря царящему здесь «русскому великоимперскому шовинизму» (и это цитата). И все самое жестокое, самое безнадежное для ее нежного и чувствительного сердца (опять-таки прямая речь) было воплощено в фигуре ее работодателей, представителей угнетающего класса, инженере и его жене. «Вы — настоящие преступники, — размеренно и очень убедительно произносил Нечаев, направляя указательный палец на окаменевших Витушишниковых. — Это из-за вас скромная восточная девочка была вынуждена взяться за нож, чтобы привлечь внимание мировой общественности к своему бесправному положению. Это вас, а не ее нужно судить. — Тут он, вероятно, понял, что зарапортовался, и сбавил обороты: — Ходатайствую перед высоким жюри о немедленном освобождении моей подопечной».

То ли магнетическое действие его голоса было столь непобедимым, то ли какая-то предварительная подготовка была проведена с присяжными, либо просто так сошлись звезды, но к невероятному потрясению всех свидетелей и участников и к будущему неслыханному скандалу вердикт присяжных (на который им потребовалось рекордно малое время) был единогласен — «виновна, но заслуживает оправдания», после чего Бобогулова была освобождена прямо в зале суда. Свита Нечаева окружила ее и увезла с собой — и тем же вечером она уже давала интервью на главном оппозиционном радио, повторяя кусками (а вероятно, зачитывая по бумажке) искрометную речь своего спасителя — и про дискриминацию, и про шовинизм. За последующие месяцы она стала одной из главных героинь прогрессистов, регулярно оказываясь то в жюри какого-нибудь конкурса, то среди почетных гостей на приеме в посольстве, то выступая с экспертным заключением по поводу открытия новой линии электрического трамвая или мирного договора с Данией. Вероятно, вполне ожиданным могло быть и сегодняшнее происшествие — но для Зайца оно совершенно явно явилось абсолютным сюрпризом.

Он был очевидно растерян и выведен из себя — из-за чего следующие несколько минут запомнились как странная, нелепая сцена: под шум рукоплещущего зала он что-то быстро говорил Ираиде, которая стояла, улыбаясь с торжествующим видом, и как-то даже немного кивала в такт его речи; потом, вспомнив, очевидно, что он до сих пор сжимает в руке коробочку с премией (вряд ли там были наличные, а скорее чек и какой-нибудь сувенир или хоть открытка), он стал совать ее Ираиде, но она, держа по сценической привычке руки по швам, отказывалась брать и даже отступила на полшага. Тогда он, бросив коробочку на сцену, потянулся к микрофону, который был укреплен на стойке. Очевидно, он был как-то вщелкнут в специальный кожух, так что Заяц никак не мог его оттуда вытащить, но, пока он возился, из колонок транслировалось какое-то шуршание и клацанье. Зал шумел, Ираида победительно улыбалась. Бедняга был ощутимо ниже Ираиды, так что, когда он, бросив попытки, попытался говорить прямо в микрофон, ему пришлось к нему тянуться, отчего он сразу стал похож на грызуна, норовящего добраться до свисающих плодов. «Я… не могу… принять… именем убийцы», — проговорил он свозь шум и собственные астматические пароксизмы: зал взревел, на этот раз негодующе. Ираида отступила на шаг и посмотрела на него с изумлением. «Я отказываюсь!» — выкрикнул он, и стойка с микрофоном повалилась, причем звук от соприкосновения его с полом был похож на какой-то полутреск-полувсхлип. Снова выскочил ассистент, но Заяц, придерживая полу пиджака, неуклюже спустился со сцены и бросился по проходу к выходу. Кто-то из первых рядов поставил ему подножку, из-за чего он споткнулся и почти было упал, но как-то выправил равновесие. Никодим вскочил со своего места и стал быстро, извиняясь излишним шепотом, пробираться между кресел вслед за ним. «По-зор, по-зор», — скандировали собравшиеся. Ираида стояла, скрестив руки на груди, и улыбалась.

Часть вторая. Пейзаж с лабрадором

Сбираюсь в маскерад.

Крылов

…скучно в лесу!

в дремучем невесело!

Хармс

1

Ничто так не расширяет кругозор человека, как неприятное ожидание в присутственном месте, например в приемной у дантиста. Сидя как-то раз в обширном, нарочито старомодном фойе доктора Циперковича под немигающим взглядом престарелой секретарши (она отчего-то сразу прониклась к нему иррациональной неприязнью и, кажется, изнывала от желания шепнуть доктору, чтобы он пользовал этого пациента без обезболивания), Никодим листал толстенный яркий журнал, посвященный воспитанию детей. Непонятно, почему из груды подобных он выбрал именно его — обзаведение потомством всегда представлялось ему делом далекого будущего, — но как-то так случилось, что он подполз в нужное время под его протянутую руку. Помнится, равнодушно, а после заинтересованно проглядывая его, он поражался, каким бесконечным числом способов правильные глянцевые родители ублажали и развивали своих пресыщенных отпрысков: тут были и совместные походы, и какие-то выпиливания с вышиваниями, и подробная, на несколько страниц, инструкция, как изготовить для именинника особенный торт, который запомнится ему на всю жизнь (Никодим немедленно подумал, что если посадить в торт живую лягушку или мышь — это уж точно поневоле запомнится). Ничего подобного или даже отчасти похожего в собственном Никодимовом детстве не было — кроме регулярного чтения вслух, которое началось еще за пеленой его младенческой забывчивости и продолжалось лет до десяти. Каждый вечер, за полчаса до сна, когда Никодим, начисто вымытый и переодетый в пижаму, лежал уже в кровати, мать приходила к нему и устраивалась в специальном кресле под торшером (абажур его изображал сову: сперва зеленоглазую, после кривую и наконец слепую: вся история болезни заняла несколько лет). Водрузив на нос очки для чтения, она переворачивала громоздкие старинные тридцатиминутные песочные часы и открывала книгу на заложенной вчера странице. Чтение длилось ровно полчаса — и заканчивалось с последней песчинкой, даже если она упадала на середине фразы: любые мольбы о продолжении были бессмысленны. Позже, научившись читать самостоятельно, Никодим, конечно, иногда дочитывал до конца главы после ее ухода, но быстро понял, что этим он непредусмотрительно обкрадывает завтрашнее удовольствие, и делать это прекратил. Самым неприятным бывало случайно заснуть за те несколько минут, пока мать заканчивала собственные дела и разыскивала очки и книгу, — но в этом случае можно было упросить растянуть образовавшиеся излишки времени на несколько дней, прибавляя по пять или десять минут к положенному получасу.

Среди самых сильных читательских (скорее даже слушательских) впечатлений были две книги об Алисе. Никодим не только несколько раз требовал их повторения (едва ли не единственный случай) к тайному, а потом и явному неудовольствию матери, но благодаря им истончилась, а затем и вовсе пала явственная преграда, отделявшая для него написанное от существующего. Эти книги впервые показались ему чем-то вроде путеводителя по весьма труднодоступной, но при этом несомненно существующей стране: проблема была не в невозможности земного обитания ее героев, а в чрезвычайно укрепленной границе, отделявшей их мир от реальности, в которой существовал Большой Козловский переулок. Взволнованный возможностью, хотя бы теоретически, эту границу преодолеть, Никодим стал обдумывать варианты: кроличьих нор в окрестностях дома не водилось, либо они были хорошо замаскированы — у него было большое подозрение, что когда мужик в спецовке лезет по стремянке в люк, а другой меланхолически подает ему какой-то проржавевший провод, скатанный в бухту, это составляет часть большой игры, увлекательность которой они скрывают за нарочито постными физиономиями. Впрочем, попасть в люк по малолетству и зоркости матери было мудрено — но в доме нашлись шахматы. Это был старый, неизвестно каким путем попавший в дом набор, представляющий собой подобие сундучка: внешняя его часть, раскладываясь, делалась доской, чередовавшей клетки из светлой и темной фанеры; внутри лежали черные и белые деревянные фигурки. Обе части скреплялись двумя золотистыми крючками, которые с усилием зацеплялись за золотистые же шпеньки. До истории с «Алисой» удовольствие Никодиму от них было исключительно тактильное: полированный верх, шершавый необработанный фанерный испод, прохладная тяжесть ладных фигур и, главное, замечательный деревянный запах, сберегаемый внутри укладки. Но после чтения все переменилось: одна из книг открывалась изображением шахматной доски, на которой большая часть фигур сгрудилась в нижней половине, а вверху одиноко пасся черный конь. Никодим, встречавший уже в «Задушевном слове» примеры шахматных и шашечных партий (а также кроссворды, шарады и прочие скучноватые забавы), без труда расставил на доске фигуры в соответствии с картинкой из «Алисы», вероятно предполагая, что их правильная комбинация представляет собой код или ключ. Ничего, естественно, не произошло. Тогда он перепроверил их последовательность еще раз, тщательно помещая каждую ровно в центр клетки. Выдержав некоторое время и убедившись, что мир вокруг него никак не реагирует, он решил выждать некоторое время и попробовать застать фигуры врасплох. Несколько раз он выходил из комнаты, выдерживал какое-то время и вбегал обратно, рывком растворив дверь. Потом он решил, что они оживают ночью, и пробовал, посчитав до ста в полной темноте, вдруг зажечь свет, чтобы застигнуть их в движении, — но кончилось тем, что посередине одного из подсчетов он сам заснул уже до утра. После этого он решил их подкормить — и разложил на пустые клетки поля разную пищу на выбор — хлебные крошки, кубик сыра, кружок колбасы, — причем утаскивать их с кухни требовалось осторожно, чтобы не заметила мать, настрого запрещавшая уносить снедь в комнату. Эта часть эксперимента имела неожиданный и даже ошеломляющий успех: ночью Никодим проснулся от шуршания и писка, но, когда потянулся к торшеру, свалил его со страшным грохотом, так что, когда он добрался до комнатного выключателя, все было кончено: еды на доске не осталось ни крошки, а сами фигуры были сдвинуты со своих мест, причем белый слон оказался повержен и валялся на боку. На другой день Никодим, полностью удовлетворенный результатом своих экспериментов, собрал фигуры обратно в сундучок и убрал его в шкаф. Мать, с настороженным опасением следившая за эволюциями его интереса к шахматам, вздохнула не без облегчения.

Сейчас, торопливо следуя по московским сумеркам за спешащим Зайцем, он вновь вспоминал эти дни — до такой степени объект его охоты напоминал Белого Кролика — именем, внешностью и даже жилеткой, из кармана которой он типичным жестом кэрролловского героя вытаскивал время от времени часы и поглядывал на них. Никодим сперва подумал, что он опаздывает на важное свидание, но потом рассудил, что Заяц никак не мог предугадать обстоятельства своего поспешного бегства и, следовательно, вряд ли назначил заранее встречу, а значит, это был просто нервный, обычный для него жест. Сама слежка, о тонкостях и тяготах которой он твердо знал из детективных фильмов, оказалась делом несложным и захватывающим: не нужно было ни изображать фланера у витрин, ни проделывать дырочку в газете, ни (о хитроумие!) имитировать завязывание шнурков, поглядывая в зажатое пригоршней зеркальце. Заяц целеустремленно тащился вниз по Никитской, потом свернул в Газетный, потом, перед церковью, где шло какое-то торжество, так что вся площадка была заполнена народом, приостановившись на секунду, повернул налево («Пытается раствориться в толпе!» — мелькнуло у Никодима), потом, прорезав собрание празднующих, зашагал вверх, потом опять повернул — и, наконец, юркнул, да так споро, что Никодим чуть не потерял его, в маленькую дверь под неприметной вывеской. «Тунец и тунеядец», — прочитал Никодим и нырнул за ним. Это оказалось небольшое кафе с тяжеловесной барной стойкой и маленькими столиками на двоих, стоящими непривычно далеко друг от друга; в дальней части виднелось несколько кабинок. Несмотря на весенний вечер, кафе было полупустым: очевидно, находясь в стороне от обычных московских миграционных троп, оно довольствовалось завсегдатаями, которые собирались позже. Впрочем, может быть, дело было и в причинах кармического характера: в каждом городе бывают такие гиблые места, которые, несмотря на внешне удачное расположение, коммерчески обречены. Никодиму случалось, с холодным сочувствием отстраненного наблюдателя, следить за открытием нового заведения в подобном месте — и видеть, как первоначальный пыл дебютанта медленно тухнет перед лицом неподвластного ему могущества таинственных стихий: все тусклее блеск бокалов, все менее белоснежный фартук у бармена, меркнет улыбка хостес — и вот уже золотозубые смуглые юноши в форменной одежде сбивают вывеску над фронтоном, чтобы освободить место для воплощения чьих-то новых чаяний.

Впрочем, «Тунец и тунеядец», если и шли (точнее, наверное, плыли) по этому пути, то находились лишь в самом его начале, а может быть, и вообще, как подумал, присмотревшись, Никодим, сумели выбраться из смертоносного потока и осесть на бережку: все здесь было уютно обшарпанным, без того оптимистического лоска, которым отмечены самые быстротечные начинания. Под стать интерьеру были и немногочисленные посетители — воркующая в уголке парочка, вдохновенный еврей, что-то быстро пишущий в блокноте и сам посмеивающийся тому, как ладно у него выходит, три старичка, склонившихся над колбой с мечущейся в ней аквариумной рыбкой… других он разглядеть не успел, сосредоточившись на сутулой спине Зайца, который, баюкая в руке широкогорлую рюмку, семенил к дальней кабинке. Никодим, вспомнив оговорку Краснокутского, заказал себе пятьдесят грамм кальвадоса, отказался от нарезанного яблока на блюдце, подаваемого в качестве закуски, и, получив искомое, направился к нему.

При близком взгляде было еще более очевидно, что жизнь не баловала Святослава Залковича: был он морщинист, угрюм, лысоват и красноглаз, насколько можно было судить в полутьме. Этими своими красными и очень сердитыми глазками он недовольно посмотрел на Никодима, недоуменно подняв бровь. «Позволите присесть?» — вежливо поинтересовался тот. «Чем обязан, молодой человек?» — «Мне бы было очень важно с вами поговорить». — «Журналист? Либерал? Сложная мятущаяся душа со стойкими убеждениями?» — «Нет и нет, а про третье не знаю». — «Вы были там?» — «Где?» — «Не врите, — рассвирепел вдруг Заяц. — Я видел вас рядом с Краснокутским». — «Да, я специально пришел, чтобы с вами поговорить». — «Напишите мне письмо, а пока уходите, пожалуйста». — «Я сын Шарумкина».

Заяц взглянул на него с интересом: «Ну уж». — «Именно так».

— Крокодила почешу я, — выговорил вдруг Заяц, глядя ему прямо в глаза.

— Чего?

— Крокодила почешу я одесную и ошую, — повторил он.

— Так как он коротколап, ну а я умишком слаб, — откликнулся вдруг Никодим, не вполне понимая, откуда взялись эти неожиданные строки.

— Добро пожаловать, юный Агафонович, не знаю вашего имени, — церемонно проговорил Заяц, показывая на скамейку напротив. — Сядьте и поведайте дяде Святославу, что вас тревожит.

— Что это за бред про крокодила? — спросил Никодим, садясь напротив.

— Это… вы ведь Нины сын?

— Да, — честно ответил Никодим.

— Тогда она должна была вам рассказать. Ну или могла. Это пока коллега Шарумкин качал вашу колыбель, он напевал разные глупости, которые приходили ему в голову. А в голову ему, честно говоря, приходило много всего и не все стоило исполнять… ну да ладно. Почему-то именно кусок про крокодила привязался и даже вашей матушке нравился… хотя нравилось ей не всё. Совсем не всё.

У Зайца была странная манера речи: он начинал фразу нейтральным тоном, глядя куда-то на стол или на рюмку с кальвадосом (судя по ее форме и цвету напитка, Краснокутский не солгал, а Никодим запомнил правильно). Выговаривал он слова очень тщательно, но фразу вел с паузами, как будто время от времени притормаживая, чтобы из нескольких синонимов выбрать один, наиболее подходящий к месту, — сказывался опыт диктовки. Заканчивая же фразу, он придавал ей немного вопросительный оттенок и вглядывался прямо в лицо собеседника, как будто переспрашивая, точно ли он все изложил и правильно ли его поняли.

— Так чем могу служить? — переспросил Заяц, но уже более мягким тоном.

Никодим помедлил. Он не то чтобы не готовился к этому разговору, но как-то растерялся — слишком много нужно было всего спросить, но непонятно было, с чего начать. «Уж Вероника бы знала, как его разговорить», — подумал он, и мысли соскользнули в привычную область огорчения. «Взять быка за рога, — пронеслось в его голове, — или, вернее, Зайца за уши». Молчание делалось неловким.

— Вы назвали Шарумкина коллегой. Вы тоже писатель? — спросил наконец он и сразу понял, что сказал грубость. — Я, кажется, не читал ваших книг, но, конечно…

Заяц усмехнулся.

— Когда к Шарумкину подходила какая-нибудь восторженная девушка или просветленный юноша со словами «Я прочел вашу такую-то книгу», он всегда улыбался ослепительно, прямо от уха до уха, и отвечал: «Зря время потерять изволили-с». Это как-то сразу сбивало настрой. Так что давайте пропустим ритуальное поглаживание авторского самолюбия и сразу к делу, да?

— А что такое «Схедохраф»?

— Вы и это запомнили? Ну это название моей книги, премию за которую мне так изящно вручили на ваших глазах.

— А что это значит?

— Это человек, который пишет библиографические карточки. То есть я.

— Воспоминания?

— Ну не совсем. Так что вы хотели спросить, юноша?

— Сейчас спрошу. А почему Ираида так обошлась с вами?

— Это большой вопрос. Вопрос, прямо сказать, насущный. (Никодиму показалось, что Заяц уже находится в некотором алкогольном вдохновении, но не мог понять, когда бы он мог успеть — разве что пригубил для храбрости перед вечером.) Желаете послушать?

— Да и даже очень.

— Что есть по-вашему Россия?

Никодим внутренне затосковал.

— Может, пропустим вводную часть? — буркнул он.

— Нет-с, это принципиально важно. Так что же?

— Очень большая и очень холодная страна, населенная печальными людьми.

— Неплохо, лучше, чем можно было ожидать, глядя на вашу юную и, извините, румяную физиономию. Неплохо, но не вполне точно. Ибо Россия, — тут он приблизил к Никодиму свое брылястое красноглазое лицо, — ибо Россия — свет миру.

— Ну допустим. И что?

— Все остальное следует из этого. Она может быть положительным примером, отрицательным примером — но само ее существование придает миру центр тяжести. У вас была в детстве игрушка-неваляшка?

— Красная, с вытаращенными глазами? (как у вас, — хотел добавить Никодим, обиженный за румяную физиономию, но сдержался).

— Да. В ее нижнее полушарие вделан кусок свинца, так что особенно пытливые дети могут его расколотить и сгрызть: таким образом природа выщелкивает слишком умных, чтобы не мешали и не лезли в ее маленькие тайны. Но дело не в этом: мы не видим этого свинца, он внешне вообще не участвует в деле, но только благодаря ему игрушка вновь и вновь возвращается в свое положение. Вот место отечества в мире. Вы следите?

— Конечно.

— Получается, что, согласно Божьему замыслу, Россия — главное, на чем держится мир, становой хребет, камень в его основе. И дьявол, отец лжи, хочет переломить этот хребет, чтобы мир сошел с оси. То есть при некотором умственном напряжении вы в любом, самом ничтожном, действии можете увидеть след влияния великих и равнодушных сил — я не говорю именно здесь и этих, а вообще в жизни. Падает книга — это сила притяжения, шевелятся листочки на березе — что-то происходит с атмосферным давлением, воздух занимает пустоту… понятно? Щука охотится за плотвичкой не потому, что она испытывает к ней неприязнь или увлечена азартом охоты: необоримый инстинкт, который древнее и щуки, и плотвички, и всего вокруг приказывает ей догнать ее и сожрать. Мир наполнен могучими силами, мощными силовыми линиями, но мы видим их, только когда что-то доступное нашим подслеповатым глазкам попадает в этот поток: так мы не увидим смерча, пока он не поднимет с земли всякий мусор и не проявится таким образом на внешнем плане. Такие же силы действуют и в человеческих делах. Почему мы чувствуем любовь или влечение? Материалист или другой циник скажет, что это из-за того, что природа сочтет, что потомство такого-то самца и такой-то самки может оказаться наиболее жизнеспособным, но ведь это не так. Просто вы попали в один силовой поток, ваша избранница в другой, встречный — и вас потянуло друг к другу, да так, что канатом не растащишь.

— А они постоянны? — спросил Никодим, которого задела последняя реплика. — Почему они ослабевают?

— Потому же, почему и ветер не всегда дует в одну сторону. Что-то сместилось в мире, и вектор поменялся. Впрочем, неважно. Мы будем говорить о более крупных вещах. — Он отхлебнул из рюмки. — На высших уровнях, на крупных масштабах будет та же картина, только силы будут другими, ближе к первоосновам. Древние греки, которые кое в чем понимали получше нас, по всяким мелким вопросам молились своим пенатам, но если предстояло что-то серьезное — военный поход, например — тогда уже возносили жертву кому-то из верховных. Собственно, все устроено было как современная бюрократия — не пойдете же вы к министру народного просвещения жаловаться, что школьный учитель несправедлив к вашему сыну. Вы пойдете к директору, а тот уже сам разберется. А вот если вы захотите, например, ввести шумерский язык в курс классической гимназии, то тут уже надо прямо к министру. — Он усмехнулся. — Но в мире все сложнее — тот мелкий демон, что ведает развязыванием ваших шнурков или тем, чтобы расческа никогда не лежала там, где вы ее оставили, никогда не дослужится до того, чтобы устроить землетрясение или большевистский переворот. То есть это скорее не человеческая бюрократия, а дикий лес или озеро. Понятно?

— Ну в основном.

— Ладно, идем дальше. Вы обратили внимание, что Ираиду сейчас насаждают у нас, как картошку при Екатерине? — сказал он неожиданно.

— Нет.

— А вы журналы не читаете, радио не слушаете?

— Ну, вообще-то, нет, честно говоря.

— А меж тем это любопытнейшая вещь, важная для дальнейшего. Формально любая большевистская деятельность у нас запрещена, правильно? И прямые призывы к революции, и завуалированные, и рассказы, как хорошо в красной Латвии, где один пашет, а десять поют и пляшут, — все это вроде как под запретом. Прогрессисты наши в загоне, жандармы следят за каждым их шагом и при малейшей возможности назидательно позвякивают наручниками, да? Но при этом — заметьте — круглосуточно вещает их радиостанция, ежедневно выходят «Свободные мысли», на них работает стая самых дорогих адвокатов — как это понимать? И даже более того, главные из них постоянно призываются в советчики по всем вопросам. Прежде всего Ираида, конечно. То есть это просто замечательно: открываешь журнал про старинную мебель — Ираида рассказывает, какой удивительный бидермайеровский диванчик прикупили они с Трусовым, включишь радио — там ее большое интервью про то, что будет с Россией, пойдешь в кинематограф — перед фильмой будет десять минут киножурнала, где она читает стихи, томно раскинувшись на этом самом бидермайере… Причем оператор, хитрая лиса, снимает так, что не только одухотворенные черты видны, а еще и ноги, причем под таким углом, что и про бидермайер забудешь. Понятно, да? Они — безусловные враги отечества, они, не скрываясь, открытым текстом говорят, что хотят смерти Наследника, чтобы в последующей смуте захватить власть, — и при этом… Горло пересохло, — неожиданно закончил он, махнув рукой официантке.

Та немедленно подошла. «Опять, Святослав Залкович?» — спросила она заботливо, с какими-то материнскими интонациями. «Ну что сразу опять», — буркнул он, впрочем, явно добрея. «С яблочком?». — «И корицы побольше». «А вам?» — спросила она у Никодима. Тот уставился на нее: очень молодая, с выбеленными, коротко стриженными волосами, с едва заметными веснушками, она вдруг необыкновенно понравилась ему — то ли своей внешней нормальностью после мрачных Зайцевых речей, то ли (Никодим мысленно сплюнул) особенный ветер подул вдруг в его сторону. Ему вдруг показалось невежливым сидеть в ее присутствии, но этот порыв он быстро загасил. — «И мне кальвадоса, пожалуйста». Она мгновенно, кажется почувствовав дуновение его интереса, положила ладонь на плечо Зайцу, отчего тот еще более ссутулился, и улыбнулась Никодиму: «Конечно». Несколько секунд висела пауза, после чего официантка развернулась и упорхнула.

— Так вот. Я, прежде чем попасть в эту среду, всегда недоумевал — почему государство так стремится нравиться именно тем, кто его ненавидит и презирает. Ни в каких других странах этого нет, это чисто русская черта — вся местная интеллигенция всегда была злейшим и последовательным врагом России. Вы скажете, конечно, что она боролась не с самой Россией, а с тем, что в ней есть худшего, да? И хотела на ее обломках воздвигнуть новую, чудесную Россию, где не будет угнетающего класса, а будет равенство и братство, верно? Так нет — я уж не говорю, что Франция прекрасно нам показала, чего стоит равенство, братство и сестричка их гильотина. Собственно, если вы вспомните даже урок нашего семнадцатого года, то увидите, чем кончаются прекраснодушные интеллигентские мечты. Это же восхитительно — если бы с вами говорили пятьдесят лет назад и предложили бы вам угадать, откуда исходит главная опасность для России, кого бы вы назвали? Ну японцев, ну немцев, ну восстание инородцев, каких-нибудь басмачей, да? Или что прилетели с Венеры космические корабли, а в них какие-нибудь ходячие треножники с жвалами. А я бы вам сказал: нет, самая страшная опасность — два десятка интеллигентов: один экономист из Цюриха, один грузинский поэт из Батуми, один театральный критик из Москвы, один автор романа про содомитов из Петербурга и несколько внештатных корреспондентов ярославской газетенки. Вы подняли бы меня на смех! И двести тысяч жизней плюс пятую часть своей территории мы отдали, чтобы избавиться от плодов этого прекраснодушия. У вас может возникнуть иллюзия, что их так мало, настолько ничтожное число, что они физически не могут представлять опасности, — ну что значит десять, ну пусть двадцать тысяч бесов для двухсотмиллионной страны. А я вам предложу взвесить пулю, обычную свинцовую пулю. Девять грамм, правильно? А ее хватает, чтобы на месте положить стокилограммового человека. Вот и думайте, юноша.

Официантка незаметно возникла за плечом Никодима (правым, словно ангел, — машинально подумал он) и, грациозно балансируя подносом, расставила по столу: графинчик с темным напитком («чтоб два раза не бегать», — проворчал Заяц), две чистые рюмки, блюдечко с дольками яблока, обильно приправленными тертой корицей. «Что-нибудь еще?» — спросила она, улыбаясь. «Миллион швейцарских франков, вечную жизнь и любовь юной красавицы», — отвечал ей Заяц столь же бурчливо. «С последним — никаких проблем», — засмеялась она и, потрепав его по холке, скрылась.

— Так вот, — продолжал он без улыбки. — Я много лет думал, из-за чего, собственно, у нас сто лет продолжается одно и то же. С Белинского это, что ли, пошло? С Чернышевского? С их выкормышей? Как только появляется у нас интеллигенция, она сразу начинает, как раковая опухоль, разъедать живое тело империи. Вы, наверное, скажете, что дело в наследственной власти, несменяемость которой дает им безнаказанность? Но нет же — в Испании король, в Англии королева, в Швеции король в маразме, а всем правит один и тот же господинчик из Мальме уже неизвестно сколько лет, в Америке власть, как мячик, перекидывают друг другу три семьи — и нигде нет ничего похожего. Сама идея, что все образованное сословие за исключением небольшой кучки присосавшихся к казенным деньгам отщепенцев будет единодушно ненавидеть свою родину, показалась бы в любой из этих стран совершенной дикостью. У меня есть приятель из Балтимора, виделись мы дважды за тридцать лет на конгрессах, но переписываемся регулярно. Я специально спрашивал у него, есть ли политическая перспектива у партии, которая будет настаивать на возвращении Техаса Мексике, а Юты индейцам. Нет, ни малейших шансов, он отвечал. А представьте, сколько голосов в британском парламенте получит предложение отдать Северную Ирландию ирландцам? Они готовы вырезать в Ольстере каждого второго, но только никогда, ни при каких условиях англичанин, будь он кебмен или профессор классической филологии, не станет ходить на демонстрации под лозунгом «освободим ирландских бомбистов». А что у нас? Отдай Польшу, отдай Финляндию, отдай Грузию — все мало! Теперь будут бунтовать татар и абхазцев, печатать листовки, собирать званые обеды в честь страдальцев. А стоит жандармам изловить какого-нибудь Коммунидзе с динамитом — боже мой, что сразу за вой поднимается. И такой он хороший мальчик, и так его в детстве недолюбили, и не динамит это был, а пастила, да и ту ему подбросили. И, главное, все наши замечательные цивилизованные соседи, у которых казнят повешением за украденную булочку в два пенни и висят таблички «жидам и собакам вход запрещен», сразу начинают слать петицию за петицией — «ах, права заключенного! ах, полицейский произвол!». А если бы не успели его схватить и взорвался бы он где-нибудь в автобусе, как бы все бросились объяснять, что надо его понять, простить и канонизировать, что это он таким своеобычным образом протестовал против империализма. Тьфу!

Заяц отхлебнул из рюмки и закусил яблоком.

— Вы пейте, юноша. Ну вот я долго думал об этом и решил, что прав был Достоевский. Точнее, прав, но видел он не всю правду, поскольку Господь уберег его от того, чтобы наблюдать семнадцатый год. Каждому народу на земле, думаю я, отпущено определенное число ангелов-хранителей: не знаю, по количеству населения? По добрым делам? Или все-таки одним народностям больше, а другим меньше? В общем, так. А в ответ Люцифер, отец лжи, выпускает на бой с ними своих чертей или бесов. Только в Евангелии бесы эти вошли в свиней, те бросились с обрыва и потонули. А у нас они прекрасно устроились внутри человеков, живут себе там и чудесно себя чувствуют. Причем у нас бесы эти все больше вселяются в людей интеллигентного звания, да так, что на простой народ их особенно не остается. Оттого и люди у нас, особенно которые живут подальше от города, с какой-то особенной совестью, что ли… то есть у них и дикость, и пьянство, и все прочее, но нет этого бездушия, нутряной злобы, которой так славен наш товарищ интеллигент.

— Честно говоря, я часто бываю в деревнях, но особенной святости там не заметил, — разомкнул наконец уста Никодим.

— Да не в святости дело. И даже не в общем уровне законопослушания. Понятно, что мужик может и напиться, и украсть, и жену по злобе поколотить. Дело в надменности и жестокости, которые составляют внутренний хребет русского прогрессиста: презрении ко всем окружающим, которые не входят в его ближайший круг, и подлости, на которую он готов ради торжества своих отвлеченных идей. Вспомните крымскую эту людоедку, которую расстрелял Деникин, как ее, Розу?

— Розу. Только ее не расстреляли, она в Бельгии живет.

— Точно?

— Абсолютно. А что Роза?

— Ну вы знаете, кто она по профессии?

— Нет, а кто?

— Учительница. Школьная преподавательница. Начальных классов. И вот уверена она в том, что любого буржуя надо повесить на первой же березе ровно в той же степени, что дважды два четыре. Но только таблица умножения не вызывает у нее никаких эмоций, а вешать буржуев ей нравится. Потому что они смешно пощады просят и ногами дрыгают, потому что они жизнь ее заели, так что она росла угнетенная, некрасивая, никому не нужная… Вы заметили, что у них всегда виноваты другие? Если он украл, то его среда заела, если убил — родители недолюбили, если поймали с динамитом — царская власть заставила. Собственно, это тоже характерологическая черта — скидывать всю вину всегда на других. Мой друг Шарумкин говорил… хм, а собственно…

Заяц вдруг смешался.

— Что-то старый Мазай разболтался в сарае. Вы ведь не просто так меня разыскивали? Не чтобы послушать про современное положение дел в русской политике?

— Нет, но мне было очень интересно, — вежливо и не кривя душой отвечал Никодим. — Вообще-то, я хотел разыскать отца. Вы не знаете, где он сейчас?

— Я лет пять его не видел. Да и тогда мы скорее случайно встретились — в Гельсингфорсе, на улице. Там есть такое место — небольшой сквер почти треугольной формы, вдоль гипотенузы идут трамваи… вы бывали там?

— Да. То есть в городе бывал.

— Так вот, на ней сразу четыре книжных магазина. Я обычно обхожу их все. Вот я вышел из одного с пакетом: купил одну редкую штуку, повезло. Выхожу — а навстречу мне беллетрист Шарумкин собственной персоной. Он уже считался пропавшим, и я так шагнул к нему, а он посмотрел на меня в упор и прошел мимо. Ну я подумал, что он на задании.

— То есть? На каком задании?

— Но вы знаете, что он поступил на государственную службу?

— Нет. А на какую?

— О которой не принято распространяться.

— Ээээ… Плащ и кинжал?

— Заметьте, юноша, я не могу это ни подтвердить, ни опровергнуть. Но если вам кажется, что я сейчас киваю, то это нервный тик, настигший меня после сегодняшних треволнений.

— Ясно.

— Ну вот, я повернулся и пошел, баюкая свою покупку, хотя, конечно, было мне немного обидно. И через три минуты он меня догнал: веселый, бодрый, обаятельный — сказал, что задумался и не поверил своим глазам, а потом вынырнул из транса, сообразил, что это был я, и помчался назад. Мы с ним отлично посидели тогда. Но о себе он ничего не рассказывал: «да тут случайно», «да тут дела неподалеку» — и со своим обычным смешком и вот этим жестом... Вы его вообще когда-нибудь видели?

— Нет, никогда, ни разу.

— Вот он был такой, запоминающийся. А кстати — у меня есть пластинка с записью его интервью, точнее, кусочка интервью. Знаете историю, как он нокаутировал ведущего в прямом эфире?

— Нет.

— Это шумная во всех смыслах была история. Вот, кстати. Тогда его кое-как затащили на радио, кто-то его просил, кому он не мог отказать, или в контракте была строка, которую он не заметил… в общем, оказался он на радио и вышел катастрофический скандал. Потом поклонники его сделали сорокапятку с этой сценой — как-то напечатали тиражом экземпляров в пятьдесят, он одну подарил мне. Хотите сейчас послушать?

— Конечно.

Заяц необыкновенно воодушевился и, забыв, по всей вероятности, тревожное начало вечера, быстро засобирался: сначала копался в карманах в поисках бумажника, который наконец отыскался: тяжелый, потертый, с какой-то костяной накладкой. Потом махал все той же официантке с истовостью утопающего. Затем хлопал себя по карманам — вероятно, проверял, не выронил ли ключи, поскольку перестал, едва заслышав мелодичное звяканье. Подошла официантка. Жест потянувшегося к карману Никодима был замечен и пресечен («позвольте угостить вас, юноша»). — «Вот, между прочим, позвольте представить вам сына Шарумкина, — говорил меж тем Заяц официантке. — Помните его?» Та посмотрела на Никодима долгим изучающим взглядом и подмигнула ему. — «Конечно». Никодим перевел взгляд на копающегося в бумажнике Зайца и тот вдруг показался ему очень старым, почти дряхлым — по крайней мере, старше всех в этом зале: какое-то дуновение распада почудилось ему в его сгорбленных плечах, морщинах, мелких нелепых жестах, общей неустроенности облика. Он сообразил, что отец его должен быть тому ровесником, — и сложившийся уже в уме его бравый облик разом потускнел и поблек. А что, если у него такие же свисающие брыли, мелкие прожилки кожи, напоминающие о гедонизме сидячей работы и попутных излишествах, желтоватые пальцы с потрескавшимися ногтями, пыльца перхоти на воротнике. Он снова почувствовал себя в ловушке времени, склоняющей к самообману: незнаемый отец мыслился ему кем-то вроде если не ровесника, то старшего брата, вроде улучшенной версии самого Никодима, его идеальным двойником — в некотором роде, воплощением подростковой мечты о себе самом — остроумном, тонком, не теряющем изящества. Заяц был живым предуведомлением правды: идеальная фигура отца, которая в некотором роде готова была обрасти плотью и воплотиться в живом человеке, могла оказаться несовершенной — и нынешний рой неотчетливых мыслей был, может быть, вакциной к грядущему разочарованию. Среди заполнившегося уже и довольно шумного «Тунца и тунеядца» они застыли ненадолго статичной сценой: стриженая красавица, согбенный мудрец и задумавшийся Никодим, первым, впрочем, прервавший действие чар: «Поучаствовать?» (подразумевая — в оплате). — «Нет, готово». Он вручил барышне купюру, и приостановившееся действие вновь двинулось, словно включили карусель: на заднем плане бармен с грохотом вывалил кубики льда в хромированную посудину, дым сигарет поплыл к потолку, Заяц задвигал стулом, что-то бормоча, Никодим встал и потянулся, распрямляя затекшую спину. Официантка подала ему руку, держа ее чуть выше, чем обычно для рукопожатия: он, уловив этот полунамек, мягко захватив ее ладонью, наклонился и поцеловал. «Точь-в-точь как батюшка, а?» — хохотливо восхитился Заяц. Рука пахла лимоном и моющим средством для посуды.

2

Никодим помнил по рассказам Краснокутского, что Заяц живет где-то в совершенной глуши, чуть не в деревне, так что для него не было сюрпризом, что тот, боком и сопя устроившись на переднем сиденье такси (и оставив в распоряжении своего спутника заднее), бросил водителю: «Терехово». «Это где болото?» — переспросил тот. — «Оно самое». Старый «cитроен» с матерчатыми сиденьями, поскрипывая, отъехал от «Тунца и тунеядца» и, пощелкивая указателем поворота, влился в поток, спускавшийся по Тверской. В машине пахло бензином и какой-то резкой парфюмерией, наводившей на мысль о плохо проветренных кабинетах, стуке пишущих машинок, вычищенной мелом кокарде… «Курить у вас можно?» — поинтересовался Заяц. «Если угостите папироской — почему нет», — охотно откликнулся водитель, разбитной парень, похожий на ожившего персонажа с рекламы военного займа: в клетчатой рубашке, с легкой неправильностью в открытом лице (так — художественный уроборос — искусство само себя поправляет, чтобы не выглядеть предвзято: как если бы повар нарочно крошил скорлупу в яичницу). Заяц протянул портсигар сначала Никодиму, потом шоферу. Все закурили. Водитель наклонил верхнюю форточку бокового окна, чтобы выпустить дым, так что ветер немедленно засвистел, подав первую реплику в беседе.

«Если бы вы сейчас захотели его найти, с чего бы вы начали?» — спросил Никодим. Заяц пригорюнился. — «Не понимаю. В Москве его точно нет — город маленький, как-нибудь бы точно встретились. Безвылазно в укрытии он сидеть не может, ему надо собаку дважды в день выгуливать. Впрочем, собака умерла, кажется». — «Это которая Тапа?» — «Тап. Вижу, кое-что вы уже раскопали». — «Меньше, чем хотелось бы. А если он здесь окажется — кому он позвонит?» — «Ну мне, может быть, хотя не факт. Не знаю, он человек загадочный». — «Это я уже понял». Помолчали.

«Скажите, а правда, что в Терехове одни миллионеры живут?» — поинтересовался вдруг водитель, которому, как часто бывает, ритуал совместного курения внушил чувство близости с собеседниками. — «Неправда», — буркнул Заяц. — «Что, есть и такие, что, как у латыша — только хрен да душа?» — «И даже в основном». Водитель отчего-то вздохнул с явным облегчением, как будто главной мечтой всей его жизни было — переселиться в Терехово и тут из-за кем-то брошенной неумной шутки мир его грез готов был разлететься в черепки. Несколько раз энергично кивнув своим мыслям, он сгорбился на своем сиденье и устремился взглядом вдаль — не столько, вероятно, вдоль улицы, как в собственное будущее. Судя по выражению лица, увиденное, впрочем, не радовало его. Никодим вновь попробовал: «А что за сектантская деревня, в которой он жил?» — «А откуда такие сведения?» — «Профессор Покойный рассказывал». — «А, вы и этого свинячьего цирюльника уже отыскали?» — «А почему цирюльника?» — «Ну помните апофегму про стрижку порося: визгу много, шерсти мало? Вот так и профессор». Никодим, которому такая характеристика пришлась по душе, хмыкнул. «Ну этот соврет — недорого возьмет. Знаете, кстати, что он обманом раздобыл где-то ранние рассказы Шарумкина и тиснул, мерзавец? — Никодим промолчал. — Насчет названия не знаю, как-то он, кажется, проговорился, но я, признаться, забыл. Но действительно была какая-то деревня, куда Шарумкин любил уезжать надолго — называл это место Монрепо или Укрывище, по настроению. Говорил, что это единственное место, где каждая чашка и каждая книжка не долдонят ему ежесекундно „лентяй, иди трудись“. Была у него такая навязчивая идея — что если он не сидит за письменным столом и не работает, то неблагодарно тратит впустую время, отпущенное ему Создателем. То есть он сам же с этим и полемизировал — говорил, что, пока он не пишет, а гуляет, или читает, или там грибы собирает, например, то в это время все равно в голове идет работа — по его выражению, тесто всходит на дрожжах. Но сам же и изводился из-за этого. А в деревне, он говорил, как в райском саду — нет ни чувства долга, ни чувства вины. Только говном попахивает». Заяц усмехнулся. — «А не знаете, — решился Никодим, — из-за чего мои родители расстались?» — «Ну, вообще тебе, то есть вам, лучше у них спросить. Я Нину не очень знал — но казалась она мне всегда слишком рациональной. Если честно, я думаю, что она, решив завести тебя, просто, как в супермаркете, выбрала самого лучшего… ну, скажем, соавтора. Шарумкин действительно производил впечатление гения, причем непонятно чем: шутки его бывали дурацкие, в разговоре он не блистал, а внешне… ну, мне трудно судить. В любом случае на киноактера точно был не похож. Но вот какое-то было постоянное ощущение, как ветерок через замочную скважину, что он знает что-то, чего мы не знаем. Или что у него свой ключ от двери, в которую нас не пустят, сколько бы мы ни стучались. Это трудно описать. Причем он не кичился, не гордился и вообще никогда не говорил об этом — но что-то такое явно чувствовал и принимал как должное. Ну вот представьте себе человека двухметрового роста: никто не говорит ему „ой, какой вы высокий“, кроме, может, совсем уж чистых душ. Но все как-то имеют это в виду, и он сам не может забыть ни на секунду, а то стукнется головой».

«Дальше дирижируйте», — подал голос водитель. — «Здесь правее, прямо теперь». Машину стало ощутимо подбрасывать на ухабах. Свет фар, одна из которых почему-то смотрела почти в небо, выхватывал из темноты куски штакетника, склонившиеся ветлы… проехали мимо битого жизнью остова старой машины. «А как я потом отсюда уеду?» — спохватился Никодим. — «Да вызову вам машину по телефону, за полчаса приедет». — «А давайте я подожду, — снова вмешался шофер. — Мне отсюда все равно пассажира не найти. Вы ненадолго?» — «Полчаса-час». — «Здесь налево и стоп, приехали».

Водитель выключил мотор, и тьма мгновенно обступила их, наполнившись запахами и звуками. Пощелкивал остывающий металл, стрекотали кузнечики, где-то очень далеко ехал поезд, время от времени подававший гудок, чтобы было не так страшно одному ночью. Пахло лесом, скошенной травой, влагой, землей, какими-то животными. Глядя на темную громаду Зайцева дома, Никодим внутренне присвистнул: вовсе он был не похож на утлую избушку («лубяную», машинально подумал он, заодно опознав источник стереотипа), рисовавшуюся ему в воображении: был он кряжистый, каменный и совершенно безжизненный на вид, как и ближайшие его соседи, только у третьего или четвертого по счету дома светились окна и слышались от него повторяемые гаммы. «Вот преимущество уединенного жилья, — проворчал Заяц, возясь с ключами. — В городе ей бы давно голову оторвали за ночные экзерсисы, а тут бренчит, бренчит, бренчит. Тогда подождите, пожалуйста», — обратился он к шоферу. — «Охотно, шеф. Я пока дымком потравлюсь, если оставите». Заяц протянул ему портсигар, откуда тот, аккуратно стараясь не задеть пальцами мундштуки, вытянул одну папиросу: «Наше вам». Дверь щелкнула и распахнулась, щелкнул выключатель. Заяц с Никодимом, щурясь от яркого холодного света, прошли внутрь.

Внутри дом казался еще больше, чем снаружи: они стояли в огромной прихожей, пол которой был выложен черно-белым кафелем, напоминая гигантскую шахматную доску; стены от пола до потолка были забраны книжными полками, между которыми с трудом была втиснута небольшая вешалка с висевшими на ней какими-то непритязательными плащами и чуть ли не шинелями. Судя по одежде, Заяц жил один, но вряд ли он самостоятельно мыл это футбольное поле: значит, есть прислуга, — упражнялся Никодим в дедуктивном методе, вспоминая заодно официантку из «Тунца»: знала ли она, расточая свои милости, что пожилой любитель кальвадоса не так прост, как кажется? Впрочем, сам любитель тем временем освободился от пиджака, пристроив его на тремпель, и жестом пригласил Никодима вперед. Следующая цепь светильников вывела из темноты длинный коридор, тоже с книжными шкафами; пройдя по нему несколько шагов, они повернули вправо — вероятно, в гостиную или библиотеку: здесь тоже были книги, но кроме них — камин, два кресла и пышный ковер на полу. Над камином висела картина — молодая женщина, смутно показавшаяся Никодиму знакомой, стояла в длинном белом платье на фоне романтических руин. В углу комнаты высилась деревянная полированная радиола на тонких ножках с большой надписью «Strassfurter». Заяц со старомодной учтивостью усадил Никодима в кресло, осведомившись, что тот будет пить. — «Кальвадос, конечно». — «Отличный выбор, как говорят в рекламе», — отвечал тот, отправляясь в темноту к живительному источнику.

Никодим сидел в мягком удобном кресле, глядя в темное жерло холодного камина и физически ощущая скорость, с которой вдруг двинулась его жизнь: новые знакомства, события, — мысли так захватили и повлекли его, как будто он попал в поле притяжения силы, которая легко преодолевала сопротивление его собственной воли. В детстве он читал в книжке про животное по имени муравьиный лев, которое роет специальные охотничьи воронки правильной формы, а само, зарывшись в песок, прячется на самом дне. Раззява-муравей, спешащий по своим делам, попадает в эту воронку и скатывается по ее стенке вниз, поскольку не может ухватиться лапками за податливый песок, — а внизу его уже поджидает хитроумный инженер. Никодим тогда недоумевал: для муравья песчинки должны быть по размеру как для нас арбузы — неужели так трудно было бы выбраться из арбузной воронки? (И, кстати, каждый раз, проходя в детстве мимо бахчевого развала, охраняемого сизоусым продавцом, он прикидывал — можно ли забраться вверх по этой куче.) Сейчас же Никодим, сам почувствовавший эту силу притяжения, отличную от привычной земной (прежде всего тем, что она была персонифицирована, действуя избирательно только на него), вчуже сочувствовал несчастному перепончатокрылому. Вернувшийся Заяц прервал его мысли: в руках у него был поднос с пузатой бутылкой и двумя рюмками, а под мышкой квадратный конверт без надписей.

Поставив поднос на столик (причем конверт был предусмотрительно убран подальше) и разлив чайного колера жидкость по рюмкам, он обратился к Никодиму: «Это было еще до того, как Шарумкин ушел в полный затвор. Как-то он оказался на радио в прямом эфире, где обсуждалось что-то… то ли книга новая, то ли спектакль. Был так называемый круглый стол — когда сидят несколько граждан за действительно круглым столом, а перед каждым свисает микрофон, и они в этот микрофон что-нибудь чинно говорят. По сигналу ведущего. Предполагалось, что Шарумкин там посидит, потом, по его собственному выражению, что-то прошамкает про спектакль и уйдет. Но все пошло немного не так. Сейчас оцените. Это первый раз вы услышите его голос?» — «Да». — «Ну, значит, волнующий момент и все такое. Выпейте рюмочку. Может, закусить?» — «Нет, спасибо. Давайте послушаем лучше». Заяц, согнувшись, что-то делал с радиолой, бормоча про себя. Наконец под руками у него что-то щелкнуло и зашипело, раздался маслянистый баритон «...в этой стране большую часть времени считали, что мы знаем все, на что способны наши доморощенные талейраны с меттернихами» («Это не он! — суфлерским шепотом проговорил Заяц. — Слушайте, слушайте»). «Но, признаться, эта новость могла бы вывести из себя даже ко всему привычного наблюдателя. Общим местом считается, что мы отстаем не только от Европы, но даже и от Северо-Американских Соединенных Штатов на пятьдесят, а кое в чем на сто и более лет, но тут уж поневоле задумаешься, не приписать ли к этим числам еще по нулю — тому самому нулю, который представляет собой наиболее выразительный символ того, что означает в культурном, экономическом и прочих смыслах наша богоспасаемая держава». «Немного нервно, но убедительно, — проговорил жеманный женский голос с несколько мяукающими интонациями, принадлежащий, видимо, ведущей. — А что думает по этому поводу наш сегодняшний молчаливый гость, писатель Шарумкин?» Тот, очевидно, сначала сунулся поближе к микрофону, так что первые слова его слились в какой-то нечленораздельный рев, но быстро поправился: говорил он быстро, грассируя, четко произнося слова, но как-то повышая голос и тон к концу каждой фразы. «Р-р-р-р-р-р неравном положении, так что я должен обратиться к нашим любезным радиослушателям с некоторыми разъяснениями. Слушая приятный голос предшествующего оратора, но не имея возможности воочию наблюдать его благородные черты, вы, к глубокому сожалению, упускаете принципиальную, я бы даже сказал, узловую черту его внешности. Дело в том, что наш главный сегодняшний спикер представляет собой удивительную игру природы — это Phthirus pubis, благодаря каким-то таинственным трансформациям разросшаяся до масштабов взрослой человеческой особи. Первый раз обратив внимание на это заворожившее меня обстоятельство, я консультировался со знакомым энтомологом, и он подтвердил — вот видоизмененный хоботок, вот модифицированные одночлениковые ножки с серповидными коготками, еще две пары редуцированных ножек скрыты под этим славным пиджаком» (Заяц, наверняка слушавший эту запись не раз и не два, наслаждался происходящим, стоя у радиолы и улыбаясь надменной ухмылкой тайной причастности. В записи возникла пауза, заполненная шуршанием и щелчками: очевидно, микрофон Шарумкина пытались отключить). «Так вот, продолжаю. Эта волшебная метаморфоза, приведшая к нам в радиостудию обычную лобковую вошь под видом знаменитого журналиста и политолога, ставит перед нами несколько вопросов эстетического, этического и эволюционного плана. Дело в том, что среди наших современников в последние годы, как я замечаю, оказалось довольно много лиц, имеющих то же происхождение. Поскольку большинство из них регулярно оказываются в этой студии, я начинаю думать, не забил ли в окрестностях вашей многоуважаемой радиостанции какой-то таинственный ключ. Да. Но здесь важно отметить другой момент: это случившееся волшебство наделяет бывшую вошь всеми правами человеческой особи, с которой она внешне сходна вплоть до полного смешения, но, напротив, не налагает на нее, учитывая ее членистоногую природу, никаких обязанностей, свойственных человеку. Все это, учитывая пополняющееся изобилие этой популяции, вскоре может изменить нынешний рельеф общества, поставив перед нами новые задачи, ответов на которые мы сейчас не можем дать, поскольку не способны предугадать даже, какого рода эти задачи будут… лишь некоторые общие контуры, да. Впрочем, говоря об институированных отличиях лобковой вши, приобретшей человеческие масштабы, я, кажется, забыл упомянуть о пылком нраве, который, вероятно, сейчас будет продемонстрирован — ибо выдающийся экземпляр этого замечательного насекомого вдруг снялся со своего кресла и пробирается ко мне! Весьма, на мой взгляд, неучтиво распихивая наших собеседников, среди которых, между прочим, есть и дамы! Вот это да! Жаль, что вы не можете увидеть эти благородные черты! Этот горящий праведным гневом хоботок! Эти стоящие дыбом ложноножки с членоусиками!» (Вновь повисла пауза, во время которой слышно было тяжелое дыхание, треск, потом как будто звук падения. Вновь заговорил Шарумкин.) «Удивительным образом наш пылкий членистоусый собеседник почувствовал вдруг прилив усталости на фоне умственного переутомления и прилег отдохнуть. Уверен, что при пробуждении он быстро обретет свой привычный веселый нрав и интеллектуальную подвижность. Я же, вероятно, на этом позволю себе откланяться. Господа, если вам, как и мне, кажется, что наша беседа подошла к концу, может быть, перенесем ее окончание в менее формальное место?» (Слышен звук отодвигаемых стульев и удаляющихся шагов. Заяц жестом показал, что запись еще не кончена.) «Милый, — раздался вдруг мяукающий голос ведущей, — ты в порядке? Этот гад сильно тебя ударил? (пауза) Мы обязательно подадим на него в суд, а еще лучше я сегодня же скажу Виктору Алекса…» «Мы в эфире, дура», — проговорил дрожащим от злобы голосом поверженный политолог, и запись прервалась окончательно.

— Ну как? — спросил Заяц с таким горделивым выражением лица, как будто он сам имел прямое отношение к запечатленному на пластинке.

— Неплохо, — осторожно отвечал Никодим. — А что стало с этим, которого побили?

— Да ничего, как с гуся вода. Встал, отряхнулся и дальше пошел. Некоторое время писал всюду доносы на Шарумкина. Вот, кстати, удивительная вещь — отчего интеллигенты так любят писать доносы? Ведь в гимназиях, где мы все учились, фискалить было всегда тяжелым непрощаемым грехом, в университете тем более. А как вырос и пошел по прогрессистской линии — все бывшие принципы забыты, поскольку в деле борьбы с инакомыслящими нет компромиссов. Доносы, доносы, доносы — мне рассказывал один знакомый из архива жандармского управления, который ведает там картотеками, что после каждого заседания прогрессистского кружка одна половина собравшихся пишет донос на другую половину — дескать, были такие-то, говорили то-то. А уж если новый журнал образуется, так там чуть не очередь выстраивается — доносить, о чем на собраниях будет говориться. А чего там доносить — и так все понятно: ах, какая Россия ужасная и неизящная, надо ее разделить на части и позвать варягов управлять.

— Так значит, они не опасны, если полиция про все знает?

— Нет, это заблуждение. Это все кажется детскими шалостями — вроде как стоит пять минут на них посмотреть и их послушать, так проникнешься таким рациональным отвращением, что никогда не сможешь воспринимать их всерьез. Это на самом деле не так: вы видели когда-нибудь дерево, пораженное жуком-типографом?

— Не знаю. Нет.

— Это маленький такой жесткокрылый. Он вдруг начинает плодиться раз в несколько лет, обычно на фоне каких-нибудь катаклизмов, вроде засухи или, наоборот, сильных дождей. Сами по себе они неопасны, но они откладывают яйца, из которых вылупляются личинки и залезают под кору деревьев, обычно хвойных. И начинают, натурально, рыть ходы под корой и пить сок этого дерева. Внешне это сперва никак не заметно: стоит ель огромная, сто лет стояла и еще сто простоит. И вдруг одномоментно, без всяких других симптомов, она начинает желтеть, желтеть и умирает. Вы только вдумайтесь — маленькие червячки, в несколько миллиметров, и погубили огромное дерево, которое сто лет росло. Вот так и тут: все это накапливается понемногу — они ходят, пишут, агитируют, вербуют себе новых сторонников — и так исподволь меняется уже само настроение общества. Если все время, день за днем, повторять, что Россия хуже всех стран, что русские самый бестолковый народ, что ничего они не могут сами решить, что цесаревич в маразме, а министры сплошь упыри и коррупционеры, — рано или поздно это станет общим местом, нулевым координатом? И заметьте, что еще десять лет назад… впрочем, вы были дитятей. Да. И главное, все они на вид такие умные, привлекательные, праздные, что поневоле хочется им подражать — если не в образе жизни, то хотя бы в мыслях. При этом для многих из них это чужие мысли, заемные, но у нас ведь чем больше в какой-то среде говорят о свободе, тем более там склонны к деспотизму. Интеллигент выбирает себе одного вожака и дальше слушает его беспрекословно, все делает, как ему скажут: это в его представлении и есть безграничная личная свобода. И он не понимает, что его поведение самоубийственно — если они (о чем они втайне все мечтают) дождутся какого-нибудь трудного момента — войны или неурожая, так что смогут поднять народ на революцию — народ же первый их развесит по столбам. Кроме, конечно, Ираиды, которая или успеет ускользнуть в свой замок в Нормандии, или в крайнем случае возглавит восставших. Впрочем, заболтался я, а возница ваш тем временем, наверное, заскучал. Давайте еще по рюмочке, по папироске — и я вас отпущу. Знаете, я подумаю еще, как бы попробовать найти Агафона. Может быть, все-таки деревня. Не знаю, впрочем, как ее отыскать, это где-то в Псковской губернии, кажется.

— Не Шестопалиха? — спросил Никодим, повинуясь вдохновению.

— А почему вы так думаете? — Заяц посмотрел на него с интересом.

— По странному совпадению…

В эту секунду прозвенел дверной звонок. «Вот свинья», — пробормотал Заяц, заозиравшись как бы в поисках, куда спрятать Никодима. Тот вывел его из затруднения, спросив, где нужник. «Направо по коридору, первая дверь слева», — ответил тот и пошел открывать.

Открывшееся за дверью помещение можно было назвать нужником только с намерением оскорбить: скорее уж оно вызывало ассоциации с каким-нибудь гротом «Изнеженное уединение» в дворцовом парке: с двумя окнами (впрочем, применительно к гению места зарешеченными), сверкающим кафелем и исполинской ванной на гнутых когтистых лапах. Здесь висела картина, изображавшая ту же красавицу, что и в гостиной, стоящую в той же позе у тех же руин — но совершенно обнаженную, включая со школярским усердием выписанные подробности, которые художник Возрождения все же задрапировал бы — не краем туники, так стеснительно разросшимся плющом. По странной прихоти сознания именно в таком виде Никодим без труда узнал ее — это была секретарша профессора Покойного, белесоватая мышка с накрашенными губами (которые, между прочим, оставались столь же яркими и на картине). «Ишь, старый потаскун», — подумал уважительно Никодим, исполнив задуманное и выходя обратно в коридор. Гостиная была пуста, но из-за угла прихожей доносились какие-то всхлипы. Тревожась помешать сцене, которая могла оказаться неловкой, Никодим отошел к камину, вглядываясь в портрет. Вдруг почудилось ему, что кто-то его позвал. Он вышел и повернул в прихожую: Заяц лежал на полу скрючившись, спиной к нему, и из-под него быстро расплывалась темная лужа крови.

3

Среди повторяющихся навязчивых сцен, предчувствие которых сопровождало Никодима всю жизнь, была одна, вероятно восходящая к какой-то немой фильме, увиденной им в детстве: каждый, буквально каждый раз, ожидая лифт, он был уверен, что, когда тот приедет, за дверями окажется труп. По мере появления перед ним десятков и сотен лифтов, обычно пустых, но изредка набитых вполне здравствующими лицами, чувство ожидания это отнюдь не притупилось — и как странно, машинально подумал Никодим, что именно сейчас никакая тень интуиции не дала ему подготовиться к увиденной картине. Шарумкин в одном из рассказов сравнил человеческую мысль с крысой, мечущейся по лабиринту: быстро топоча и перебирая за секунду десятки вариантов, она находит тот, единственный, которым последует (как правило — наихудший из возможных, добавлял он чуть ли не в подстрочном примечании). Человек, находясь в состоянии шока, как бы прячется в норку собственного сознания, поближе к его сокровенному центру, куда-то туда, где, притаившийся между двух гипертрофированных, изрезанных извилинами полушарий, уютно спит в кромешной тьме омываемый багровыми волнами мозжечок. Первым делом он забывает все иностранные языки (с чем сталкивался любой, опоздавший на пересадку где-нибудь в Европе), потом последние жизненные впечатления, потом вообще человеческую речь, прямохождение, последовательность управления мышцами — и, наконец, едва различающая свет мидия с еле слышным вздохом облегчения навсегда захлопывает свои створки. Конец истории мидян. Никодим остановился где-то посередине этой лестницы стремительного нисхождения: инстинкты его обострились, но имя Зайца он накрепко забыл. «Удобно ли обратиться к умирающему по фамилии», — подумал он невпопад, наклоняясь к нему. «Что же сказать? — размышлял он. — Спросить: вам плохо?» — выглядит глуповатой шуткой, понятно же, что совсем не хорошо. Он потрогал его за суконное плечо, потом приложил руку к виску. Заяц был теплый, но не шевелился. Он попробовал перевернуть его на спину, сам не понимая зачем. Из горла его вырвался полухрип-полустон; вся рубашка была залита кровью, в которой Никодим немедленно испачкал руки. «Святослав Залкович», — внезапно вспомнил он. Тот не реагировал. Никодим вспомнил, что нужно подставить ему под ноздри осколок стекла, чтобы оно подернулось дымкой дыхания, но в прихожей было только огромное зеркало в золоченой бронзовой раме. Можно было бы разбить его стулом и взять обломок, но, скажем, если хозяин дома окажется жив, то вряд ли он, очнувшись, одобрит нанесенный ему урон. Другое дело, вяло рассуждал Никодим, если бы это могло иметь терапевтический смысл, то есть если, разбив зеркало, можно было бы вывести пациента из комы, это, конечно, стоило бы сделать. Но ради того, чтобы узнать, даже, скорее, подтвердить вызревавшую трагическую догадку, предпринимать такие разрушительные шаги точно не стоило. Тут он вспомнил еще одну смежную примету — можно положить под нос соискателю смертного статуса пушинку и смотреть, снесет ли ее дыханием. Пушинки вокруг были: аккуратно переступая через растекающуюся лужу крови, Никодим подошел к вешалке и отщипнул от висевшего там шерстяного пальто изрядный клок. Он показался ему великоват: вероятно, даже сам Никодим в обычной своей жизни не сдвинул бы этот моток шерсти своим дыханием. По ассоциации он вспомнил, как в детстве мать покупала ему на день рождения торт со свечками по числу лет, которые следовало задуть с одной попытки, чтобы наступающий год был счастливым, — и как он, по детской серьезности не различая еще сравнительной суровости примет, воспринял эту чересчур ответственно и горько плакал, не сумев породить ураган достаточной силы.

Никодим поделил шерстяной клочок на несколько частей, как будто собрался проверять витальность целого взвода, внезапно пораженного каталепсией. Столь же аккуратно ступая (но все-таки замарав ботинок в крови, поскольку та и не думала останавливаться), он приблизился к Зайцу и пристроил тому под нос шерстяной комочек. Его немедленно снесло в сторону: впрочем, это дуновение Никодим ощутил и сам, только сейчас заметив, что входная дверь приоткрыта. Сцена его восприятия сразу расширилась — и он сразу, в частности, вспомнил про ожидающего его шофера, любителя дармовых папирос (одна из которых не помешала бы, между прочим, и ему). Он подошел к двери и прикрыл ее, после чего повторил опыт с шерстинкой. На этот раз она осталась неподвижной. «А кому угодно зайцев, их зимою полон рынок», — прозвучала у него в голове неизвестно откуда взявшаяся цитата. Святослав Залкович был окончательно и необратимо мертв.

В состоянии туповатого равнодушия Никодим отправился в ванную мыть испачканные руки: сначала долго тер их щеточкой под струей горячей воды, то и дело поднимая взгляд на портрет красногубой красавицы, потом так же долго вытирал их желтым махровым полотенцем; ниточка зацепилась за заусеницу на ногте и потянулась из ткани прочь; Никодим аккуратно отсоединил ее и оборвал у основания, чтобы не махрилась. Предшествующая жизнь не приготовила его к тому, что нужно делать в этой ситуации: древний стайный инстинкт велит в любой опасности возвращаться к людям, не быть одному. Выйдя из ванной, он стал искать телефон, чтобы позвонить в полицию: его не было ни в той комнате, где они сидели, ни в прихожей. Пройдя по коридору в противоположном направлении, Никодим обнаружил кухню: небольшую, но очень современную, как из интерьерного журнала, напоминающую отчасти операционную (лишняя карта, сданная на руки вегетарьянцам). Засмотревшись на поблескивающие ножи разной формы и придав излишнее значение обнаружившемуся вдруг между ними зиянию (и совершенно зря: покойный резал отсутствующим яблоко для закуски), он чуть не пропустил массивный черный аппарат, висевший на стене, — и только положив руку на его матовую эбонитовую трубку, задумался. Собственно говоря, контекст, сцена и следы должны были убедительнейшим образом утвердить полицейского следователя в мыслях о пьяной ссоре, драке и последовавшем убийстве. Впрочем, кое-что было и на его стороне: например, сравнительная его трезвость, не говоря уже про несклонность к насилию. Он вновь вспомнил о шофере, который должен был видеть таинственного посетителя, — впрочем, если посетитель был не полный идиот, то вряд ли он решился бы на задуманное, видя, что за ним наблюдают глазки-бусинки сквозь ветровое стекло. Никодим поймал себя на том, что тянет время в нерешительности перед тем, как вызвать к жизни силы, во власти которых он останется беспомощным, — так горный лыжник замирает на секунду перед тем, как отправиться в неостановимое путешествие. Мысленно себе это заметив и мысленно себя выбранив, Никодим снял трубку и, услышав гудок, стал набирать три девятки. Диск был на диво тугим, так что при каждом повороте аппарат как-то неустойчиво ерзал на держащем его гвозде. Третий раз проворачивая диск до упора, Никодим потянулся, чтобы поддержать аппарат, но он, соскользнув, рухнул вниз, разлетаясь на куски и больно ударив Никодима по большому пальцу правой ноги и заставив его от боли выронить и трубку. «Московское жандармское управление», — сказал оттуда невозмутимый мужской голос. «Специально, что ли, их набирают таких, чтобы внушать спокойствие», — подумал машинально Никодим, морщась от боли в ноге и пытаясь подогнуть ее под себя, как цапля на болоте. «Алло, алло», — закричал он, вылавливая трубку среди эбонитовых осколков. «Говорите, вас не слышно», — донеслось из трубки. «Вы слышите меня? — кричал Никодим. — Произошло убийство». «Жандармское управление, поручик Даринский, — представилась трубка, — говорите». «Это деревня Терехово, — отрекомендовался Никодим, — так слышно?». «Ничего не слышно, — неожиданно впопад отвечал поручик. — Не занимайте линию», — после чего в трубке раздались короткие гудки.

Любой человек, неожиданно закончив телефонный разговор, обычно некоторое время с изумлением оглядывает трубку, как бы недоумевая: неужели этот бездушный кусок эбонита мог вызвать у него такую бурю чувств? Укоризненно глянув на обломки аппарата и пристроив среди них трубку, Никодим обнаружил вдруг необыкновенный прилив энергии, как будто неудавшееся собеседование с жандармом взбодрило его. Машинально погасив свет на кухне, он вновь прошел по коридору, прокрался на цыпочках мимо Зайца, как будто боялся его разбудить, и распахнул входную дверь. Шофера не было, машины не было, а была темнота, свет редких звезд, собачий лай и стрекотание кузнечиков. В соседнем доме затихли гаммы, а окна его погасли за исключением одного, за которым слабо колебалось пламя свечи или ночника. Никодим вновь ощутил хорошо знакомое ему непреодолимое предчувствие неловкости: конечно, он мог бы постучать в дверь соседнего дома, перебудить хозяев и заставить себя выслушать — но что сказать им, с каким текстом обратиться? «Тут вашего соседа убили»? Да, продолжал он фантазировать на ходу, вдруг там родители уехали и осталась одна девочка-подросток. Одна, в деревенском доме. Весь вечер она отгоняла демонов одиночества гаммами, а ближе к вечеру решила захлопнуть музыкальную шкатулку и немного вздремнуть — и вот на пороге возникает Ринальдо Ринальдини с окровавленными руками и дурною вестью.

Фонари в Терехове еще не изобрели, но вернувшееся к Никодиму ночное зрение существенно расширило границы его временной вселенной, напомнив процедуру проявления фотографий: сперва только темные пятна, штриховые контуры — а после, вдруг, каким-то чудом целая картина. Нельзя сказать, чтобы он начал различать подробности, да и все по-прежнему продолжало оставаться монохромным, но контуры дороги, громада Зайцева дома (у него-то как раз окошки светились, внушая, быть может, гипотетическому путнику ложные надежды), тени окрестных домов проступали в ярком свете почти полной, едва на ущербе луны. Зато, в отличие от мутной фотографической карточки, которая могла дополнительно воздействовать лишь на обоняние: чем-то терпким, нагло химическим наполнял атмосферу фиксаж, — обставшая его ночь была многоголосой и пахучей. Звуки, обычно неслышные горожанину из-за постоянного гула, который сперва вливается ему в уши извне, а позже начинает зарождаться в голове уже самостоятельно, как неотвязная мелодия, обступили Никодима, приведя его в странное состояние: так, вероятно, чувствовал бы себя водопроводчик, пришедший наниматься в консерваторию и вдруг попавший на симфонический концерт. Общий фон, акустическую подкладку, создавали кузнечики-самцы своим стрекотанием, которое применительно к одной особи могло бы показаться неизящным, но, помноженное на миллион, производило грозное и величественное впечатление. На фоне кузнечиков менее были слышны, но все же различимы несколько оттенков жужжания, переходящего порой в писк: единственный голос насекомого, имевшего к Никодиму непосредственное отношение: так звучала комариха, подлетавшая к нему в надежде напиться крови (и на фоне полного равнодушия остальной природы она даже растрогала его). Дальше вступала партия земноводных: кваканье лягушек неслось со всех сторон, как будто он находился на острове. Свистели крылья на удивление молчаливых птиц (впрочем, может быть, это были и летучие мыши). Где-то очень далеко лаяла собака, причем явно прислушиваясь к порождаемому ею эхом: тявкнет и несколько секунд слушает. Никодим вообразил эту собаку: присевшую на задние лапы, палевую, с висячими ушами и умной мордой. Несколько минут он стоял и внимал звукам, пока комариха, не верящая, может быть, своему счастью, спешно насыщалась; наконец откуда-то справа, издалека, послышался автомобильный клаксон — восприняв это как подсказку, Никодим медленно зашагал прочь.

Идти оказалось проще, чем он ожидал: дни стояли длинные, так что угасавшее полыхание на западе уже начинало будить какое-то предчувствие первых лучей на востоке, да и попривыкшие глаза вполне различали отсыпанную светлым камнем дорогу, развлекаясь, впрочем, распознаванием аморфных фантомов по обе стороны: то виделся ему единорог, замерший в тени деревьев, то небольшая воздушная мельница, то скрюченная, гигантского роста, старуха. В какой-то момент дорога вывела к перекрестку, на котором он, повинуясь тому же инстинкту, повернул направо, потом пошла вниз: запахло болотной влагой, послышался тихий плеск… под ногами его оказались деревянные доски моста, потом снова гравий. Минут через тридцать он заметил впереди лучи фар, прорезающие ночной воздух; обстановка располагала к тому, что первым его стремлением было спрятаться, но, поразмыслив, он, напротив, решил не таиться, восприняв близкое явление машин как добрый знак. И точно — еще через несколько минут он вышел на шоссе и повернул в сторону стоящего над Москвой желтоватого зарева.

Фонарей не было и тут, но по асфальту идти было легче, и Никодим, приободрившись, стал размышлять о первоочередных делах. Все меньше и меньше хотелось ему являться в участок: понятно было, что, увидев на пороге гражданина с руками по локоть в крови и взволнованным рассказом об убийстве в деревенском коттедже, полицейские его первым делом задержат — и будут совершенно правы. Было это неудобно сразу по нескольким причинам: с одной стороны, это могло поумерить следовательский пыл в отношении истинного злодея, с другой — даже если допустить, что ему поверят и розыск убийцы не остановят, все равно Никодиму, по всей вероятности, пришлось бы провести это время в тюремной камере, что представлялось ему перспективой крайне незаманчивой. Как и любой человек, не брезговавший криминальными драмами в синематографе, он примерно предполагал, в каком направлении пойдет сейчас расследование, и думал, что до него если и доберутся, то не сразу. Собственно, ему требовалось совсем немного везения, чтобы не успеть оказаться в поле зрения полиции до завтрашнего поезда: отчего-то он был уверен, что за три-четыре дня, которые придется потратить на Шестопалиху, ситуация разъяснится и убийца будет если не найден, то хотя бы определен. При определенной доле фарта Никодим мог вообще не понадобиться: даже если следователь пройдет по сегодняшним следам Зайца, начиная со скандала с премией, то на его сравнительно юного спутника ему укажут только официантка и шофер (кстати, неизвестно куда девавшийся). При этом официантка знает его лишь как сына Шарумкина, чего для идентификации явно недостаточно, а шофер мог только запомнить его внешность: кажется, ни о чем, что могло бы послужить определению личности, они с Зайцем при нем не говорили. Дом, конечно, был полон его отпечатков пальцев, так что в случае поимки отпираться было бы бесполезно, но опять-таки в полицейской дактилоскопической картотеке Никодима не было, так что прямо указать на него они не могли.

Поток его размышлений был прерван автомобилем, обогнавшим его и сразу остановившимся. Не слишком разбиравшийся в машинах, Никодим отметил, что своей горбатой формой он больше всего напоминает небольшую черепаху, что сразу его иррационально расположило; впрочем, логическая часть сознания подсказала ему, что он не похож на полицейскую машину и, следовательно, безопасен. Он подошел к правой двери, стекло которой рывками опускалось: за ним обнаружилась немолодая и чрезвычайно корпулентная дама, которая с некоторым даже раздражением бросила Никодиму «да садитесь же». Тот потянул ручку, но дверь не поддалась. «Нажмите», — крикнула она еще более раздраженно. Ручка не нажималась. «На ручке кнопка, ее нажмите», — размеренно произнесла дама, явно, с трудом сдерживаясь. Наконец дверь поддалась, и Никодим скользнул внутрь. Машина немедленно тронулась.

Никодим вновь мысленно сравнил себя с щепкой, уносимой потоком, игрушкой столь могучих сил, что сопротивляться им было бы нелепо и смешно. Конечно, теоретически можно было отказаться садиться в «фиат» (он разглядел эмблему на тоненьком руле) и остаться на темной обочине: вряд ли спасительница стала бы засовывать его в машину насильно; с другой стороны, ему как-то не хотелось нарушать логику происходящего, в которой чудился внутренний замысел; более того, он полагал, что волю, управлявшую его бытием, ему не переломить. Подобно опытному пловцу, попавшему в зону подводного течения, ему казалось правильным сберечь силы, поддавшись движению воды, чтобы потом, обретя собственную волю, выгрести уже безвозбранно в сторону спасительного берега.

В лучах фар встречных машин он украдкой разглядывал свою автомедоншу. Лет ей было около шестидесяти, а может быть, и побольше. Очень полная, высокого, вероятно, роста, она вела машину, глядя прямо перед собой, так что виден был только ее профиль с носом горбинкой, придававшим ей что-то горделиво-римское. Коротко стриженные волосы были покрашены в неестественный оттенок сине-фиолетового колера (отчетливее в редких сполохах света было не разглядеть). Одета она была в светлое, слегка легкомысленное для своего возраста платье с крупными цветами; от нее крепко пахло сладковатыми духами, пропитавшими весь салон.

Как известно, чем дольше длится молчание, тем труднее его прервать: как будто весомость текста определяется исходя из количества слов на единицу времени. Никодиму казалось равно нелепым и начинать беседу с замечания о погоде, и разрубать повисшее безмолвие вопросом, что, собственно, заставило водительницу остановить машину рядом с бредущим вдоль дороги непонятным типом. Впрочем, покуда он обдумывал реплику, первое слово осталось за дамой: когда они остановились на красный сигнал светофора (поскольку тем временем они въехали уже в Москву и неслись по освещенным улицам), она издала полувздох-полувсхлип — и Никодим с нарастающим чувством неловкости увидел, что она с трудом сдерживает рыдания. В желтом свете близкого фонаря он заметил в ней то, что ускользнуло в полутьме: крепко сжатые челюсти, слегка подрагивающие губы и единственная слеза, медленно катящаяся по щеке. Волосы ее и точно оказались светло-голубого цвета, причем выкрашенные так искусно, что Никодиму почудилось даже сияние, от них исходящее. Чуть резче обычного она переключила рычаг, отчего «фиат» взвыл мотором, освободившейся рукой убрала слезу, и вновь они в полном молчании помчались по безлюдным улицам. Никодим, поглядывая на нее боковым зрением (прямо в упор рассматривать сделалось тем более неловко), обратил внимание на некоторую странность ее посадки: своей выпрямленной спиной она не касалась спинки сиденья, как будто та была чересчур жесткой, холодной или мокрой — или просто у нее болел позвоночник.

Сперва он не узнавал улиц (в этой части Москвы ему приходилось бывать нечасто), но через некоторое время какая-то последовательность домов показалась ему знакомой, затем еще и еще — и вскоре он понял, что они приближаются к Пресне, впрочем явно стараясь не выезжать на центральные магистрали, а пробираясь переулками. Здесь было уже многолюднее: работали бары, у которых, по летнему времени, кучковались запоздалые праздные гуляки, вышедшие ненадолго из дымной полутьмы. Собственно, отсюда Никодим легко мог добраться к себе в Трубниковский и самостоятельно, да хотя бы и пешком, но ему неловко было просить спасительницу остановиться, да и любопытно было, куда они направляются. Последнее разрешилось быстро — проделав еще несколько поворотов и напоследок лихо проехав через проходной двор, она затормозила ровно перед освещенным вестибюлем «Тишинской»: «Вам выходить». — «Спасибо вам огромное». — «Не стоит благодарности. Завтра, вернее, даже сегодня к князю, помните?» Никодим остолбенел. «Вы меня знаете?» — «Ну кто же вас не знает. Всех благ». И уехала.

4

Существуют психологические состояния, которые овладевают человеком с непредсказуемой амплитудой, независимо от внешних раздражителей. В самом деле: из множества функций и процессов организма мы можем самостоятельно управлять ничтожной долей — шевелить руками и ногами, поворачивать голову, открывать и закрывать глаза, произносить звуки — собственно, все это, а зачастую и в более грациозной форме умеет всякое нормальное млекопитающее. На этом фоне редкое, но встречающееся у некоторых особей нашего биологического вида умение шевелить ушами представляется восхитительным талантом, почти божественным даром. Между тем ежесекундно внутри случаются сотни и тысячи происшествий, над которыми мы не властны: одни клетки охотятся за другими, третьи делятся, четвертые отживают свой век. Волосы и ногти растут, кожа шелушится, потовые железы занимаются охлаждением. Кое-как мы способны ненадолго управлять своим дыханием, но вряд ли сыщется человек (разве что где-нибудь в Гималаях), который мог бы пошевелить своей печенью или дать ненадолго отдых почкам. Еще менее властны мы над состоянием собственного духа. Дело даже не в пресловутой белой обезьяне (которая, между прочим, есть идеальное автоописание человека, так что совет древнего весельчака следует читать как «не думай о себе самом»). Сама технология придания значений мыслям и событиям находится полностью вне человеческих слабых возможностей, и нам остается лишь наблюдать, прислушиваясь к себе, как силы, определяющие настроение нашего ума, распорядятся им в отдельный момент времени.

По мере приближения к дому паника все больше охватывала Никодима: то казалось ему, что Заяц не умер, а был просто без сознания, так что он оставил лучшего друга своего отца без необходимой помощи. То, убедив себя, что помощь тому уже не требовалась, он понимал вдруг, что оставление места преступления было нелепым, ни с чем не сообразующимся шагом. Дальше он начинал быстро фантазировать — о спорой и ладной работе полиции, которая мгновенно вычислит его («хотя бы по оброненному паспорту», — подхихикнул внутренний голос, заставив его одной рукой схватиться за карман с паспортом, второй за сердце, а была бы третья — и ей бы нашлось занятие) и помчится за ним в погоню. Вообще инстинкт бегства, унаследованный нами от травоядных предков (NB: не связана ли вечная наша раздвоенность с тем, что одна группа наших пращуров некогда охотилась на другую), способен подчинить себе всю сущность человека, загнав в невидный угол остатки его рациональности. Нечто подобное происходило и с ним: в метро (он чудом успел на последний поезд и проехал две остановки) везде мерещились ему соглядатаи; на своей «Гумилевской» он выскочил, когда двери уже стали закрываться, чтобы посмотреть, не двинется ли кто за ним, потом проверял на улице, нет ли слежки, потом долго, не решаясь зайти в подъезд, изучал свои темные окна и, наконец, с вздохом облегчения ввалился к себе в квартиру.

Здесь все было как обычно, как будто все происшествия многотрудного дня остались за тяжелой входной дверью. Еще находясь во власти панической инерции, он быстро обошел комнаты, всюду зажигая свет и вглядываясь в угрюмо молчащую мебель, стараясь и робея обнаружить какие-то произошедшие изменения, новые трещины в окружающем его привычном мире. Убедившись в его неповрежденности, он почувствовал себя кем-то вроде рыбки в аквариуме во время землетрясения, чье хрупкое убежище вот-вот готово дать течь, сделавшись случайной точкой приложения безликих могущественных сил. При этом ему как-то не сиделось на месте: энергия бегства накапливалась, не находя выхода. Он попытался поужинать, но, никогда не страдавший особенным отсутствием аппетита, он почувствовал вдруг род отвращения к еде — как марафонец перед забегом боится налегать на завтрак, чтобы не сбить организм с единственной цели. Наливая чай, Никодим случайно смахнул носиком чайника наполовину полную чашку, она упала, разбившись и ошпарив ему ногу. Зашипев от боли, он бросился за шваброй, веником, тряпкой, но по косвенной цепочке ассоциаций понял вдруг, что у него открыты шторы и, следовательно, его хорошо видно с улицы; мигом погасив всюду свет, он стал торопливо задергивать их, причем так спешил, что от быстро бьющегося сердца почувствовал прилив крови к голове. Свет зажигать не хотелось; сделав новую чашку чая (на этот раз без происшествий), он вновь подошел к окну и аккуратно потянул штору, выглядывая на улицу: там ничего не изменилось — те же два ряда фонарей, уходящих к Никитской, и едва ли не те же самые насекомые, которые всё не могли решиться на последний шаг, крутясь и завиваясь вокруг заманчивого желтого огня. Их внешне хаотическое движение завораживало его, отправляя мысли в подобие этих плавных коловращений; было в них что-то гипнотическое, глубоко верное, убеждающее одновременно в тщете и небессмысленности происходящего. Картины прошедшего дня плавно проплывали перед ним: то видел он Ираиду на сцене, то Зайца, витийствующего в кабаке, то лохматую говорящую голову шофера — и все они, вращаясь и проплывая перед его умственным взглядом, превращали линейность прошедшего дня в какое-то плавное кружение вокруг ослепительного центра. Он волевым усилием постарался остановить эту мысль, чтобы как следует ее обдумать, — но в этот момент позвонили в дверь.

Разом померкло внутреннее сияние и остановилось кружение: Никодим мигом опустил штору, как будто внешний мир, за которым он подглядывал, воспользовался этой щелью и вторгся к нему. Медленно, стараясь двигаться беззвучно, он направился в прихожую, мысленно нахваливая себя (что с ним случалось нечасто) за выключенный свет: можно было аккуратно посмотреть в глазок, чтобы решить, открывать дверь или притвориться отсутствующим. Проблема была в том, что нежданный визитер мог заметить по легкому изменению тона глазка, что в квартире кто-то есть, так что действовать следовало с крайней осторожностью. Раздался новый звонок; поторопившись, Никодим сдвинул неизвестно откуда взявшийся на пути стул; тот скрипнул. Скрываться далее было бессмысленно — рассердившись на себя и на посетителя, он в несколько шагов преодолел оставшееся расстояние, крутанул ключ и распахнул дверь: за ней стояла Вероника.

Привыкнув за день к обществу людей недовольных, встревоженных, язвительных и просто скверных, он сперва даже оторопел от выражения ее лица — приветливого и слегка смущенного. «Привет, вот и я, — сказала она. — Прости, что не предупредила: я звонила, но ты не подходил. Или опять телефонщики…» При всей своей бытовой аккуратности, Никодим терпеть не мог оплачивать счета, так что изможденные ожиданием электрическая и телефонная компании полюбили в последнее время в дисциплинарных целях отключать свои живоносные провода, из-за чего несколько месяцев назад им с Вероникой пришлось (к обоюдному, кажется, удовольствию) провести вечер при свечах и молчащем телефоне. «Ну если что, я завтра схожу оплачу, — продолжала она, входя в квартиру и поворачивая выключатель. — Так, свет, по крайней мере, работает. — Она сбросила свой светло-зеленый плащ и, продолжая говорить, стала пристраивать его на вешалку. — Ты не поверишь, что я сегодня видела. — Она повернулась к Никодиму и тут впервые заметила выражение его лица. — Что случилось?» — «Ничего» — «А почему ты выглядишь так, как будто мертвеца увидел?» Он едва не сказал, что меньше двух часов назад как раз видел мертвеца, но удержался. — «Да все в порядке, проходи». — «Нет, что-то нет так, я же вижу». Пожав плечами, она пошла на кухню, на ходу зажигая свет. «Не включай», — крикнул он вслед запоздало. Она с недоброй полуулыбкой обернулась, продолжая держать руку на выключателе. Свет горел. Никодим подскочил к ней и попытался отвести ее руку от тумблера, чтобы выключить свет; она, от природы сильная, сопротивлялась. Волны паники, подступавшие к нему весь вечер, снова накатили, так что он дернул сильнее и, кажется, повредил ей палец, она с криком отпрянула. С бьющимся сердцем он выключил свет и бросился к окну: за окном все было по-прежнему, только насекомые куда-то исчезли.

— Ты ничего мне не хочешь объяснить? — сухо спросила Вероника, становясь поближе к свету, доходящему из прихожей, и разглядывая ноготь мизинца.

— Тут нечего объяснять, — буркнул Никодим. — Просто не надо пока зажигать здесь свет.

— У тебя что, гость? Или скорее гостья?

— Ну проверь.

— Еще чего. Ладно, я вижу, ты не в настроении. Давай, до скорого.

Никодиму очень хотелось ее удержать: мысль о том, чтобы остаться вновь одному в темной квартире, его почти ужасала. С другой стороны, рассказывать все, произошедшее за день, ему было невмоготу — не оттого, что он что-то из этого хотел скрыть, но по каким-то внутренним причинам. Тем более что наготове было и внешне благородное (а в сущности подловатое, поскольку нечестное) объяснение вроде того, что он не хотел впутывать ее в сомнительные дела, чтобы не подвергать опасности. Все-таки он сделал еще одну попытку:

— Может, останешься все-таки? У меня был тяжелый день.

— А теперь предстоит тяжелая ночь, — отрезала она. — Я бы сказала, что еще и одинокая, если бы не надеялась, что это ты сможешь исправить. Завтра, кстати, не звони — князь обещал прислать за мной машину, так что встретимся прямо там. Если ты, конечно, сможешь отвлечься и выбраться.

После чего хлопнула дверью и, не запирая ее, поспешила вниз по лестнице. Никодим прислушался к удаляющемуся звуку ее каблуков (заодно тщетно постаравшись вспомнить, в каких туфлях она была), аккуратно запер дверь, повесил на нее цепочку и замер в задумчивости. После вновь вернулся к окну и занял наблюдательный пост за шторой. Вероника вышла из подъезда и, помешкав секунду и резко развернувшись на каблуках, пошла в сторону Никитской. Никодим впервые задумался, какая у нее широкая, размашистая походка. Словно темная тень метнулась сзади за ней, но сразу исчезла; она так и не обернулась. Глядя, как она удаляется, плавно ступая между двумя рядами ясно горящих фонарей, Никодим чувствовал себя как перед финальными титрами фильмы, настолько прямолинейно-символической была эта сцена; впрочем, вскоре она скрылась из виду, и больше на улице ничего достойного внимания не происходило.

На месте ему не сиделось: до сих пор встревоженное сознание ежесекундно ожидало звонка в дверь, так что о сне не могло быть и речи. Можно было бы переночевать где-нибудь в гостинице поблизости, но там непременно потребовали бы паспорт, что, в сочетании с местом его выдачи, сразу переводило бы Никодима в разряд подозрительных. Еще хуже с точки зрения потенциального соглядатая выглядело бы бесцельное шатание по ночным улицам: первый же городовой, стихийный мастер психоанализа, заключил бы: «О, нечистая совесть» — и как минимум проверил бы документы. Подбадриваемое впрысками адреналина сознание породило тем временем новый план, на сей раз внешне неглупый: собрать сумку с вещами для дальней поездки и отправиться на Виндавский, даже и пешком. Билет у него был, хоть и вечерний: в такой ситуации пассажир, прибывающий на вокзал чуть не за сутки, может показаться неисправимым эксцентриком, но уж точно не подозрительным типом. Тем более что на фоне вокзальных нищих и бродяг он будет смотреться так импозантно, так вызывающе нормально, что взгляд жандарма будет скорее отдыхать на нем, нежели тревожно фокусироваться.

Достав из-под дивана походный баул, Никодим стал собирать его. В обычное время занятие это скорее доставляло ему удовольствие, но и сейчас оно отвлекло и как-то успокоило своей рутинностью. С привычной обстоятельностью он проверял по списку из блокнота — смены белья, теплая куртка, зонтик, фотоаппарат, две запасные кассеты к нему, письмо Густава с инструкциями, пакеты для семян (даже если заказчику не требовались образцы флоры из родимой усадьбы, он получал их от фирмы в качестве подарка), еще какие-то мелочи. Извлеченный из шкафа приличный костюм (паллиативная замена смокингу, на котором настаивала мать) был освежен щеточкой и повешен в прихожей как некстати подвернувшийся под руку партизанам шпион. Напоследок в баул отправился том «Несобранного» Шарумкина. Сверху лег ненужный в дороге, но отчего-то сам попросившийся в руку индусов блокнот с копией интервью. Машинально оглядевшись (как всегда делает человек, заканчивающий сборы), Никодим вспомнил вдруг, что в последний свой выезд, попав под дождь и страшно вымокнув, он решил взять с собой в следующий раз фляжку коньяка и термос, чтобы заполнить его в гостинице горячим чаем. Пустая фляга, откуда-то давно к нему приблудившаяся, нашлась довольно быстро; едва початая бутылка коньяка стояла в буфете, так что с этой частью программы проблем не возникло. А вот с термосом не заладилось: Никодим довольно быстро его отыскал, но обнаружил, что Вероника заваривала в нем какие-то целебные травки (некоторое время назад захлестнувшая Москву мода на всякие сборы и отвары по якобы древним рецептам не миновала и ее). Травки эти давно высохли и превратились в сено, которое Никодим с удовольствием вытряхнул в помойное ведро, но, дорого продав свою жизнь, они прокоптили внутренность термоса какими-то дурманно-болотными ароматами, навевающими мысль об одиноких криках выпи над осенней равниной. Прополоскав несколько раз его водой из-под крана и добившись лишь того, что запах слегка посвежел, не убавив интенсивности, он решил обдать термос кипятком. В ожидании, когда чайник закипит, он вернулся в комнату, сел в кресло рядом с приоткрытым баулом и немедленно заснул.

Снилось ему, что он находится в метро в каком-то, вероятно, европейском городе: названия объявляют на языке, который он не знает, но смутно о значении отдельных слов догадывается. Он — не то чтобы попрошайка, но что-то вроде: он идет по вагонам, играет на чем-то вроде аккордеона и поет печальную протяжную песню (на том же незнакомом ему языке). На плече у него сидит маленькая собачка, держащая в зубах пластиковое ведерко, в которое сердобольные пассажиры иногда бросают монетку-другую. Дужка ведерка мешает собачке говорить, так что она разговаривает с Никодимом мысленно, причем по-русски; это даже не разговор, а скорее инструкции: «здесь подожди», «сейчас будет остановка, не мешай выходить людям, а то выгонят», «видишь женщину в синем? задержись рядом с ней, она хочет дать нам сто песо, но стесняется искать их в бумажнике, так что старается нащупать вслепую». Кроме того, она подсказывает Никодиму слова песен, если он забывает. Между тем народу в вагоне становится все меньше и меньше, и наконец Никодим с собачкой остаются одни, но играть и петь он не перестает — просто теперь делает это для нее. Наконец останавливается и поезд. Конечная. Никодим с собачкой выходят и поднимаются по лестнице наверх. Выходят на улицу. Оказывается, станция метро встроена в подножие огромной горы. На ней ни травинки, а вся она рыже-коричневого цвета. Дует довольно сильный ветер, вздымая вихри такого же цвета пыли. Никодим с собачкой начинают медленно подниматься в гору, причем собачка не выпускает из пасти ведро, которое покачивается под порывами ветра так, что монетки слегка позвякивают; купюра в сто песо, которую-таки положила синяя женщина, при очередном порыве ветра вылетает из ведерка и порхает прочь. Никодим беспокоится, не сдует ли ветром собачку, но чувствует сквозь ткань рубашки, что у нее как будто заострились коготки, так что она крепко держится у него на плече. Тропа, сперва взбиравшаяся круто вверх, так что Никодиму приходилось придерживаться за камни, выполаживается и начинает идти в гору широким серпантином. «Ты знаешь, что слово „серпантин“ — от французского „змея“? — спрашивает у Никодима собачка, — смотри под ноги». Никодим внимательнее смотрит и действительно вскоре видит змею, высунувшуюся из норки: она укоризненно покачивает своей заостренной головой, а потом зевает во всю пасть. «Ладно, проехали, — говорит собачка. — Теперь прибавь ходу, а то медленнее всех тащимся». Никодим смотрит по сторонам и видит, что вся гора заполнена столь же медленно поднимающимися мужчинами и женщинами, причем у всех, кого он может разглядеть, на плечах тоже сидит по собачке. «Сейчас выйдем на перевал, там фумаролы пойдут», — говорит ему собачка почему-то укоризненно. «А что такое фумаролы?» — робко переспрашивает Никодим, стесняясь своего невежества. — «Это такие щели в стенах потухшего вулкана, через которые вырывается удушливый дым». Никодим немедленно чувствует запах удушливого дыма и просыпается: дым есть и здесь, он клубами валит с кухни, где горит перестоявший на огне чайник.

5

С давних времен было заведено, что те гости князя, которые не имели своей машины, могли добраться до его поместья в специальном экипаже. Это были каким-то образом приобретенные в Англии и вывезенные в Россию черные лондонские кебы: с большими круглыми фарами и выражением надменного удивления на морде — как будто они не переставляли изумляться повороту в своей автомобильной судьбе. В конструкцию их были внесены минимальные изменения — руль переставлен справа налево, вместо светящейся панели под козырьком с надписью «Taxi» вставлена еще одна мощная фара, а на дверцы нанесен герб князя с очень убедительными геральдическими грифонами на задних лапах, бережно держащими в передних его витиеватую монограмму.

В зависимости от числа ожидаемых гостей несколько таких машин за два часа до начала приема начинали дежурить на Сухаревской площади, посреди небольшой парковки за лотками и киосками букинистов: водители из той же немногословной породы, что составляла постоянное окружение князя, сверяли вновь прибывающих с заранее сделанными списками, рассаживали их по автомобилям (невзирая на протесты, так что в уютной, пахнущей сигарами темноте порой оказывались притиснуты друг к другу злейшие многолетние враги или бывшие супруги) и, по мере заполнения, отправлялись в путь. Случались и конфузы: так, недоглядев, прихватили однажды подслеповатого и рассеянного старичка, воодушевленного свежим сухаревским приобретением («Sonetti Lussuriosi» 1798 года) до полной утраты реальности. Последняя вернулась в нему на подъездной площадке против княжьего дворца, где он, вылезший из кеба и щурящийся, как обмишулившаяся землеройка, вертелся в ужасе, разглядывая вековые сосны и готические своды, невесть откуда взявшиеся вместо родной Собачьей площадки (а тем временем с сопоставимым пылом на Сухаревской вертелся его однофамилец, которого молчаливый мамелюк раз за разом отпихивал от дверцы, поскольку имя его было уже вычеркнуто из списка).

Сперва Никодиму, прекрасно осведомленному о манерах и обычаях князя (любимого персонажа глянцевых журналов и газетной светской хроники), показалось, что он опоздал или что-то перепутал: на площади, традиционно забитой разномастными машинами, он не находил выводка кебов, между тем как их всегда окружал как бы невидимый, но широкий барьер. Лишь присмотревшись, он увидел один-единственный экземпляр, притулившийся сбоку и, благодаря одиночеству, сильно потерявший в величии. Тягучее предчувствие остановило Никодима, направившегося было к нему: как будто надвинулась туча и все кругом разом поблекло — между тем как солнце продолжало сиять в полную силу. Впрочем, стряхнув минутное замешательство (которое он списал на недосып и последствия вчерашней ингаляции болотными парами из термоса), он уверенно подошел к машине, постучал в затонированное водительское окно и, дождавшись, пока оно поедет вниз, представился. «Последний», — буркнул ему шофер: ражий, бритый налысо детина, чья красная, покрытая какими-то псориазными разводами шея распирала туго застегнутый воротник форменной тужурки. — «Что, простите?» — «Вас одного ждем. Поехали». Никодим, неловко забросив сперва баул, взгромоздился на заднее сиденье кеба. В машине, кроме него и шофера, был еще один пассажир, которого он сперва не заметил на переднем сиденье: плечистый бородатый карлик, одетый в такую же униформу, что водитель, и показавшийся смутно знакомым. Первые минуты пути он сосредоточенно и не отрываясь читал книгу, лежавшую у него на коленях, причем одну и ту же страницу; несколько минут спустя, когда автомобиль летел уже по Троицкому шоссе, распугивая утиным кряканьем машины, замешкавшиеся в левом ряду, он повернулся к Никодиму: «В шахматы играешь?» Тот неожиданно разозлился: «Не помню, чтобы мы были на „ты“». Карла усмехнулся: «Хороший парень. Мы хорошие парни». В голосе у него неожиданно прорезался немецкий акцент, сразу не замеченный Никодимом, которому немедленно сделалось неловко: получалось, что если в немецком, как и в английском, не было различения «ты» и «вы», то он зря обидел человека. Впрочем, начинать беседу ему не хотелось.

Машина выбралась на Ярославское шоссе и помчалась между домов, которые плавно, как будто повинуясь специальному градостроительному замыслу, постепенно уменьшались в росте — с пяти этажей до четырех, потом до трех — и, наконец, приняли вид типичной подмосковной субурбии, россыпи двухэтажных коттеджей с небольшими лужайками перед каждым домом. Вскоре, впрочем, исчезли и они, оставив лишь лес, подступавший к дороге с обеих сторон. Шоссе это было — благодаря соседству Лавры — из самых оживленных и густонаселенных. Паломники, тысячами ежедневно выходившие в пеший поход к Сергиеву Посаду (считалось, что православный хоть раз в жизни должен пройти этот путь пешком, совершив таким образом наш христианский хадж), двигались по особой тропе, то приближавшейся к автомобильной трассе, то отдалявшейся от нее. Как раз в те минуты, когда Никодим обратил на это внимание, пешеходная дорога была видна: обсаженная на всем протяжении с двух сторон высоченными липами, она представляла собой что-то вроде семидесятиверстовой аллеи. С небольшими интервалами вдоль нее тянулись лавки, постоялые дворы, часовни, трактиры — все, что требовалось для обслуживания огромной, постоянно двигающейся толпы, включающей в себя и лиц, совсем не приспособленных к долгим пешим прогулкам на открытом воздухе. Никодим поймал себя на том, что ему хотелось бы как-нибудь, хотя бы и прямо сейчас, пройти весь этот путь, от Кремля и до Лавры, вместе с другими. Та возможная, и даже весьма вероятная, и даже, кажется, обязательная публика, обычно ходившая этим маршрутом, — даже не сама публика, а мысли о ней впервые не вызвали у него инстинктивного отторжения. Воспитанный в ровно-агностическом духе, в соответствии с материнским флегматично-скептическим характером, он не был религиозен (хотя школьными службами не тяготился), и трудно было представить, чтобы по собственному почину он взял бы да и забежал в церковь.

При этом внешняя сторона православия ему с эстетической точки зрения нравилась необычайно — от архитектуры до священнического облачения: даже сами слова «епитрахиль», «фелонь», «омофор» не то чтобы просто припахивали ладаном, а приоткрывали особенную калитку в те пространства, откуда дул постоянный благоухающий ветерок. Две вещи смущали его. Первой из них была какая-то игровая условность, которую, не заметив, мысленно перепрыгивали другие и которую ему мудрено было преодолеть. Зритель в театральных креслах ни на миг не верит, что перед ним на сцене настоящий Гамлет, действующий наследник датского престола, разговаривает со своими незадачливыми современниками; так же как его совершенно не изумляет, что герой, только что заколотый кинжалом, после окончания действия встает и как ни в чем не бывало раскланивается перед публикой. Более того, если бы вдруг случайно при каком-то представлении его действительно по-настоящему закололи так, что после спектакля пришлось бы стаскивать тело со сцены, зритель почувствовал бы себя обманутым и, чего доброго, потребовал бы вернуть деньги за билет. Исключением были, конечно, детские спектакли, поскольку до какого-то возраста явно было принято верить в действительность происходящего по ту сторону рампы (Никодим себя помнил с весьма позднего возраста, чуть ли не с пяти-шести лет, так что картины беспечального детства были надежно укутаны теплым маревом забвения). Так вот, этот самый порожек условности, воплощенный в театре ступенькой сцены, церковная публика перешагивала не замечая: а Никодим мысленно корчился, стараясь вместить умом, как рыжеватый батюшка с неопрятной, пегой какой-то бородой вдруг получает в руки немыслимый, невероятный, беспрецедентный дар. Вероятно, если бы это имело какое-то внешнее воплощение, какую-нибудь, например, волшебную палочку или что-то в этом роде, в это было бы проще поверить — но сама мысль, что можно переодеться в особенный костюм и, немного пошептав, обрести способность творить чудеса, отпуская грехи и даруя вечную жизнь, казалась ему невообразимой.

Вторая причина заключалась в церковной, вернее, околоцерковной публике. Если бы ему пришлось сформулировать сумму своих неприятий в одном слове, то это слово было бы «несдержанность»: и именно она представлялась ему определяющим признаком для лиц, деятельно льнущих к православию. В религиозной восторженности чудилась ему истовость, переходящая в кликушество; в открытости — бесцеремонность, в общительности — излишнее любопытство (готовое в любую секунду перейти в догматические пароксизмы). Но в эту минуту, выглядывая из-за затемненного окна княжеского кеба, больше всего ему хотелось слиться с толпой, причем именно паломнической — им овладела какая-то средневековая тоска по коллективному преклонению колен, тяга к миру, ему совершенно не свойственная. Может быть, растеребив своими поисками последних дней не ощущавшуюся уже рану безотцовства, он чувствовал инстинктивную потребность прикипеть к чему-то неизмеримо большему, эгоистически разделить собственную ответственность с наставником, по возможности непогрешимым.

На очередной развязке машина, слегка притормозив и нащупав разрыв в плотном встречном потоке, повернула влево, на едва приметную дорогу без указателя. Деревья, до этого опасливо державшиеся в нескольких саженях от проезжей части, подступили вплотную к дороге. Еще через несколько минут кеб притормозил у закрытых ворот, рядом с которыми виднелась будка охраны. Шофер коротко погудел, и ворота медленно раскрылись, пропуская машину. Сначала показалось, что лес по ту сторону ограды ничем не отличается от того, по которому они ехали прежде: темный, мрачный, по преимуществу хвойный, но через километр-другой состав его сменился: вместо обычных подмосковных елок сперва стали попадаться поодиночке, а после слились в целые рощи какие-то диковинные хвойные с раскидистыми сизыми лапами-ветвями и необыкновенно длинными иглами. Заинтересованно разглядывая их в окошко, Никодим понял вдруг, что машина сбросила скорость и еле-еле едет: причина этого стала понятна, когда дорогу перед ними, буквально в нескольких метрах от бампера, пересекла огромная, темная, какая-то одутловатая, но двигающаяся с невероятным проворством тень. «Гризли», — сообщил шофер. «Зачэм гризли, застрэлили», — отвечал ему карла, и оба они залились довольно неприятным, по мнению Никодима, хохотом.

Наконец лес поредел, уступив место чему-то вроде южноамериканской пампы или африканской саванны — широкому пространству, густо поросшему невиданной желтоватой травой с редкими купами кустов и невысоких деревьев; вдалеке видны были группы каких-то пасущихся животных, антилоп или оленей; совсем рядом с дорогой, привязанный к колышку, стоял и смотрел на них умными глазами одногорбый верблюд с надменным выражением морды и отвислой губой, делавшей его необыкновенно похожим на министра финансов Строговича. Шофер погудел: верблюд не обратил на это внимания, но из травы рядом с ним вскинулась заспанная фигура и помахала рукой. «Б-бедуин», — протянул сквозь зубы карла. Машина въехала в тенистую рощу, но не успел Никодим, вывернувшись, попытаться рассмотреть, из каких деревьев она составлена на этот раз, как лес расступился, окружив огромную поляну, на которой стоял самый необычный дом из всех, которые Никодиму приходилось встречать.

Конечно, ему случалось видеть его на фотографиях, причем с самых разных ракурсов: редкий номер «Ходока» или «Демимонда» обходился без репортажей с княжеских вечеринок, так что в кадр, кроме лоснящейся плоти, поневоле попадала и архитектура. Слышал он и знаменитую историю об отце князя, который, побывав в 1880-е годы в Португалии, до такой степени восхитился увиденным дворцом Пена, что немедленно заказал своему приятелю, бывшему с ним в поездке, студенту-архитектору и такому же шалопаю, по возвращении в Москву снести родовое гнездо на Рождественке и на его месте выстроить полную копию дворца. Тот, купив в сувенирном ларьке грошовую открытку и промерив чуть ли не шагами основные размеры, охотно согласился. Оба, естественно, находились, как и всю поездку, под сильным воздействием местных напитков, но и вернувшись и протрезвев, будущий отец намерений своих не оставил. Поднялся страшный скандал: формально юный князь, обладавший независимым состоянием и бывший единоличным владетелем наследного особняка, был в полном праве распоряжаться и домом, и деньгами по собственному разумению. При этом сама идея появления в центре Москвы на месте приземистого допожарного кряжистого дома с окошками-бойницами и системой подземных коридоров, доходящих, по слухам, чуть не до Замоскворечья, готического монстра с мавританскими какими-то башенками приводила в ужас не только многочисленную родню князя, но и официальных лиц.

Сначала семья в обычной манере пыталась объявить его сумасшедшим, но столкнулась с непредвиденным обстоятельством: выяснилось, что он не только был в свое время студентом Медико-хирургической академии (хотя курса и не кончил), но и состоял любимым учеником профессора Мержеевского, специализировавшегося как раз на психиатрии. И несмотря на то что профессор до сих пор не мог простить князю оставление университета ради вихря светских удовольствий, он не сомневался бы свидетельствовать перед любым судом о здравом уме и трезвой памяти своего воспитанника. Тогда попробовали зайти с другой стороны — к князю зачастили официальные делегации: сперва от московского градоначальника, после от Священного синода и даже почему-то от петербургской Греко-католической духовной академии: последние, очевидно, хотели избавиться от подозрения в своем влиянии. Князь охотно всех принимал, внимательно выслушивал доводы, угощал обедом и обещал подумать — между тем в быстро составленной мастерской под руководством приятеля-архитектора вовсю кипела работа. Катастрофа, казалось, была неминуема, когда кто-то из приближенных ко двору хитрецов, чуть ли не Витте, придумал план, который должен был удовлетворить всех, — и сам приехал к князю его презентовать. Говорили, что переговоры их продлились чуть ли не двенадцать часов, за закрытой дверью кабинета князя, из-за которой доносились то крики, то громкие шаги, то чуть ли не звон оружия (на стене кабинета в сложном, но неслучайном порядке развешана была лучшая в России коллекция паппенхеймеров). Дважды из-за двери требовали вина и закусок, но горничную не впускали, забирая поднос прямо у двери. Наконец, уже к полуночи, переговорщики вышли к собравшимся домочадцам князя: сделка совершилась. Князь отказывался от своего намерения, так что фамильный особняк оставался на месте неповрежденным. Взамен казна выделяла князю гигантский участок земли в несколько тысяч казенных десятин в Замосковной половине Московского уезда, выкупив его у Лавры, которой он принадлежал испокон веков. На этой территории князь волен был строить что ему угодно, а правительство готово было помочь ему и лучшими архитекторами, и любыми материалами. От последнего князь отказался, попросив, впрочем, обнести свои новые владения оградой за казенный счет, что и было исполнено. В результате за десять с чем-то лет в самом сердце бывшего монастырского леса вырос невероятный замок, причем архитектор с князем, начав с простого копирования португальского оригинала, вносили в дальнейшем разные изменения в первоначальный план, из-за чего он и увеличился в размерах, и прибавил в неповторимости.

Пока вылезший из машины Никодим разглядывал, ошеломленный, представший перед ним памятник людскому своеобразию, одна из деревянных полукруглых дверей распахнулась и из нее выкатился человечек небольшого роста. Сперва Никодим принял его за дворецкого, подумав заодно, что для так поставленного хозяйства прислугу небось переманивают у британского королевского дома, но по враз подобравшимся шоферу и охраннику понял свою ошибку. И точно — к нему спешил сам хозяин замка, потомственный землевладелец и знаменитый садовод, сам князь В-ий, чье лицо было хорошо известно Никодиму по фотографиям. Последние он, признаться, считал слегка — в той самой мере, в которой нарочитая благожелательность еще не переходит в грубую лесть, — приукрашивающими наружность князя, но, взглянув на оригинал, поразился, до какой степени тот выглядит моложе своего возраста. По самым скромным расчетам (года свои он не афишировал) было ему что-то около семидесяти, между тем как подбегающему мужчине с трудом можно было дать пятьдесят, а то и меньше. Никодиму припомнились многочисленные слухи о таинственных опытах по омоложению, которые велись по заказу и под руководством князя, причем сам он, согласно тем же сплетням, принадлежал к той мужественной породе экспериментаторов, обычной для девятнадцатого века, но вымершей в двадцатом, представители которой охотно проводили эксперименты на себе, тщательно хронометрируя ощущения. Говорили о пересадке обезьяньих желез, переливании крови девственниц, отварах из боливийской травы пупусы, сообщая, впрочем (особенно по части переливания), столь неаппетитные подробности, что проще было признать эти сведения заведомо недостоверными, нежели допустить хоть на миг возможность их правдоподобия.

«Позвольте вас приветствовать, — церемонно обратился к Никодиму князь, почти не запыхавшийся от быстрой ходьбы, — надеюсь, мои ребятишки доставили вас в целости и сохранности». «Все было замечательно», — вежливо отвечал Никодим, не переставая, впрочем, недоумевать, зачем он понадобился князю. Тем временем расслабившиеся ребятишки достали Никодимов баул и стояли в ожидании приказаний. «В янтарную», — бросил князь, и они с баулом отбыли; Никодим не стал протестовать. «Желаете посмотреть конюшни, псарни — или сразу к делу?» — «Сразу к делу, если можно, у меня вечером поезд». — «Жаль, жаль, как говорит заяц в сказке Афанасьева. Я надеялся, что вы погостите дня два-три, потешите старика» (при слове «заяц» Никодим вздрогнул). Князь явно играл определенную роль, причем произносил свои реплики как-то без души, как опытный актер, берегущий силы на репетиции, покуда режиссер занимается его партнером по сцене. Режиссера, впрочем, в поле зрения не было, так что Никодим ощутил по этому поводу род сценической же рассеянности, но решил для простоты подыграть князю: все равно единственным способом выяснить смысл своего появления здесь было плыть по течению. Однако явное малолюдство начинало его тревожить: после того как оба наличных слуги отбыли с багажом, они с князем остались одни — если не считать существа неопределенного пола, самозабвенно натирающего стрельчатые окошки третьего этажа дальнего от них флигеля. Для Никодима, не то чтобы ожидавшего многолюдной вечеринки, но как-то настроившегося на нее, это было удивительным. Князь тем временем, взяв его под руку, повел к крыльцу. Костлявое, но крепкое его прикосновение было неприятно: Никодим украдкой принюхался, подсознательно подразумевая какой-то аромат распада, но не почувствовал ничего, кроме терпких духов и запаха сигар. Мельком он заподозрил, что князь может испытывать к нему противоестественное влечение (ходили о нем и такие слухи), и внутренне наказал себе держаться настороже, заодно посочувствовав противоположному полу: то, что для него было маловероятной, хоть и неприятной экзотикой, составляло постоянный фон женской жизни.

Войдя в первую залу (прихожей назвать ее не поворачивался язык, а для фойе и тем более вестибюля она была слишком пышно обставлена), они услышали вдали гул приглушенного разговора, что Никодиму пришлось по душе, а князя скорее озаботило: по крайней мере, в ту сторону они не пошли, а сразу повернули налево. Дальше была оранжерея: через раздвижные двери (вероятно, чтобы не выпускать скопленное там влажное тепло) они вошли в огромное помещение с высокой стеклянной крышей, заставленное горшками с растениями. Часть из них была известна Никодиму по материнской коллекции: здесь были целые столы с пафиопедилумами, в том числе каких-то диковинных видов, с длинными, скрученными в трубку лепестками, спускающимися вниз; на специальной деревянной решетке, вздымавшейся к потолку, висели, укрепленные на брикетах сфагнума, десятки катасетумов и мормодесов (легко узнаваемых по утолщенным стеблям, формой и размером напоминавшим зеленую раскормленную морковь), дальше шли ряды фаленопсисов — от самых мелких, с беленькими пахучими цветками на конце изогнутых цветоносов, до исполинской гигантеи, в тени листьев которой абориген мог бы найти вожделенную прохладу, а тигр, соответственно, заслуженную добычу. Вероятно, среди обычных посетителей князя цветоводы встречались не так уж часто (хотя он, состоя председателем Императорского садового общества, устраивал ежегодные приемы) — по крайней мере, фрагментарные, но устойчивые познания Никодима привели его сперва в изумление, а потом в подобие восторга. «А вот это кое-что необычное», — говорил он, отпустив, между прочим, Никодимову руку (к большому его облегчению). «А, какой-то дендробиум», — отзывался Никодим. «Точно, примулинум», — расцветал князь. Так обошли всю оранжерею, поворачивая между столами и увертываясь от воздушных корней гигантской ванили: по словам князя, она была ему ровесница, из коллекции, начатой еще отцом. Зашли и в холодное отделение, где возился садовник: старый, под стать ванили, небритый, одноглазый и однорукий: Никодим сразу попробовал вообразить себе растение, какую-нибудь слоновью росянку, которая способна была при неаккуратном обращении откусить бедолаге руку и высосать глаз, но воображение его спасовало, а спрашивать было неловко. В холодной комнате, имитирующей климат южноамериканской невысокой горы, стоял туман, нагнетаемый специальной машиной, и с еле слышным гулом работал рефрижератор, державший температуру около тридцати трех по Фаренгейту. «А в октябре на улицу выставляете?» — сыронизировал Никодим, но князь шутки не понял, начав объяснять, почему эти хрупкие постояльцы, тоскующие в плену о далеких Андах, не выдержат и получаса под пылким напором отечественной тли. Мысль о вечной неволе, даже применительно к бездушным растениям, отозвалась какой-то алогичной печалью: впрочем, может быть, просто сделалось холодновато.

Наконец, к видимому огорчению князя, экскурсия по оранжерее закончилась, и, вновь пройдя через раздвижные двери, но уже с другой стороны, они попали в длинную галерею, увешанную по обеим сторонам темноватыми портретами. Не задержавшись в ней (хотя Никодиму и хотелось спросить про одного бородатого, с горящими глазами, державшего на руках какую-то маленькую зверушку: ласку или горностая), прошли в библиотеку, слепившую золотом корешков. Тут князь впервые после расставания с растениями открыл рот: «Здесь новикóвские издания, — махнул он рукой на шкаф. — Тут полный комплект типографии Иоаннесова, тут все издания Беме со Сведенборгом… вы в этом разбираетесь? — спросил он Никодима. Тот покачал головой. — Ладно, тогда не будем и отвлекаться».

Следующая зала была посвящена нумизматике. Князь щелкнул выключателем, и всю ее залил ровный мягкий свет, льющийся откуда-то из скрытых среди пазух припотолочной лепнины источников. Одновременно зажглись лампы в стеклянных шкафах, отражаясь в сотнях и тысячах медных, серебряных и золотых монет, разложенных на темном бархате. Видно было, что, в отличие от книг, эту часть собрания князь любил и ею занимался: не переспрашивая уже Никодима, но отчего-то полагаясь на его квалификацию, он пояснял отрывисто: «Константиновский. Новодел, естественно». «Ну да, а как же иначе», — пожимал плечами Никодим, не вполне понимая, о чем идет речь. «Петровский пятерик. Посмотрите, непрочекан. Полный комплект золотых для дворцового обихода». Следующий стенд был посвящен монетам стран третьего мира. «Свобода с распущенными волосами. Тот самый пятицентовик (Никодим не слишком старательно, но делал вид, что и свобода, и пятицентовик ему не просто хорошо известны, но успели наскучить.) Восемьсот реалов с опечаткой. Два сентаво».

После сентаво началась череда витрин, посвященных античности: профили тут были повоинственнее, а сами монеты помельче. Князь продолжал сыпать именами императоров и названиями колоний, причем держался по отношению к ним такого интимного тона, как будто сам исходил эти места и бывал принят при дворах наместников. «Смотрите, как отличаются статеры по мере продвижения к югу, — говорил он. — Ну вот не спутать же». «А этот как будто в шляпе», — подхватил Никодим, стараясь попасть в тон, но, кажется, не преуспев: князь посмотрел на него с сочувственным недоумением. «И, кстати, — вспомнил Никодим странную индийскую лавку перед Румянцевским музеем, — занятно было бы собрать монеты, которые были в ходу в Иудее во времена Христа. Динарии, например. Или драхмы. В надежде, что попадется один из тридцати сребреников, например». Князь смотрел на него не мигая. «Ах вот как, — проговорил он как бы в задумчивости. — Ну зря сразу не сказали. Пойдемте тогда к остальным». После чего быстрыми шагами, оставив экскурсию на полуслове, пошел к дальним дверям залы. Никодим, еле поспевая, шагал за ним, недоумевая, что в его словах могло произвести такой неожиданный эффект.

Впрочем, не меньший эффект уже на самого Никодима произвела компания собранных князем гостей. Миновав целую анфиладу комнат, в основном — полупустых, с бесконечными пейзажами в золотых рамах (особенно почему-то ему запомнилась одна — с выразительной пастушкой в альпийском наряде, нависавшей над небольшим волком, печально смотревшим на нее снизу вверх), они вошли в небольшую залу с тремя окнами, выходящими в сад, и громадным, совершенно пустым столом. Все окна были открыты, и ветер гулял между ними, колебля портьеры, как будто за ними скрывался целый отряд переминавшихся с ноги на ногу нетерпеливых злоумышленников. Впрочем, Никодим, мельком отметив это сосредоточенное движение, не мог оторвать взгляд от собравшихся, сгрудившихся в дальнем конце у разожженного камина и оживленно беседующих, в основном — с бокалами в руках.

Почти все они Никодиму знакомы, а кое с кем он даже состоял в родстве. Его мать, одетая в изящный брючный костюм (которого он, кажется, раньше не видел), внимательно слушала то, что ей говорил склоняющийся к ней с высоты своего исполинского роста Густав; в правой его руке был зажат широкий бокал, по виду с красным вином (причем в огромной его лапе он казался чуть ли не рюмкой), а левой он делал странный жест, как будто оглаживал верблюжонка, ставшего на задние ноги, или изображал завидные стати случайной знакомой. Мать следила за его движениями с покровительственной полуулыбкой. Графическим центром второй, обособленной компании было инвалидное кресло с сидевшим в нем Краснокутским, что-то оживленно рассказывающим и в такт рассказу рубящим ладонью воздух. Полуопираясь на спинку кресла, внимала ему Ираида Пешель (которую Никодим сразу не узнал) в чем-то скромном полумонашеском, а прямо перед ним (Никодима неприятно кольнуло) хохотала Вероника, придерживая обеими руками бокал, чтобы, вероятно, не расплескать его от смеха. Чуть-чуть поодаль, не заслоняя сцену от взглядов вошедших, стояла, молча прислушиваясь, дама средних лет в темно-красной, ниспадающей тяжелыми складками одежде, то ли кимоно, то ли хитоне. Еще одна гостья, одетая в платье без рукавов, дремала в кресле: Никодим признал в ней рыдающую водительницу, отвозившую его вчерашним вечером.

К Никодиму и князю, тяжело ступая в узких, черных, удивительно маленьких, как будто детских, ботинках, подошел величественный дворецкий и поинтересовался выбором напитков. «Кальвадос», — буркнул Никодим, не перестававший переводить взгляд с одного гостя на другого: неуспокоившийся со вчерашнего дня водоворот чувств вновь начал свое движение, как Мальстрем у Эдгара По (между прочим, в действительности представляющий собой неприятное, но довольно скромное природное явление). Если бы он был подвержен теориям заговора (к которым оказывался близок лишь в минуты высшего раздражения, будучи не в силах обнаружить ботинок или бумажник, аккуратно положенный в нужное место с вечера), он бы вообразил себя жертвой розыгрыша, простаком-статистом за секунду до общего заливистого хохота. Впрочем, проверки логикой (даже в несколько пошатнувшихся вокруг него декорациях реальности) эта идея не выдерживала — не говоря уже о необыкновенной тяжеловесности всего мероприятия, нетипична была реакция собравшихся: мать ему улыбнулась и кивнула, Густав подмигнул и помахал рукой, Краснокутский покачал почему-то укоризненно головой и вернулся к своему рассказу и только Вероника, мгновенно посерьезнев, подошла к нему и поцеловала в щеку, еле слышно прошелестев в ухо «спасибо», после чего сделала несколько шагов назад.

Дворецкий принес заказанные напитки (причем князь получил что-то дымящееся в глиняной кружке, из которой сразу с шумом и отхлебнул) и вышел, плотно притворив за собой двойные двери. «Давайте закроем шторы», — негромко, но властно произнес князь. Поскольку Краснокутский явно в расчет не принимался, закрывать их (а заодно и окна) пришлось Густаву с Никодимом. Последнему очень хотелось поинтересоваться, что вынудило его приехать, но князь, считавший нужным внимательно следить за каждым движением, не отставал от них ни на шаг. Наконец все три комплекта гардин были распущены, растянуты и зафиксированы; в зале сразу стало темно, а недовольные сквозняки в отместку за перекрытые дороги стали посвистывать через щели в окнах и каминную трубу. Князь щелкнул выключателем, и над входной дверью зажегся небольшой светильник, сделанный из двух витых рогов какого-то копытного. «Нас ровно девять, — звучно сообщил князь. — Идеальное число». — «Идеальное для чего?» — «Сначала познакомимся». Он обращался к Никодиму, но остальные постепенно подбирались к ним, так что ему пришлось повысить голос. «С мадам О. вы уже знакомы. — Он показал на кресло, где сидела владелица «фиата». Та, приоткрыв сонные глаза, вяло помахала Никодиму, причем пальцы ее были сложены вместе, как будто она собиралась что-то покрошить или перекреститься. — А это Лидия Дмитриевна. — Женщина в красном хитоне усмехнулась и сделала что-то вроде реверанса. — Остальные вам должны быть известны». Никодим подтвердил. «Вы имеете общее понятие о спиритизме»? — «О вызове духов?» — «Можно и так сказать, хотя понятие это шире». — «В общих чертах знаком». — «Отлично, это сэкономит нам время. А остальные? Кроме, конечно, мадам О.». Остальные кивками подтвердили, только женщина в красном переспросила, почему для мадам О. это не обязательно. «Это наш медиум», — отвечал спокойно князь, жестом предлагая проследовать к столу.

— Есть старинное правило, — продолжал князь, — справа от медиума сажать лиц с более мягким, спокойным, приветливым характером, а слева тех, кого Гиппократ называет холериками. Впрочем, последних у нас здесь некоторый переизбыток, ну да что-нибудь придумаем.

— А почему так? — вновь вмешалась женщина в красном.

— Потому что нужно создать разницу потенциалов, как у электрической батарейки. С одной стороны будет плюс, а с другой минус.

— И что, она засветится, как лампочка? — Она показала подбородком на мадам О., тяжело поднимавшуюся с кресла и вяло бредущую к председательскому месту.

— Вы сами всё вскоре увидите, — неожиданно кротко отвечал князь. — Но хорошо бы до начала сеанса всем успокоиться, умиротворить свой дух и настроиться на общение с загробным миром. Кто-нибудь из вас принимал участие непосредственно в сеансе? — Кивнули Густав и — неожиданно — Вероника. Князь заинтересовался:

— И как?

— Я пыталась установить сношения со своей покойной матерью, — отвечала Вероника явно нехотя. — Но мне показалось, что меня обманывают.

— Почему?

— Дух явился, я задала ему вопрос, ответ на который могла знать только она, а она не ответила. Так что я разорвала цепь и ушла.

— Это может быть опасно.

— Ну в этом случае все обошлось.

— Ясно. Ну хорошо, я сейчас попрошу принести все нужное и будем рассаживаться.

— Я успею покурить? — неожиданно спросил Краснокутский, подобравшийся тем временем к самому столу.

— Ну конечно, — вежливо отвечал князь, позвонив в колокольчик. Дворецкий явился так быстро, как будто подслушивал под дверью. «Собери… и принеси…» — Князь что-то еле слышно прошептал ему. По-утиному ступая, тот обошел комнату, собирая пустые бокалы, неодобрительно покосился на Краснокутского, раскурившего сигару, и даже сменил свою плавную траекторию, чтобы подставить ему пепельницу на высокой ножке, потом вышел и явился с подносом. На подносе была высокая темная коробка, внутри которой, вероятно, горела свеча (видны были лишь отблески багрового пламени на стенках), пустой тонкостенный хрустальный стакан, еще одна емкость вроде темной миски и бархатный мешочек. Князь взял у него поднос и кивком отпустил; тот, выходя, щелкнул выключателем, так что единственным источником света в зале (если не считать отсветов, проникающих из-за гардин) остались сполохи огня внутри коробки; впрочем, все в основном было видно. «Рассаживаемся, — проговорил князь словно бы в задумчивости. Мадам О. привычно села на место во главе стола, справа от нее был посажен Густав, с трудом вместившийся на предложенный ему стул. — Дальше Нина Савельевна, пожалуйста. — Князь под руку подвел мать Никодима и усадил ее рядом с Густавом. — Теперь вы и вы... — Никодим и Вероника, повинуясь указанию, сели следующими. — Здесь буду я, —указал он на стул. — Теперь, пожалуйста…» — показалось, что он забыл имя Ираиды, но она уже устраивалась. Дальше понадобилось один из стульев отодвинуть от стола, чтобы заменить его на инвалидное кресло Краснокутского. На последнее оставшееся место, между ним и медиумом, безропотно уселась дама в хитоне. Все замерло, слышно было лишь потрескивание свечи и свист ветра.

— Примерно сто лет назад, в середине девятнадцатого века, — начал князь, — стена, отделяющая наш мир от мира духов, вдруг истончилась. Почему так вышло — мы не знаем, хотя над этим вопросом работали лучшие умы — Сурецкий у нас или Конан Дойл в Англии. Впрочем, некоторые мудрецы заранее предсказывали, что так будет. Сначала появилось то, что профаны называют полтергейстом, — всякие летающие печные горшки и неожиданные стуки в амбаре, причем появилось сразу по всему миру, особенно в Европе и Северной Америке. Впрочем, говорят, в диких странах это было всегда и что для тамошних жителей общение с духами никогда не прерывалось… это не важно. В общем, началось с эпидемии таинственных явлений: сначала ее пытались не замечать, потом, напротив, стали писать во всех газетах. Это был переломный момент — до той поры человек, регулярно сталкивавшийся с непознаваемым, боялся, что его признают сумасшедшим, если он много станет распространяться о своем опыте. Но после того как «Таймс» и «Вашингтон пост» пишут, что такое происходит чуть ли не в каждом городе, а то и на каждой улице, это его как бы реабилитирует. Пытались, конечно, бороться с этим обычными методами — до того, чтобы жечь ведьм на костре, как было принято еще двести лет назад, все-таки не дошло, но молебны читали, святой водой прыскали — и всё, в общем, впустую. Но тут начался второй этап, еще более важный — оказалось, что с этой силой, которая проявляет себя таким мистическим образом, можно вступать в диалог. Кажется, неизвестно, где впервые это было открыто — здесь примерно как с городами, которые хотят считаться родиной Гомера, — то ли их семь, то ли семижды семь… Есть несколько рассказов, как это произошло: обычно в них действует ребенок, как правило девочка. Вот осталась она дома одна, родители, например, ушли пахать поле или пить водку, а она слышит, слышит, слышит таинственные звуки и боится, конечно. И говорит: «Кто здесь?» А ей кто-то отвечает: «тук-тук-тук». А она: «Ты страшный?» А он «тук». Все это, скорее всего, ерунда, какие-то фольклорные напластования. Это наши католические братья любят, чтобы самые лучшие видения всегда доставались детям, но они вообще известные эстеты. — Князь усмехнулся. — Скорее можно предположить, что какой-то матерый пытливый ум пытался выяснить закономерность появления таинственных сил и, так или иначе, попробовал вступить с ними в диалог. Не удивлюсь, кстати, если это был священник — потому что хотя официальная Церковь и осуждает наши занятия, но идет она тем самым против собственного завета.

Князь отступил на шаг, как-то подобрался и заговорил размеренным торжественным голосом:

«И будет в последние дни, говорит Бог, излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; и юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут.

И на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать.

И покажу чудеса на небе вверху и знамения на земле внизу, кровь и огонь и курение дыма.

Солнце превратится во тьму, и луна — в кровь, прежде нежели наступит день Господень, великий и славный.

И будет: всякий, кто призовет имя Господне, спасется».

С последним словом последнего стиха раздался глухой удар, как будто в стену снаружи врезалось что-то тяжелое, и одновременно в коробке взметнулось пламя свечи, до того горевшее спокойно. Все вздрогнули и пошевелились, кроме мадам О., сидевшей неподвижно с закрытыми глазами. Князь с кривой полуулыбкой обвел взглядом собравшихся и склонил голову.

— Хорошо, — продолжал он. — Итак, второе важнейшее открытие — что духи способны к диалогу. Сначала он развивался как в детской игре: перед началом сеанса медиум предлагал простейший код — один стук означал «да», два — «нет», три — «не знаю». Понятно, что много так не наговоришь: «Есть ли жизнь после смерти? А если нет, с кем я сейчас разговариваю». Глупости, правда? Поэтому лучшие умы работали над тем, чтобы придумать, как получать от духов связные ответы. Основных методов сейчас три. Первый самый древний, о нем есть еще у Толстого. Который, между прочим (сказал князь как бы в скобках), любил смеяться над спиритами и спиритизмом, из-за чего он сейчас один из самых популярных духов. Правда, настроение у него обычно довольно сардоническое, когда его вызывают, и требуется некоторое время, чтобы его умаслить. Но если разойдется — уже не остановишь, поговорить любит. Так вот, первый метод — планшетка или дощечка. Это деревянный треугольник размером с лист писчей бумаги на трех ножках. В середину его в специальное отверстие вставляется очиненный карандаш и закрепляется там. Несколько лет назад стали использовать шариковые ручки, но отчего-то духи их не любят и делаются молчаливы. Медиум кладет на планшетку правую руку и задает вслух вопрос. Если все в порядке, планшетка начинает двигаться и карандаш пишет ответ. Иногда приходится подкладывать и подкладывать бумагу, чтобы потом можно было разобрать, что там написано. Так, один наш поэт после смерти горячо любимой жены стал вызывать ее на спиритическом сеансе. Первые сорок дней она не откликалась. («Естественно, — вдруг звучно сказала мадам О. — Ей было ни до чего».) А потом отозвалась, да еще как! После первых «Здрасьте — ну как ты?» она сразу начинала ему диктовать сонет за сонетом, притом что в жизни стихов почти не писала, в отличие от него. Причем диктовала целыми ночами, да еще приходила в ярость, когда он пытался под утро улизнуть. Он только «дорогая, ну мне вздремнуть надо» и руку убирает с планшетки, а она начинает стучать в стены и бросаться в него книгами. Он голову закрывает, чтобы не попало, а планшетка сама ползет к нему по столу. И портрет ее, который на стене висит, в стену колотится как при землетрясении. Хорошо, соседей у них не было. — Князь хихикнул. — В общем, пока она целую книгу ему не продиктовала, а он ее не напечатал, житья ему никакого не было — каждый вечер она гнала его к столу и отпускала только после рассвета еле живого. А вы говорите — планшетка!

При следующих способах духа не заставляют скрести карандашом по бумаге, а предлагают ему указать на ту или иную букву. Тут есть разные варианты. Раньше расчерчивали бумажный лист, в каждой клетке писали букву, а призрак указывал последовательно на одну, другую, третью — и они складывались в слова. Где-то я слышал, что медиум читал весь алфавит подряд, а нужную букву дух отмечал стуком. Потом во Франции (где же еще) изобрели что-то вроде рулетки: круг с двадцатью шестью буквами, и запускали шарик. Но тут некоторые призраки сочли себя оскорбленными и любили по двадцать раз подряд указывать на одну и ту же букву. «Какую?» — быстро спросил Краснокутский, тем временем победивший свою сигару и внимательно слушавший. «Не знаю. А это важно?» — начинал раздражаться князь. «Мне кажется, что да», — сбавил тон его собеседник. «А мне — что не очень».

— Далее. Потом догадались нарезать бумагу на квадратики и на каждом написать одну букву. Их переворачивали белым полем вверх, и медиум указывал на нужную последовательность, после чего их собирали, снова переворачивали, записывали что получилось и снова клали на стол. Отсюда оставался всего один шаг до недавнего изобретения, с которым многие из вас знакомы, хотя и в другой области. Ну, кто догадается?

— Scrabble! — воскликнула Ираида.

— Ну конечно. То, что стало самой популярной настольной игрой за всю историю человечества, изобретено было нашими еврейскими братьями в Северо-Американских Штатах для общения с потусторонним миром. Мне, честно сказать, представляется, что этот самый мир сильно постарался, чтобы добиться такого успеха — ведь в самом деле удобно. Если мы действительно считаем, что в настоящее время призраки впервые за всю историю с незапамятных времен готовы к общению с нами, а может быть, и особенно в нем заинтересованы, то они должны были придумать специальный прибор, вроде телефона для связи с тем миром. Но как добиться того, чтобы он оказался в каждом доме? Человек — существо странное и трусоватое: стоя на пороге главного открытия в истории двух тысячелетий, он так и норовит отвернуть морду в сторону и сунуть ее обратно в корыто. И тут какой-то гениальный призрак придумывает нашептать одному еврею из Пенсильвании, что есть шанс быстро заработать пару долларов. И вот юный изобретатель у себя в гараже делает пробную партию косточек с буквами — и с их же помощью получает дальнейшие инструкции от своего бесплотного покровителя. Еще немного — и штука эта добирается до нашего Третьего Рима, а правильнее сказать, до второй Палестины, хе-хе…

Князь сделал шаг вперед, поднял со стола мешочек и встряхнул им.

— Материал тоже имеет значение. Дерево лучше, чем пластик, олений рог лучше, чем дерево, но всего лучше кости — собственно, потому это так и называется. Еще с давних времен люди, чтобы узнать волю судьбы, подбрасывали косточку: сначала просто чтобы выяснить, да или нет, потом — чтобы узнать число от одного до шести, а теперь — чтобы прочитать недвусмысленное указание открытым текстом…

Он замолчал надолго. Гости зашевелились.

— А кого мы будем вызывать? — спросила негромко дама в красном.

— Правильный вопрос, — охотно откликнулся князь. — Нельзя представлять себе потусторонний мир как очередь к телефонной будке. Мы не можем сразу взять и позвать того духа, которого хотим. Во-первых, он может быть занят: если это популярное лицо, то его теребят одновременно из разных мест десятки компаний, а разорваться ведь он не может. Одно время очень любили вызывать Наполеона — ну, в общем, понятно почему. Но он явно отдавал предпочтение соотечественникам, причем лучше с юга Франции, чем с севера, северян он до сих пор считает предателями.

— А если, условно говоря, нам поехать на юг Франции или вообще на остров Святой Елены — он охотнее к нам спустится? — живо поинтересовалась Ираида.

— Вот не знаю, кстати, спускаются они или поднимаются, — усмехнулся князь. — Остроумная идея. Может быть. Но вообще обычно это устроено так: у каждого медиума, особенно у сильного (он подчеркнул это интонацией), есть собственный близкий ему призрак, что-то вроде ангела-хранителя, но с ограниченными возможностями. Иногда это бывает скончавшийся родственник, иногда просто какой-то чужой человек. Бывший человек. Почти всегда по вызову первым приходит он. И его можно — очень вежливо, конечно — попросить через некоторое время привести другого, кого нам нужно в этот раз. При этом духи очень обидчивы, вы, наверное, это замечали. Если вы будете дергать своего по пустякам или с порога гонять его с посылками, он может замолчать или вообще вас оставить. Или если будете засылать его к самым популярным собеседникам, так что ему придется сначала стоять в очереди, а потом унижаться, чтобы выманить знаменитость к вам. Ну это все равно что Карузо пригласить на вечеринку — если его раз за разом отправлять с такими заданиями, то у него быстро получится нервный срыв, и тогда уже ничего хорошего ждать не приходится… Впрочем, я вижу, мадам О. уже скучает без своей бесплотной подружки. Начинаем, господа!

Он подошел к мадам О. и торжественно с полупоклоном вручил ей громыхнувший мешочек. Она схватила его и высыпала костяшки на стол, после чего стала дрожащими руками быстро переворачивать их буквами вниз, одновременно выстраивая в аккуратный круг. Князь тем временем пододвинул свечу на центр стола, поставил рядом стакан, а сам, сделав несколько шагов, занял место между Ираидой и Вероникой.

— Теперь возьмемся за руки. Лидия Дмитриевна, Густав Гугович, руки у мадам О. будут заняты, поэтому положите аккуратно свои ладони ей на плечи, чтобы ладонь лежала на коже. (Дама в красном что-то недовольно пискнула, но сделала, как он сказал.) Остальные просто берутся за руки, держат крепко, но не изо всех сил. Сейчас вы кое-что почувствуете.

Никодим левой рукой сжимал сухую прохладную ладонь Вероники, а правой чувствовал плотную горячую руку матери с явно ощутимыми мозолями — «доблесть садовода», по ее собственному выражению. Вероника согнула палец и слегка поскребла ногтем его ладонь, он усмехнулся. Еще несколько секунд ничего не происходило, но вдруг как будто теплая волна прокатилась по его телу, справа налево — и в обеих руках началось какое-то щиплющееся онемение. Больше всего это было похоже на детское ощущение от экспериментов с батарейкой — когда, несмотря на многочисленные предупреждения, ты все-таки пробуешь языком силу заряда. Это было не больно, но как-то неловко и тревожно, и притом, заглушая эту физиологическую реакцию, возникало и нарастало чувство коллективного восторга от соучастия в общем большом деле. Среди немногочисленных романов Никодима были продлившиеся несколько месяцев отношения с юной дамой, у которой переход от прелиминарий к любовному труду сопровождался мгновенной гримасой боли и легким полувздохом-полустоном — притом что она не только не чуралась этих занятий, но, напротив, была до них чрезвычайной охотницей. Никодиму всегда казалось (конечно, уже постфактум, в минуты, располагающие к размышлениям), что наслаждение, приобретенное ценой хоть легких, но страданий, должно быть по контрасту особенно сильным и что даже, может быть, стоило бы немного преувеличить предварительные мучения, чтобы тем ослепительнее был восторг в финале. Впрочем, тогда он по скоротечности их разрыва не успел это с ней обсудить, а потом естественным образом сделалось неловко. Отчего-то именно в теперешнюю минуту нарастающей волны общего чувства ему вспомнилось это, хотя в ныне происходящем не было никакого намека на сладострастие, даже опосредованного. Несколько минут держалось молчание; в сполохах продолжавшей гореть свечи Никодим украдкой наблюдал за другими участниками: Густав сидел с закрытыми глазами и отрешенным лицом; посерьезневший Краснокутский мелко кивал в такт своим мыслям или звучащей внутри музыке; Ираида тоже осматривалась вокруг и, встретив взгляд Никодима, улыбнулась ему почти дружески. Молчание нарушила Мадам О.

— Ты здесь? — сказала она с просящей интонацией неожиданно высоким голосом. Никодим почувствовал, как рука матери вздрогнула. — Ты пришла?

Раздался мелодичный звон, и стакан, стоявший рядом со свечей, подвинулся на несколько сантиметров.

— Ты свободна? — Ответом был двойной стук.

— Сколько минут тебе нужно?

Раз, два, три, четыре.

— У нас есть четыре минуты, — напряженно проговорил князь. — Марта закончит дела и займется нами.

— Кто это Марта?

— Это мой ангел, — отозвалась мадам О. — При жизни она была служанкой в большом доме недалеко отсюда. Это было еще до реформы. Потом она заболела чем-то нехорошим, она не любит об этом говорить. И то ли ее отправили на излечение куда-то на север, то ли сама она пошла в паломничество просить об исцелении, но в любом случае сюда она уже не вернулась. То есть при жизни не вернулась. Мы уже давно с ней знакомы, но есть вещи, которые я у нее стараюсь не спрашивать.

— А как вы нашли ее? — поинтересовалась Ираида.

— Духов не находят. Духи находят вас сами.

Вновь раздался звон.

— Ты свободна?

Удар.

— Поговорим?

Удар.

— Как ты себя чувствуешь?

Мадам О. вытянула руки над лежащими на столе костяшками, растопырив пальцы. Вдруг, повинуясь неслышному сигналу, она выхватила двумя пальцами одну костяшку, за ней другую, третью, ловко переворачивая их и выкладывая в одну полоску, как телеграмму. Происходило это настолько быстро, что Никодиму показалось, как будто костяшки сами подскакивают со стола, чтобы попасть в ее точные сухие пальцы. Закончив слово, мадам О. ладонью пододвинула его так, чтобы было видно другим; шесть костяшек сложились: ХОРОШО. Помедлив несколько секунд, она смешала буквы и бросила их, перевернув, обратно.

— Какая у вас погода?

Спустя несколько секунд руки ее вновь запорхали над столом, подбирая буквы. В этот раз сообщение состояло из двух слов: НЕВЫНОСИМО ЖАРКО.

— Так почти всегда, — суфлерским шепотом пояснил князь. — У них бывает или очень жарко или очень холодно, все жалуются.

— Что ты сегодня делала? — спрашивала тем временем мадам О.

— УБИРАЛА. МЫЛА. КАК ВСЕГДА.

— Сможешь позвать для нас кого-нибудь?

— МНЕ В РАДОСТЬ УСЛУЖИВАТЬ ВЕДЬ ЭТО МОЯ РАБОТА.

— Это она шутит? — спросила вполголоса Лидия Дмитриевна. Мадам О., явно проникшаяся к ней неприязнью, немедленно переадресовала этот вопрос.

— Ты так шутишь?

— БЕЗ ПРАЦЫ НЕ БЕНДЫ КАЛАЦЫ.

— И что это значит?

— «Без труда не будет калачей», — перевел князь. — Хорошо, что не обиделась. Однажды ей показалось, что один из нас над ней смеется, она ушла и неделю не возвращалась. У мадам О. был нервный срыв. У меня, признаться, тоже. Ладно, к делу. Попросите ее, пожалуйста, позвать Федора Павловича Нефедьева с Ордынки.

— ОН ЗДЕСЬ.

Дальше роли переменились — теперь спрашивал князь, причем тон его реплик переменился: он говорил медленно, тщательно артикулируя все звуки, как будто диктовал. Мадам О. продолжала подбирать буквы, но делала это немного медленнее, с паузами, во время которых прислушивалась, склонив немного голову набок (отчего немедленно сделалась похожей на крупную мудрую нахохлившуюся птицу).

— Здравствуйте, Федор Павлович, — произнес князь.

— ПРИВЕТ.

— Мы вас не побеспокоили?

— ЗАПЫХАЛСЯ.

— Извините. Можно вас спросить про одну вещь?

— ТОЛЬКО НЕ ПРО ВТОРОЕ ОКТЯБРЯ.

— Увы, меня интересует именно второе октября.

— НЕ ПРО ЛОПАТУ.

— К сожалению, вы угадали.

— ПОДЗОЛ АЛЛЮВИЙ.

— Да, именно так. Расскажите, пожалуйста, где вы второго октября закопали кое-какой известный вам предмет?

— НЕ СКАЖУ.

— Ну вы же знаете, Федор Павлович, что вы несколько сужены в возможности капризничать.

— ДЕМОН.

— Ну зачем это. Рассудите здраво — ситуация такая, что деваться вам, в общем-то, некуда. Вам все равно (он выделил это интонацией) придется признаться.

— УВИДИМСЯ.

— Непременно, но со временем. И все же — где закопан узелок?

Руки мадам О. вдруг остановились — только кончики пальцев чуть подрагивали, как будто инструктирующий ее собеседник собирался с духом.

— ЖЖЕТСЯ.

— Естественно. И будет все хуже, а итог все равно один.

— КЛУМБА С ГЕЛИОТРОПАМИ.

— Очень хорошо. Свободен.

Повисла пауза. По лицу мадам О. скатывались крупные капли пота. И она, и князь сидели с закрытыми глазами. Никодим попробовал на секунду отпустить руку Вероники, но как будто электрический разряд пробежал между ними, и в ту же секунду князь раскрыл глаза, взглянул на него и нахмурился.

— Всё в порядке? — спросил он, обращаясь к мадам О. Так кивнула, не открывая глаз. — Марта здесь?

— Ты здесь? — спросила мадам О. тоненьким голоском. Стакан прозвенел.

— Пусть попробует вызвать Агафона Шарумкина, — проговорил князь, насмешливо и не скрываясь глядя на Никодима.

Общее движение прошло по залу, как будто большая невидимая птица, влетев в окно, сделала круг и вылетела прочь. Мать крепко сжала руку Никодима, кто-то (кажется, Густав) откашлялся. Один из тех, кто сидел на противоположном от него конце стола, резко двинул стул, так что он проскрипел ножками по паркету. Ойкнула Лидия Дмитриевна. Никодим хотел было что-то произнести, но понял, что князь от него-то прежде всего и ждет возражений и явно к ним готов. Состязаться с ним в риторике было пустым занятием: собственно, единственное, что ему оставалось, это разорвать цепь, встать и уйти, да еще попробовать увести с собой как минимум двоих. Впрочем (быстро думал он), если и мать, и Вероника сами передавали ему настойчивейшие приглашения князя, то, вполне возможно, они знали о его планах и не возражали против них либо имели какие-то свои тайные расчеты, ему сейчас непонятные. То есть, собственно, вся острота ситуации упиралась лишь в единственное обстоятельство: если Шарумкин здравствовал, то, вероятно, по кличу медиума он явиться не мог — и, напротив, если он находился уже по ту сторону роковой черты, то вызов мадам О. (на которую Никодим посмотрел вдруг почти с ненавистью, хотя уж она-то никаким образом не была виновата в происходящем) не мог дополнительно усугубить его положение. При этом на дне рационального чувства копошился еще какой-то субъективный нравственный приварок: ему страстно захотелось услышать отца, хотя и при таком искусственном посредстве. Последнее было, в общем, не беда — так, долгожданная телеграмма не несет ведь, по сути, никаких следов милой руки, ее отправлявшей: по пути она потеряла и знакомый почерк, и запах духов, и почтовую бумагу с монограммой, оставив лишь чистую идею, текст двойной возгонки. Более того, сами буквы, из которых она составлена, совершенно нейтральны, разве что имеют собственные цвета (фиолетовая «о», серо-стальная «с»). Одухотворит их, сложит по-особому и наполнит смыслом только живая душа собеседника, благословив своей частицей стайку прытких букв, готовых нырнуть в темное хитросплетение проводов. В этом отношении весть от отца все равно оказывалась желанной, хотя второй волной ощущений готова была вызреть неловкость оттого, что весть эта должна была оказаться принятой соборно. Впрочем, думал далее Никодим (аналогия с телеграммой плотно засела у него в голове), вряд ли стоит стесняться привыкшего ко всему телеграфиста. Да и стоящая очередь к его окошечку, неизбежный зрительный зал любого русского присутственного места, тоже не должна помешать. Это что-то вроде хора в греческой трагедии… впрочем, поток его мыслей был прерван звоном стакана.

— Удивительно, насколько у каждого духа свой неповторимый характер, — сказал князь тоном экскурсовода, но при этом налегая отчего-то на «о».

Стакан действительно звучал не деликатными одиночными звонами, как у предыдущих пришлецов, а звенел безостановочной мелодичной трелью, как кубики льда в стакане у больного с эссенциальным тремором.

— Ну спрашивайте же скорее, он это? — торопил князь. Руки мадам О. пришли в движение: очевидно, фраза, которую ей диктовал дух, оказалась достаточно длинной, так что она пару раз замешкалась, не находя сразу нужной косточки. Наконец сложилось

— ТЕНЬ НАБЕЖАЛА НА ОКНА МОРОЗНЫЕ.

— Что это? — Князь выглядел озадаченным.

— Это из стихотворения Некрасова. Хрестоматийного, — подала вдруг голос Лидия Дмитриевна. Князь цыкнул на нее, но сам растерянно переводил глаза с одного на другого, словно подозревая, что они могли сговориться и его разыграть. Никодим прямо встретил его немигающий взгляд: естественно, он тоже не понимал, что происходит, но чувствовал, что замысел князя столкнулся с чем-то непредвиденным.

— Он… опять… хочет… — прошептала мадам О. и, быстро собрав, перевернув и перемешав косточки, стала выкладывать новую фразу, длиннее прежней.

— ГОВОРИЛА БАПКА ДЕДУ ПОЕЗЖАЙ БРАТОК В ВАЛГАЛЛУ.

— А почему бабка через «п»? — изумленно спросил Густав (возможно, инстинктивно подозревая в каждом языковом кривлянии оскорбительный намек на прибалтийское произношение).

— У меня только две буковки «б», — смущенно отвечала мадам О.

— Хватит, — рявкнул князь, но мадам О. снова собрала костяшки и быстро складывала следующие слова.

— ПОДРАГИВАЛИ И СКРИПЕЛИ.

Повисло тяжелое молчание, нарушаемое только свистом ветра за окном. Пламя свечи металось и билось в коробке, бросая багровые тени на лица собравшихся и придавая им особенную значительность, незаметную при дневном или искусственном свете. Никодим обвел их глазами: милые, хорошо знакомые черты растерянной Вероники, насупившуюся мать, ухмыляющегося Краснокутского. Сидевшая рядом с ним Ираида отобрала у него руку и по-школьному подняла ее.

— Кажется, я понимаю, в чем дело.

Князь вопросительно перевел на нее мрачный взгляд.

— Все три реплики связаны с железной дорогой. Может быть, он хочет сообщить что-то с этим связанное?

— Остроумно, — проворчал князь. — Или поторопить кого-нибудь. Во сколько у вас поезд? — Он смотрел прямо на Никодима.

— В двадцать два тридцать.

— Вас отвезут. А остальных попрошу проследовать за мной.

Князь позвонил в колокольчик, непонятно откуда взявшийся в его руке. Дверь отворилась, впустив полосу света. Все зашевелились, отодвигаясь от стола, вставая, с удовольствием разминая затекшие члены. Дворецкий, войдя утиной походкой, задул свечу, собрал костяшки в мешок и понес прочь из комнаты. Загорелся верхний свет. Прежде составлявшие одну цепь исподволь осматривали друг друга, как бы сверяя впечатления, составленные перед границей инобытия с внешностью, проявившейся при ярком освещении. Как-то сам собой возник общий разговор, из которого оказались исключены мадам О., продолжавшая сидеть в изнеможении, и Никодим, так и оставшийся стоять рядом со своим стулом. Сперва он подумал было увести с собой мать или Веронику, но по здравом размышлении отказался от этой мысли: жаль было лишать их гастрономических шедевров, сотворенных поварами князя, а в провожатых он не нуждался. Впрочем, смотреть, как другие гости, не прерывая светского щебетания, выходят через двойные двери в смежную залу, где уже поблескивал хрусталем и серебром накрытый пиршественный стол, было слегка обидно — как будто не сам он торопился поскорее вырваться из-под сомнительных сводов навязанного гостеприимства, а, напротив, его не допускали к трапезе. Дворецкий, мазнув Никодима каким-то липким взглядом, подошел к мадам О. и вежливо взял ее под локоть. Еще двое слуг с салфетками, старомодно перекинутыми через руку, рассаживали гостей вокруг стола. Мать на секунду взглянула на него и пожала плечами. Дворецкий провел мадам О. на заплетающихся ногах через двери и аккуратным движением прикрыл их за собой. Никодим остался один.

6

Черный, полированный, огромный, с затемненными стеклами кеб произвел легкий фурор на площади Виндавского вокзала: не видя Никодима, который выглядывал с заднего сиденья, как стеснительная рыбка из аквариума, постоянные насельники этих мест предположили, что к ним пожаловал сам князь: несколько нищих (среди которых один безногий, передвигавшийся с особенной прытью) подобрались поближе к машине, за ними поспешил городовой, придерживая болтавшуюся от усердия декоративную шпагу, от центрального входа задвигался носильщик с тележкой, причем еще один, располагавший вместо тележки лишь собственными, но зато весьма внушительными руками, больше напоминавшими свиные окорока, дремавший до этого, привалясь к каменному парапету вокзала и выставлявший наружу лишь пару исполинских башмаков, на подошве которых была выведена мелом сумма минимального гонорара, проснулся и, мигом оценив ситуацию, бросился наперерез коллеге. Редко случалось Никодиму разбить столько надежд одновременно (обычно это доступно жокею или боксеру), но, погруженный в свои мысли, он этого даже не заметил: выбравшись с заднего сиденья, он принял из рук шофера протянутый ему баул (успевший не только полежать в янтарной комнате замка, но и пропахнуть какими-то мускусными благовониями) и, машинально поблагодарив, двинулся в здание вокзала. Он не то чтобы был удручен произошедшим, но погружался, как с ним порой бывало, в какое-то апатичное недоуменное уныние. Понятно было, что князь неслучайно зазвал к себе лиц, так или иначе связанных с Шарумкиным, — впрочем, из очевидного ряда выбивались Краснокутский (который, по собственным словам, был с ним едва знаком), Густав (о приватной жизни которого Никодиму было известно чрезвычайно мало) и нелепая Лидия Дмитриевна, остававшаяся полной загадкой. Хорошо, допустим, что Лидия Дмитриевна — учительница, соседка или даже давняя его подруга. Кстати сказать, удивительно было, что князь не вспомнил о Зайце — или, напротив, вспомнил и сам подослал к нему убийцу? (Никодим увидел в замедленном повторе, как тот лежал скрючившись в луже крови, и его замутило.) Это объясняло появление мадам О. на шоссе, но порождало сразу серию новых вопросов — откуда, например, они знали, что Никодим не вызовет полицию, как всякий законопослушный гражданин, а, напротив, постарается незаметно убраться с места преступления? Он представил себе мадам О. сидящей в одиночестве за столом и спрашивающей у своей бесплотной знакомой, что происходит. Крупным планом высветились костяшки: «Никодим стремглав бежит к шоссе». Хватит ли там буквочек на такую длинную фразу? Между прочим, вероятно, она могла бы и сказать, кто убийца. И, кстати, где прячется Шарумкин, если он жив. А если бы он был жив, как бы мог он являться на сеансе и отвечать? Никодим почувствовал, что голова его идет кругом, хотя сам он стоит посередине гулкого вокзального зала и небольшая струйка пассажиров огибает его с двух сторон, периодически недовольно поглядывая.

Встряхнув головой, он направился в буфет, надеясь если не прояснить мысли, то хотя бы смягчить их хаотический бег. «Кальвадос есть у вас?» — поинтересовался он у красотки с густо подведенными глазами. «Этого у нас не бывает». — «А коньяк?» — «Хороший или украинский?» Никодим усмехнулся. «Ну водки тогда». — «Сразу графинчик или еще раз подойдете?» Взяв графинчик, пустую толстостенную рюмку с запекшимися в толще стекла несколькими пузырьками воздуха и блюдечко с дармовой закуской (миндаль, соленый горох, маленькие сушки), Никодим огляделся в поисках пустого столика. Не найдя такового, он еще раз пересмотрел занятые, выбирая, к которому пристроиться: сразу отпадали компании и одинокие дамы; идеален был бы деловитый коммивояжер, который мог попробовать отточить на Никодиме свое мастерство, но явно быстро бы увял, не погружая его в трясину застольной беседы. Один, по виду похожий, нашелся: невысокий, лысоватый, в деловом костюме, с незапоминающимися чертами лица, он сосредоточенно ел ирландское рагу, нависая над тарелкой и, казалось, защищая ее всем корпусом не только от возможных посягательств, но и от нескромных взглядов. Перед ним стоял ровно такой же графинчик, как у Никодима, только уже почти пустой. «Позволите?» — спросил Никодим, подходя. «Сделайте одолжение», — произнес тот, поднимая блеклые, серо-голубые глаза. «Вы не узнаете меня?» — помедлив, поинтересовался он. «Ээээ… нет», — честно отвечал Никодим, покопавшись в памяти и твердо убедившись, что видит своего неожиданного собеседника впервые в жизни.

— Этого следовало ожидать, — неторопливо отвечал тот, не глядя ему в глаза, а чертя что-то невидимое пальцем по столу, крытому искусственным мрамором. Палец старался пройти вдоль прожилки, повторяя все ее завитки. — А между тем мы с вами виделись четырежды. Однажды в Сокольниках, семнадцать лет назад, когда вы с вашей, видимо, матушкой стояли в очереди за мороженым и вы требовали от нее приобрести вам сачок. Потом десять лет спустя дважды с интервалом в несколько дней: вы приходили на спектакль, в котором я играл, — почему дважды? — Несмотря на вопросительную интонацию эта фраза вряд ли требовала ответа, хотя тут-то Никодим, пожалуй, нашелся бы: спектакль он помнил. — И еще раз четыре года назад в Берлине: кельнер посадил нас за один длинный стол, и вы попросили меня передать солонку.

— Вы передали? — завороженно переспросил Никодим.

— Естественно.

— И вы про каждого человека так помните?

— Конечно. Сейчас здесь (он обернулся) одиннадцать человек, считая это чучело за стойкой. Из них восьмерых я встречал раньше.

— И каждому можете рассказать когда и где?

— Каждому.

— Удивительный дар, — вежливо сказал Никодим, чтобы хоть что-то сказать. С первых слов незнакомца он вспомнил, что ровно такой же случай описан был в отцовском рассказе, но не понимал, стоит ли об этом упоминать: собственно, непонятно было даже, списал ли отец своего героя с этого обладателя гипертрофированной памяти или, напротив, предугадал возможность его существования.

— Это не вполне даже дар, — отвечал тот после паузы, как будто мысль эта была ему в новинку. — Я бы скорее назвал это проклятием. Посудите сами: если вам нужна книга, вы идете в библиотеку. Но странно было бы жить в ней, правда? Или вот: каждому из нас бывает приятно побыть в толпе («Только не мне», — подумал Никодим, но промолчал). Но вот представьте — спать на стадионе.

— Все равно непонятно. Ведь это же удивительно — иметь такие способности.

— Да, можно в цирке выступать. Я, собственно, и выступал. Но убытки значительно превышают прибыли — в общем смысле. Умение перемножать в уме пятизначные цифры очень трудно конвертировать во что-то осязаемое. Но всю жизнь изображать бородатую женщину в бродячем цирке (он пожал плечами)? А вы куда направляться изволите?

Что-то насторожило Никодима в подчеркнутой небрежности, с которой был задан вопрос. Быстро припомнив табло при входе в вокзал (и внутренне усмехнувшись при мысли о том, что собеседник, вероятно, знает не только сегодняшнее расписание поездов Виндавского направления, но и вообще все расписания), он выбрал поезд, следующий за своим: «В Великие Луки, к родственникам». «О, я тоже, — обрадовался памятливый. — Ну увидимся, стало быть». И вышел из-за стола, вытащив из-под него свой багаж — кожаный ранец типа солдатского, порыжелый от времени и дополнительно перетянутый бечевкой.

Никодим смотрел ему вслед со странным чувством — вероятно, что-то подобное он бы испытал, если бы с ним заговорила кошка. В нем все сильнее крепла уверенность, что он только что беседовал с отцовским персонажем — не с прототипом, а с ним самим, ожившим и шагнувшим с книжной страницы. Малишевский как-то рассказывал на уроке про распространенную еще несколько десятилетий назад идею о том, что жизнь следует за литературой, а не наоборот. «Взгляните вокруг, — вещал он в порыве нечасто его посещавшего ораторского вдохновения, — почти каждый из наших знакомых, если вглядеться в него, окажется отражением кого-нибудь из героев художественной прозы. Вот Дон Кихот, вот Плюшкин, вот Элен Безухова…» — Говоря это, он жестикулировал, как бы показывая на слушателей, а в то же время и нет — к их большому удовольствию. «А Соня Мармеладова?» — переспросил кто-то из бойких гимназисток. «Редкий, вымирающий тип», — парировал тот. «А сами вы кто?» — «Передонов, естественно».

Оказалось, что это был один из немногих действительно небесполезных уроков: в дальнейшем Никодим не раз наблюдал, насколько, как сказал бы тот же Малишевский, парадигматично устроена человеческая личность. Доминирующие черты всегда оказывались между собой в сцепке, так что какая-нибудь одна деталь характера неизбежно тянула за собой весь набор, который действительно лучше всего описывался сопоставлением с кем-нибудь из вечных героев изящной словесности. Возникал, конечно, вопрос, существовали ли подобные типы до того, как кто-то из писателей обратил на них внимание и запечатлел их на бумаге: условно говоря, рождались ли Гамлеты (не в историческом, а в обыденном смысле) до 1600 года. Малишевский считал (и убедительно доказывал), что нет — и что само формирование и отвердевание подобного типа возможно только в сопоставлении с имеющимся литературным образцом. Он приводил в качестве примера бронзовый памятник: литературный герой воспринимался им как гипсовая форма, а последующие его живые копии как бронзовые отливки, которых форма выдерживает бесконечное число. И вот сейчас, задумчиво сидя в буфете и глядя вслед незнакомцу, Никодим размышлял, вспоминая ту же метафору, не проще ли обстоит дело: не может ли герой просто сконцентрироваться из ничего, сойти со страниц, выйти из текста? Это явление трудно было вообразить физически, но, единожды постигнутое, оно кое-что объясняло бы в окружающем мире. Для бабушек и дедушек невообразим был сегодняшний синематограф — и Никодим откуда-то помнил, как шарахались первые зрители, увидев поезд, мчащийся на них с экрана. Теперь, когда кинотеатр есть в каждом маленьком городке, ожившие образы никого не удивляют (хотя регулярно с завидным простодушием зрители и надеются, что на какой-то раз обреченный герой не утонет на середине реки, а выплывет на тот берег). Таким образом, само отъединение образа от модели современный ум не отвергал как идею, равно как и посмертное существование духов (свидетелем чему Никодим был буквально два часа назад). Чему тогда противоречит (кроме плоховатенького релятивизма, вдолбленного в нас в начальной школе) мысль о том, что новая сущность может быть создана не только чередой нелепых движений, доступных и кроту, а силой ума и таланта, настолько ослепительных, что неживая материя под их напором способна обратиться в живую? Это порождало бы и целую череду вопросов, за которой маячил бы, как гигантский мертвец у Гоголя, главный, ключевой: насколько отличался бы по глубинной сущности своей такой умственный голем от обычного человеческого человека. Если взять за пример то, что в нем должна быть выпячена, гипертрофирована одна какая-нибудь черта, то отличить его станет решительно невозможно: каждый из нас знает десятки человек, в которых вся их личность наросла вокруг одной чудовищно разросшейся страсти или детали. Если же, напротив, признать, что отличий у них от обыкновенных людей не будет, то можно напроситься на встречный вопрос, так сказать, апперкот от гипотезы: не окажется ли сам размышляющий порождением чьего-то чужого, не в меру созидательного ума? Подсказку этого рода, кстати, подбрасывает нам наш лукавый язык, не зря называющий романом не только толстенькую прозаическую книжку, но и любовные отношения, намекая таким образом на конкуренцию созидающих сил.

Мысль о том, чтобы оказаться героем книги, вообразившим или вытребовавшим себе обособленное бытие, Никодиму абсолютно не понравилась (сказался между тем и выпитый уже графинчик). Проверить это, впрочем, было никак невозможно: в теории, живого человека от персонажа должна отличать свобода воли, но при этом никакие хаотические движения такую свободу не доказывают, поскольку ничто не мешает им быть предусмотренными верховным пупенмейстером (вне зависимости от того, на какое имя тот привык отзываться). Крайним вариантом было бы пойти и броситься под поезд — но даже успех этого мероприятия мог быть полностью нивелирован, если бы выяснилось, что именно это входило в первоначальный замысел: по исчерпании сюжета, как у королевы русского железнодорожного суицида или по иным столь же уважительным причинам. Следовательно, в пьяноватом смирении заключил Никодим, надо жить дальше, — и, подхватив баул, побрел на платформу, поскольку прозвучал уже второй звонок.

Поезд с красивым названием «Чернея» (за прошедшие дни Никодим успел позабыть и снова вспомнить, что это не деепричастие, а название местной речки) состоял из шести вагонов: четырех третьего класса, одного второго и одного вагона-микста; впрочем, судя по весьма пустынной платформе, избытка пассажиров в нем не наблюдалось. Небольшое оживление видно было лишь у Никодимова вагона, бросавшегося в глаза благодаря своей сине-желтой окраске. В частности, с неловкостью узнавания он обнаружил, что туда же садится его недавний собеседник; тот тоже его увидел и ухмыльнулся: «Великие Луки, да?» «Может же человек передумать», — отвечал Никодим, внутренне браня свою словоохотливость. У самого вагона прощалась юная пара, вероятно, французская: длинноволосая барышня, положив руки на плечи высоченному визави, что-то бормотала утешающее, грассируя (Никодим, подходя, принял ее речь за петербургскую, но, услышав знакомые модуляции, осознал ошибку; собеседник ее, чуть не в слезах, бормотал: «Mais non, mais non»). Бравый кондуктор с мефистофельской бородкой старательно отводил от них взгляд, с удовольствием, возможно даже чуть аффектированным, сконцентрировав его на Никодиме. Тот достал из кармана пиджака бумажник, а оттуда билет. «До Себежа ехать изволите? — поинтересовался тот, хотя в билете это было недвусмысленно указано. — Многие господа сегодня собираются-с», — проговорил он далее загадочно и жестом пригласил Никодима в вагон. Тот, извлекая на ходу серебряный рублевик и опуская в умело подставленную лодочкой ладонь кондуктора, двинулся следом. «Вот тут вам будет удобно-с», — проговорил он слащаво, указывая на шестиместный отсек с двумя полосатыми сиденьями, где уже сидели двое, мужчина и женщина, вероятно, мещанского звания, похожие между собой так, как порой становятся похожи супруги, разменяв четвертый десяток совместной жизни. «Я Прохор, а это Прасковья, — проговорил мужчина, снимая картуз, — а как вас, извиняюсь, величать прикажете?» Никодим представился. «А нас покойная матушка так назвала (нет, не муж и жена, подумал он), чтоб вместе кликать: Прошки, Прошки, ступайте вечерять!» Сестра его бессмысленно улыбалась, мелко кивая. Никодим почувствовал исходивший от них запах — не тление и не телесный смрад, а какой-то особенный смолисто-пыльный дух, который бывает от чистоплотного в принципе человека, проработавшего день под палящим солнцем. По обычным условиям жизни мещане и крестьяне оставались для него загадкой: хотя основная часть сословных предрассудков давно ушла в прошлое и, как выражался один из гимназических преподавателей, «шапок при встрече с барином давно не ломают», но разделявшие людей невидимые границы оказались гораздо прочнее, чем думалось. Мать держалась весьма демократических взглядов, прощая приходящей кухарке (из сочувствия к ее безрадостному быту) и опоздания, и появляющийся порой синяк под глазом, и нечистоплотность, и, в общем-то, скверную стряпню — но ей никогда бы не пришло в голову, придержав ее за локоток со словами «Ну, Анжела, тут такое было», взять да излить ей душу. Это никогда не обсуждавшееся, но совершенно непреложное отъединение от основной массы людей, сызмальства входившее в души образованного класса, оказывалось в итоге обоюдно комфортным: большая и малая Россия безмятежно уживались между собой, испытывая, быть может, друг к другу слегка ироническое почтение — крестьянин весьма скептически оценивал шансы лекаря на сельскохозяйственные успехи, охотно признавая за ним известную тороватость по медицинской части. При этом Никодим, чаще прочих из-за своих экспедиций погружавшийся в пучины народного моря, со временем стал испытывать по отношению к простому народу какую-то иррациональную стеснительность, начинающуюся, между прочим, с неприязни к самому термину «простой». Напротив, мир лиц обычного звания, в который Никодим по праву рождения погрузиться никак не мог, наблюдая его лишь со стороны, казался ему исключительно сложноустроенным, на манер готического собора — но только собора живого, подвижного, в основной своей части скрытого во тьме и при этом склонного к трансформациям.

Его восхищали огромные семьи с тщательно ведущимся учетом взаимного родства — все эти тро- и четвероюродные племянники, — находящиеся в бесконечной соборной взаимосвязи, генерирующие и сберегающие внутрисемейный фольклор, делегирующие из своих рядов собственных Арлекинов и Коломбин с тем, чтобы стесняться и гордиться их подвигами, с редкими многолюдными сборищами по печальным и торжественным поводам и подразумеваемой (а при нужде и безропотно воплощаемой) взаимовыручкой. Ему нравилось клановое или даже роевое сознание, лежащее в основе этих семейных дел, настороженная вежливость к чужакам (готовая в любую минуту обернуться распростертыми объятиями), безоговорочная индульгенция своим, авансом выписанный патент на благородство и насмешливая готовность всепрощения дурной траве и белой вороне — если их верность семье подтверждена кровью. Другой стороной этих же свойств была чрезвычайная крестьянская и мещанская открытость к обыденной мистике: эти люди жили в тесном — не протолкнуться — окружении мелких домашних духов, лесных бесов и обидчивых божков, загнанных ослепительным светом христианства в полутьму, но чувствовавших себя там превосходно. Это, по сути, было продолжение той же семьи, но располагающееся за роковым пределом: шмыгнувший поперек дороги черный кот нуждался в том, чтобы от него зачурались, переплюнув через левое плечо, не меньше, чем какой-нибудь кривой Калиныч, кум нашего деверя, требовал почтительного разговорца у околицы при случайной встрече, причем заскорузлые пальцы Калиныча непременно должны были побывать в вашем портсигаре. Гнев за небрежение что котом, что Калинычем был не прямо опасен, но за каждым из них угрюмыми шеренгами вставала родня, не прощавшая обиды, — и оскорбить дедушку-лешего было (в конечном итоге) не менее самоубийственным поступком, нежели не приютить дедушку действительного, собирающегося в губернский центр к доктору, чтобы уврачевать разгулявшийся почечуй, не поддавшийся традиционным снадобьям.

Замечательным было и то, что все сложные обстоятельства и таинственные знания давались этим людям от рождения, так что любой профан, пожелавший бы вдруг разобраться в подобных хитросплетениях (не говоря — попробовать инкорпорироваться в эту среду), был бы мгновенно изобличен и разоблачен. Возможно, в компенсацию за тяжелый и однообразный труд они были вознаграждены особым миром и отдельным зрением, способным его проницать, — и охраняли их, не прилагая к тому особенных усилий. Никодим долго не мог найти правильного тона в обращении с народом: пытаясь иногда говорить на их языке (точнее, на том языке, который он сам считал подходящим), он натыкался вскоре на такие насмешливо-презрительные взгляды, что сам себе напоминал кого-то из легендарных философов прошлого века: рассказывали, что тот, желая опроститься, заказал себе у портного особенный русский кафтан — и когда прогуливался в нем по Сенной, то его принимали за персиянина. Поэтому, опробовав разные варианты, он остановился на простой незаискивающей вежливости — и оказалось, что это подходит лучше всего. «Это очень разумно», — сказал он с мягкой улыбкой соседу и слегка наклонил голову. Тот расцвел: «Великого ума была матушка. А ваши родители изволят ли здравствовать?» «Мать, слава Богу, здорова, — отвечал Никодим. — А отец…» От замешательства его спасла француженка, только что многословно прощавшаяся у вагона с высокорослым возлюбленным: держа перед собой шляпную картонку (которой, между прочим, как Никодим готов был поклясться, у нее не было еще пять минут назад), она медленно шла по проходу, выглядывая, вероятно, место поуютнее. «Настасья?» — вопросительно обратился вдруг к ней словоохотливый Прохор. «Ой, дядя Проша», — взвизгнула француженка и бросилась обниматься с ним и его сестрой. Картонка оказалась на сиденье рядом с Никодимом, который чувствовал себя каким-то сиротой без роду без племени. «Похудела-то! А красавица-то! — восклицала сестра. — Да уж мать родная не узнает». Никодиму хотелось достать из баула книжку, но на фоне родственных восторгов жест этот выглядел бы нарочитым, так что он, полуотвернувшись от семейной сцены, стал смотреть в окно, в котором, как по мановению верховного режиссера, пейзаж вдруг содрогнулся, скомкался и медленно повлекся прочь в последних сумерках уходящего дня: два носильщика склонили друг к другу голову, как будто делясь секретами, а на самом деле просто прикуривая от одной спички; жандарм придерживал развевающиеся полы шинели; кто-то, опоздавший или отвергнутый, стоял с пышным букетом наотлет, провожая взглядом набиравший скорость поезд. Вагон дернулся, так что шляпная коробка накренилась на сиденье; Никодим поддержал ее. «Благодарю вас», — церемонно отозвалась бывшая француженка, подхватывая ее. Никодим вновь поклонился. Прасковья тем временем хлопотала, уставляя столик собранной в дорогу закуской: из корзинки появилась россыпь вареных яиц, вареная картошка, чистая тряпица с солью, железная фляжка, краюха хлеба и даже глиняная масленка с кусочком масла; Прохор извлек откуда-то, чуть не из-за голенища, кривой ножик и грубо порубил хлеб. Обменявшись взглядами, предложили и Никодиму; тот, вежливо отказавшись, пробормотал что-то учтивое и, достав из баула книжку, отсел на скамью подальше и погрузился в чтение.

Рассказ назывался «Грифоны охраняют лиру»: в подстрочном примечании объяснялось, что заглавие происходит от рисунка водяного знака на старинной бумаге, послужившей автору для черновика. Он представлял собой диалог двух учителей географии, запертых вдвоем в каком-то замкнутом помещении: иногда оно казалось больничной палатой, иногда тюремной камерой, а порой просто гостиничным номером. По мере этих метаморфоз менялись и визитеры: время от времени в единственной двери открывалось маленькое окошко и через него передавали две миски дымящегося супа, но отчего-то — на изящном подносе, с кружевными салфетками и серебряными ложками. Потом вдруг в дверь без стука заходили несколько суровых парней в форме и устраивали обыск, перетряхивая матрасы и подушки. Потом, постучав, вплывала горничная забрать посуду (оставляя за собой шлейф горьковатых духов, волнующий немолодых постояльцев). Выйдя с подносом, она немедленно возвращалась, уже в униформе медсестры, и делала обоим по уколу, после чего уходила вновь. Все эти приходы и уходы отбивали лишь внешний ритм повествования, как солнце и три луны, сменявшие друг друга за окнами (периодически зарешеченными): главным же был разговор.

Каждый из географов держался своей концепции мироустройства, которой всю жизнь, до выхода на пенсию и удаления под сень этой компактной академии, учил детей. Они не то чтобы были во всем полностью противоположны, но как-то не пересекались, и, в общем, действительно для них обоих одновременно в мире не было места: спорили географы не зря. Первый из них считал (и довольно пылко, в соответствии со своим холерическим темпераментом, отстаивал этот взгляд), что на свете нет никаких стран, кроме единственной России. Все люди (продолжал он), рассказывающие о своих путешествиях, либо делают это по тайному сговору, либо становятся жертвами хорошо сработанной иллюзии. Группа пассажиров садится в самолет, который начинает сотрясаться и выть моторами; в это время в иллюминаторах показывают что-то вроде кино — уходящий вниз аэропорт, клубящиеся облака, квадратики оранжево-зеленых полей. Тем временем тягач, надрывно воющий дизелем и испускающий клубы вонючего дыма, перетаскивает его по подземному туннелю в один из специальных гигантских павильонов, в зависимости от пункта назначения самолета. Один из этих ангаров имитирует Париж, другой — Лондон, третий — Ниццу. В действительности (кроме любезного отечества) существует лишь Болгария, да и та где-то за Уралом и окружена со всех сторон непроницаемой тайгой.

В концепции его оппонента, напротив, мир представлялся огромным местом, почти бескрайним — ибо главным в нем было то, что человек после смерти переселялся в такую его часть, где он гарантированно не мог встретить своих живых знакомых (перешедшие черту, как и он сам, для сохранения тайны были неопасны, так что свидания с ними вполне допускались). Таким образом, миграция post mortem напоминала отчасти карту движений древних цивилизаций, только с обратным знаком: мертвые европейцы селились в основном в Южной Америке и Австралии, так что там образовывались целые диаспоры покойных славян и германцев; напротив, африканцы предпочитали Северную Америку, лишь изредка и неохотно оседая в Европе.

Оба собеседника, для которых очевидна была шаткость их собственных концепций, склонны были обоюдно щадить чувства друг друга, но не в ущерб своей пылкой убежденности, так что спор, хотя и не доходивший до прямых столкновений, делался порой несколько излишне шумным, из-за чего то горничной, то санитарам время от времени приходилось их усмирять. С первоначальных своих ученых позиций они не сходили ни на шаг, ожидая случая проверить их на практике. Впрочем, увеселительная заграничная прогулка им вряд ли грозила, так что оставалось надеяться на естественный ход событий.

Никодим захлопнул книгу и уставился в свое отражение, проявившееся вдруг в стекле: за окном полностью стемнело. Поезд мчался среди какой-то бархатной темноты, редко оживляемой россыпью белых и желтых огоньков. В вагоне установился тот особенный предсонный уют, для полноты которого требуется редкое, в обыденной жизни недоступное сочетание скрупулезно отмеренных компонентов, как в алхимическом рецепте: возьми угля каменного одну часть, пережги его в тигле и вскипяти на нем железистую воду в алюминиевом чайнике. Проводник прошел, звеня первой порцией стаканов в подстаканниках, в дальнюю часть вагона, откуда был слышен негромкий гул голосов невидимых для Никодима пассажиров и поднимались время от времени клубы трубочного дыма. Трое соседей безмолвно заканчивали трапезу, созерцательно уставившись в окно, которое в большей степени отражало их собственные черты, нежели пропускало следы внешнего мира. Возвращаясь к себе, проводник переспросил, все ли будут пить чай, и заодно попытался выяснить у Никодима, говорит ли тот по-немецки. «Увы», — отвечал тот, поскольку действительно знал лишь несколько слов. «Я говорю, — вмешалась Настасья, — а чего надо-то? Колбасник за чай платить не хочет?» Речь ее удивительно грубела прямо на глазах — от французского воркования к первым репликам диалога к односельчанами — и далее по мере беседы с ними. Никодим специально не прислушивался, но не мог не заметить, как в этом разговоре, больше всего похожем на музыкальную разминку, инструментальную прелюдию — перебором родственных сведений и связей, — менялись ее интонации и вокабуляр. Это выглядело не наивной мимикрией хамелеона, а каким-то глубинным врастанием в обстоятельства (и отчасти напомнило Никодиму себя самого). Нежная стройная европеянка, расстававшаяся с возлюбленным на вокзале, за час-полтора превратилась в ухватистую краснощекую крестьянку. Перемены эти запечатлелись прежде всего внешне: она подобрала волосы в бабий пучок, сбросила легкую кружевную мантилью, оставшись в темном закрытом платье, но, кроме того, и поменяла пластику с моторикой: на глазах погрузнела, закряжистела: сидела на скамье крепко, вполоборота к собеседникам; ела манерно, отставив мизинчик; в соответствии с неписаным этикетом отказывалась, когда ее потчевали («Ой, тетя Проша, я и так поправилась»), но после уговоров соглашалась. Никодим машинально подумал, что сходны, должно быть, и деревенские любовные обычаи — согласие после троекратного уклонения, однако вспомнил сразу и взаимно противоречащие рассказы опытных ловеласов, охочих до пасторальных впечатлений. Согласно одним из них, столичная галантность производила на юных скотниц и пастушек впечатление, сходное с тем, что удав производит на кролика, — и весь отложенный пыл цветущей невинности делался мгновенно к их услугам. Другая группа ораторов, напротив, склонна была упрекать деревенских девушек в чрезвычайной косности и нелепом следовании отеческим заветам целомудрия, так что заезжим сластолюбцам надеяться было особенно не на что.

«Ну, у нас там трудности с немцем в соседнем вагоне, — повторил проводник. — Что-то требует, порывается бежать, рисует в блокноте какие-то непонятные штуки и страшно злится, что мы его не понимаем. Не спросите, что ему нужно?» Настасья с полувздохом накинула мантилью и отправилась за проводником; Никодим проводил ее взглядом и, отворачиваясь, встретился глазами с Прохором; оба смутились. «Чайку бы сейчас выпить…» — «Может, все же рюмочку?» — «Да, пожалуй». Прохор протер полой кафтана одну из рюмок, неизвестно откуда-то взявшихся на столе, наполнил ее из фляжки и протянул Никодиму. Тот, уповая на дезинфицирующие свойства напитка, сделал усилие и не поморщился. «Ваше здоровье», — провозгласил Прохор. «Да уж, здоровье главное, его не купишь», — тенденциозно проговорила Прасковья, сама, впрочем, от рюмки отказавшаяся. Эта удивительная склонность русского человека в любой ситуации сыпать трюизмами, а порой еще и грубо зарифмованными, прежде весьма раздражала Никодима, и он даже думал про себя, что возлияние, обычно сопровождавшее такую декламацию грубых истин, играет роль своеобразной анестезии, благодаря которой они не настолько болезненно вворачиваются в мозг. Впрочем, по прошествии некоторого времени он, среди прочего, помягчел и к этой стороне народного быта, воспринимая ее как должное. Может быть, думал он, люди действительно нуждаются в периодическом повторении того, что, когда они едят, они делаются глухи и немы, — не это ли лучший способ подготовиться к той безмолвной черноте, которая нас всех ожидает (и в которой, впрочем, снеди тоже не будет). Да и повторение прописных истин, плосковатых заповедей может же просто служить каким-то бетонным фундаментом зыблемых временем нравственных постулатов, не давать им рассыпаться в прах под напором энтропии: а ну как решишь, что рыбку можно вытащить без труда — и весь веками возводимый остов цивилизации повергнется вслед за крахом этого станового убеждения. Выпили еще по одной, на этот раз без тостов. Да и вообще, думал стремительно умиротворяемый Никодим (пили, судя по вкусу и крепости, самогонку, но переспросить он, по вечной городской деликатности, заробел), — если иностранный язык нуждается в беспрестанном повторении, чтобы не выветриться из головы за ненадобностью, то, может быть, нуждаются в нем и нравственные законы — с той же целью.

Здесь, кстати, на мысли об иностранных языках, вернулась усмехающаяся Настасья в сопровождении восхищенного ее лингвистическими способностями проводника, который поспешил за чаем для всей компании. Посмеиваясь, она стала рассказывать, что немец, не знавший ни слова по-русски, всего-навсего пытался заказать себе ужин, отчего рисовал в блокноте то свинью, то курицу, но выходило у него это настолько не похоже, что тамошний проводник считал его наброски не то серией обидных шаржей, не то просто записками сумасшедшего, так что вынужден был запросить помощи коллеги. Бежать же он порывался в вагон-ресторан, не зная, естественно, что в поездах этого типа он не предусмотрен. Благодаря вмешательству Анастасии договорились, что в Волоколамске проводник слетает в буфет и закажет немцу горячий обед, присовокупив кружку пива как комплимент от Московско-Виндавско-Рыбинской железной дороги. «А знаете, что самое смешное?» — спросила наконец она, глядя прямо в глаза Никодиму. Тот не знал. «Немец — художник». — «А почему ж он свинью не мог нарисовать?» — «Вот именно поэтому. Он из старой школы, из „синих всадников“. Им нельзя рисовать, чтоб было похоже. Свинья у него выходила как звездное небо, по которому летит дирижабль с глазками, а для бедного проводника это слишком». — «Что, дирижабль даже без пятачка?» — «Это бы уже было на грани, за такое могут изгнать из цеха». — «А сколько вы вообще языков знаете?» — «Ну-у-у, — задумалась она. — Французский, немецкий, итальянский — могу читать, не вставая с кровати. Английский, латынь, испанский — могу читать, сидя за столом». — «А в чем разница?» — «В доступности словаря». «Насть, помоги тетке убрать», — вмешался сильно уже захмелевший Прохор, и Никодим с почтительным восхищением наблюдал, как мгновенно она переменилась, впитывая в себя, словно бесцветная губка, манеры, словарь и чуть ли не голос собеседника. «Щас, дядь Прош. Ну что вы, теть Прош, давайте я сама», — и, перехватив у тетки масленку, которую та уже несколько минут вертела перед собой, как бы недоумевая, откуда взялся этот предмет и что с ним надобно делать, стала быстро и споро собирать остатки трапезы. Прасковья, утратив масленку, продолжала смотреть перед собой осоловелыми глазами, посасывая большой палец правой руки и напоминая чрезвычайно отъевшегося и отчасти уже дряхлеющего младенца, ради смеха наряженного в дешевое женское платье.

Никодим вызвался помогать с уборкой, но, только принявшись за нее, понял, как коварен был прохоровский самогон: предметы норовили, как живые, выбраться из его пальцев и скрыться: рюмки, будто миноги, скользили в руках, ломти хлеба уворачивались, шустро ползая по столу, проводник, время от времени появлявшийся в проходе с каким-то поощрительным подмигиванием, норовил раздвоиться, тогда как сам вагон качало, словно корабль в центре Атлантики, когда свободная от вахты часть команды молится в кубрике, капитана тошнит прямо на мостике и только старый боцман, покусывая кончики усов, качает головой и вспоминает стремительное бегство из публичного дома на Филиппинах в 1926 году. Дальнейшее представлялось потом Никодиму какими-то урывками: то видел он себя прикуривающим папиросу на открытой площадке вагона, причем спички гасли из-за ветра и дождя одна за другой, пока он, разъярившись, не поджег весь коробок — и, в клубах серного дыма, что твой Вельзевул, торжествующе наконец закурил. То смутно ему вспоминалось, как он обнимает Настасью, пытаясь пересказать ей на ухо «Незадачливого почтаря», а она, смеясь и сопротивляясь, что-то быстро говорит ему на неизвестном языке. То виделся ему Прохор, заснувший тревожным пьяным сном, причем на двух лавках одновременно, да так, что голова и плечи покоились на одной, а ноги на другой — вся центральная же часть, вопреки законам физики и физиологии, висела между сиденьями («Спит, как йог», — уважительно кивнул пробегавший мимо проводник). Потом опять представлялась ему Настасья, откинувшая голову и закрывшая глаза в полуулыбке. Затем, без перерыва — зарезанный Заяц с растекающейся из-под него лужей крови. Никодим застонал и открыл глаза.

Он лежал полностью одетый на своем диване, головой к окну, за которым в рассветном сумраке проносились какие-то блеклые тени. На противоположном сиденье не было никого — ни Прохора, ни Прасковьи, ни юной их односельчанки, ни их вещей. Цепляясь за стол, Никодим сел и убедился, что не осталось даже крошек, которые внутренний Мальчик-с-пальчик бессознательно вчера разбрасывал, чтобы маркировать реальность: чистая полосатая ткань дивана, полированное дерево столика, палевый ворс ковровой дорожки — и никаких следов вчерашних попутчиков. Как зверь, вспугнутый охотниками, Никодим огляделся: вагон оставался полупустым, но не безлюдным: в частности, в том углу, откуда вчера слышались жаркие споры и поднимался трубочный дым, виднелась какая-то окладистая борода, мерно шевелящаяся на груди спящего исполина духовного звания, утомленного, видимо, вчерашним диспутом. Отчего-то это обстоятельство слегка успокоило Никодима: казалось, что если бы он обнаружил себя единственным пассажиром, то впал бы в панику. На месте был и его собственный баул, с вечера задвинутый под сиденье, да там и забытый. Дойдя на ватных ногах до купе проводника (тот глянул исподлобья, но промолчал) и стребовав чаю, Никодим вернулся к себе и уставился в окно.

Пейзаж, проступив с рассветом — сперва мягкими контурами, акварельными полутонами, а затем уже и тонкой штриховкой (рассвет, экономный художник, работал размеренно и не спеша), с тех пор не менялся: лишь чередовались темноватые перелески с мрачным частоколом сизых елей, подступавших прямо к путям и едва не задевавших лапами окна поезда; и светло-зеленые болотины с редко торчащими остовами мертвых деревьев. Единожды вид был оживлен аккуратным вкраплением человеческих следов: сбив черед, вслед за рощей показалась небольшая деревушка из шести, кажется, изб: одна явно разрушающаяся, с победительным орешником, процветающим на руинах; остальные вроде бы живые — над двумя курились дымки, уходящие почти вертикально к светлеющему небу, причем над одной трубой дым вился темно-серый, с искрами, а над другою — белый, как будто один из заседавших в них конклавов определился уже с кандидатом, а другой все колебался, спорил, склонялся то к одному, то к другому, а пока утолял нетерпение зрителей демонстрацией символа свой нерешительности.

Ритм, отбиваемый колесами, вдруг сбился: поезд шел мимо автомобильного переезда, ожидаемо пустого; вдаль уходила грунтовка с пробитыми колеями такой глубины, что в ней, кажется, застрял бы танк (особенно вражеский), но, с другой стороны, машинально думал Никодим, чего бы танку делать в этой нелепой глуши, куда, во-первых, нужно так долго и утомительно добираться, а, во-вторых, даже добравшись, вряд ли произведешь на кого-нибудь должное (да и хоть какое-нибудь) впечатление — всякий же, предназначенный для устрашения предмет требует прежде всего готовности зрителя к встречной реакции: тот должен быть открыт испугу, крепость его души обязана решиться на капитуляцию и, приготовив белый флаг, медленно опускать подъемный мост перед гарнизонами — иначе условный танк обратится лишь в глупую железку, вяло барахтающуюся в луже перед железнодорожным переездом (проводник принес чай и, опасливо ступая, удалился).

Древний театральный механик, мастер поворотного круга, придя на работу за пять минут до начала спектакля и с привычным вздохом взявшись за рычаг, начисто переменил декорации: «лесная глушь», «дальний хутор» и «привал на болоте» ушли в неаппетитный испод занавеса, а на передний план подали «предместья». Поезд шел мимо долгого бетонного забора, где неумолимое время (возможно, в сотрудничестве с поселянами) понаделало дырок, обилие которых, впрочем, компенсировалось устрашающими кольцами колючей проволоки, тщательно укрепленными поверх — как будто предполагаемый тать никак не мог пробраться сквозь любое из множества отверстий, а непременно по условиям игры обязан был перемахнуть поверх. Так (говорят) таежную избушку непременно строят с дверью, открывающейся вовнутрь, ибо медведь, повинуясь инстинкту, способен лишь тянуть дверь на себя, отрывая в итоге ручку и ревя в бессильной ярости на свою наследственную косность под тонкое хихиканье сидящего внутри и ни Бога, ни черта не страшащегося охотника. Сквозь щели и проемы легко было разглядеть, что находилось за забором, но в цельную картину это никак не складывалось — то виднелись груды шпал, то внушительные пирамиды щебня, но вдруг показывалась площадка новехоньких механизмов сельскохозяйственного вида, которые потом сменялись копнами сена, стоящими на черной от угольной крошки полянке, — и на одном из стогов явно позировал подбочась мужик с вилами.

Забор кончился; из-за него вытекла и стала виться вдоль путей узкая дорожка, почти тропинка, по которой в сторону города шло непрестанное, хотя и немноголюдное движение: ехал гражданин на велосипеде с прицепом, переделанным из детской коляски (не сам ли он некогда был ее пассажиром? это придало бы его биографии приятную плавность); бежала рыжая коротколапая собачонка, шла оживленно беседующая компания с рюкзаками; следом на ослике тащился явный проповедник; дама вела тяжело груженный велосипед в поводу, — все это пассажир поезда видел в обратной перспективе, начиная с тех, кто войдет в город последним. Показались дома: сперва продолговатые трехэтажные, с неравномерно осыпавшейся кафельной плиткой, стоящие среди давно переросших их деревьев; затем несколько нелепо воткнутых в пейзаж многоэтажек, каких-то неуловимо закопченных без всякого пожара; следом начались кварталы почти одинаковых изб с небольшими палисадничками впереди и садиками с тылу; красили их здесь в зеленые и коричневые тона, придавая слегка камуфляжную расцветку всему городу в целом. Протащился жизнерадостный на вид, но одышливо вздыхающий (стоны и сетования его были слышны даже сквозь двойные стекла) автобус, возивший в позапрошлой жизни школьников где-то в процветающих землях гипербореи; позже сбившийся с пути, одряхлевший и отправленный на дожитие в эти неприветливые места.

Дороги сделались асфальтированными, но как-то сразу в плюсквамперфекте — как будто много лет назад, в эпоху процветания, были они гладкими и ровными, но потом вдруг из-под земли полезли гигантские кроты-людоеды, которых прилетела бомбить наша авиация, — и вот, когда дым сражения рассеялся, побежденные уползли строить зловещие планы к ядру земли, а победители торжествующе улетели прочь, местные жители вылезли из бомбоубежищ и обнаружили такую вот картину: воронки (с кружащимися над ними воронами и пасущимися кругом коровками в коронках), ямы, выбоины и слабый кисловатый аромат порохового дыма. Поезд замедлил ход; «Платформа справа», — процедил проводник; проплыло и встало намертво выкрашенное суриком здание вокзала, шедевр местного конструктивизма: плечистое, всё в каких-то иронических зачаточных колоннах, не достающих до земли, с тройным комплектом ребер и остробокой асимметричной башенкой; пятибуквенное название станции было выделено лиловым в рамках здешних понятий о красоте. Поезд зашипел, дверь отворилась, Никодим подхватил баул, вышел в тамбур, спустился вниз по решетчатым, неожиданно ажурным ступенькам и зашагал по платформе.

7

Подземных и иных переходов здесь не было: поперек рельсов были проложены деревянные, ладно сбитые мостки — рукотворная тропа через море щебня; виделось в этом что-то, напоминающее о японских садах камней. Никодим преодолел одну платформу, вторую (слева, в тупике, в густой высокой траве стал виден ржавый остов доисторического железнодорожного чудовища), вскарабкался на последнюю, венчаемую зданием станции. В репродукторе, который обнаружился прямо над головой, вдруг зашипело, и бодрый женский голос отчетливо произнес, делая торжественные паузы: «на первый главный… с энска… прибывает… дрезина!» — и точно, издалека донесся нарастающий дизельный гул и мимо станции стремительно пронеслось сооружение, которое, будь оно автомобилем, именовалось бы кабриолетом — и провело бы (добавим в скобках) всю свою жизнь в местах, весьма отсюда далеких.

Вновь наступила тишина. Никодим вошел под прохладные своды станции: полы крупного кафеля, закрытое и на всякий случай зарешеченное окошко кассы, скамьи из причудливо гнутой фанеры, сделанные с бескорыстным мучительством: каждое сиденье было отделено от другого лицемерным подлокотником как бы для того, чтобы обеспечить легкую тень приватности сидящему, намекнув таким образом на личное пространство, индивидуальную свободу и прочие недорогие интеллектуальные разносолы, а в действительности — чтоб больно вдавиться под ребро тому путнику, который захотел бы на эту скамью прилечь, сделав тем самым невозможным его и без того встревоженный отдых. Впрочем, не смущаясь этим обстоятельством, на одной из дальних скамей спал невозмутимый странник; Никодим на всякий случай вгляделся в его слегка восточное лицо, но с облегчением убедился в полном незнакомстве черт.

Он огляделся. На стенах висели: расписание входящих и исходящих поездов (полтора десятка строк) и два больших, почти эпичных полотна, очевидно сработанных неведомым самородком: на них весьма натуралистично показывались чередою сцен два варианта развития одного сюжета. Оба они начинались одинаково: мужественного вида господин ехал на велосипеде, приближаясь к железнодорожному переезду, по которому с другой стороны поспешал на невольное рандеву зелененький поезд. Дальше сюжет делался похожим на повествование о двух близнецах: один (Прыткий) пытался перед поездом проскочить; другой (Опасливый) его пережидал. Весьма натуралистично была показана кульминация Прыткого: искривленные благородные черты машиниста, смятая рама, медленно в лучах солнца опускающееся сплюснутое колесо с бликами на спицах. Опасливый все это время задумчиво покусывал травинку, ведя неторопливую беседу с рыхлой стрелочницей, прописанной, как второстепенный персонаж, весьма небрежно. Далее пути близнецов (которые, собственно, были инвариантами одной судьбы) радикально расходились: душа Прыткого проходила через серию сорокадневных мытарств, пока Опасливый катил себе домой на своем двухколесном; но в конце повествование вдруг снова делалось параллельным, обнаруживая, возможно невольно, подспудный фатализм художника или заказчика: Прыткий принимал в раю чашу амброзии из рук ангела; Опасливого потчевала чем-то диетическим ангелоподобная темноволосая жена.

В дальнем конце станции (мрачные ее своды поневоле наводили на клерикальные ассоциации: так вот — на месте алтаря) виднелась распахнутая дверь, из которой падали на темный пол косые лучи света, — и за ней открывался вид на привокзальную площадь. Никодим вышел и спустился на семь ступенек вниз — никто не обратил на него ни малейшего внимания. Площадь была обширной, ровной круглой формы; ее окружали невысокие холмы, так что она оказывалась как бы дном долины; отчасти казалось, что находящийся в ее нижней точке (как Никодим сейчас) — актер на сцене античного театра: все взгляды устремлены на него и каждое слово его монолога, благодаря изысканной акустике — секрет, промотанный потомками, — беспрепятственно доходит до самых дальних рядов с билетами в две лепты. Вот стоит он в горделивой позе в ниспадающей тоге (пошитой — ибо все равно пропадать — из старого платья старухи-приживалки) и произносит нечто округло-насмешливое, но с оттенком высшего величия — и тут из-за кулис появляется лев. Впрочем, ничего подобного: справа поодаль стояло несколько сине-ржавых прилавков с небогатыми дарами местных огородов; слева было что-то вроде древней автостанции. Рядом с ее полуразваленным скелетом торчала лавка, возможно некогда покинувшая железнодорожную станцию (ибо состояла с тамошними в очевидном родстве), — Никодим представил, как однажды ночью она потихоньку поскребла лапой в дверь, отворив ее, и медленно, с трудом переваливаясь, поджимая отвисшее свое фанерное брюхо, выползла на площадь и там изнемогла — или была застигнута петушьим криком. Сейчас на ней сидели три хрестоматийные старухи, чуть не с вязаньем. На деликатные расспросы Никодима они отвечали, что поезд в Могили уже три года как не ходит, но ходит автолавка, которая, не гнушаясь малым заработком, берет и пассажиров, но бывает она лишь по средам и субботам (в рыбные дни, уточнила одна из старух), а сегодня, добавили они бесспорное, — понедельник, так что лавка ездила позавчера и поедет послезавтра, — и долго еще продолжалась бы эта речь воплощенной очевидности, если бы Никодим не прервал ее (вновь со всей учтивостью) вопросом о возможности ангажировать автомобиль. Это пустило речи его собеседниц по новому, столь же извилистому руслу; в повествование добавлялись новые герои, которые, на правах полноценных репатриантов, являлись со своими чадами и имуществом (подробно описываемым); говорилось о сравнительных шоферских качествах абитуриентов и ездовых возможностях их экипажей; после выяснялось, что автомедоны давно мертвы, а машины их истлели (причем вторые в этих краях явственно переживали первых), — и долго бы двигалась еще эта неторопливая летопись деревенского автомобилизма, если бы не прозвучало имя: Савватий! — и, как в хорошей пьесе, на сцену не выехал бы и сам Савватий на своем потрепанном, но бодром вездеходном автомобиле. Поднимая аккуратные клубы пыли, он подъехал к лавке и высунулся в окно поприветствовать старух, которые наперебой доказывали ему своевременность появления, видя в этом неравнодушие судеб; Никодим же, явив вдруг неожиданную (и даже немного обидную) безучастность, смотрел не отрываясь на руку его, небрежно лежащую на руле. Савватий был шестипалым.

Это обстоятельство очевидным образом делало невозможным вопросы о конечном пункте путешествия, то есть Шестопалихе (он обязан был обидеться или насторожиться, а скорее и то и другое сразу), но, с другой стороны, парадоксально намекало на то, что Никодим находится на нужном пути. Собственно, вариантов было два — можно было отыскать местную гостиницу и провести пару дней в ожидании рейса автолавки, заодно расспрашивая аборигенов о предстоящей дороге, а то и завернуть в библиотеку полистать подшивку местной газеты, неиссякаемый кладезь локальных известий, либо можно было доехать до деревни Могили (до Могилей?) и оттуда уже искать путь к Шестопалихе. Еще раз оглядев местный пейзаж, внушающий скорее уныние, нежели элегическую тоску, Никодим решил двигаться дальше, уповая на то, что какой-нибудь ночлег отыщется и в Могилях. Савватий запросил за дорогу червонец, пообещав, что часов за пять должны добраться, если мост через речку Иссу, который уже давно внушал ему определенные опасения, не сделался непроезжим. «А что тогда?» — поинтересовался Никодим. «Тогда вброд», — сурово отвечал Савватий и подвигал нижней челюстью, очевидно, чтобы добавить себе внешней решительности. Никодим пристроил баул на заднем сиденье и сел рядом с водителем.

С первых километров выяснилось, что управление этим автомобилем требует, как в реактивном самолете, объединенных усилий пилота и штурмана, так что непонятно даже, как раньше шофер обходился без седока: рычаг переключения передач норовил на ходу выскочить из своего гнезда и затрепетать в нейтральной позиции, отчего обрадованный двигатель, лишившийся нагрузки, испускал торжествующий вой, а машина, слегка прокатившись по инерции, останавливалась. После очередного повторения Савватий наказал Никодиму придерживать рычаг в нужном положении, Никодим исполнял поручение, хотя тот, как живая, но закостеневшая змея, норовил, улучив минуту, из его руки вырваться. Рычаг, который Никодим поневоле рассмотрел в подробностях, был увенчан декоративным шариком — миром, запеченным в плексигласе: в какой-то жидкости, по виду маслянистой, был укреплен тонко сработанный домик в окружении зимнего пейзажа и при каждом сотрясении автомобиля вокруг него вздымалась как бы снежная пыль. Да и весь интерьер автомобиля являл собой эклектичную смесь нарочитой брутальности (предусмотренной, очевидно, заводом-изготовителем) с дуновением сентиментализма, до которого, похоже, был охоч его водитель: пол был прикрыт истертыми, но несомненно восточными (быть может, в прошлой жизни) ковриками; под зеркалом заднего вида болтались католические четки рядом с оберегом в виде заячьей лапки; на приборной панели прикреплена была собачка, укоризненно качавшая головой и как бы приговаривавшая: «Ну ты и заехал, брат. А зачем тебя сюда понесло? Я ж тебе говорила». Впрочем, если она действительно что-то до этого и говорила, то слова ее вполне могли остаться незамеченными, поскольку шум в автомобиле стоял невероятный: гулко выл мотор, постанывала коробка передач, стучало что-то изнутри, как пассажир, не успевший выйти на своей остановке и теперь колотившийся в дверь, — и венчалось все это завыванием ветра, начинавшимся, когда машина достигала значительных (по своим, естественно, меркам) скоростей. Все это, к удовольствию Никодима, затрудняло легкую беседу, но почти не смущало шофера, который, едва седок освоился со своими обязанностями, счел нелишним развлечь его.

— А вы тоже из французов будете? — спрашивал Савватий, поставив одной фразой Никодима в двойной логический тупик: непонятно было, к какой общности тот мимоходом причислил своего пассажира и что заставило заподозрить его в принадлежности к галльскому племени. «Нет, я русский», — отвечал Никодим, впрочем задумываясь: кажется, первый раз ему пришлось отвечать на вопрос о собственной идентичности, и если по поводу матери он, вероятно, был уверен, то причудливые особенности личности Шарумкина так бросались в глаза сами по себе, что запросто оставляли место для любой национальности, хоть ассирийца, нисколько не отражаясь даже в самом экзотическом случае на общем впечатлении. «А почему тоже?» — поинтересовался он в свою очередь у шофера. «Да есть тут у нас один такой», — загадочно отвечал тот и вновь замолчал. «В принципе, может быть, и француз, — продолжали мысли Никодима катиться, как мелкие камушки по горной стене, осыпающиеся от шагов идущего по гребню человека. — Есть же во Франции город Шарру где-то рядом с Виши. Может быть, он оттуда?» Ему вдруг захотелось поехать туда и взглянуть на город в надежде (никогда не сбывающейся) на какой-то особенный резонанс, который, может быть, удастся почувствовать рядом с обиталищем предков. Из задумчивости его вывел новый, особенный звук, который издала машина — вероятно, будь она лошадью, на этом месте она должна была взвыть или закричать человеческим голосом, но звук был механический, хотя и тревожный. Савватий вновь задвигал челюстью, но ничего не сказал.

Город давно кончился, и вместе с тем парадоксальным образом улучшилась дорога: асфальт представлял собой не череду ям и рытвин, как в самом Себеже, а почти ровную узкую полосу, с двух сторон подгрызаемую неумолимой природой, как бы репетирующей будущее стремительное наступление на человеческие следы: сначала вода подмывала в разлив край дороги, отчего он обваливался полукругом; в освободившейся щели быстро разрасталась трава, задерживая опад и удобряя собою почву, после чего уже, раздвинув зеленые стебли, поднатужась, лезло из земли деревце, витальной силой своей дробя асфальтовые обломки и победительно простираясь над разрушаемой дорогой. Вероятно, при должном запустении через несколько десятков лет здесь все могло бы зарасти травой, так что лес, насильственно разделенный дорогой на две части, уврачевал бы наконец эту рану и затянул бы шрам своим зеленым живым мясом.

Пейзаж тут неуловимо отличался от среднерусского: лес был старый, темный, с обилием дубов, изредка перемежающихся веселыми березовыми рощами: отчего-то березы меньше прочих готовы были смешаться с другими деревьями, держась особняком, как старшеклассницы перед началом гимназического праздника. Время от времени лес по каким-то таинственным причинам вдруг прекращался, так что в обе стороны открывался простор: луга, нетронутые плугом или косой, извивающаяся речка, поросшая невысокими кустами с плавным абрисом, редкие купы деревьев, опасливо выбравшихся из-под лесного крова и не знающих, как вернуться назад.

Холмы, которые Никодим заметил еще с привокзальной площади, со временем разгладились, хотя до сих пор кое-где глаз выхватывал вдруг нечто вроде насыпей или курганов, расставленных в таком подобии порядка, что поневоле приходилось задумываться об их рукотворности. Удивительно было полное отсутствие жилья или каких-нибудь вообще следов жизнедеятельности: взгляд поневоле искал пасущиеся тучные стада или теснящиеся избы — и не находил ничего.

«Сейчас будем поворачивать», — проговорил вдруг Савватий — и Никодим не успел подивиться такой предупредительности, как машина вдруг соскочила с дороги и въехала в самую гущу кустов, так что ветки их протестующе заколотили по стеклу и кузову, как демонстранты по лимузину, на котором тщетно пытается скрыться диктатор, зря переодетый в женское платье. За кустами обнаружилась узкая, полузаросшая грунтовая дорога; орешник с двух сторон сомкнул над ней свои ветви так, что пришлось включить фары, иначе в полутьме невозможно было ничего разглядеть. Подвывая мотором, переваливаясь с боку на бок, машина медленно ехала в зеленоватой тьме, попеременно погружаясь колесами в лужи, как будто наполненные кофе с молоком: увидев этот нежный цвет, получившийся из-за особенностей суглинка, Никодим вспомнил, что не успел позавтракать — впрочем, может быть, это было и к лучшему: качало и трясло немилосердно. Вероятно, когда-то очень давно по этой дороге ездили лесовозы или трактора, разбив ее до последней степени: по сути, она состояла из двух траншей, прорытых какими-то исполинскими гусеницами (возможно, в обоих смыслах), так что Савватию приходилось балансировать левым колесом на возвышающемся между ними гребне, а правым на обочине, но время от времени он поневоле соскальзывал в колею, сдержанно бранился сквозь зубы и, свирепо клацая скоростями (рычаг был уже давно у Никодима отобран), взбирался обратно. Иногда по каким-то таинственным причинам колеи вдруг выполаживались и дорога делалась почти нормальной: тогда Савватий принимался с облегчением насвистывать, прибавляя скорость. В один из таких моментов он вдруг резко затормозил, заглушил мотор, выскочил из машины и, подбежав к чему-то, лежащему на дороге, жестом позвал Никодима. Тот выбрался, с удовольствием распрямляя затекшие ноги, и подошел к нему: на дороге лежал и шевелился крупный уж с желтыми пятнышками на голове. «Задавили злодеи ужика», — плачущим голосом проговорил Савватий. Похоже, действительно по рептилии проехало колесо предыдущей машины, причинив ей тяжелое увечье: ползти она не могла или почти не могла, хотя оставалась вполне живой и даже сохраняла остатки подвижности, но при этом была в самом свирепом настроении, шипя и злобно раскрывая пасть. Савватий склонился к ней с таким пылом сострадания, как будто он был индейцем, а змея состояла тотемным животным его племени: отрывисто сокрушаясь из-за невнимательности коллеги, он потянулся к несчастному существу, чтобы убрать его с дороги, но, не рассчитав, провел рукой слишком близко от ощеренной треугольной морды, так что уж чуть ли не со вздохом облегчения вцепился ему в палец. Савватий, как будто ожидавший этого момента, затряс рукой, на которой уж болтался как сложное чешуйчатое украшение: было похоже, как будто толстая немолодая и неуклюжая гимнастка репетирует номер с лентой, только лента еще и дополнительно шипела сквозь зубы. Наконец при очередном рывке пресмыкающееся, не удержавшись, оторвалось и улетело куда-то в кусты. Савватий, справившись со своим сочувственным порывом, разглядывал прокушенный палец и две проступившие на нем бисеринки крови как редкий экспонат. Никодим поискал взглядом сошедшего со сцены ужа, но не нашел; впрочем, спутник его, как ни в чем не бывало, не вспоминая уже, кажется, о происшествии, засеменил обратно к машине, погрузившись в свои мысли; Никодиму показалось, что если бы он не поспешил вслед, то тот мог бы уехать, про него запамятовав.

Спустя еще час или два (Никодим забыл с утра завести часы, так что счет времени был потерян еще на вокзале в Себеже) стало казаться, что после поворота на лесную дорогу они продолжают ехать по какому-то необыкновенно большому кругу: настолько приметы пейзажа казались подчиняющимися единому ритму. Говорят, что человек лучше всего запоминает мелкие детали интерьера комнаты, в которой жил ребенком: свежая, азартная до заполнения память лучше всего захватывает и сохраняет всякие мелочи, скопидомски пакуя их с неизвестной целью на всю жизнь. Комната Никодима была в детстве оклеена желто-пестрыми обоями с мелким рисунком: подряд шли довольно грубо стилизованные игрушки — тедди-беры, клоуны, заводные птички, глупомордые ослики, пирамидки — всего около двадцати предметов. Маясь детской бессонницей, Никодим часами разглядывал узор этих обоев в надежде обнаружить последовательность, в которой бы рисунки повторялись: едва ему казалось, что последовательность эта (медведь-осел-медведь-пирамидка-зонтик-кукла-медведь) нащупана, как выяснялось, что в следующей итерации в этот набор вторгается какая-нибудь пришлая дрянь, вроде теннисной ракетки, так что весь расчет надо было начинать заново. Он исходил из того, что обои должны печататься особенными круглыми валами, на манер мельничных жерновов, так что рисунки поневоле обязаны повториться, — но то ли окружность этих валов была больше, чем высота потолка его комнаты, так что полотнище, потребное для нее, не успевало дважды обернуться на заводе, то ли вмешивалась еще какая-то дополнительная сила, каприз оставшейся за кадром обойщицы (некогда — и не подозревая, конечно, про умственные спазмы будущего насельника квартиры, — оклеивавшей его обитель). Между прочим, в гимназическом уже возрасте, каждый раз слыша пословицу про медленно мелющие Божьи мельницы (которой часто уснащал свою речь мизогинический Жан Карлович), он представлял себе не истинные жернова, а эти дьявольских габаритов валы на воображаемой фабрике.

Похожее чувство ощутил он и сейчас, пытаясь выцепить в заоконном пейзаже повторяющиеся детали, чтобы убедиться в крепнущем подозрении, что Савватий просто возит его кругами, причем с неясной целью — не оправдаться же за давно сговоренный гонорар. Он запоминал прогалину в орешнике, поваленное дерево, оттащенное неизвестным доброхотом с дороги, громадный конусообразный муравейник, похожий на шляпу, оброненную волшебным исполином, хилый ручеек, небрежно пересеченный бревенчатым мостиком, заросли папоротника, подступившие вдруг к самой дороге, промоину, в которой виднелось что-то красноватое, непонятное, — и только ему вдруг начинало казаться, что он уловил этот ритм, как в него влезало новое: например, огромная, стоящая у дороги сосна с полностью ободранной на нижних двух метрах корой. Никодим близок был к тому, чтобы, прервав молчание, спросить наконец, долго ли еще осталось, как вдруг машину пару раз ощутимо тряхнуло, и они вырвались из-под орехового полога на берег быстрой лесной реки.

Это, очевидно, и была та самая, обещанная заранее Исса, но не хотелось даже спрашивать — таким облегчением повеяло вдруг на него от ее скромных, быстро текущих вод. В этом, похоже, тоже было что-то архаическое: так дальний наш предок выбирался с облегчением из-под полога густых джунглей, где на каждом шагу, шипя или рыча, подстерегала его опасность, на далекое приволье, по которому враг не мог подобраться близко и оттого пасовал перед слишком трудоемкой добычей. Река вся была как в сказке или фильме: неширокая, полноводная, извилистая, уходящая вправо и влево, куда хватало глаз, плавными очертаниями берегов. Кое-где виднелись над ней купы каких-то мелколиственных кустов; поблизости крупная ива, уцепившаяся за самый берег, да так, что часть корней болталась уже в воздухе, склоняла к серебряным ее водам свои плакучие ветви; под ними вода как будто кипела и жила — здесь собралась стайка рыб, не без основания ожидающих, что манна небесная ссыплется им с ивовых ветвей прямо в подставленные игрушечные пасти. Неспокойная вода, вся в бурунах и маленьких водоворотах, приводила в мягкое движение плети каких-то водяных растений, заставляя их мягко колебаться, как развевающиеся волосы боттичеллиевских ясноглазых красавиц (при условии, что он писал бы их зеленокудрыми). Крутоватые берега, на которых среди изумрудной травы виднелись выходы желтого суглинка, были испещрены чьими-то норами: тут тоже, очевидно, жил кто-то, питающийся от речных щедрот, но отсутствовавший ныне из-за дневного времени. Прохлада, особенный речной аромат, чуть слышные журчание и плеск, перебиваемые жужжанием неопасных насекомых и попискиванием птиц, в изобилии круживших над самой водой, делали реку какой-то внятной границей между двумя мирами — хотя лес на той стороне, насколько можно было судить, ничем не отличался от здешнего: та же колея, вползавшая под широколиственный покров.

Берега были соединены бревенчатым мостом, первый же взгляд на который подтверждал небезосновательность опасений Савватия. Вероятно, он был построен еще в незапамятные времена и рассчитан исключительно на гужевой транспорт: тяжелые возы, запряженные плечистыми густогривыми битюгами, должны были медленно следовать по нему из глубин леса в сторону уездного города, к тамошним покупщикам, либо на губернскую ярмарку — и возвращаться налегке с довольным, чуть припахивающим водкой седоком купеческого звания, с туго побрякивающей мошной, спрятанной за пазухой. Вероятно, первое прикосновение каучуковых шин он еще мог брезгливо снести, но когда привычный мелодический перезвон колокольчиков навсегда был заменен скверным бензиновым бурчанием и тарахтением, мост стал постепенно разваливаться. Крупные, составлявшие его бревна были еще живы и целы, но между прогонами и опорами видны были уже значительные щели, а сами опоры покосились и подгнили снизу.

Заглушив мотор и выйдя из машины, Савватий несколько раз прошелся по мосту взад и вперед, при каждом развороте заглядывая под него, как будто ожидая, что там сидит, скорчившись, тролль, подстерегающий момент, чтобы выскочить. Потом попинал ногой какую-то торчащую вертикально деревяшку, игравшую, очевидно, ключевую роль в конструкции, поскольку весь мост протестующе заскрипел и затрясся («Нагель запрел», — пояснил он сквозь зубы). Ехать ему явно не хотелось, но деваться, кажется, было уже некуда: Никодим же, приметив его колебания, испытал вдруг к нему волну теплого сочувствия — сам вечно неуверенный, постоянно сомневающийся, он подсознательно считал, что окружен убежденными, решительными мужчинами, на фоне которых казался себе совершенным рохлей, так что любые признаки чужих колебаний и стороннего безволия были для него утешительны. Наконец, как-то особенно горько вздохнув, Савватий направился к машине, жестом пригласив Никодима занять пассажирское место. Перекрестившись (между прочим — двумя перстами), он завел мотор, отъехал немного назад и скрючился над рулем, сделавшись похожим на старую мудрую панду. Чуть наклонив голову, он смотрел перед собой на мост, как будто что-то высчитывая или читая про себя молитву; затем еще подсобрался, бросил быстрый колючий взгляд на Никодима и резко нажал на газ. Машина подпрыгнула и бросилась вперед. Перескочив первое зияние там, где бревна отошли от края прибрежного настила, и выкатившись всеми колесами на мост, он притормозил и стал плавно двигаться к противоположной стороне. Машина, ровно гудя мотором, переваливалась на стыках бревен, как кораблик на волнах, так что Никодиму пришлось ухватиться за ручку над дверью. Приготовившись уже отклониться обратно после очередного гребня, он почувствовал вдруг, что спуск затянулся, а машина мягко заваливается вправо. Савватий выругался сквозь зубы. С каким-то полухрустом-полустоном бревна разошлись, и бедный автомобиль, сильно покосившись на правый борт, замер над пропастью.

Савватий выскочил из машины с такой скоростью, что Никодим перепугался — не кажется ли ему, что машина сейчас упадет в реку: впрочем, когда он попытался открыть свою дверь, выяснилось, что ее заклинило. Савватий, обежавший машину и замерший в фаталистическом пароксизме, заметил его усилия и помог выбраться. Зрелище действительно было скверное: очевидно, скреплявшие бревна части настила разрушились, так что колесо, попавшее между бревнами, выворотило одно из них и накрепко засело в образовавшейся яме. «Сейчас поддомкратить попробуем, — проговорил Савватий, чья печаль оказалась вполне деятельной. — Ты за хлыстом сходи, а я расставлюсь». Сообразив, что речь идет о тонком длинном дереве (и мысленно похвалив себя за понятливость), Никодим, аккуратно ступая, сошел с моста и пошел назад по дороге, по которой они приехали. Нужное деревце, заранее спиленное безвестным бутафором, нашлось почти сразу. Ухватив за комель, Никодим потащил его к мосту, против воли обратив внимание, что волочащаяся по земле желтоватая крона затирает их следы, усложняя возможную спасательную экспедицию. Впрочем, думал он далее, маловероятно, чтобы такая экспедиция была отправлена — скорее кто-то поедет в Могили или обратно по собственным делам и никак их не минует; даже неглупо, что они перегородили своим автомобилем мост настолько, что не обязаны взывать к самаритянству — собственно, у потенциальных спасателей не остается выхода: или они высвобождают машину, или оставляют свою рядом и идут пешком. Савватий уже колдовал рядом с попавшим в западню колесом, прилаживая две дощечки (на вид весьма хрупкие) по обе стороны приземистого домкрата, больше всего похожего на иссиня-черный и явно несъедобный гриб.

«Принес? Молодец, — полуобернулся он к Никодиму. — Давай сюда. Как подыму — подпихивай».

Савватий, мигом совладав с деревцем, подвел комель под раму и по-архимедовски нажал на ствол. Автомобиль дрогнул. «Давай, давай», — прошипел он Никодиму, наваливаясь на рычаг. На лбу у него вспухла и запульсировала синеватая вена, как будто кто-то из внутренних его постояльцев подобрался к поверхности посмотреть, чем это занимается хозяин. Никодим, присев на корточки, постарался уместить домкрат в образовавшуюся щель, но нескольких сантиметров ему не хватало. «Не влезает». — «Ладно». С выдохом облегчения он отпустил бревно, и колесо вновь вернулось в западню. «Подтесать надо. Сможешь?» Из багажника, который тоже сперва не хотел открываться, но уступил, был извлечен угрожающего вида топор на длинной изогнутой рукоятке: с подобным (если не с этим же самым) оружием какой-нибудь дюжий рыжеволосый Олаф Свинозубый мог завоевывать эту землю тысячу лет назад. Никодим задумался: магия переправы (отсыревший заряд которой и заставил их попасться в ловушку) могла родиться лишь у сугубо сухопутного народа. Греки, несколько дней преследуемые врагами, кричали «Таласса!», увидев море: это означало, что они спасены. Напротив, для славян (к которым Никодим себя самонадеянно причислял) это значило бы западню. Мифологический экскурс был прерван Савватием, который, споро обрубив ветви принесенного Никодимом деревца, вручил его Никодиму с назиданием налечь изо всех сил. Никодим покорно налег. Савватий встал на колени и со звериной сноровкой несколькими ударами своей могучей франциски вырубил в бревне паз достаточных, а то и избыточных габаритов. Кряхтя, он потянулся за домкратом, медвежьим каким-то движением подгреб его к себе и мгновенно приладил: доску снизу, под основание, и доску сверху, между пяткой поршня и рамой автомобиля. «Отпускай», — выдохнул он, убирая руки. Никодим отпустил. Автомобиль, поскрипывая, лег на домкрат и оцепенел. «Теперь я аккуратно поднимаю, а ты иди за лесом… нет, постой. Начинай пока». Никодим послушно опустился на колени (мысленно порадовавшись, что в бауле были запасные джинсы) и стал аккуратно работать рычагом. Машина медленно поползла вверх, высвобождая пружину: колесо пока оставалось в яме, но крен кузова постепенно выправлялся. Савватий, убедившись, что пассажир приставлен к делу, побрел в лес. Никодим, лишившись догляда, сбавил темп и осмотрелся.

Человек склонен считать себя центром мироздания, да это и естественно — сам ракурс людского взгляда подразумевает существование центральной точки, воронки, куда, как сказал бы киник, засасываются и снедь, и впечатления. Оборотная сторона этого — постоянное (и вполне ложное) чувство неравнодушия окружающего мира: вроде бы все было по-прежнему, за вычетом впавшего в кому автомобиля, — слегка, еле слышно, очень нежно журчала река, обходя какие-то невидимые препятствия (присмотревшись, впрочем, можно было углядеть крупную корягу, встопорщившую над водой свои заостренные корни); попискивали птички, барражирующие в воздухе над ней, легким шумом, как эхо далекого поезда, накатывал ветер, чуть заметно колебавший тонкое кружево березовой листвы, надсадно сопя, топал Савватий, волочивший в руках, как диковинного елового младенца, груду лапника. «Качай, качай, до вечера будем сидеть», — крикнул он Никодиму еще подходя, но без надсада, а скорее дружелюбно. Тот вновь задвигал рычагом. Савватий стал подкладывать густо пахнущие хвоей еловые ветви в образующуюся под колесом выемку, пока не забил ее всю; еще немного лапника было добавлено и по обеим сторонам, чтобы оно не заскользило, стронувшись. «Стоп, опускаем». Просунув руку, он переключил что-то на домкрате, после чего, отобрав у Никодима рычаг, несколькими резкими движениями приопустил машину и выдернул домкрат из-под опоры. Автомобиль, покачнувшись, встал. Аккуратно убрав в багажник инструменты, Савватий попросил Никодима отойти подальше, а сам, вновь перекрестившись, сел за руль. Мотор взревел. Аккуратными движениями, каждый раз поддавая газу, Савватий стал раскачивать машину вперед-назад, постепенно увеличивая амплитуду. Никодим, перешедший мост, наблюдал за ним с какой-то охватившей вдруг его апатией — исход этого дела казался ему до некоторой степени безразличным: само единоборство машины с мостом перешло в какую-то спортивную область — сочувствуя шоферу, он никак не прикладывал успех или неудачу к собственной судьбе, как будто смотрел на это все из кинозала. Наконец с особенно продолжительным пароксизмом рева автомобиль выбрался задним ходом из плена, разбрызгивая из-под больного колеса брызги хвои, и, не останавливаясь, выбрался кормой вперед на себежский берег. Савватий, не глуша мотор, высунулся в окно и поманил Никодима пальцем. Тот подошел.

— Извини, парень, — дальше не поеду. Не пускает.

Пошарив за пазухой, он вытащил кошель, вынул оттуда червонец и с видимым неудовольствием отдал его Никодиму.

— Хочешь — сумочку твою с автолавкой передам, а нет, так и забирай ее.

— А далеко тут? — спросил Никодим, поняв по убедительно-удрученному виду своего возницы, что спорить с ним бесполезно.

— Да часа за два добредешь. Все время прямо по дороге — там и будут Могили. Или кто с поля поедет, тебя подхватит. Извини, но сам видишь. Не пускает.

Никодим довольно скептически относился к мелкотравчатой деревенской мистике, но, поскольку Савватий, не моргнув глазом, отказался от денег, вероятно, для него это действительно кое-что значило. Тащиться по лесу с городским баулом очень не хотелось, но еще меньше хотелось полагаться на волю грядущей автолавки, так что пришлось извлечь его с заднего сиденья (дверь заело так, что Савватию потребовалось изнутри несколько раз ее толкнуть) и повесить на плечо; ручки немедленно впились сквозь рубашку в болезненную ключичную выемку. «Не держи зла. — Савватий посмотрел на него проникновенно сквозь приоткрытое окно, как зверь, уходящий в нору. Ну прощай». Развернувшись на прибрежном пятачке (причем Никодиму показалось, что сейчас он съедет задними колесами в реку и все начнется сначала), он резко взял с места и запрыгал по колеям дороги, уходящей в лес. Никодим остался один.

8

В детстве он особенно любил книги о путешествиях, которые по закону жанра непременно включали подобный момент: герой, выехавший из пограничного форта в компании троих спутников и упряжки ездовых собак, обнаруживает себя посередине ледяной пустыни в блаженном одиночестве — и только мохнатый вожак растворившейся собачьей стаи заглядывает ему в глаза своими умными, разноцветными: «Ну и что ты наделал?» Собаки не было (что, несомненно, составляло минус), но не было и белого безмолвия: и лес, и река выглядели весьма дружелюбно. Шум мотора затих вдали, и только теперь стало понятно, как должно быть отвратительно лесным обитателям наше зловонное присутствие: свежий ветерок выдул с поляны остатки дизельного смрада, и Никодима облек сложносоставленный аромат раннего лета — первоцветы, экономно расходующие свои запахи, чтобы, приманив нужное число шмелей, не потратить раньше времени жизненные силы, потребные для вызревания семян; волглая прохлада реки, теплое тление болот, тонкие веяния пыльцы (заставляющие иных несчастливцев заходиться в заполошном кашле) — все это было для его встревоженной души словно чистые простыни для уставшего постояльца. Он в очередной раз за сегодня поднялся на мост и, дойдя примерно до половины, аккуратно сел на край, свесив ноги вниз и поставив баул рядом. Еле слышное дуновение ветра чувствовалось над самой рекой. Он подумал, что чувства его напряжены как никогда, вряд ли он в обычном состоянии обратил бы внимание на эти незначащие мелочи: что ток воздуха над рекой не совпадает с тем, что двигается над дорогой; не заметил бы водомерку, с избыточно деловитым видом проверяющую вверенные ей угодья, пропустил бы легкую конусовидную рябь на поверхности воды, как будто невидимый художник начал набрасывать незримой своей кистью прямо на глади контур стилизованной ели, но бросил посередине; светлую бабочку с четырьмя точками на крыльях, присевшую рядом с ним на мост, но в панике бросившуюся прочь, стоило ему пошевелиться. «Уж не напекло ли мне голову», — подумал он вяло: очень уж странная расслабленность овладела им при общем обострении чувств. Больше всего ему хотелось отыскать лодку, влезть в нее, свернуться калачиком и, оттолкнувшись от берега, отправиться по течению вниз — собственно, душа требовала движения в той же степени, в какой тело стремилось к бездействию. Подвинув баул, он устроился полулежа, опершись на него спиной. Облака над головой висели в несколько этажей (он вспомнил перистые и кучевые, мимоходом посетовав, что манкировал уроками географии). Присмотревшись, видно было, что двигаются они в разные стороны: кучевые, располагавшиеся пониже, эшелоном шли на Себеж, готовые заслонить солнце вероломному Савватию; перистые же медленно перебирались на ту сторону реки, куда надо бы было идти и Никодиму.

Он почувствовал, что засыпает, и встрепенулся: вряд ли бы ему грозило замерзнуть (ночи уже были теплые), но, к удивлению, он ощутил какую-то неловкость перед возможными прохожими: привиделась ему стилизованная пейзанка (отчасти, впрочем, напоминавшая протеическую красотку из вагона), игриво будящая его со словами «Вишь сморило барчука». (Откуда взялась эта фантомная сцена, он бы объяснить не мог.) Аккуратно спустившись к реке, он умылся и даже сделал несколько глотков: вода припахивала рыбой, но на вид была вполне чистой. Подхватив баул, он решительно зашагал в лес и вскоре оказался под его тенистым пологом.

Сперва ему — вечный невроз после привала — показалось, что он возвращается, но вскоре он убедился, что дорога ему незнакома: поперек нее лежал сваленный, очевидно бурей, настоящий лесной великан — могучий дуб, давно погибший и истлевший, державшийся до последнего момента вертикально только за счет своей крокодильей узловатой шкуры. Падение его вызвало в лесном малом народе эффект, как в Геркулануме легендарное извержение: так, по крайней мере, казалось по муравьиной суете. Никодим сунулся обойти его слева, но там оказалось сфагновое болото, с довольным чавканьем попытавшееся его разуть, так что пришлось перелезать через ствол: по крайней мере, здесь они с Савватием точно не проезжали. Повеяло вдруг странным ароматом, каким-то благоуханным тлением, напомнившим ему любимые духи Вероники: вспомнилось, как давным-давно, еще в самом начале близкого их знакомства, он, впервые их обоняв, пошутил, что так должны пахнуть мощи святых, причем не всяких, а только красавиц, замученных в юном возрасте. Вероника немедленно рассердилась, непонятно, впрочем, на что: то ли обидным прозвучало слово «мощи» (она время от времени начинала переживать из-за собственной худобы), то ли, напротив, само сравнение показалось как-то дискредитирующим драгоценную баночку (вычурной своей формой, между прочим, действительно напоминавшую кость, о чем Никодим счел благоразумным умолчать), обошедшуюся ей в чувствительную сумму.

Нынешний источник запаха, впрочем, был неясен, его приносили легкие порывы ветра откуда-то слева, со стороны болота: он подумал, что как раз для людей определенного склада обоняние может оказаться тоньше слуха, так что у сладкоголосых русалок или сирен, вздумай они заинтересоваться его персоной, шансов было бы меньше, нежели у болотных каких-нибудь нимф, которые решили бы приворожить его ароматами. Впрочем, это искушение его не прельстило настолько, чтобы свернуть с тропы. Дорога внешне не слишком (если не считать поваленного дерева) отличалась от той части, которую они преодолели вместе с коварным возницей, но само восприятие ее сильно изменилось. Несколько лет назад Никодим впервые оказался в столице по делам, а не с экскурсией, и так в какой-то момент заспешил, что вынужден был взять такси, — оказалось при взгляде на хорошо знакомые, а отчасти даже хрестоматийно открыточные виды, что Петербург гораздо в большей степени предназначен для рассматривания из окна автомобиля (а лучше, конечно, экипажа). Подобное чувство испытал он и сейчас — это был практически тот же лес, по крайней мере, вздумай он перечислять внешние его приметы, не нашлось бы и десятка отличий от того, что простирался по себежскую сторону Иссы, а меж тем чувство было другое. Может быть, добавившееся ощущение от дерна, мягко пружинившего под ногами (он шел по обочине, избегая колеи), приложило к прежней картине еще одно измерение, усложнив мир вокруг: как когда после скрипичного соло вступает вдруг весь оркестр. Мир был густонаселен, шумен и пахуч: из живых существ он видел только насекомых и слышал птиц, но с обостренной чувствительностью (если, конечно, это не было фантазией) ощущал несколько пар внимательных желтых или зеленых глаз, направленных на него из разных укрытий, — впрочем, это не пугало его. В какой-то момент ему послышались шаги; он остановился — шаги замерли тоже. Он произнес первую пришедшую на ум фразу — строку из напомненного покойным Зайцем стихотворения-шиболета: «Крокодила почешу я…» Лес продолжал молчать, только где-то вдалеке закуковала кукушка.

Заметив невдалеке основательного вида пенек, Никодим подошел и, смахнув обычный лесной опад вместе с напрасно запаниковавшей четой жужелиц, присел, положив баул на изумрудную куртину кукушкина льна. Вновь навалилась апатия, неудивительная, впрочем, после треволнений и полубессонной ночи. Остро вдруг захотелось курить: похлопав по карманам, он нащупал пачку «Сафо» и запасной полупустой коробок спичек; прилежный читатель Джека Лондона вновь напомнил о себе, наказав беречь последние — перспектива ночевки в лесу, еще недавно казавшаяся скорее теоретической, обретала вдруг живые очертания: так самые горькие наши страхи, существуя обычно по ту сторону реальности, могут в какой-то момент пробить вдруг ее, как стальная игла пронзает ткань, и предстать прямо перед нами. Чиркнув спичкой, он прикурил, и ароматная струйка дыма мягко поплыла, светясь и изгибаясь во влажных солнечных лучах, нехотя пропущенных сомкнутыми кронами деревьев.

Между тем день ощутимо клонился к вечеру. Неясно было, как это понять и чем измерить — тяжелый «Мозер» с гравировкой, купленный с одного из первых Густавовых гонораров, висел на руке мертвым грузом. Но чувство это было несомненным: вырванные из привычного городского контекста древние рефлексы вновь заработали в нем — как, вероятно, рожденный в неволе зверь, по странной прихоти судьбы выпущенный на волю, вдруг вспоминает каким-то спинным сознанием, как нужно охотиться и куда прятаться. Если бы ему (Никодиму, не зверю) пришла охота к рефлексии, он бы мог, отстраняясь от себя внутреннего, выпростать из ровного потока сплетенных ощущений несомненные сигналы близкой ночи: тени от деревьев сделались длиннее, возгласы птиц отрывистее, а из глубины леса, с болот поплыли вдруг волны влажной прохлады, хотя ветер явно стих. Докончив «Сафо», он тщательно похоронил окурок (вспомнив тем же древним умом, что нет в лесу врага страшнее и друга желаннее, чем огонь) и поднялся на ноги. Поднадоевший баул горестно сгорбился у его ног, как бы намекая, что если хозяин оставит его в лесу, то он хоть рад и не будет, но поймет и простит. Отринув это искушение, Никодим взвалил его на плечо и зашагал дальше.

Птица, зверь или любой случайный наблюдатель, увидевший его в этот момент, остановили бы, наверное, на нем свой взгляд за неимением поблизости более занимательных предметов. Никодим был выше среднего роста, сухощав, долголяг; впрочем, образцовое тело спортсмена венчала крупная голова с какими-то неоформленными, отчасти даже детскими чертами лица: ничего в нем не было мужественного и решительного, а, напротив, всем своим видом выдавал он свою неловкую склонность к излишним размышлениям. Бороду он брил; стригся реже необходимого: был темноволос и вихраст; в отрочестве его особенно раздражали излишне оттопыренные уши, но, покончив с гимназическим доглядом, он выбрал себе фасон стрижки, нивелировавший эту прискорбную особенность. Брови его были гуще обычного (причем одна — с пятном седины, которым он втайне гордился); между ними пролегли три вертикальные морщинки — каинова печать неуверенности в себе. Руки его были крупными, лопатообразными, с грубо набрякшими венами и квадратными обгрызенными (увы!) ногтями; гадалка, если бы ей суждено было завладеть на время одной из них, отметила бы довольно скромную линию жизни, весьма впечатляющую линию ума, солидное кольцо Соломона и более чем скромный холм Юпитера (впрочем, хиромантам мы не верим). В эту минуту он был одет в темно-синие холщовые брюки и голубой льняной пиджак спортивного покроя; рубашка была светлая, с узором в виде маленьких подков, вразброс занимавших все видимое поле. Галстука он не надел, шляпы тоже не было (между прочим, не исключено, что он забыл ее в поезде — кажется, из дома он выходил в шляпе). На ногах он имел (невольный англицизм) парусиновые туфли, слегка заляпанные грязью от сегодняшней долгой дороги, конца которой пока не предвиделось.

Темнело уже вполне ощутимо. Лес как будто надвигался на Никодима со всех сторон: деревья подступали к самой дороге, как толпа фанатиков, образующая живой коридор, еле сдерживаемый двумя рядами полицейских. Впереди, метрах в пятидесяти (он отметил про себя, как сократилось поле видимости), дорогу перебежало какое-то приземистое животное, на секунду приостановившееся и внимательно поглядевшее на него — барсук это был, лиса или небольшой волк? Пора было принимать решение — или устраиваться в лесу на ночь, или уж твердо стараться дойти до деревни, уповая на лунную ночь, которая позволила бы хоть как-то видеть тропу. Никодим вновь сбросил баул и прислушался к себе: у него не было ни ножа, ни топора, так что построить даже элементарный шалаш он не мог — но были спички, благодаря чему костер был ему обеспечен. В этом случае надо было останавливаться уже сейчас, с тем чтобы насобирать топлива, достаточного до утра. Хорошо бы еще, конечно, расположиться поближе к ручью или роднику, чтобы не иметь трудностей с водой: пить пока не хотелось, но он по своему опыту знал, что парадоксальная человеческая психология склонна усиливать жажду именно в те минуты, когда вода оказывается недоступна. Оглядывая стремительно темнеющий лес в поисках подходящего места, он вдруг почувствовал легкий запах дыма, как будто рожденный планами его воображения. Вслед за дуновением дыма донесся приглушенный лай — и он понял, что Могили все-таки близко.

9

Деревня лежала в низине — и по расположению ее сразу было понятно, что древние славяне или финноугры, некогда здесь поселившиеся, не опасались нападения соседей, а пуще прочего боялись зимних ветров: обычное дело для России, где климат опаснее лихого человека. Усмехнувшись, Никодим подумал, что ключевое наше отличие от Южной Европы (где, напротив, на каждом холме стояло бы по замку) именно в этом: в Европе прожить одному можно, из-за чего любое коллективное действие всегда добровольно, например танец тарантелла. У нас, напротив, в ходу соборность вынужденная, обусловленная внешними обстоятельствами: если не выстроиться в каре, загнав вовнутрь женщин и детей, то племя погибнет, оттого и любой индивидуализм кажется здесь высшим пределом желаний. Впрочем, в нынешнюю минуту одиночество не привлекало его нисколько: ныло плечо, оттянутое баулом, подступала жажда, чувствовался голод — в общем, как в старинном, чуть ли не из горбуновского еще репертуара, скетче: «дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде». Дорога, на прощание вильнув, чтобы показать характер, стала спускаться между двух холмов; очевидно, ранней весной здесь низвергался водяной поток, изрезавший автомобильные колеи поперек движения, из-за чего Никодим несколько раз поскользнулся и чуть не упал. В густых сумерках он подходил к околице: ближайшие к лесу избы были темными, хотя не вовсе безжизненными: в одной избе горела, вероятно, лампадка перед иконой; из другого двора слышался перестук копыт и мычание коровы, лаяла собака. Пока Никодим шел, уже почти на ощупь (электричества здесь, кажется, не было), вдоль улицы, ему стало казаться, что жители бежали отсюда прямо перед его появлением, побросав имущество и скотину: все звуки, которые он слышал, принадлежали лишь бессловесным существам — квохтанье куриц, похрюкивание свиней и еще какая-то неразличимая возня. Первое попавшееся ему живое существо было кошкой: она сидела на столбце ворот и умывалась лапой, поглядывая, как показалось Никодиму, на него насмешливо. «Ты тут одна осталась, все разбежались?» — спросил он, с отвычки удивившись своему голосу. «Нет, не все еще», — неожиданно ответил ему мужской голос, и от темного, неразличимого в темноте дома отделилась щуплая фигура; блеснули очки. Незнакомец сперва показался почти подростком: одетый во что-то черное, бесформенное, вроде рабочего халата, он был невысок и худощав; в руке он держал незажженную папиросу. «Огоньком не богаты?» — обратился он к Никодиму. Чиркнула спичка, озарив на секунду его черты: редкая русая бородка, похожая более на мочалку; странное, почти безбровое, фактурно вылепленное лицо, из тех, что поневоле любили немецкие живописцы XVI века, добавляя по тогдашней моде духовной многозначительности своим моделям: пивным магнатам, сельдяным королям. Впрочем, впечатление портили какие-то лекарские очочки, крепко оседлавшие его аристократическую переносицу. Темно-русые волосы были зачесаны в семинарский пробор, смазанный еще, как показалось Никодиму, льняным маслом; впрочем, пахло от него успокаивающим деревенским ароматом: смесью дыма, полыни и еще чего-то трудноуловимого. Кошка, зашипев, спрыгнула с ворот и растворилась в темноте.

— Простите за бесцеремонность, — начал незнакомец, жадно затягиваясь, — но мы здесь люди вынужденно простые («Слышу-слышу, прямо начиная с тебя», — скептически подумал Никодим). — Вы, я извиняюсь, кто?

— Мне, вообще-то, надо в Шестопалиху, но у меня машина сломалась.

— Далеко отсюда?

— Нет, меня вез таксист из Себежа, но застрял на мосту и отказался ехать дальше.

— До Шестопалихи путь неблизкий. Вас там ждут?

— Скорее нет, чем да.

— Вы новый доктор, вероятно?

— Да нет, упаси Господь. Меня попросили сфотографировать тамошнюю усадьбу.

— Усадьбу? — протянул незнакомец. — Нет там никакой усадьбы.

— Ну сейчас нет, так была, недалеко оттуда, за лесом. Может быть, жители подскажут.

— А вот это точно нет. Жители там, мягко говоря, своеобразные.

— Ну мне все равно надо попробовать. Другое дело, что в темноте мне туда, похоже, не добраться. Можно здесь где-нибудь переночевать?

— Да это-то нетрудно, ночуйте хоть у меня. То есть в ближайшие часа три-четыре я буду занят, а потом пожалуйста. Хотите, открою вам, вы пока посидите, подождете в тепле. Или, впрочем, если угодно, пойдемте со мной, может быть, вам интересно будет. Сумочку только оставьте.

Повернувшись, он пошел к дому, ловко поворачиваясь среди каких-то колючих кустов, обступивших тропинку. Заметив, что Никодим мешкает и неуверенно ступает в темноте, он вернулся и, взяв его за рукав, повел за собой. «Здесь осторожнее», «здесь левее», «стоп, ступенька». «Осторожно, прикройте глаза, сейчас будет свет», — проговорил он наконец. Никодим послушно прикрыл веки; вспыхнуло бледноватое пламя карманного фонарика. Никодим открыл глаза и испытал мгновенный шок: мешковатая одежда незнакомца оказалась подрясником, а сам он — весьма юным (хотя и не настолько, как казалось прежде), но несомненно сущим в сане православным священником. «Удивлены?» — усмехнулся он. «А вам разве можно курить?» — не слишком деликатно парировал Никодим. — «В принципе не благословляется, но и строгому порицанию не подлежит. Оставляйте вашу сумку и пойдемте. Или хотите здесь отдохнуть?» — «Нет, пойду с вами. Дверь вы не запираете?» — «Ну это же деревня. Нет, конечно. Если на двери замок — его из вредности сломают и внутри еще нашалят, а так никто не тронет».

Подсвечивая фонариком, они быстро шли по тому же темному переулку, но, завернув за угол, Никодим понял, куда подевались все жители: перед ними, в конце довольно длинной улицы, стояла церковь, вся залитая светом, перед которой толпилось несколько десятков человек. Иные из них держали горящие факелы, которые придавали всей сцене неуловимо средневековый вид. «Нам придется подойти порознь, — шепнул священник. — Подождите минуту-другую, пока народ весь войдет, и ступайте прямо внутрь». С этими словами он нырнул куда-то вбок, за пределы освещенного огнями круга, и Никодим остался один. К его изумлению, жители деревни не обращали на него особенного внимания — они не то чтобы демонстративно его не замечали, а, напротив, вели себя так, как будто чужаки для них — обычное дело, словно вокруг была не труднодоступная русская деревня на самом краю ойкумены, а какая-нибудь Флоренция, где туристы составляют неотменимую и весьма надоедливую, хотя и доходную часть пейзажа. Время от времени мужики и бабы на него поглядывали, порой встречались с ним глазами, но первыми отводили их — скорее по деликатности, нежели из неприязни. Никодим, в свою очередь, исподволь разглядывал их; какая-то странность не давала ему покоя, покуда он не разгадал ее: в толпе совсем не было детей. Было несколько старух типичного деревенского затрапезного вида; группа седобородых старцев, обступив рыжего косматого великана, слушала его негромкий рассказ, причем он так старался приглушить свой от природы гулкий голос, что до Никодима доносились только какие-то взрыкивания; остальные разбрелись кучками по двое-трое, держась поближе к источникам света. Вдруг по толпе пробежала волна смятения, откуда-то из-за церкви послышались сдавленные взвизгивания и топот ног. Люди отхлынули от входа, чтобы дать место процессии — шестеро дюжих мужиков торопливо, почти бегом несли предмет, который сперва показался Никодиму носилками, но потом он увидел, что это просто снятая с петель дверь, на которую сверху был положен матрас. На матрасе извивалось крупное существо, которое и было источником звуков. При колеблющемся свете фонарей Никодим увидел, что это человек, женщина, судя по длинным спутанным волосам, полностью закрывшим ее лицо. У нее были связаны руки и ноги, причем обе веревки были дополнительно перекручены вокруг матраса, так что она почти не могла шевелиться, но при этом ни на секунду не оставалась без движения — все ее тело ходило ходуном — она поводила плечами, двигала бедрами, пыталась оторвать от матраса голову и непрерывно издавала тот одновременно жалобный и грозный звук, который Никодим услышал еще до того, как увидел процессию.

Мужики занесли ношу в церковь — и немедленно собравшиеся на площади потянулись внутрь, аккуратно сбрасывая свои факелы в две огромные железные бочки из-под горючего, вероятно специально ради этого тут поставленные. Из бочек взметнулось пламя, но на площади сделалось темнее. Дождавшись, пока все жители войдут в церковь, Никодим последовал за ними, уже меньше опасаясь привлечь излишнее внимание, — и точно, никто им не заинтересовался: образовав полукруг, люди стояли спинами к нему, глядя в одну точку. Никодим осмотрелся.

Церковь либо была чрезвычайно старой, либо строители ее старательно имитировали тот бесхитростный стиль, который любили наши пращуры еще до нашествия монголов, когда, не надеясь (по грехам своим) на оберегающую силу молитвы, архитектор заодно придавал храму свойства крепости — с толстенными стенами, маленькими окошками-бойницами и нарочито торчащими из стен ребрами, зримо напоминающими молящимся, что они ненадолго вернулись в уютную утробу, хотя и в каменном ее изводе. Внутренние стены церкви были, вероятно, недавно выбелены, так что следы копоти были только над массивными канделябрами, где истекали воском пучки свечей, служивших скорее для освещения, нежели для бескровной жертвы; однако перед несколькими иконами тоже теплились немногочисленные свечки и висели лампады красного стекла. Впрочем, происходящее в центре круга, куда направлены были все взгляды прихожан, отвлекло его.

На амвоне напротив царских врат был поставлен аналой; между ним и царскими вратами несколько человек что-то делали с несчастной, которую принесли в церковь, — вероятно, перекладывали ее с матраса на пол, покрытый ковром. Она уже не взвизгивала, а выла в голос; сперва Никодиму показалось, что в промежутках между пароксизмами она выкрикивает что-то на непонятном ему языке, но, прислушавшись, он разобрал «ой лихо мне, ой тошно, куда мне деться», после чего опять раздался вой. Краем глаза Никодим заметил движение и увидел, как народ слева от него расступается: его недавний знакомец, облаченный в расшитую золотом ризу, медленно шел к аналою, держа перед собой книгу в серебряном окладе. Несчастная, увидев его, умолкла, но задергалась еще сильней. Священник, не обращая на нее внимания, прочитал короткую молитву. В церкви все стихло — слышно было лишь потрескивание свечей и часто повторяющийся короткий утробный звук — очевидно, кого-то, а может быть и лежавшую на полу бабу, била икота. «Развяжите ей руки», — сказал он негромко. «Батюшка, может, не надо? — проговорила молодуха в платочке, стоявшая рядом, — вероятно, родственница больной. — Она…» Молодуха замялась, и священник, сойдя с возвышения, приблизился к ней, показав жестом, что слушает. Молодуха зашептала. Священник, прикрыв глаза, качал головой. Выслушав ее, он повторил: «Развяжите, не бойтесь». Двое мужиков, присев рядом с больной, выполнили приказание, причем один, взяв в руки связывавшую ее веревку, явно не понимал, что с ней делать, и некоторое время просто смотрел на нее, как бы недоумевая, откуда она взялась. «Иисусе пречудный, Ангелов удивление; Иисусе пресильный, прародителей избавление», — начал священник чтение акафиста, и больная, немного было утихшая, преобразилась: с визгом она заткнула уши и несколько раз ударилась головой об пол, после чего тело ее выгнулось дугой. Невозможно было представить, что обычный человек, не циркач, способен принять такую позу: она опиралась на пол только головой и пятками, выгнувшись наподобие коромысла. Не прерывая чтения, священник вытащил вдруг из книги закладку и бросил ее так ловко, что она приземлилась прямо ей на живот, как будто придавив ее к полу неимоверной тяжестью: не отымая рук от головы, она заизвивалась, словно стараясь выбраться из-под гнета.

«Иисусе пресладкий, патриархов величание; Иисусе преславный, царей укрепление». Осознав тщетность своих попыток, она заколотила пятками по полу и вновь закричала: «Ох ты… ой страдаю-страдаю, ох погуляю…» — и так несколько раз, после чего попыталась все-таки руками сбросить закладку. Испытываемые ею страдания как-то передались и собравшимся: выглядело это, как будто предмет, лежащий у нее на животе, нестерпимо ее жжет и давит, но прикоснуться к нему руками для нее такая же, если не горшая мука — и одновременно нестерпимы были для нее те слова, что хрипловатым невозмутимым голосом продолжал произносить батюшка.

«Иисусе прелюбимый, пророков исполнение; Иисусе предивный, мучеников крепость». Громкий вздох пронесся по храму: каким-то неимоверным усилием ей удалось сбросить с себя закладку (которая, вернувшись к своей ничтожной тяжести, пролетела несколько метров по воздуху и спланировала куда-то в ноги толпе) и вновь тело ее изогнулось; вдоль по нему прошли мелкие судороги, отчего голова ее несколько раз звучно ударилась о каменный пол. Не прерывая чтения, священник сошел вниз и, сделав несколько шагов, подошел прямо к бесноватой. Держа в левой руке требник, он смотрел на нее сверху вниз с какой-то смесью грусти, брезгливости и сострадания. Поймав его взгляд, она широко открыла глаза и стала, глядя прямо на него, выкрикивать в исступлении: «Косматый, пузатый, рожастый, перестань читать, зачитал, дорвался, отпусти».

«Иисусе претихий, монахов радость; Иисусе премилостивый, пресвитеров услада». Священник сделал знак правой рукой, и к нему сразу подскочил невесть откуда взявшийся помощник в черном подряснике; в руке он держал блеснувший красным стеклянный сосуд и что-то вроде кропила — маленькую кисть с золотой ручкой. Увидя это, кликуша взвизгнула и попыталась отползти прямо на спине, загребая пятками, как будто она плыла по воде, а не лежала на каменном полу церкви. Родные бросились было к ней, но священник, остановив их жестом, шагнул вперед и зажал ногами ее голову. Она вновь забилась. Передав требник помощнику (который, как оказалось, успел разыскать отброшенную закладку и вернуть ее в книгу), он обмакнул кропило в сосуд и, наклонившись, начертал крест на лбу несчастной. Она, дернув головой, попыталась его укусить, но зубы лязгнули в воздухе: он успел убрать руку. Тогда она стала быстро хватать ртом воздух, как будто пила его. Священник, выпрямившись, продолжал молча на нее смотреть. Зрители, вероятно понимавшие, что последует далее, придвинулись ближе. Сделав несколько десятков глотков, она с шумом отрыгнула воздух и вместе с ним какую-то полупрозрачную темную массу. Дьячок, раздобывший тем временем перчатки вроде медицинских, сунул руку в отторгнутое кликушей и выхватил оттуда что-то, подняв это на всеобщее обозрение: у него в руках билась длинная серебристая рыбка.

«Иисусе премилосердный, постников воздержание; Иисусе пресладостный, преподобных веселие». Вероятно, эпизод с рыбой если и не был кульминацией, то потребовал чрезвычайного напряжения сил: бесноватая лежала не шевелясь и только тяжело дышала, да и сам священник, кажется, читал более глухим и тихим голосом. Дочитав акафист, он вернулся к амвону: больная оставалась неподвижной. Положив книгу, он остановился. Повисла пауза: слышно было дыхание толпы, потрескивание свечей и легкий, тонкий звук, какой бывает, если непогожей ветреной ночью не до конца притворили форточку. Священник стоял прямо, как солдат на плацу, глядя прямо перед собой поверх голов собравшихся. Никодиму померещилось, что ему не тридцать-сорок лет, как представлялось на первый взгляд, а чуть не вдвое больше — таким уставшим он выглядел.

Наконец он возгласил громовым голосом: «Крест — хранитель всея вселенные, Крест — красота Церкви, Крест — царей держава, Крест — демонов язва, Крест — верных утверждение» — и как будто каменный шар, выкаченный наконец на перевал, набирая скорость, помчался вниз. Больная вновь пошла мелкой дрожью, но теперь вместо хоть и экспансивных, но членораздельных выкриков из уст ее раздавалось что-то неудобоваримое: она то шипела по-змеиному, то гавкала по-собачьи, потом захрюкала свиньей. Священник почти подбежал к ней и мазнул кропилом по губам. Она еще раз дернулась и заговорила, но так, что Никодим, услыхав ее тон, похолодел: до этого она изъяснялась обычным женским довольно высоким голосом, не лишенным даже приятности, если бы не надрывные интонации и содержание произносимых речей. Теперь она говорила мужским слегка надтреснутым басом, причем как будто с каким-то трудноуловимым акцентом. Никодим как-то слышал в опере знаменитого московского баса Михайлова, бывшего, между прочим, дьяконом в одной из церквей где-то в районе Сретенки: исполнял он партию Великого инквизитора в «Доне Карлосе» Верди — именно на его голос больше всего походило то, что доносилось от уст кликуши. Воспоминание это было разительным, рифмующим поверх внешних различий ту и эту сцены: полный зрительный зал (джентльмены в пингвиньих смокингах; дамы в смелых платьях; искорки бриллиантов, поблескивающе в розовых ушках и между увядших прелестей) и дымная деревенская церковь на самом краю России.

«Ой лихо мне, ой тошно, куда мне деться», — пробасила, почти пропела кликуша вполне самодовольным тоном. Священник, нагнувшись, вдруг с силой ударил ее четками по лицу. В толпе зрителей кто-то охнул. Кликуша (или то, что говорило через нее) сменила тон. «Уйду, выйду, выйду, ты меня задушил, просфорами задавил, ладаном заморил». — «Не один», — внушительно проговорил священник. — «Двое, оба уйдем». — «Не двое вас, а больше».

Странное впечатление производил этот разговор, если отвлечься от внешнего вида сцены: как будто два военачальника вполне миролюбиво беседовали об условиях сдачи осажденной крепости. Враждовали их государства или монархи, отправившие их на битву, но сами они, люди служилые, опытные и чуждые уже, сообразно летам, излишней эмоциональности, не испытывали к противнику никаких особенных чувств, кроме сдержанного неприязненного уважения. Разговор этот мог происходить и сто, и тысячу, и полторы тысячи лет назад в иных, может быть, куда более экзотических декорациях — хотя, впрочем, и освещаемая трепещущим пламенем сотен свечей церковь тоже была куда как живописна «Сколько вас там?» — спросил священник. «Допустим, трое», — отвечала басом кликуша, как бы даже посмеиваясь. «Избави Катерину от ста тридцати девяти со сто сороковым и от семнадцати», — с надрывом выкрикнул священник, которому вновь поднесли стеклянный сосуд с елеем. Выхватив кропило, как кавалерист шашку, он стал быстрыми, какими-то колющими движениями чертить кликуше мелкие кресты на лбу, на щеках, на шее. Она схватилась руками за лицо и снова завыла, но уже опять своим, женским, голосом. Священник, не останавливаясь, продолжал чертить ей кресты на руках, на голове, на плечах… Капли елея блестели на ее черной кофте, как улиточьи следы. Она замолчала, только всхлипывала и вздрагивала всем телом. «В ноги пошли, сейчас в землю уходить будут», — шепнул кто-то за плечом у Никодима. Он обернулся: огромный зверовидный бородатый мужик, одетый в какую-то старую шинель, чуть не трофейную немецкую еще с мировой войны, глядел во все глаза на совершающееся дело, шевеля губами, как будто читая молитву. Из уголка запекшегося рта у него свисала струйка слюны. Никодим отвел взгляд. Священник продолжал кропить ее елеем, не оставляя, кажется, ни одного нетронутого места, как будто он раскрашивал ее по контуру на холсте. Больная лежала и всхлипывала, содрогаясь скорее от рыданий, чем от прежних пароксизмов. «Снимите», — прорычал священник, обращаясь к родным ее, стоявшим ближе прочих к телу. Двое мужчин и женщина бросились к ногам кликуши и стали второпях, мешая друг другу, закатывать ей поневу; Никодиму почудилось в этой сцене что-то почти неприличное, даже кощунственное: он заметил, как один из мужчин обменялся с помогавшей ему женщиной быстрым взглядом, в котором сквозило общее воспоминание о какой-то темной истории. Впрочем, и сам он, увидев обнаженные ноги кликуши — почти белые на темном фоне, неожиданно стройные, но с грязными ступнями, почувствовал тень возбуждения, как будто покидавшие ее бесы смрадным своим дыханием сделали душным самый воздух в храме. Священник, быстро отступив, стал чертить ей кресты сперва на коленях, потом на голенях и наконец на ступнях. Пальцы ног ее инстинктивно поджались; она отняла руки от лица, с силой сцепив пальцы, ударила себя несколько раз по груди, после чего, разъяв их, замолотила ладонями по полу, словно пытаясь взлететь; на лице ее изобразилась мука, как будто внутреннее ее напряжение достигло пика; казалось, что страдания, которые она испытывает, сродни родовым пароксизмам. Вдруг она завизжала — резким, тонким, высоким, каким-то нечеловеческим голосом, как будто кричала сама природа, разрешаясь от бремени или расставаясь с душой. Ноги ее поднялись и несколько раз ударились об пол, после чего тело ее полностью обмякло и глаза закрылись. Священник, медленно разогнувшись, встал прямо и направился обратно к амвону, тяжело ступая.

«Отче наш, иже еси на небесех…» — начал он негромко, и вся церковь подхватила. Никодим, проговаривая вместе со всеми слова молитвы, смысл которых от машинального ежевечернего повторения давно стерся, будто профиль императора на монете, чувствовал, как, освобождаясь от налипшей грязи, они наполняются древним священным смыслом — как тусклая сталь, проступающая сквозь пятна ржавчины на старинном клинке. Тем временем темнота за люкарнами сделалась из иссиня-черной светло-серой, и когда кто-то, предчувствовавший уже последний аминь или просто утомленный духотой и разрешившимся напряжением, открыл высокую дверь храма, первый, яркий, оранжевый луч восходящего солнца, весь в клубах тумана, как солист на сцене, явился вдруг, осветив блеском своего величия клонящийся к финалу эпизод. Никодим наблюдал, как кликуша, словно проснувшаяся вдруг от кошмара, открывает глаза и растерянно смотрит по сторонам, словно не осознавая, где она находится; как один из мужчин (между прочим — тот самый, что целомудренно, но споро обнажал ее по приказу батюшки) галантно подает ей руку под тяжелым взглядом жены; как поселяне, почти не переговариваясь, словно после мелодраматической фильмы, выходят поодиночке и попарно из церкви; как дьячок обходит ее, гася ненужные уже свечи… По обыкновению чувствуя себя чужим, что дополнительно усугублялось последствиями бессонной ночи и нервным напряжением, он не знал, куда ему деться: священник, скрывшись в алтаре, не показывался, между тем как баул оставался в его доме и Никодим вовсе не был убежден, что найдет его в сменившихся декорациях. Впрочем, дьячок, заметив его растерянность, смилостивился над ним и, подойдя, шепнул, что батюшка скоро выйдет и что можно подождать его прямо здесь, а можно на улице.

10

В доме священника пахло воском, хвоей, пылью, кошками — по отдельности и общим букетом, который был с парфюмерной точки зрения весьма гармоничен и даже, кажется, просился в серию. Никодим скорее догадался, чем услышал, что хозяин дома вдов и бездетен, что, впрочем, прямо следовало из стерильной чистоты его обиталища. Спать решили не ложиться: к семи ему нужно было возвращаться в церковь, а Никодим в это время собирался немного подремать — по окончании службы его должны были отправить в Шестопалиху на той же телеге, на которой привезли бывшую (ныне исцеленную) кликушу, тамошнюю крестьянку. Сейчас они сидели за огромным, ничем не покрытым деревянным столом, помнившим, судя по следам, эпохи мирских разгульных трапез, когда пирующие делили на нем, чуть ли не при помощи топора, какую-то крупную дичь, проливали вино, втыкали с размаху тесаки… Ныне на нем стояли две пузатые глиняные чашки кустарного вида, наполненные крепко заваренным чаем, вазочка с морошковым вареньем и корзинка с галетами.

Разговор шел об экзорцизме: Никодим, на которого увиденное в церкви произвело сильное впечатление, выспрашивал своего собеседника («Отец Марк», — представился он еще на площади); тот охотно отвечал. Оказалось, что кликушество, или одержимость бесами, встречалось в этой местности еще чуть ли не с шестнадцатого века. Болеют преимущественно женщины: лично он никогда не встречал кликушу-мужика, хотя читал, что такие случаи тоже бывают. Вообще по всей России кликуш замечают и до сегодняшнего дня довольно много: есть общепризнанные места, куда их свозят на излечение — например, в Москве существует ритуал, расписанный чуть не по минутам: начинается он в полночь в часовне Иверской Божьей Матери, куда каждую ночь привозят икону и служат молебен. В собирающейся еженощно толпе бывает до двух десятков кликуш, каждая со своими родственниками или просто Христа ради сопровождающими. Во время молебна они обычно поднимают шум — кто-то кричит, кто-то бьется в падучей, иногда начинают плясать, выкрикивая что-то, или громко богохульствовать, но тамошний привычный ко всему причт ведет службу, не сбиваясь. Оттуда кликуш ведут или несут, в зависимости от состояния и от формы болезни, к часовне Святого Пантелеймона, где служба начинается в три часа ночи. Считается, что повторить это нужно двенадцать ночей подряд, после чего кликуша выздоровеет, но… священник пожал плечами.

О происхождении этой болезни, в общем-то, по-прежнему ничего не известно. Народная молва обычно связывает ее со сглазом: считается, что если колдунья (а в каждой уважающей себя деревне непременно должна быть колдунья, а то и не одна) по каким-то своим таинственным причинам невзлюбит односельчанку, то может навести на нее порчу — или подмешав ей в пищу особое зелье, или просто зазвав в гости и угостив заговоренной стряпней, а то и просто прочитав особенное заклинание. Но бывает, что обходится и без колдуньи: так, одна женщина заболела после того, как ее во время жатвы укусила крыса. Проявляется болезнь по-разному, но есть общие черты, главная из которых — боязнь всего, связанного с церковью. В этой области чувства кликуши чрезвычайно обостряются — она может за несколько километров почувствовать приближающегося священника или ощутить, что где-то недалеко служат обедню. Если ее заставят идти в церковь — или поведут насильно, — у нее появляется вдруг чрезвычайная сила, так что хрупкую девушку приходится иногда удерживать вчетвером. «Вообще бесы, которые в них садятся, — говорил о. Марк, — любят демонстрировать свое могущество и то, как они контролируют волю несчастной. У нас несколько лет назад был случай, когда женщина, поняв, что ее тащат к церкви, откусила себе палец и плюнула им в одного из тех, кто ее нес… Ну они бросили ее и разбежались», — договорил он, усмехаясь.

— И что с ней стало?

— Как что? Вылечили.

— Некоторое время назад принято было считать, — продолжал он, — что все кликушество — род истерии и что они сначала сами притворяются, а потом это как-то двигается по нарастающей, так что они перестают себя контролировать. Связывали это, с одной стороны, с тяжестью крестьянской жизни — вроде как женщина у нас до такой степени затуркана, что для нее эти припадки — единственная возможность избавиться от непосильного труда. Другие, напротив, считали, что проблема где-то в половой сфере — насильственные браки, раннее начало половой жизни, тесные условия, когда все на виду, все эти снохачи… Возможно, что-то в этом есть, хотя, конечно, нынешняя жизнь в деревне совсем не та, что была пятьдесят лет назад — с большей частью ужасов давно уже справились, ничего такого у нас нет, ну по крайней мере, в нашей губернии. Но женская доля тут, как и везде, действительно незавидная. Полностью сводить это к притворству мы никак не можем: вот, например, многократно описанный и довольно частый факт: когда кликушу собираются тащить в церковь, у нее ни с того ни с сего, против обычного календаря, начинаются месячные — и значит, в храм ее нельзя, как это объяснить? И другой пример, даже занятнее. В Шестопалиху четыре года назад приехал новый доктор, а там у нас как раз главный центр кликушества, оттуда каждый год мне везут… ну неважно. Приехал он, осмотрелся, мы с ним познакомились. Держится настороженно: только после института, материалист, будущий ученый, бехтеревец, а тут поп — толоконный лоб. Но к зиме уже ездил запросто, как к лучшему другу, благо выбор здесь невелик — к учителю либо ко мне: с мужиками особенно не подискутируешь.

Нет, — оговорился он, внимательно глянув на Никодима, — мужики — соль земли, чистые духом, как птицы небесные и так далее, мы здесь ради них, но никакого разговора (он выделил это интонацией) с ними у нас нет и быть не может. «Да, батюшка, нет, доктор, это как угодно будет вашему благородию» — и не более того. Я здесь уже четырнадцатый год, и даже если проживу еще сорок четыре года, все равно не стану им своим. Они отлично ко мне относятся, уважают, боятся, любят по-своему, но каждый забулдыга, беглый какой-нибудь каторжник, который завтра выйдет к ним из леса, будет свой брат, а мы с педагогом и эскулапом останемся навсегда чужими. Наверное, можно бы как-то было опроститься, опять же через смешение кровей — если бы он женился на крестьянской дочери, и то не факт, что выдали бы за него. А еще лучше я — сложил бы сан, надел лапти и с какой-нибудь Матрешкой в подклеть. Тогда бы, может, и признали, да и то не факт.

Так вот, повадился ко мне ездить бедный лекарь, звали его Георгием Михайловичем. И видно, что вся моя работа и вся моя здешняя жизнь ему против шерсти, но он, как человек деликатный, насчет этого помалкивает. Сначала приезжал за практическими советами: у нас ведь как — дали ему ключ от избы, где жил его предшественник, и показали, где кабинет, в котором больных принимать, — он, собственно, в той же избе, только вход с другой стороны. Что касается кабинета — с этим все было в порядке, прежний доктор хоть и в спешке уезжал, но все оставил в идеальном виде и даже записочки написал: «Коллега, ипекакуана на исходе» или «Анне Пегелау срок в феврале, в прошлый раз было тазовое предлежание». Но вот относительно бытовой жизни — полный швах. Как говорят наши мужики, «чему их там в университете учат, если он куницу освежевать не может». Добро бы только куницу! Он не мог вообще ничего, просто nihil — ни печь разжечь, ни воды из колодца набрать. Первое время ему соседи помогали, но как-то и ворчали между собой: «Чего это нам вместо нашего Рудольфа Абрамовича прислали какого-то малахольного». Потом освоился с основной здешней премудростью, да и нашел старушку, чтоб следила ему за хозяйством. К санитарным только здешним условиям никак привыкнуть не мог: у себя-то в столице он душ каждый день принимал, а по утрам бегал для моциону по набережным. А тут натолкал с вечера снег в ведро, поставил в печь, к утру он растаял уже и остыл. Выйдет авиценна на задний двор, обольется, стуча зубами, тем, что в ведре, и бегом в избу. А к вечеру кашель, температура… Сам себе поставил диагноз, сам лекарство прописал, только что сам себе рубль не сует за консультацию. Ну вот сделал так пару раз и остыл к современной гигиенической науке — стал ходить, как все, в баню к Кондрусю, только с мужиками ему неловко, так что ходил после всех, когда уже пар весь вышел.

Стал он, в общем, ко мне ездить, сперва за какими-то насущными вопросами, с которыми ему стыдно было к своим пациентам обращаться, а потом и просто так. Придет и сидит молча, с одной чашкой чая, от рюмки и от закуски отказывается. Сперва меня это иногда задевало — знает, что мне завтра вставать до зари, видит, что сижу-зеваю, делать ничего при нем не могу, а пустую беседу поддерживать не приучен, а потом как-то привык. Ну как одним нужно выговориться, а ему, стало быть, нужно отмолчаться, но непременно в компании. Потом, впрочем, он пообвыкся и стал со мной разговоры заводить на общие темы — вы же знаете, как у нас обычно бывает: русский человек если выпьет, то сразу к глобальным вопросам подбирается. Лесоруб со сплавщиком садятся с бутылкой самогонки — и можете поспорить, что беседуют либо о будущем России, либо о бессмертии души, никак не меньше. Георгий Михайлович, впрочем, не пил, даже наливкой моей брезговал, но говорил порой так, что пьяный может позавидовать. И особенно любил он поговорить про суеверия и про корыстное им потворство, причем к числу эксплуатирующих народную доверчивость он, натурально, причислял и вашего покорного слугу. То есть он великодушно намекал, что я, может быть, и сам искренно заблуждаюсь, что, конечно, не дает мне право рассчитывать на будущее снисхождение.

— А он что, из прогрессистов был?

— Ну естественно. «Эта глушь, эта косность, эта отжившая и исчерпавшая себя монархия», «невозможно поверить, что в двадцати верстах к западу — граница первого в мире справедливого государства, а мы тут сидим, как мыши в норах» и так далее. Но при этом по вопросам кишки последнего попа при мне особенно не распространялся, явно ценя единственного собеседника — с учителем он как-то не сошелся.

— А чего его тогда понесло в деревню?

— Он пытался рассказывать, но я старался уклониться от излияний. С исповедью — Бога ради, но мне, как говорится, такого и на работе хватает. Какая-то, судя по всему, амурная история: намекал он на соперничество и дуэль, но мне сдается, что просто какая-то девица от него понесла, а он не захотел на ней жениться. Впрочем, и это неважно. Все ему в церкви не нравилось, но особенно он почему-то ополчился на обряд изгнания бесов. Называл он его на латинский манер экзорцизмом, причем почему-то смягчал второе «з», говорил «экзорцизьм», может быть, ему казалось, что так выходит смешнее. «Весь ваш экзорцизьм — чистое надувательство», — примерно так. Я, конечно, не спорил, что его приводило в особенное исступление. Но при этом каждый раз, когда привозили мне кликушу, он старался тоже со всеми в церкви присутствовать: станет в уголке, лба не перекрестив, и записывает что-то себе в книжечку, уж не знаю, что он там писал. И выспрашивал меня очень подробно — с чего начинается, какие симптомы, как я решаю, какие молитвы читать, и все прочее в этом роде. И вот однажды прицепился он к одной детали.

Известно, что кликуши просто сверхъестественно чутки ко всему, что касается церкви. Дело даже не в обычном кощунстве — например, бывает, что во время молебна она начинает плясать прямо в храме, даже если до этого лежала расслабленной. Одна была у нас девица — скромная, тихая, в платочке все время ходила, глазки в землю — в общем, всё, как в «Иллюстрированной России» пишут, когда хотят продемонстрировать нравственную чистоту русской деревни. Жила она с матерью, отца давно задавило на лесоповале, это у нас здесь среди главных причин смертности. Дружили они с другой семьей, по здешним меркам почти богачами. Как у нас говорят «Богу на ихнего отца молились — помог корову из болота вытянуть». Ну и что-то там произошло, как бывает, так что одна из невесток в этой большой семье вроде как сглазила эту Дуню, и стала она кликушей. Виделся ей бес, сидящий в ней, в виде барана — и действительно, когда приступы у нее бывали, ее прямо рвало бараньей шерстью — черной, курчавой: взяться больше ей было негде, овец у нас не держат и овчины не носят. Так вот, Дуня эта стала особенно чуткой ко всему священному: от одного вида не иконы даже, а просфоры с ней делался приступ на час-полтора. Мать ее боялась вести ко мне, потому что Дуня сама говорила, причем не в припадке, а так, обычным голосом, что этого она не переживет, бес ее живой не отпустит. Но трясло ее все чаще — даже не нужно было близко подносить освященную вещь, а как обедню служат за десять верст, так она чувствует и заходится в трясучей.

— За десять верст — это в Шестопалихе? — не утерпел Никодим.

— Да Господь с вами, какие там обедни… Нет, в другой деревне, там, к Борисенкам ближе. В Шестопалиху как раз повезли ее к колдуну, который, между прочим, посмотрел на нее, пощупал, полистал в соседней комнате медицинский справочник и побежал сначала к Георгию Михайловичу за димедролом, а потом ко мне за елеем, вроде как коллега к коллеге.

— И как, дали вы ему елея?

— А почему ж нет, колдун не человек, что ли? Мне не жалко. Не знаю, как он ее заговаривал, то есть какими словами, но мне мать ее потом рассказывала, что он все беспокоился, чтоб «вéрхом не пошло». «Если вéрхом будет выходить, — говорит, — то ее задавит, а надо, чтобы низом». Для этого, вероятно, он мой елей и использовал. И, в общем, на какое-то время получилось — он велел ее раздеть, накрыл простынкой и стал гнать беса сверху вниз: шептал, плясал вокруг, размахивал кисточкой из перьев, все как положено — и в результате вышло у нее, как он выражается, низом что-то вроде каменной палки небольшой. Мать клянется, что подложить ее он никак не мог, видно, и в самом деле что-то он из нее выгнал. Палку эту я видел, непонятно, что это, ни на что не похоже. Мужики пытались ее топором разрубить — топор не берет, но и не тупится, только искры летят. Я хотел им посоветовать в Себеж отвезти и на рельс сунуть перед поездом, но решил потом, что они сдуру так поступят, а еще непонятно, что из этого получится, то есть кто кого. Потом, впрочем, припадки у нее возобновились: бес оказался дальновидный и не пытался ее умертвить, а вроде как даже отпускал ее ненадолго на волю. Так это и длилось, а я не настаивал: понимал, что они все равно ко мне придут. Но острая реакция на все освященное у нее сохранялась, и тут Георгий Михайлович, пытливый ум, задумал эксперимент.

Вероятно, ему показалось, что я подаю кликуше какие-то таинственные знаки или вообще щиплю ее незаметно, что ли… может, думал, что я ее в детстве так напугал, из-за чего она не только меня боится, но и всего, что со мной связано… В общем, набрал он тайком у меня в храме святой воды и начал ставить опыты, это он уже потом мне рассказал. К Дуне он имел доступ свободный, как к пациентке: мать ему, понятно, не слишком верила — городской доктор, что он понимает — но и не препятствовала, как в анекдоте про раввина — точно не повредит. И даже показалось, что какие-то из его капелек вроде помогают. Какие там он мог, впрочем, капельки прописать — валериану да пустырник. Так вот, взял он в пузырек святой воды и пошел к Дуне, хотел дать ей выпить в качестве новой микстуры, а потом меня срамить, что она святую воду не распознала. Только вошел он в сени — она бьется уже в припадке. Отошел, оставил пузырек в бурьяне, возвращается — все в порядке: «Здравствуйте, доктор». И, между прочим, заметьте, — усмехнулся священник, — не вылил уже пузырек, хотя мог, а спрятал — почувствовал, видно, что-то!

Но сразу решил не сдаваться, послушал ее стетоскопом, «дышите — не дышите», накапал опять какой-то эхинацеи и откланялся. На другой день он эту же святую воду разбавил — отлил половину из пузырька и добавил обычной колодезной. И снова двинул к пациентке. Бьется в истерике, пена изо рта и куски бараньей шерсти. Даже мать что-то заметила и говорит ему: «Вы, может быть, доктор, на самом деле тайный монах, а только нам говорите, что Бога нет? А то она на вас реагирует точно как на батюшку». Ладно, думает. Взял на следующий день другой пузырек, плеснул туда обычной воды и пошел: все в порядке, Дуня лежит под простынкой, улыбается, просит еще тех вкусных капелек. Тогда он самокритично думает, что, может быть, это он сам ей какие-то знаки подает, сам того не понимая. И вот что он сделал: взял два одинаковых пузырька, один со святой водой, второй с обычной. И перемешал их между собой, так что сам перестал различать, где какой. И конечно, опять побежал к Тулуповым. Мать уже беспокоится, чего это он зачастил, даже меня спрашивает — а ну как глаз положил на дочку, увезет же с собой в город. Я, конечно, постарался ее разубедить, но не знаю, поверила ли она мне. Сам же остался в недоумении — мне он ничего про свою увлекательную фармакологию не рассказывал. В общем, пришел он к ним с каким-то из пузырьков, сам не зная с каким, — все как обычно, нормально поговорили. Только хитрец свой молоточек, которым рефлексы проверял, спрятал где-то, вроде как случайно под скатерть засунул. А сам быстро добежал до дома, поменял пузырьки и трусцой назад. Вбегает в сени — у Дуни припадок, да еще сильнее предыдущих. Схватил он молоточек, извинился и бежал быстрее лани — причем сразу ко мне.

— И как?

— Ну если вы думаете, что он вкатился с криком «верую», то ошибаетесь. Основное его недоумение было — как это мне удается. То есть он, несмотря на все свои смелые опыты, остался, кажется, в полном убеждении, что я его перехитрил. Уж не знаю даже, что он себе навоображал — что у воды этой какой-то особенный запах, который он не чувствует, а вот Дуня чует за версту? Не могу себе представить даже. Но он извинился, что взял без спросу воду, спросил меня, вернуть ли мне пузырек. Я ему посоветовал вылить в горшок с цветами или, если у него цветов нет, так уж в реку — главное, чтобы непопираемое место. И про свой эксперимент рассказал. Ну мне на это ответить было нечего, я, собственно, и так не сомневался, что так будет.

— И что с Дуней случилось?

— Да ничего. Промучилась еще полгода, потом мать все-таки привела ее ко мне, ну а дальше все, как вы видели. Жива-здорова. Замуж, кажется, даже собирается.

— А доктор по-прежнему в Шестопалихе?

— Нет, доктор умер, совершенно неожиданно. Пошел дрова колоть, размахнулся топором, и что-то у него в мозгу лопнуло, так на месте и свалился. Соседка зашла к нему за чем-то, а он лежит среди дров, прямо, говорит, в золотых очках и колун в руках сжимает, отчего-то очки эти ее особенно поразили. Приезжали следователь с уездным врачом, делали вскрытие, ничего вроде не нашли. Оказалось, что он одинокий, никого у него нет, так что похоронили мы его прямо здесь за церковью, так никто к нему и не приехал. Царствие Небесное. (О. Марк перекрестился и склонил голову.) Впрочем, заболтался я с вами. Редкий гость! Ложитесь пока вздремнуть, а через три часа я вас разбужу ехать в вашу Шестопалиху. Но обратно вам, похоже, придется на своих двоих добираться или, как у нас говорили, на одиннадцатом номере: вряд ли мужички согласятся вас везти, сейчас самая работа на полях. Впрочем, как договоритесь. Спите себе спокойно.

Спокойно не получилось, потому что сразу за тем, как голова Никодима коснулась подушки, ему начал сниться длинный, тревожный и весьма запутанный сон. Он снова был на горе, но уже один, без собачки — и на горе было нехорошо. Вероятно, это было что-то вроде землетрясения или, скорее, его первых последствий после окончания подземных толчков: справа и слева от него вниз катились камни, увлекающие за собой сухую крупитчатую почву, которая серыми струйками стекала по склону. Сам Никодим укрывался под огромным, ростом с двухэтажный дом, валуном, покуда державшимся непоколебимым, хотя по каким-то внутренним (но очевидным для пространства сна) признакам было понятно, что вскоре и он покатится вниз. В воздухе стоял немолчный гул и висела сероватая вулканическая пыль, поднятая непрекращающимся движением. Сквозь пыль пробивались лучи двух солнц, висящих на равном расстоянии над горизонтом, справа и слева: понятно было, что на небе ни облачка, но из-за столбов серой взвеси оставалось впечатление пасмурного или клонящегося к закату дня. Ею же было закрыто все подножие горы, а вот вершина, которая хотя и не видна была за ближайшим изгибом, кажется, немного выступала из вулканического тумана.

Опасаясь, что валун, который начинал уже как будто в нетерпении подрагивать, покатится за своими малыми собратьями вниз, Никодим стал медленно выбираться из-под него, чтобы попробовать добраться до вершины. Выйдя на открытую зону и попав под каменный обстрел, он поразился, насколько нечувствительны были удары, которые наносили ему катящиеся вниз камушки: гораздо слабее, чем можно было ожидать по их внушительному виду. Воспрянув, он медленно полез вверх, двигаясь челноком: внутренний какой-то инстинкт подсказал ему, что так взбираться проще, чем напрямую. Приладившись к подъему и почти не чувствуя уже ударов от камней (которые, как ему показалось, сами старались обогнуть его по широкой дуге), он выбрался к плечу склона и, перевалив за него, впервые увидел вдалеке вершину. Впрочем, внимание его было отвлечено единственным живым существом, находившимся в его поле зрения. Вполоборота к нему на деревянном кресле сидел, закинув ногу за ногу, старик в желтой альпинистской куртке и тяжелых ботинках; в руках у него была стопка машинописных листов, по которой он вполголоса что-то читал. Из-за стоящего гула (который стало слышно только сейчас, как будто вдруг вернулся отключенный до этого звук) слов не было слышно, но интонация его менялась, как будто он читал пьесу на разные голоса. Никодим еще размышлял было, удобно ли подойти к незнакомцу и с чего начать беседу, как тот, не поворачивая головы, поманил его пальцем. Никодим приблизился. «По условиям самого жанра травелога, — проговорил тот, — первые отчеты о путешествиях типологически выглядели как рассказ о движении из области цивилизации в долину варварства, рассказ о продолжительном нисхождении, и, если повезет, последующем возвращении домой. Но в первых российских опытах этого рода жанровая структура оказалась размыта: если путешествия на север и восток нашей империи были в этом смысле неотличимы от традиционных образцов, то европейские травелоги, напротив, представляли собой стенограмму восхождения, попытки подобраться к дверям рая с последующим низвержением назад. Чем могу служить?» — обратился он вдруг прямо к Никодиму.

— Вам, вероятно, известно мое будущее? — спросил Никодим, отчего-то срывающимся голосом: только что, лавируя между летящих вниз булыжников, он был совершенно спокоен, а тут вдруг разволновался.

— В общих чертах оно известно тебе самому, — отвечал незнакомец, ухмыляясь. — Ты еще поживешь, потом умрешь, но в этом нет ничего страшного, потому что смерти нет.

— А не в общих, в частности? Я найду отца? И где?

— Ты знаешь анекдот про убийцу-парикмахера?

— Нет.

— Ну слушай. Один тип идет в киношку, приходит после начала сеанса, сначала скандалит с кассиршей, что-то насчет сдачи, потом с гардеробщиком, потом наконец идет к капельдинеру, который все это видел, и с надменным видом требует проводить его на место. Тот, делать нечего, идет провожать, с фонариком, поскольку в зале уже темно, клиент ворчит, всем недоволен, на ноги наступает тем, кто уже сидит. Наконец нашли место, тип садится, капельдинер наклоняется к нему и шепчет на ухо: «Убийца — парикмахер». Ну как я тебе все расскажу! Тебе же будет просто неинтересно жить.

— А что же делать?

— Бастовать надо, надо бастовать!

— В каком смысле? Не жить? Делать наперекор?

— Бастовать! Вставать пора! — Никодим почувствовал, что священник будит его, теребя за руку, как будто обмениваясь с ним прощальным рукопожатием. И только проснувшись окончательно, умывшись, выпив холодного чаю и усаживаясь наконец в ожидавшую его телегу, он понял, что о. Марк так и не спросил его имени — чтобы помолиться за него, если, конечно, ему пришло бы это в голову.

11

В отдаленных уголках империи, где гужевой транспорт до сих пор был в чести, Никодиму не раз приходилось добираться до места в крестьянской повозке, а то и в щегольском барском тильбюри, но конструкцию, подобную ожидавшей его, он видел впервые. По сути, это были крестьянские дроги — с двумя осями и высокими бортами из досок, но, во-первых, поставлены они были на здоровенные пневматические колеса, явно снятые с какого-то зазевавшегося автомобиля, а, во-вторых, сама конструкция кузова больше всего напоминала лодку с отрезанным носом и кормой. Присмотревшись, Никодим убедился, что обе догадки о происхождении частей повозки были верны: и на колесах читались полустертые буквы «Dunlop», и на бортах дрог видны были следы конопачения щелей, равно как и отверстия от снятых уключин. Между прочим, оба этих обстоятельства намекали на то, что таинственная усадьба за Шестопалихой все-таки существовала и точно была разрушена и разграблена: практический крестьянский ум любил находить в хозяйстве применение бесхозным излишествам, причем с особенным усердием норовил добиться попутного уничижения вещей — использовать, например, резную трость красного дерева с тонкой, филигранной работой в качестве кочерги. В этом не было, конечно, специального варварства, в котором любили упрекать русских иные критики, как правило из детей и внуков полицейских (отчего-то именно жандармская среда рождает у нас самых суровых критиков крестьянства и защитников европейской цивилизации), — скорее стихийный демократизм, непременный спутник общинной жизни. Они любили и ценили красоту, не только прощая, но и предписывая ей бесполезность: какой-нибудь старый черт Савельич мог месяцами при свете лучины украшать затейливой резьбой лопаску прялки для своей старухи, руководствуясь при этом только твердым убеждением, что эстетика выше прагматики (хотя, конечно, понимая это не в таких терминах). Но красота прялки была своя, собственноручно добытая и сама о себе говорящая; прялка делала свое дело (в умелых, естественно, руках), попутно радуя владелицу собственным изяществом и напоминая ей об усилиях дарителя. Савельич как бы конвертировал недели своей жизни, или сколько там он занимался украшением, в богатую резьбу — и в этом концентрированном виде вручал их подруге, а она, в свою очередь, вязала ему какие-нибудь особенные рукавицы, точно так же переводя дни собственного бытия в форму бездушного, но затейливого предмета, тем его одухотворяя. В этом обмене главным было то, что человек потратил несколько дней из недолгой жизни, то есть фактически стал добровольно на несколько шагов ближе к смерти, чтобы сделать презент своей спутнице — именно это фатальное обстоятельство делалось ключевым в подарке. На этом фоне причуды толстосума, который бездумно расплачивался за безделушку, ничем при этом не жертвуя, казались крестьянскому уму сущей профанацией, и оттого они испытывали к подобного рода барским забавам род насмешливого презрения: все равно как если б Данко освещал бы дорогу не собственным выдернутым из груди сердцем, а свиным, купленным в лавочке за пятиалтынный.

Между прочим, судя по запаху, свиней в дрогах действительно возили, причем, может быть, совсем недавно: так же, впрочем, как и рыбу, сено, смолу (или свежие дрова), а также навоз на поля — все это Никодим с ходу обонял, устраиваясь на сиденье тоже явно лодочного происхождения. Кроме него, в телеге было трое пассажиров, все ему знакомые. Рядом с ним, целомудренно отстраняясь, чтобы случайно не прикоснуться к нему бедром (что в узком кузове было не так-то просто), сидела, потупившись, бывшая кликуша: в тех же темных юбке и кофте, в синеньком платочке, комкая в руках какую-то былинку. Никодиму диковато было видеть ее, еще несколько часов назад растелешенную, беснующуюся, грубящую басом, в настолько преображенном виде — сейчас, когда черты ее были разглажены, стало видно, насколько она молода: от силы ей было лет семнадцать. Сама она, может быть и не помня в деталях подробности своих приступов, явно была наслышана о них, отчего чувствовала себя неловко (что, между прочим, усугублялось и присутствием чужого), так что бледное лицо ее то и дело заливалось краской. Чтобы не смущать ее дополнительно, Никодим опустил глаза, но поневоле уперся взглядом в ее ноги, обнаженные почти до середины голени: они были настолько белы, что отливали даже синевой, с тонким рисунком голубоватых вен, словно патина на старинном костяном фарфоре. Очевидно, она успела сбегать на речку и отмыть ступни, тоже теперь белые, изящной, правильной формы, удивительной для той, что вынуждена все теплое время года ходить босиком; почувствовав его взгляд, она подобрала ноги под лавку и взглянула на Никодима умоляюще.

Он перевел взгляд на сидевшую впереди женщину: одну из тех, что помогали в церкви управляться с пациенткой. Дневной свет преобразил и ее: она оказалась крепкой, краснощекой деревенской бабой, если бы не глаза — серые, совершенно ледяные, с длинными красивыми ресницами. Коротко поздоровавшись с Никодимом, она продолжала свою речь, прерванную его появлением.

— В принципе, человек — это тот же еж, — говорила она (Никодиму сперва показалось, что он ослышался, но она продолжала развивать свою мысль). — Каждая его иголка — это какая-то его особенность: одна иголка — любовь к сыну, а другая, например, любовь к кислой капусте. Ты подойди к нему с той стороны, где иголки тебя не колют — если любит он, например, грибы собирать и ты любишь — так значит на этом вы и помиритесь. А если лезть там, где у вас розно, так и будет колоться. Он, например, любит еду поострее, а ты попреснее: так вам никогда не сойтись. Если люди вместе долго живут, у них иголки притираются друг к другу, а при этом у обоих они и в сторону смерти мягчеют. Помнишь, как Дмитровна говорила, что ее «сдох не берет»? Вот потому и не брал, что смерть об иглы ее кололась. Помнишь?

Человек, к которому она обращалась, сидел вполоборота к ней прямо перед Никодимом и правил лошадью: впрочем, последняя, кажется, не нуждалась в водительстве, поскольку явно знала дорогу. Здороваясь, Никодим мельком отметил его грузность, особенную какую-то округлость, которая награждает собой специальный русский тип (иногда, впрочем, появляясь и на юге Италии): такой человек, вытянувшись во весь рост, отведенный ему природой, не останавливается, а начинает раздаваться вширь. Дойдя годам к двадцати пяти до известных одышливых кондиций, он остается в них уже до самой старости, почти не меняясь внешне. Обычно такой хабитус подразумевает благодушие не без хитрецы и особенную мастеровитость: таковы, например, в обеих наших столицах почти все часовщики и многие букинисты, но и не только. Этот же флегматический тип склонен, кстати сказать, и к излишним умствованиям. Впрочем, экземпляр, попавшийся Никодиму, был, по крайней мере пока, весьма немногословен и на вопросы своей соседки (а кажется и жены) отвечал каким-то нейтральным мычанием. На голове у него, несмотря на жару, была шерстяная шапочка, и, когда он поворачивал голову вправо, Никодим видел поросшую седоватой шерстью ушную раковину, небритую щеку и желтые крапинки в уголке прищуренного глаза.

— По сути и умеет человек всего одну вещь, — продолжала она, бессознательно цитируя греческого мудреца, — ровно как еж: свернуться клубком и повернуться иглами к обидчику. И любятся, между прочим, ежи, как люди, живот к животу, а не как прочие зверушки. Вот только ежик на зиму засыпает, а человек нет. А хорошо было бы — набуровился в октябре, печь протопил как следует, завернулся в тулуп покрепче и спишь себе до марта, кум королю.

— А вроде в Мансурово раньше так и жили, теть Надь, — проговорила кликуша, поднимая на нее глаза и сразу краснея. — Мне Филипповна рассказывала. Когда голод был, мужики скотину всю повырезали, так что зимой дел вообще не было, только спать. Ну и еды не было. Они и лежали неделями вповалку на печи, даже не топили. Встанет кто-нибудь один, попьет из ковшика, лед проломив, выйдет до ветру и обратно. Редко-редко сухарик погрызть только. И так до весны дотянули, а там Лисий Черт приехал.

— Помолчим, — подал вдруг голос возница. Кликуша мгновенно остановилась и как-то съежилась, но старшая продолжала:

— А еще хоть и рассказывают, что ежи запасают яблочки, но это неправда, они их вообще не едят. А вот про разрыв-траву все верно, действительно они ее умеют находить.

— А что это? — не утерпела кликуша.

— Это трава, которой все замки и все запоры открыть можно. Пучок ее возьмешь, потрешь немного — и железо само к твоим ногам свалится. Мы когда детьми были, часто с ней играли. Однажды у нас монах остановился, который по деревням ходил, на новую церковь собирал после пожара. А был он в веригах, таких вроде кандалах, ржавых цепях на руках и на ногах. И мы, пока он спал, подобрались к нему и потерли разрыв-травой, они расковались и упали. Уж как он ругался! Кузнеца у нас тогда не было, надо было в Могили ехать его заковывать обратно, а он без них прямо ходить не мог, привык к тяжести, так что шаг сделает, а ему так легко, что равновесие теряет и в траву валится. Так он цепи эти обратно веревками привязал и пошел, придерживая, в Могили. Уж так ругался.

— А как еж помогает ее найти?

— А очень просто. Весной, когда ежиха принесет деток, они еще с колючками мягкими, она их прячет тщательно, чтобы птицы и особенно змеи не нашли. Еж, он ведь змей ест, так что они всегда хотят ему отомстить и охотятся за ежатами. Так вот, ежиха прячет их хорошо, но она не может все время с ними сидеть и бежит на охоту. А в это время надо взять и вход в ее норку тихонько завалить камнями. Она возвращается, а тут камни. Тогда она тихонько кричит на своем языке: «Де-е-е-етки, вы жи-и-и-ивы?» Они ей отвечают: «Да, мамочка». «Е-е-е-е-есть хотите?» — «Да, мамочка, очень». Тогда она бежит искать разрыв-траву, и тут уже нужно за ней следить. Трава эта точь-в-точь обычная резучка, но чудесная. Ежиха отгрызет пару стебельков и бежит обратно камни рушить, а ты тогда остаешься на месте и, глаз с этого пучка не сводя, подходишь поближе и тоже рвешь. Вот это и будет разрыв-трава. А однажды, когда еще барин был…

— Помолчим, — вновь произнес мужчина, и на этот раз слова его возымели действие: любительница ежей прервалась на полуслове и отвернулась. Опустилась тишина: слышно было лишь дыхание лошади, мягкие удары ее копыт и слабый скрип телеги. Лес, обступивший дорогу, опять изменился: сейчас это был суровый темный еловый бор, почти без вкрапления других деревьев. Заслоняя солнце, высокие ели почти не допускали иные растения селиться под своей кроной — лишь тут и там виднелись куртины папоротников, привыкших за свои миллионы лет к скудным условиям существования: их предки жили на этой земле до появления не только людей, но и вообще теплокровных существ, некогда равнодушно наблюдая, как из первобытного, еще солоноватого моря выползала на берег первая из любопытных рыб, начинавшая постепенно догадываться, что две пары цепких лап могут во взрослой жизни оказаться полезнее хоть и изящного, но такого непрактичного хвоста. С той же поры уцелели и мхи, живым ковром покрывавшие неровности почвы и особенно охотно селившиеся на полусгнивших стволах рухнувших исполинов.

Минут десять прошло в молчании, которое постепенно начинало Никодима беспокоить: не зная, что именно сказал им священник, он не мог понять, как начать разговор с попутчиками. Между тем, если не оставаться в Шестопалихе надолго (чего ему категорически не хотелось), стоило хотя бы предварительно узнать о руинах усадьбы. Наконец он решился и, не обращаясь ни к кому конкретно, спросил, долго ли еще ехать до деревни. Все трое быстро обменялись взглядами, и возница отвечал, усмехаясь:

— Это как поедем: ежели рысью, так и совсем недолго, а если пожалеем лошадку, так, может, и часок-другой, а то и третий. — «По привычке кони знают, где сударушка живет», — пропел он вдруг, причем довольно мелодично.

— А можно и вообще не доехать, — подхватила его соседка отчего-то довольно глумливым тоном.

Вновь повисла пауза. Любая логика беседы не просто подразумевала, а просто-таки требовала спросить у Никодима, зачем ему туда, но вопроса не последовало: это могло означать либо полное отсутствие любопытства (во что поверить было трудновато), либо твердые инструкции, данные им отцом Марком. Поскольку все равно без объяснений было не обойтись, Никодим решил не дожидаться ответной реплики.

— У вас за деревней была старая усадьба, разрушенная. Далеко это, легко ее найти? Мне нужно сфотографировать ее, и особенно башню, которая там была.

— Башню? — протянул мужичок. — Да нет у нас там никакой башни. — Ты чего-нибудь слышала про башню? — обратился он к подруге.

— Я — никогда. Может быть, кто-то и слышал, но мне не случалось.

Никодим поймал мгновенный острый взгляд бывшей кликуши. В принципе он понимал, что лучше не настаивать: это был часто встречающийся ему психологический выверт. Деревенские жители априори испытывали по отношению к пришлецу род комплекса неполноценности, из-за чего старались во всей возможной полноте подать свои локальные превосходства, как будто умение плести лапти на продажу до некоторой степени уравнивало их с визитером, профессором Сорбонны. Поэтому на любой прямой вопрос зачастую получался уклончивый, а то и вовсе неверный ответ — не со зла и не из-за врожденной увертливости, а лишь для создания того фона, на котором ярче просияет впредь высказанная истина, даже если она касалась бы всего-навсего истинного положения на карте какой-нибудь Конской Заводи или Козьей Спинки. Таким образом, с прикладной точки зрения настаивать ни в коем случае не следовало, но вот серьезность своих намерений подчеркнуть стоило, чтобы набить цену будущей капитуляции: не в денежном, конечно, смысле (Никодим успел убедиться, что крестьяне, несмотря на вынужденную бережливость, в массе своей достаточно равнодушны к деньгами), а в том же психологическом.

— Мне рассказывали совершенно точно, что в двух-трех километрах к западу от Шестопалихи стояла усадьба — с барским домом, службами и еще разными строениями. Мне очень хотелось бы ее отыскать.

— А кто рассказывал-то?

Тут было важно не ошибиться. В некоторых случаях апелляция к бывшему владельцу была несомненным благом: там, где в народе жила благодарная или как минимум нейтральная память о бежавшем барине, упоминание о том, что сам он (или его дети) ныне здравствует где-нибудь в Свиноусьце, открывало все пути и к чувствительным сердцам пейзан, и к бывшей недвижимости. В иных случаях, напротив, если бывший владелец успел оставить по себе недобрую славу (а абстрактное человеколюбие зачастую сочеталось в будущих эмигрантах с самыми свирепыми замашками крепостничества), имя его способно было испортить все дело. В полученном Никодимом пакете ничего не говорилось про нрав местного латифундиста (а только про башню и огород), но он решил рискнуть.

— Ну, допустим, сам владелец и рассказывал.

Реплика его возымела неожиданное действие. Возница тпрукнул лошади и, повернувшись всем телом к Никодиму, спросил у него охрипшим голосом:

— А он живой был?

Никодим смешался.

— Я получил письмо, как мне показалось, или от владельца, или от его доверенного лица.

— Аааа, письмо, — протянул тот, вновь поворачиваясь и подергивая вожжами. — Ну разве что письмо… Был там действительно старый дом, — проговорил он нехотя, — но мы в ту сторону не ходим, болото там… да и делать там нечего, ни грибов, ни ягод.

Никодим понял, что лучше не настаивать: собственно, сам факт наличия усадьбы они признали, а пока для его целей этого было достаточно — провожатым можно было озаботиться и позже. Но налаживавшийся контакт следовало развить.

— А можно где-нибудь будет переночевать в деревне? Я бы сегодня попробовал сфотографировать то, что нужно, но вернуться засветло уже, похоже, не успею.

— Да найдется, наверное, где. Может, хоть в докторовом доме.

— А сам врач?..

— Да нет у нас доктора-то пока. Как тот помер, так и нету.

— А к кому мне там обратиться, чтобы пустили?

— Да ты не суетись, — отвечал мужик, как показалось Никодиму, довольно грубо. — Сейчас, Бог даст, доедем — найдем тебе и то и се, будешь как барин у нас.

Говорить опять сделалось не о чем, да и сторонний разговор в телеге увял сам по себе. Никодим вновь почувствовал какую-то отстраненность от происходящего, как будто не сам он едет в телеге среди чужих людей, а словно смотрит фильму про какого-то путешественника, причем на заднем фоне вызревала еще одна мысль (из разряда нередко посещавших его) — что сейчас никто, ни одна живая душа из знакомых ему не знает, где он находится. Человеку вообще свойственно воображать то, что произойдет после его смерти: мысли такого рода — верный спутник всяких обид, особенно времен отрочества. Собственно, многих удерживает от самоубийства только невозможность присутствовать на своих похоронах, мысленно наслаждаясь речами и раскаянием. Так и Никодим, несколько внутренне стесняясь, любил машинально воображать, как его родные и близкие, не дождавшись весточки, организуют разыскную экспедицию, шажочками прослеживая его извилистый путь: вокзальные кассы, проводница, себежские старухи, Савватий… Но в этот момент, до начала этих масштабных исследований, он был совершенно невидим: кажется, он не успел никому толком рассказать о своем маршруте, так что даже исходная его точка была до времени скрыта — пока, конечно, Густав не обеспокоился бы отсутствием вестей. Впрочем, поскольку он был в Москве, то, может быть, и тревогу забил бы раньше? И что? Позвонил бы матери, потом, наверное, князю, который, впрочем, умеет припадать к таким таинственным рычагам, что, может быть, это и ускорило бы дело.

За этими легко льющимися мыслями Никодим не заметил, как кругом оказалась уже не лесная чащоба, а возделанные поля, предвещавшие близость деревни. Судя по отсутствию межей между наделами (ровное изумрудное поле озимых уходило за горизонт), хозяйство здесь велось соборно, что, по опыту его, означало заведомую сплоченность деревенских перед лицом любопытствующего пришлеца — впрочем, даже недолгое и сугубо поверхностное знакомство со спутниками позволяло надеяться на легкое снисхождение к чужаку. Первые же избы подтвердили предположение о соборности: об этом же свидетельствовало внешнее равенство обиталищ. В отличие от исторической деревни, где по внешнему виду избы всегда можно было сказать о ступени, которую занимает ее владелец в местной иерархии, при общинном землевладении старались строить дома примерно одинаковые для всех, сообразуясь лишь с размером семьи. В отличие от Могилей, где отсутствие детей бросалось в глаза, в Шестопалихе, напротив, их было, пожалуй, поболе обычного, но и тут Никодиму пришлось поневоле оказаться в эпицентре торжественной встречи. Десятка три взрослых и чуть не полсотни детей (составлявших, вероятно, вкупе все население деревни) в совершенном молчании стояли, выстроившись полукругом в центре небольшой площади. Выглядела она не вполне обычно: главной ее доминантой была громоздкая, на века сработанная изба из крупных бревен с маленькими подслеповатыми окошками и могучей дверью, замкнутой на цепь; на цепи же болтался огромный замок. Эта изба, углом воткнувшаяся в площадь, как круизный лайнер в лагуну, забирала на себя внимание своим неочевидным предназначением и бросающейся в глаза несоразмерностью; рядом с ней (если смотреть по часовой стрелке) был небольшой пустырь, явно на месте какой-то постройки, от которой осталась еще груда кирпичей и остов полуразрушенной печи, напоследок козыряющей в небо обгоревшей дымовой трубой (все это густо поросло свежей крапивой); далее по обеим сторонам продолжался уже ряд обычных изб, лишь в одном месте расступившихся, чтобы дать место колодцу-журавлю.

Впрочем, не закончив осмотра, Никодим был отвлечен от него толпой, в безмолвии подавшейся к телеге, как будто они связывали с возвращением односельчан какие-то особенные ожидания. Собственно, так и вышло: возница, положив вожжи, вдруг выпрямился во весь рост (отчего телега покачнулась и скрипнула) и провозгласил: «Началось». Толпа ответила гулом. «Я в земском радио послушать изволил, — продолжал он без всякой интонации, как будто зачитывая слова, по одному появлявшиеся перед его внутренним взором. — И вот передавали — в Москве покойный профессор зайца убил». «Да как же он его изловил-то, зайцы-то, они ж прыткие», — воскликнула с жаром бойкая старушка из публики, подобравшаяся тем временем к привезшей их лошади и кормившая ее чем-то с ладони. «Об этом разговору не было, — продолжал возница. — Но само подобное известие есть добрый и давно ожидаемый нами знак. Впрочем, помолчим», — привычно продолжил он и полез с козел. Потрясенный Никодим, несколько иначе расшифровавший новость, стал машинально спускаться с телеги. Вновь, как и менее полусуток назад, он оказался в одиночестве посередине отвернувшейся от него толпы. Разминая затекшие ноги и счищая с пиджака какую-то приставшую к нему лесную ерунду, он ожидал момента, чтобы подойти к вознице и напомнить ему о себе, как вдруг почувствовал, что его очень аккуратно и одновременно с двух сторон берут под руки чрезвычайно схожие между собою юноши. Один из них подхватил выпавший от неожиданности баул. «Пойдем-ка на минутку», — проговорил второй. «Но позвольте», — запротестовал Никодим, пытаясь поймать взгляд возницы: в обступившей того толпе вдруг заговорили все разом и только слышны были среди общего гула какие-то отдельные слова, повторяемые его характерным нейтральным тоном. «Мы договаривались с этим вот, который…» — сделал Никодим еще одну попытку. «А он тоже сейчас придет, — совершенно невозмутимым тоном повторил юноша. — Идем-идем».

12

Увы, предназначение нелепой избы оказалось именно таким, как можно было судить по ее угрожающему виду: по первому замыслу, возможно, она должна была оказаться магазином, кабаком либо складом, а может быть, и еще какой-нибудь общественной постройкой, но ныне в нее замкнут был Никодим — и вся ее угрюмая архитектура, как казалось, только и ждала этого момента. Само водворение его прошло не без трудностей: пока один из стражников придерживал его на крыльце, второй пытался отомкнуть приржавевший замок, густо звякая цепью, как встающий на якорь сухогруз, другой, наскучив ожиданием, передал тому пленника, а сам попытался совладать с замком. Он оказался более удачливым, так что дужка с щелчком поддалась, дверь без скрипа распахнулась, явив спартанский интерьер: в полутьме виднелись те же крупные бревна, но избежавшие действия непогоды и оттого с исподу светлые; икона с лампадкой в красном углу (это была Анастасия Узорешительница: позже Никодим, вглядевшись, оценил), длинный деревянный стол и столь же длинная лавка, придвинутая к стене; громоздящаяся в углу печь какой-то особенной, неизвестной Никодиму конструкции. Рядом с печью стоял глиняный урыльник, прикрытый фанеркой.

Никодим еще раз попробовал протестовать, но как-то вяло. «Вы уверены, что ни с кем меня не путаете?» — «Никоим разом», — отвечал один из юношей. — «А почему, собственно?» — «Просто погостишь немного у нас». — «Ну ничего себе гостеприимство». — «Уж какое есть». Оставив ему баул, они вышли, тщательно заперев за собой дверь.

Вспоминая виденные им фильмы, в которых герой оказывался заточен в небольшом пространстве (при летучей инвентаризации внутренней синематеки их таких оказалось немало), Никодим твердо припоминал, что главные враги заключенного — скука и уныние. Впрочем, баул был при нем, а в бауле книжка, хотя уже и прочитанная, так что это развлечение оставалось про запас: пока же он решил планомернейшим образом осмотреть помещение, в которое его забросила судьба. Относительно будущего он отчего-то не слишком беспокоился: если его заперли из-за приграничного рвения, то все разъяснится, когда приедет какой-нибудь официальный чин; в противном же случае (которого, впрочем, вообразить он не мог) вряд ли они рассчитывали продержать его взаперти достаточно долго. Как бы то ни было, возможности его, как и всякого узника, были сильно ограничены: он мог шумно роптать, а мог, напротив, смиренно ожидать перемен, от скуки запечатлевая и каталогизируя свою по тюремным меркам весьма просторную камеру. Он посчитал кругляши бревен, составлявших боковые стены (девять), доски, из которых был сложен пол (семнадцать), балки, держащие потолок (шесть). Можно было счесть головки гвоздей, которыми был скреплен стол (их было что-то очень много, как будто их вколачивали просто из озорства, не считая), но это занятие как очевидное он отложил на потом. В принципе, можно было и попробовать вздремнуть, продемонстрировав заодно тюремщикам мушкетерское презрение к несвободе, но Никодим пожалел светлого времени, тем более что не было известно, дадут ли ему к вечеру какую-нибудь лампу или свечу.

Быстро измерив шагами длину и ширину комнаты, он решил проинвентаризировать окошки. Их было пять: по два в длинных стенах, одно в торцевой; одна из стен обходилась без окна вовсе. Их размер и положение лучше прочего выдавали нежилой характер избы — они были маленькие, незастекленные и, главное, были прорезаны так высоко, что дотянуться до них человеку среднего роста было никак невозможно. Дневной свет еле пробивался через них, так что в комнате, несмотря на солнечный весенний день, царили сумерки. Никодим влез ногами на лавку и смог, поднявшись на цыпочки, выглянуть. Грубо прорезанное во всю немаленькую глубину бревенчатой стены, окно не вознаграждало за потраченные усилия: почти все поле зрения было занято свежими листьями крупной березы, которые могли бы умилить романтика шиллеровского склада, но были почти бесполезны узнику, поскольку за ними не было видно практически ничего: грубый абрис соседнего дома, клочок голубого неба… все остальное терялось в переплетении ветвей. Второе окно по этой же стене было любопытнее — хотя оно тоже выходило на задний двор, в деревенские кулуары, но зато не было заслонено естественной преградой. Видна была немощеная улица со следами засохшей грязи, поросшие травой обочины, на одной из которых паслась черная курица, время от времени иронически склонявшая голову набок, как будто прислушиваясь к последнему слову приговоренного червячка. Редкие и невысокие частоколы отделяли от дороги палисадники, густо засаженные сиренью, жимолостью, чубушником. Кое-где видны были стоящие вдоль заборов лавочки (все они были пусты); у одного из домов припаркована была телега, тоже пустая. Всего домов на улице было пять или шесть с каждой стороны; за последними, сливавшимися уже в зелени, виден был ровный сосновый лес, скрывавший, очевидно, где-то в себе заветные руины.

Никодим попробовал подтащить лавку к окну: сперва ему показалось, что она приколочена к полу, но со второго рывка она поддалась — вероятно, просто присохла или крепилась на одном гвозде. Упираясь, он проволочил ее мимо стола и пододвинул к окну. Она была слишком длинной, чтобы поставить ее вдоль боковой стены, так что пришлось прислонить торцом, но при этом Никодим понимал, что если он встанет на боковину, то вся конструкция под его тяжестью перевернется. Ему вспомнились часто продававшиеся в сувенирных лавках на вокзалах и в аэропорту деревянные игрушки, изображающие мужика и медведя, оседлавших с двух сторон деревянную лавку-балансир: вероятно, каким-то образом она либо служила эмблемой национального духа, либо сублимировала представление иностранцев о России: неустойчивая гармония, временное перемирие между человеком и природой. От медведя мысль его скакнула к предначертанной парности: была в суровом русском быту невольная потребность в компаньоне, товарище, партнере — одному ни спастись в стужу, ни сладить с двуручной пилой. Впрочем, в данном случае приходилось справляться своими силами — Никодим пристроил боковину лавки между бревнами стены так, чтобы образовалась дополнительная опора, а сам влез на нее, стараясь держаться поближе к деревянным ее лапам: так, придерживаясь руками за стену и нелепо вытянувшись, удалось все-таки выглянуть в окошко.

Оно выходило прямо на площадь, с которой его столь непреклонно препроводили в узилище: там до сих пор стояла та же самая нелепая телега, только лошадь, воспользовавшись всеобщим замешательством, сместилась немного вбок, туда, где у самого забора зеленела свежая травка, и там флегматично паслась. Люди до сих пор не расходились: часть их, сбившись в небольшую группу, продолжали слушать возницу, что-то негромко вещавшего и особенным образом жестикулировавшего: он делал левой рукой такие движения, как будто рубил какой-то продолговатый предмет на мелкие куски. В этой группе Никодим опознал одного из юношей, который провожал его в избу. Другая группа, сплошь женщины, стояла около бывшей кликуши и знакомой уже Никодиму любительницы ежей; судя по улыбкам, рассеянно бродившим по лицам собравшихся и по быстрым взглядам в мужскую сторону, в этой ассамблее обсуждалось что-то не вполне пристойное или, по крайней мере, не предназначенное для чужих ушей. Дети свободно разбрелись по площади, занятые своими детскими делами, — лишь несколько из них держали отдельный совет, причем один из мальчиков, явный альбинос, баюкал на руках какое-то средних размеров животное: сперва Никодиму показалось, что щенка, потом — что довольно крупную кошку необычной коричневой масти, но позже, когда малыш перехватил поудобнее свою ношу, виден стал свисающий лопатообразный хвост, запутавший и изумивший невольного зрителя: неужели бобр? Впрочем, додумать эту мысль до конца Никодим не успел, завидев процессию, приближающуюся по главной улице — собственно, по той, по которой он сам, полный надежд, хотя и смущенный духом, въезжал сюда менее часа назад. Она состояла из десятка юношей и девушек (среди которых он узнал второго стражника), причем каждый из них тащил по здоровенной вязанке хвороста. Они негромко пели, повторяя, судя по интонациям, один и тот же куплет. Голоса на площади замерли, так что через несколько секунд Никодим стал различать и слова:

А здесь кругом леса стоят,

Леса стоят дремучие,

А в тех лесах огни горят,

Огни горят великие,

Вокруг огней скамьи стоят,

Скамьи стоят дубовые,

На тех скамьях сидьмя сидят,

Что молодцы, что девицы,

В средине их старик сидит,

Сидит старик нахмурившись,

Он точит свой булатный нож

Задумавшись, зажмурившись,

Возле его козел стоит,

Понурившись, понурившись,

Он чует — смерть его пришла!

Он чует — смерть его пришла!

— после чего начинали с первой строки. Выйдя на площадь, они стали сваливать хворост в одну большую кучу, причем возница, выйдя из круга слушателей, распоряжался этим процессом: слушались его беспрекословно.

Всякого узника тревожат приготовления, ведущиеся на площади, даже если там строят не эшафот, а, например, ларек для продажи лотерейных билетов. Особенно не понравились Никодиму содержащиеся в песне намеки на козла и его эсхатологические опасения. Впрочем, ничего поделать он все равно толком не мог: то есть, вероятно, ему по силам было, частично просунувшись в окно, выкрикнуть что-то оскорбительное или, напротив, попробовать, используя лавку как таран, высадить входную дверь, но оба этих варианта представлялись ему бесперспективными. Размышления его были прерваны: сосредоточившись на открывающемся зрелище, он лишь краем глаза успел заметить, как возница поманил к себе одного из стражников и указал ему на избу. Тот, несколько раз кивнув, быстро зашагал куда-то прочь, так что Никодим поспешил аккуратно соскочить с лавки и по возможности бесшумно водворить ее на место: ему показалось, что излишне проявленная им активность могла бы свидетельствовать не в его пользу. Заталкивая скамейку на место, он с деревянным хляском задел стол, обмерев от страха: впрочем, ему хватило времени, чтобы сесть за стол, снять с него баул, перемерить несколько выражений лица — от оскорбленной невинности до надменной покорности обстоятельствам — и, остановившись на последнем, встретить своего тюремщика, который, погремев цепью, входил уже в дверь, явив на секунду ослепительный прямоугольник проема.

«Добрый день», — приветливо воскликнул юноша-стражник, как бы приглашая Никодима разделить с ним радость свежего весеннего дня, лихо спорящейся работы, веселой песенки. Никодим, остававшийся в тревожно-сардоническом настроении, оптимизма не разделил, стараясь разглядеть визитера получше: впрочем, глаза, адаптировавшиеся уже к сумеркам, отказывались пока различать детали: видно было, что одет он во что-то мешковатое, чуть не домотканое, но и казалось одновременно (возможно, из-за городской цинической закваски смотрящего), что был в его аффектированном сельском хабитусе как будто перебор: так, например, одевались гусляры, зарабатывавшие свой горький и неловкий хлеб, музицируя перед иностранцами на Собачьей площадке или на Лебяжьей канавке. Впрочем, если о внешнем виде юноши и позаботился неведомый костюмер, то, стоит признать, сделал он это весьма эффектно: на ногах у него были сильно уже затрепанные лапти, перепоясан он был веревочкой, а в нечесаных кудрях виден был какой-то древесный сор. В руках он держал корзинку, из которой со скромным достоинством коробейника выкладывал на стол тряпицу (отъятую некогда, судя по всему, от того же куска ткани, из которого была пошита его рубаха), ломоть хлеба, вареное яйцо. «Вот, поснедай пока», — проговорил он. «А можно мне лампу или свечку? — попросил Никодим. — Темно здесь». «Мне так и сказали, что ты попросишь, — ухмыльнулся стражник, доверительно придвигаясь поближе к Никодиму и обдавая его скверным запахом изо рта. Это изволь, только, чур, блошницу не жечь». Из той же корзинки появились свеча и коробок спичек. На коробке было что-то написано. Поднеся его к самым глазам, Никодим разглядел рубленые квадратные буквы: «Пусть будет закрыта дорога к корыту — шагами большими к стиральной машине». Стражник, не дождавшись благодарности, ушел, унося с собой пустую корзинку. Снова громыхнула цепь и щелкнул замок.

Никодим по обычной рассудительности своей прикинул, на какое время ему хватит имеющихся ресурсов, отметив, между прочим, что воды ему не принесли. Есть не хотелось, но все-таки щепоть хлеба он отломил и попробовал: хлеб был вкусный, с приятным тминным или дымным запахом. Еще из прочитанной в детстве «Занимательной физики» ему запомнилось, как отличить, не разбивая, вареное яйцо от сырого: надо крутануть его на столе и посмотреть, надолго ли достанет инерции — вареное крутится гораздо дольше. (Кстати сказать, сам способ он запомнил, а физическое объяснение — нет, так что весь труд сочинителя, желавшего под видом занятной болтовни снабдить неокрепшие детские умы базовыми познаниями, провалился.) Поэкспериментировал с принесенным стражником брашном — яйцо и точно оказалось вареное. Беда была в том, что Никодим не мог и представить, зачем и, главное, надолго ли его лишили свободы: у него не было ни обреченности Робинзона, ни сосредоточенности приговоренного, из-за чего он никак не мог распланировать свое время. Объяви ему, например, месяц заключения, он даже, кажется, обрадовался бы — разложил вещи из баула, распределил время дня: два часа на физические упражнения (расписав бы, естественно, их нарастающую череду), десять минут на чтение, потом затребовал бы себе каких-нибудь самоучителей в камеру, чтобы овладеть, например, итальянским. Spirito incarcerato, ancor ti piaccia. Ныне же он даже не мог решить, пора ли уже зажечь свечку, или она дана ему как минимум до следующего утра. Пока для экономии свечи и растраты времени он решил вновь подтащить лавку к дальнему оконцу, чтобы посмотреть, что творится на площади: песня про хмурого старика давно стихла, но голоса оттуда по-прежнему раздавались, так что какая-то работа там несомненно происходила. Чтобы не производить лишнего шума, он собрался вытащить скамейку поаккуратнее, стараясь не задеть стол, но, наклонившись к ней, он увидел лежащий на чисто вытертом деревянном полу белый бумажный прямоугольник.

Это оказался свернутый в несколько раз лист писчей бумаги. Сперва Никодим подумал, что его незаметно бросил на пол (а то и просто случайно выронил) приносивший снедь юноша, но по характерным следам он понял, что лист был просто подложен под одну из ножек стола, чтобы тот не шатался: собственно, это подтвердилось тем, что последний, доселе стоявший неподвижно, вдруг покачнулся под отяжелевшей Никодимовой рукой. Пролежал он там, похоже, немало, поскольку успел крепко покоробиться от влаги (притом что в избе было сухо): следовательно, либо выдержал в стиснутом своем положении смену сезонов, либо просто был несколько раз вымочен при мытье пола. Бумага от этого сделалась сухой и ломкой, так что Никодим, аккуратно его расправлявший на том же самом облегченно покачивающемся столе, беспокоился, как бы не разломать ее по линиям сгиба, но она в согласии с пословицей все стерпела и, распахнувшись, явила ему свои густо исписанные стороны. Экономию немедленно решено было отставить, и Никодим, чиркнув спичкой, зажег свечу.

Лист оказался исписан крупным, незнакомым, аккуратным почерком: буквы были чуть угловаты, с небольшим наклоном вправо, стояли отдельно друг от друга. Практикующий графолог сказал бы, что общее начертание их изобличает человека скрытного, настойчивого (поскольку на одной из сторон листа, там, где слово не умещалось в строку, он не переносил его на следующую, а, мельча, умещал вдоль обреза), но не чуждого и некоторых вычур (ср. выгнутые напряженные хвостики у «д» и «б»). Сочинитель использовал перьевую, очень тонкую ручку и черные чернила. Текст начинался, кажется, с полуслова, но взявший на себя труд присмотреться обнаружил бы, что одновременно и с красной строки, так что внешняя его отрывистость могла оказаться преднамеренной. Вот что там было написано:

«…ский побледнел и выстрелил. Нам придется своею волею несколько замедлить ход времени, чтобы внимательно рассмотреть, что случилось дальше. Его палец с длинным, холеным, загнутым ногтем двинул спусковой крючок, измаравшись в потеках оружейного масла, но не соскользнув. Деталь провернулась на оси, высвободив боевую пружину. Шептало, в соответствии со своим именем, безмолвствовало. Знали бы вы, кто выточил для нас этот курок, этот боек! „Наш боек — неприятелю йок“, — говаривала приемщица на заводе, кое-какими таинственными узами связанная со всеми героями этой истории, придавая всему мероприятию отдаленный характер древнеиндийской драмы. Тем временем боек медленно пронзает заднюю крышку капсюля (тут не хватает вывешенной на школьную доску схемы, которую я попрошу вас вообразить), и вот уже в комочке бертолетовой соли разгорается огонек, поджигающий порох. „Опять“, — думает про себя пуля и медленно, покачиваясь, начинает свой путь в тесноте пистолетного дула. Отпустим на секунду вожжи. „Фьюить!“ — и вот она подлетела к бедному нашему, дорогому, обреченному. Аккуратным своим серым смертоносным носиком раздвигает она сперва солдатское сукно его шинели — к чему портить хорошую вещь! Впрочем, сквозь нижнюю рубаху так не пробиться. „Простите“, — как бы говорит она, оставляя маленькую опаленную дырочку. Ну дальше дело пойдет попроще. „Эпителий“, похоже на имя греческого врача. Асклепий и Эпителий. Да, врач бы не помешал, потому что дальше идет слой подкожного жира, и вот она ввинчивается между ребер и попадает прямо в левое предсердие. Всё, врач не нужен, не спеши, Асклепий, копуша. Глаза его закрываются и —

— и сразу со всех сторон к наблюдаемой нами сцене бросаются десятки полугномов-полуэльфов, странных подвижных невысоких существ. И правда: надо скорее освобождать помещение для следующей группы. Они демонтируют деревья, скатывают дерн, вычерпывают ручей, снимают полотнища, изображающие хмурое небо, в то время как»

На этом рукопись обрывалась. Никодим перевернул листок. На обороте было тем же почерком написано стихотворение:

Надоело суетиться

Не хочу метаться

Предпочту сидеть в вольере

На людей бросаться

Чтобы в миску трижды в день

Наливали пиво

И глядел бы я на вас

Злобно и брезгливо.

По естественной ассоциации ему сразу захотелось пить. Вновь вскарабкавшись на лавку, он обнаружил, что центральная площадь обезлюдела: все разошлись, оставив лишь посередине внушительную кучу валежника. Проверив на всякий случай и ближнее окошко, Никодим спустился, свернул листок, вложил его в книгу, которую собрался было почитать, но вдруг ощутил сильнейшую сонливость, которую счел бы медикаментозной, если бы успел вкусить хоть что-нибудь из чужих рук, кроме кусочка хлеба. «Может ли быть такое снотворное, чтобы дать его в краюхе?» — успел подумать он, проваливаясь в тяжелый сон и успевая только задуть свечу. Черная струйка пахучего дыма не успела еще растаять в воздухе, а он уже спал, вытянувшись на лавке, тяжелым сном без сновидений.

13

Разбудил его шум, поднявшийся за окном. Первые несколько секунд он не мог вспомнить, где находится: обычная расфокусировка пробуждения, характерный период, когда душа, покидавшая ненадолго свое привычное убежище (согласно учению древних), вновь устраивается поудобнее в собственном коконе. Среди преследовавших его сюжетов сна был один, появлявшийся обычно после возвращения из странствий: он пробуждался среди ночи или ранним утром с чувством подвижности собственного жилища, как будто спальня скользит мимо кухни, прихожая опускается и поднимается, как при морской качке, и при этом в дверь вот-вот войдут чужие люди. Он вскакивал с тяжело бьющимся сердцем (пугая Веронику, если в этот раз она оставалась ночевать у него) и несколько минут пытался соединить расходящиеся края кошмара и яви, покуда они не возвращались в равновесие, прикрывая тот обнажившийся проход, откуда ломились демоны. Здесь, в Шестопалихе, память возвращалась к нему скачкообразно: боль в затекшем теле, грубая поверхность лавки, баул, подложенный под голову, найденный листок (который он без тени удивления счел отцовским черновиком), серые тени в окнах. Не вставала на место последняя защелка: он не мог разобрать слов, вполне отчетливо доносившихся до него с улицы, — он не просто не знал того языка, на котором они произносились (а точнее, даже выпевались), но поневоле сомневался в том, что такой язык может существовать. «Шикалу, Ликалу! Шагадам, магадам, викадам», — пел хриплый мужской баритон, которому отвечал женский хор: «Небазгин, доюлазгин, фиказгин. Бейхамаиш, гейлулашанн, эламаин».

В избе было совсем темно: очевидно, он проспал часов восемь, если не больше: впрочем, ничего удивительного, после треволнений минувшей ночи и совсем короткого привала у о. Марка. Никодим нащупал коробок спичек и запалил свечу. В комнате ничего не изменилось, хотя колеблющееся ее пламя и пустило по углам выводок трепещущих теней, рассеявшихся прежде, чем единственный наблюдавший за ними зритель успел бы насторожиться. Никодима донимало общее ощущение какой-то телесной неустроенности: хотелось пить, нужно было переменить белье, почистить зубы, причесаться — и хотя с двумя из пунктов формальных трудностей не было (расческа и смена одежды оставались в бауле), ему отчего-то неловко было к этим нехитрым делам приступить: даже не из-за боязни нежданного вторжения, а просто так, по психологическим причинам — как змея, чтобы сбросить шкуру, должна сперва забиться в безопасное место. Выкрики за окнами продолжались, заставив наконец его отвлечься от ощущаемой неловкости и прислушаться тщательнее. «Гираба, наюра, юхала! Карабша, гултай, юхала!» — повторяли теперь смешанным хором, скандируя хореические ударения.

Любопытство, которому он до сих пор бессознательно не давал воли, погнало его к окну. Чтобы придвинуть лавку к главному своему обзорному пункту, ему нужно было пристроить куда-то свечу, которую он до сих пор держал в руке, между тем ни подсвечника, ни даже простой консервной банки у него не было. Сперва он попытался накапать парафина на стол, чтобы, пока он не застыл, закрепить свечку на этом импровизированном постаменте, но это не получалось: отчего-то он застывал прямо в ту секунду, когда оказывался на твердой поверхности, так что она скользила, не прикрепляясь. Осмотрев лаконичный интерьер, он подошел к печи и попытался продеть свечу в отверстие нижней вьюшки: оно было шире, чем нужно, но само направление мысли оказалось перспективным: нижняя из чугунных дверец, прикрывавшая зольник, была перекошена и оттого очень туго ходила по петле. Никодим смог, аккуратно двигая ее, прижать свечку так, что она оставалась хоть и под небольшим углом, но все же в вертикальном положении. Приспособив ее и медленно выпрямляясь, он увидел краем глаза, как стремительно двинулась по бревенчатым стенам его исполинская искривленная тень, и сам усмехнулся своей бесплотной спутнице.

Помня о грохоте, который принесла предыдущая попытка двигать мебель в темнице, он очень аккуратно, чуть дыша, провел лавку в опасной близости от стола, словно фрегат мимо айсберга, и, как следует утвердив ее близ стены, вскарабкался и приник к окошку. Отчего-то на слух ему показалось, что вся она должна быть заполнена народом, но нет — в разворачивающемся действии принимали участие едва полтора десятка человек. Любопытно было, что случилось с остальными: трудно предположить, что в бедной на развлечения русской деревне удалось отправить по домам большую половину жителей, включая детей (здесь оставались только взрослые обоих полов): вероятно, им было заповедано выходить на площадь под каким-то весьма внушительным предлогом.

Происходящее больше всего напомнило Никодиму череду эпизодов из собственного детства, когда он недолго проходил в скаутах. В гимназии, с ее импортированным из столицы неофициальным культом некоторой физической хилости (в сочетании, естественно, с острым чувством интеллектуального превосходства), подвижные занятия были не в особенной чести, но прямо и не возбранялись. Никодим же, под влиянием одного из своих мимолетных товарищей, на некоторое время увлекся скаутской туристическо-военно-полевой романтикой и сходил с отрядом «Медвежат» в несколько подмосковных походов, по обыкновению венчаемых ночевкой в палатках у костра, обильно приправленных полусырой и полуподгоревшей трапезой. Насильственно внедряемая атмосфера подмигивающего предвкушения, хоровое обращение к общей кружковой памяти («А помнишь, как Додик упал в костер под Опалихой?»), естественная дедовщина и полное пренебрежение гигиеной быстро отшибли у него какой бы то ни было вкус к этим досугам, но память осталась и сейчас неожиданно откликнулась. Посередине площади горел костер (обильное топливо для которого, заготовленное еще днем, громоздилось покамест темной безобразной кучей); вокруг него стояли, ровно распределяясь, участники и, покачиваясь в такт, продолжали петь. Лидировал солист, не видный Никодиму из-за отблесков пламени: ему показалось, что это был тот же коварный кучер, что привез его из Могилей, но точно он сказать не мог. Не было видно (а скорее он просто не мог опознать) и других его мимолетных знакомых: сидевшую с ним рядом бабенку, бывшую кликушу и двух стражников. Мужской голос пел: «Гираба, наюра, юхала! Карабша, гултай, юхала!» Остальные подхватывали хором: «Захива, ванилши, схабатай, янаха! Захива, гиряй, гиряй, добилá, янаха. Захива, вилхомай, вилхомай, янаха». Так повторялось несколько раз, при этом тон певцов менялся: очевидно, волнообразные движения, которыми они сопровождали пение, стимулировали в них какие-то экстатические реверберации, благодаря чему пение становилось громче, колебания резче, а сквозь словесную абракадабру начинал разгораться, переливаясь, какой-то недобрый смысл. (В скобках Никодим, подумав примерно этими же словами, вспомнил, что и само слово «абракадабра» прежде было связано с какими-то магическими операциями, но, выветрившись и поизносившись, утратило свою волшебную силу.)

Наконец возбуждение собравшихся сделалось уже чрезмерным: одна из женщин, не в силах, очевидно, совладать со снедающими ее чувствами, не закончив строчку, взвизгнула и вцепилась в стоящего рядом: она обвила его шею руками, вся подавшись к нему, желая или крепко поцеловать его или откусить ему ухо: тот отпихнул ее и, не замахиваясь, ударил по щеке. Очевидно, эта готовность эмоций переплеснуться через край послужила сигналом для ведущего: вместо того чтобы снова завести свое «гираба-наура», он шагнул в круг света (да, это точно был возница) и, воздев руки к небу, проговорил: «Ты, птица Гагана, сядь у дома, где стоят кади железные, а в кадях лежат черные мурии, в шелковых тенетах; сиди дружно и крепко, никого не подпускай, всех отгоняй, всех кусай». Все замерло, слышно было только потрескивание костра и тяжелое дыхание одного из участников церемонии: одышливого старика лет пятидесяти с длинными седыми жидкими волосами. «Эхей, птица Гагана», — вновь вскрикнул шаман — и вдруг откуда-то с темного неба послышался шум множества крыльев, как будто стая птиц, сделав круг над площадью, полетела куда-то прочь. На напряженных лицах отобразилось облегчение, как будто это был знак, которого они ждали. Шаман вновь заговорил, но речь его изменилась: если до этого она звучала как приказ, то теперь — как ласковая просьба:

«Хожу я по залесью утренней росой, собираю я травы зельные, варю травы зельные во медяной росе, поливаю травами зельными со водою по всем кустам, по всем полям, по всем межам. Вы, звери лютые, выходите, вы, гады, выбегайте, вы, недобрые люди, отбегайте».

Говоря это, он глядел прямо в землю перед собой, но с последними словами он поднял их и посмотрел, казалось, прямо в глаза Никодиму. Тот понимал, что это оптическая иллюзия, подобная той, которую знали художники Возрождения: известно, что их портреты обычно внимательно следят за зрителем, покуда он не выйдет, докучливый, из музейной залы, после чего подмигивают старушкам-смотрительницам (а иначе что бы их заставляло корпеть на этой нелепой малооплачиваемой работе, вместо того чтобы нянчить розовых пухленьких внучат). И точно — не заметив Никодима, он обвел взглядом круг собравшихся, после чего кивнул. Откуда-то из темноты вышел человек, ведя за собой на веревочке светло-серую овцу, которая равнодушно трусила за ним, несмотря на весь зловещий антураж. Выведя ее в круг света, он поставил ее прямо перед шаманом, зайдя справа от него, потом опустился на одно колено, как посвящаемый в рыцари, и обхватил бедное животное за морду. Шаман проговорил:

«На море на Окиане, на острове на Буяне, на полой поляне, светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый; а в лес волк не заходит, а в дол волк не забродит. Месяц, месяц — золотые рожки! Расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя, человека и гады».

Воцарилось молчание. Откуда-то в руках шамана оказался длинный нож, почти меч: или он извлек его из темных ножен, или его подал кто-то, остававшийся в темноте. Он воздел его к небу, и красные отблески костра заплясали на полированной стали. Казалось, даже потрескивание валежника прекратилось — такая тишина повисла в воздухе. И в этот момент кое-как державшаяся под Никодимом лавка подломилась, и он с тяжелым грохотом повалился на пол.

Несколько секунд он пролежал как бы в забытьи — может быть, падая, ударился головой и на мгновение потерял сознание, но, скорее, просто был ошеломлен неожиданностью. Свеча продолжала бесстрастно гореть, отбрасывая подвижные тени на стены и потолок комнаты. Аккуратно приподнимаясь, придерживаясь за лежащую рядом лавку, Никодим попробовал встать, гадая про себя, не сломал ли он себе что-нибудь в полете, но в это время со стороны входной двери вновь зазвенела цепь. Задвинуть лавку на место, лечь и притвориться спящим он уже не успевал, да выглядело бы это скорее нелепо — поэтому он выпрямился, скрестил руки на груди и постарался придать себе по возможности независимый вид.

— Ты все испортил, — проревел бывший возница, распахивая дверь и вбегая в комнату, причем пламя, колеблемое притоком воздуха, вновь заметалось, заставляя тени бесноваться еще сильнее их обладателей. За шаманом в дверь заходили и становились у дальней стены и остальные люди, бывшие у костра: роли их были без слов, но смотрели они крайне укоризненно.

— Из-за тебя мы… — проговорил он уже не столько свирепо, сколько почти плаксиво и махнул рукой. — Ну извини, ты сам напросился. Принесите веревки, — бросил он своим спутникам, один из которых немедленно, закивав, кинулся прочь.

— А что вы… — начал было Никодим, но тот замотал головой: «Нет-нет-нет, сегодня ты уже больше ничего не сможешь изгадить. Надо было с самого начала тебя связать».

С улицы послышался лай, потом меканье несостоявшейся жертвы, потом быстрые шаги: тот же малый, который приносил Никодиму еду, принес теперь пук каких-то спутанных веревок, приводивших на ум старинное слово «вервие», но — запоздалый укол человеколюбия — в другой руке он держал большую глиняную кружку, которую и протянул Никодиму. Тот выпил воду (вкусную, хотя и отдававшую болотцем) одним глотком, после чего смирился с неизбежным. В покорности, с которой он согласился, не сопротивляясь, дать себя привязать к той же самой лавке, выдвинутой теперь ровно на середину избы, было что-то лечебное: так пациент, веря в целебную силу скальпеля, охотно, хотя и несколько тревожась, ложится на операционный стол. Не то чтобы он ждал от окружавших его простоватых мужиков и баб какого-то особенного (да и вообще какого бы то ни было) исцеления, но само движение вниз по течению событий снова было ему скорее по душе. Умом он понимал, что сопротивление бесполезно: какие бы ни были намерения у пленивших его пейзан, ему не суждено было их изменить — но в безмолвном подчинении чувствовалась ему какая-то особенная правда, природы которой понять он не мог. Тюремщики действовали без всякого мучительства, заботясь лишь о том, чтобы надежно его зафиксировать. Его уложили на живот, причем чья-то добрая рука, он не успел заметить чья, подсунула ему под голову его же собственный в несколько раз сложенный пиджак. Ноги связали между собой, потом еще дополнительно другой веревкой, пропустив ее снизу, прикрутили к лавке. Руки, заведя вперед, соединили под сиденьем, там их примотав: эта веревка причиняла наибольшее неудобство, поскольку на запястье приходился узел, случайно вдавившийся в особенно болезненную точку.

Спать ему совсем не хотелось, но лежать просто так, связанному, в темноте (выходя, они задули свечу) было невыносимо. Вероятно, особенный настрой, который Никодим спугнул своим неуместным грохотом, восстановить было невозможно — по крайней мере, с площади не доносилось больше ни «гираба, наюра», ни восклицаний хора: даже лай отчего-то затих. Никодим тщательно и неторопливо отмерил границы своей подвижности: он мог шевелить пальцами ног и рук, немного сгибать ноги в коленях, пожимать плечами (наиболее естественный — отметил он про себя — жест в данной ситуации), открывать и закрывать глаза и разговаривать. Дальше он подумал, каким невероятным, невозможным счастьем показались бы все эти умения, например, для полностью парализованного человека. Страшась физических увечий (и благодаря судьбу за их отсутствие), он много раз воображал себя ослепшим, оглохшим или потерявшим дар движения. Иногда, шагая в одиночестве по дороге, он закрывал глаза, стараясь вообразить себе, что чувствует человек, полностью лишенный зрения. Хотя, перед тем как зажмуриться, Никодим прекрасно видел дорогу перед собой, расстилающуюся на добрую сотню метров, он, идя прямо с закрытыми глазами, начинал к двенадцатому шагу испытывать определенные неудобства, к семнадцатому переходил на короткие опасливые шажочки, а к двадцать первому начинал уже сам с собою мухлевать: либо протягивал руки вперед, чтобы ощутить возможное препятствие ладонями, а не сразу лбом, либо останавливался на полушаге, а то и — самое стыдное — просто приоткрывал один глаз, чтобы убедиться, что он не сошел с дороги, а на ней не выросло неожиданных препятствий. И даже сейчас, в почти полной мере оказавшись в шкуре паралитика, он внутренним умом понимал, что эта ситуация обратима, что надолго его так не оставят и что, прямо говоря, разница между ним и утратившим способность к движению бедолагой примерно как между европейским туристом, прогуливающимся по Катманду (одна рука придерживает фотоаппарат, другая бумажник), и несчастным нищим, который выпрашивает у него несколько рупий.

Он вспомнил, между прочим, как Вероника рассказывала ему про интервью какого-то знаменитого художника, которое она видела по телевизору, сидя в парикмахерской. Программа была, очевидно, с высшей идеей, поскольку героя спрашивали не об обычных глупостях («Почему ваши пейзажи похожи на яичницу, а портреты на то, что бывает, когда каплю воды рассматриваешь под микроскопом?»), а о каких-то необычных вещах. Художник сначала кряхтел, переживал, злился и хотел было убежать (что сама Вероника, между прочим, завистливо полагала знаком высшего отличия профессии интервьюера), но потом смягчился и разоткровенничался. Так вот, во время одного особенно щепетильного экскурса в историю его любовных отношений, которыми он щедро одарял множество лиц обоего пола, журналистка вдруг спросила у него, кому он в жизни, по его мнению, доставил больше всего счастья. И тут он, помявшись и, кажется, сам уже, не успевая закончить фразу, начинавший жалеть о своих словах, рассказал, как, будучи в Катманду в конце 1940-х, он однажды перепутал купюру — и дал нищему садху вместо пяти рупий пятьсот. Тот, по его словам, сначала поцеловал купюру, потом, уже со слезами на глазах, потянулся облобызать ему руку… ни до, ни после, говорил он, ему не случалось доставить человеку столько бескорыстной радости, потому что во всех других случаях, будь то подарки любовницам или детям, за ними вставал призрак будущих ответных благодеяний, о чем в случае с садху и помыслить было нельзя. Впрочем, продолжала уже от себя циничная Вероника, в случае если эти смуглые ребята не ошибаются насчет артхи и дхармы, то это могла бы быть одна из лучших его инвестиций, о чем, впрочем, он давно уже осведомлен (художник умер вскоре после этого интервью), но сообщить нам не может.

Воспоминания о Веронике погрузили его в подобие полусна, как будто потусторонний покой, силившийся его объять, обнаружил-таки не полностью защищенное место и вторгся в его сознание, оцепенив его. Он переживал тот, по мнению многих счастливцев, краткий (а в действительности — способный растянуться на полную ночь) миг, когда остатки сознания еще фиксируют истинное положение вещей, но клубящиеся образы сна уже отвлекают на себя всю ту часть личности, которая способна к восприятию впечатлений. Так, вероятно, в кульминационный момент film fantastique в насмерть перепуганном зале сохраняют здравомыслие двое: капельдинер и киномеханик. И вот, когда пестрые краски надвигающегося сна (в котором, в память поневоле щедрого живописца, густо перли ориентальные мотивы) почти полностью завладели уже Никодимовым сознанием, капельдинер его ума услышал вдруг легкое звяканье дверной цепи. Веера закрылись, сакуры облетели, кимоно запахнулись — и, выныривая из дремоты, он не увидел, но скорее почувствовал по дуновению свежего ветра, пахнýвшего какой-то особенной весенней свежей гнильцой, что в комнате он уже не один.

Среди обычных голосов нашего сознания (на мнение которых важно не ссылаться во время разговора с филистерами в белых халатах) регулярно присутствует некий несносный критик, занудливый педант, способный своим хихиканьем отравить романтическую сцену, а язвительными комментариями испортить редкий миг гармонии. Впрочем, в определенных ситуациях он незаменим: в частности, в те несколько секунд смятения, охватившего Никодима, он сперва холодно посоветовал ему не беспокоиться, а потом с некоторым изумлением отметил, что тот и не думал волноваться. Если бы в эту минуту можно было остановить действие и внимательно опросить его, настаивая на полном рапорте об испытываемых чувствах, он, может быть, заметил в себе сочетание легкого любопытства с подступающей же скукой, как будто чувство неудобства, поселившееся в затекших членах, перешло немного и на душу.

Послышались шаги — легкие, но неуверенные, как будто кто-то шел на цыпочках: медленно, но не плутая, точно к месту, где он был привязан. Повернув голову, он увидел две светящиеся зеленые точки — как будто его навестила кошка, но гигантская и притом идущая на задних лапах. Впрочем, пахло по-прежнему какой-то весенней пряной свежестью, причем, как казалось, уже не из-за двери, а прямо от пришлеца. «Не спите?» — прошелестел он еле слышным шепотом, опускаясь рядом с лавкой, к которой был привязан Никодим. «Нет», — отвечал тот. «Хорошо». Таинственное существо, безошибочно протянув верхнюю конечность, ощупало узел веревки, стягивающий его кисти: конечность при этом оказалась безусловной рукой, хотя и очень холодной. Вероятно, узел был затянут сильнее, чем казалось, так что для того, чтобы его развязать, нужны были две руки: тогда существо обвило руками Никодима вместе с лавкой, явив, между прочим, свою безусловно женскую природу: он чувствовал сквозь слои ткани две мягкие груди, прижавшиеся к его спине. Сильно пахло болотом, свежескошенной травой, какими-то утонченными цветами, судя по таинственным ароматам, созданными призывать особенных, может быть, невиданных вовсе насекомых. Повернув голову набок, прижавшись щекой к лавке и несколько переживая из-за общего чувства своей несвежести, Никодим жадно прислушивался к ощущениям: тепло, тяжесть и запах чужого тела не могли полностью отвлечь его от движения тонких ледяных пальцев, высвобождающих его стянутые кисти. Наконец веревка мягко упала на пол. Освободительница, тихо хихикнув ему прямо в ухо, от чего он на секунду оглох, встала и занялась узлами, стягивающими ноги. Они поддались быстрее, и уже через минуту Никодим, сидя на лавке, растирал затекшие ноги, поглядывая на свою спасительницу, чинно стоявшую рядом. Либо зрение его привыкло к темноте, либо на улице начинало уже светать, но теперь он различал не только зеленые светящиеся глаза, но и общий абрис девичьей фигуры. Перебирая знакомства последних дней, он склонялся к тому, что это должна быть бывшая кликуша, хотя ночная гостья казалась ему повыше и постройней. С другой стороны, она живо напоминала ему — не контурами, но скорее пластикой — протеистическую красавицу Настасью из вагона: отчего-то у Никодима оставалось чувство, что им еще суждено встретиться. «Идти можете?» — прошептала она. Никодим кивнул. «Сумку оставьте, за вами погоня будет. Быстро бегите». Баул было безумно жаль, но спорить не приходилось. Накинув мятый пиджак и проверив документы и бумажник в его карманах, Никодим почти на ощупь вытащил страницу с отцовским черновиком из книги, выдернул кодак из бокового кармана обреченного баула и, обходя громоздящийся в полутьме стол, двинулся за спасительницей на улицу.

Действительно светало. Вдалеке над темнеющим бором протянулась розоватая полоса, окаймленная летучей грядой клубящихся облаков; деревня (ни одного светящегося окна) была вся укрыта туманом, добавлявшим ей мистической внушительности, как будто здесь не водили кур и сеяли просо, а лишь варили зелье и творили заклинания. Барышня, сдвинувшая платок пониже, прервала его наблюдения, дернув за рукав. «Идите туда, они вас будут по дороге к Могилям искать». — «А что там?» — «Заброшенная станция, от нее по рельсам прямо к Себежу. Идите, идите». Никодим, окинув последним взглядом негостеприимную Шестопалиху, зашагал в указанном направлении: это была как раз та улица, которую он видел из первого окна своей недолгой тюрьмы. Пройдя несколько шагов, он обернулся — как он и предполагал, рядом с крыльцом никого уже не было. Мельком пожалев, что они оставили приоткрытой дверь избы, демонстрируя таким образом факт случившегося бегства, он ускорил шаг. На траве густо лежала роса, так что он мгновенно промочил ноги; несмотря на это, какая-то злая бодрость гнала его вперед. Сперва он строил полуфантастические планы, добравшись до Себежа, найти местное полицейское начальство и попробовать вчинить поселянам иск за незаконное задержание, но, вообразив разговор со становым приставом, решил от этой мысли отказаться. Пройдя мимо последней избы, он оказался рядом с маленьким деревенским кладбищем, печально похожим на все другие российские кладбища: деревянные кресты, витые кованые оградки, искусственные цветы. Как будто специально в ту секунду, когда он поравнялся с ним, вдруг запели птицы: сразу, шумно, по всему лесу. Звуки эти, несущиеся с весенним исступлением, были ему даже неприятны, сбивая с мыслей и нарушая тот особенный транс ходьбы, знакомый многим, предпринимавшим дальние пешие прогулки.

За кладбищем дорога сузилась, сделавшись тропинкой: очевидно, в эту сторону на машинах и телегах не заезжали; таким образом, от части преследователей он мог считать себя отгороженным, хотя оставались еще и всадники. Лес здесь был не такой, как с восточной стороны деревни, — за небольшой сосновой рощей он как-то потускнел, сделавшись значительно более низкорослым и как будто разреженным. Присмотревшись, Никодим увидел, что существенную его часть составляют вишневые или черешневые деревья, и понял, что это остатки господского сада, принадлежавшего той усадьбе, ради которой он здесь и оказался. Мысль эта развлекла его: с одной стороны, он помнил предупреждение барышни о неминуемой погоне, а с другой — ему очень не хотелось, впервые в жизни провалив задание, объясняться с Густавом (вынуждая его, в свою очередь, краснеть перед клиентом). Напротив, в том, чтобы на бегу сделать несколько фотографий и прихватить пару ботанических образцов, было особенное ухарство, не говоря уже о том, что снова возвращаться в эти края Никодима категорически не тянуло. Собственно, даже если бы злодеи настигли и захватили его, вряд ли ему могла угрожать серьезная опасность: вероятно, они старались его изолировать только на время своего нелепого ритуала (которому он так неразумно помешал). Поэтому, похлопав себя по карману и убедившись, что кодак на месте, он слегка замедлил шаги, высматривая обещанные руины.

Удивительно, как за четыре десятилетия не слишком агрессивная природа средней полосы способна была скрыть большую часть следов человека. В более приспособленных для жизни местах это кажется совершенно естественным: бамбук, растущий на несколько сантиметров за сутки, в соавторстве с плющом, способным при должной инсоляции за неделю переварить павшего слона, могут опустить трепещущий зеленый занавес над любой цивилизацией. Поневоле стоит изумления, что милосердная природа оставила нам на сувениры столько субтропических артефактов, от Акрополя до Мачу-Пикчу. Но здесь, где впавшая в анабиоз Флора по полгода лежит в хрустальном гробу, укрытая горностаевым палантином, трудно ожидать, что в оставшееся время она успеет совершить что-нибудь значительное. Отнюдь нет! Руины превратились за это время в крупный холм, густо поросший ольховым и березовым подлеском, и только торчащие из этого холма в нескольких местах обломки мраморных колонн указывали на его рукотворную природу.

Сойдя с тропы, Никодим немедленно провалился по щиколотку в мягкий мох: впрочем, с туфлями он уже мысленно простился. Продираясь сквозь орешник в поисках лучшего ракурса, он спугнул какую-то птицу, которая с истерическим щебетанием ринулась прочь. Непосредственно рядом с холмом поросль поредела: может быть, здесь была мощеная площадка или двор, вытоптанный многими поколениями жильцов и прислуги. Обломки усадьбы лежали грудой прямо у его ног: он наклонился, выдернув пучок травы, росшей в щели между камнями, показался их светлый испод, слегка тронутый серыми пятнами лишайника. Трудно было поверить, что совсем недавно, полжизни назад, здесь стоял высокий белый каменный дом со службами, текла налаженная жизнь; хозяйка выходила поутру в каком-нибудь шелковом капоте на балкон, оглядывая свой вишневый сад, спешащих слуг, немку-гувернантку с зонтиком на бамбуковой ручке, чинно выгуливающую близнецов, одетых, чтобы проще отличать их друг от друга, в разную, хотя и сходную одежду. Тем временем барин в канотье писал, наверное, сидя на балконе и обоняя аромат сирени (одновременно из вазы на столе и от кустов у крыльца), статью о необходимости скорейшей расправы с самодержавием, освобождения рабочих и невозможности терпеть полицейское беззаконие. Впрочем, судя по тому, что у него самого или его потомков нашлись средства на такое недешевое врачевание ностальгии, в свое время, невзирая на все большевизанство, он позаботился о своем имуществе лучше прочих.

Осталась неприкаянной лишь недвижимость, которая сейчас, полностью врастя в землю, с избытком оправдывала свою этимологию. Никодим привычно выбрал ракурс, достал фотоаппарат и взвел затвор. В лесу, наполненном пением птиц, этот негромкий технический звук прозвучал как сирена. Когда он сделал несколько кадров с разной выдержкой, ему показалось, что ход колесика перемотки был слабее обычного: это могло означать, что он забыл зарядить кассету с пленкой. Впрочем, проверить это в отсутствии темной комнаты он мог, только открыв заднюю крышку, что уподобляло ситуацию известному богоискательскому парадоксу. Если пленка там оказывалась, то она в мгновение ока делалась засвеченной; если же ее там не было, то Никодим ничего, собственно, не терял.

Обойдя вокруг холма, он убедился, что от огорода (с которым была связана часть его задания) не осталось и следа, если не считать таковым более густой подлесок, разросшийся на его питательных почвах. В качестве финального завитка под отчетом оставалось собрать желуди с таинственного дуба над могилой: трудность состояла в том, что ровесников-дубов в поле зрения было как минимум четыре, а могилы, напротив, ни одной. В качестве компромисса решено было собрать понемногу желудей от каждого дерева, уповая, что хоть под одним из них могила точно бы отыскалась. Поскольку пакеты для материалов остались в негостеприимной деревне, пришлось распределить их по карманам, отчего Никодим сам себе напомнил незадачливого героя американской гангстерской фильмы: какого-нибудь нечистого на руку бутлегера, которого разочарованные коллеги деловито шпигуют попавшими под руку грузами перед тем, как опустить его на дно Гудзона. С прилагавшейся к этому образу новосветской практической сметкой он добавил в подарок от фирмы несколько перезимовавших ягод можжевельника и пару шишек крупной ели, которая с некоторой натяжкой могла считаться одной из местных доминант. По крайней мере, росла она достаточно близко к бывшему дому и была его значительно старше, так что бывшие обитатели, скорее всего, должны были ее вспомнить. Башню, которая отдельно значилась в условиях его командировки, он среди руин опознать не смог: вероятно, заказчик сам не способен был вообразить, до какой степени оказалось разрушено его родовое гнездо, — в любом случае, фотографии (если они получились) должны были его в этом убедить.

Он отправил кодак в карман и, стараясь ступать по своим же следам, вышел обратно на тропинку. Чувствуя себя отчасти индейцем, скрывающимся от передовых отрядов врага, он прислушался к доносящимся со стороны Шестопалихи звукам: ничего похожего на шум погони не было. Впрочем, он тут же себя и осадил — культурная традиция предусмотрела основные жизненные ситуации, накрепко предписав им внешние формы, так что погоня непременно подразумевала бы стук копыт, лай собак, азартные крики и выстрелы в воздух, тогда как для этого конкретного случая хватило бы двоих пеших мужичков с голыми руками: даже при таком перевесе сил Никодим вряд ли стал бы сопротивляться. Но не было слышно и шагов, так что он повернулся и двинулся прочь от деревни, время от времени проверяя на ходу кодак и бумажник: род особенной похлопывающей неврастении, берущей, очевидно, начало в тех временах, когда выйти из пещеры без каменного топора и палки-копалки было бы смерти подобно.

14

Туман полностью исчез, изгнанный повисшим над горизонтом солнцем. Птицы, эффектной кодой окончив утреннюю ораторию, разлетелись по хозяйственным делам; паук-вязальщик вылез из ночного укрытия и принялся за свою парадоксальную паутину, сквозь естественное отверстие в которой мог бы, кажется, пролететь и голубь — но его не миновать было заранее обреченной караморе, которая, еще не зная о том, также поднималась из своего дальнего укрытия и медленно плыла по воздуху навстречу неминуемой гибели. Впрочем, все эти линии жизни были безнадежно спутаны Никодимом, который, не заметив, смял паутину (блестевшую, между прочим, алмазными капельками быстро высыхающей росы). Конечно, он, стихийный адепт ахимсы, помиловал бы восьминогого (приговаривая тем самым комара), но невнимательность его имела уважительные причины: вдали, сквозь болотистое редколесье, он заметил станцию.

Она выглядела так же, как и большинство российских станций, где останавливались ежедневно пригородные поезда: короткая бетонная платформа, лесенка с двух сторон, деревянный настил для перехода путей и будочка или навес, чтобы укрыться от зноя или снега. В какой-то момент железнодорожная фантазия исчерпалась, и называть их обычно стали не по имени ближайшей деревни (иногда, впрочем, никакой деревни и не было), а числительными — такой-то километр, так что пустая комбинация цифр приобретала вдруг для регулярных пассажиров особенное значение, налившись случайным отраженным светом. Строили их сразу на века, из кирпича и бетона, так что недолгое забвение ничем не грозило внешнему виду, но Никодим все равно удивился, что смотрится она так, как будто вот-вот к ней подойдет поезд.

Приблизившись, впрочем, он обнаружил, что кое-какие признаки запустения все-таки есть: во-первых (на это он обратил внимание сразу), рельсы были ржавые, то есть движение по этой линии действительно было прекращено. Кроме того, на станции отсутствовала вывеска с названием: с обеих сторон платформа была увенчана двумя проржавленными шестами, на которых, очевидно, прежде крепилась табличка, — и обе они были обломаны. Произошло это благодаря наивному деревенскому вандализму (который, между прочим, отступил перед весьма хлипко выглядящей — и при этом нетронутой — будочкой-укрытием) или, напротив, табличка была снята железнодорожным начальством при последнем рейсе, как полковое знамя, опускаемое в знак капитуляции, — было непонятно. Да, в общем, и не так важно было название: гораздо существеннее казалось понять, в какой стороне оставался Себеж.

Переходя через рельсы, чтобы выйти на вторую платформу, Никодим отметил, что с той стороны к станции вела проселочная, заросшая, но при этом некогда несомненно проезжая дорога. Он вяло подумал, что неплохо было бы пройти по ней: скорее всего, она привела бы если и не к людям (новых встреч с аборигенами ему не слишком хотелось), то, может быть, к заброшенной какой-нибудь деревне, где нашелся бы и колодец: ему не столько хотелось пить, сколько умыться — еще со вчерашнего дня его угнетало чувство какой-то телесной липкости, тактильный эквивалент того скверного ощущения, когда долго слушаешь речи глупых самовлюбленных людей в комнате, где накурено. Хотя погоню, конечно, нельзя было исключать (вряд ли он отошел от Шестопалихи больше чем на десяток километров), отчего-то ему казалось, что по мере удаления от деревни должно было уменьшаться и рвение преследователей, как будто его непонятно в чем состоявший проступок бледнел и выветривался в зависимости от расстояния. Но, с другой стороны, колодец, а то и река могли (и даже должны были) попасться ему и по пути к Себежу. Он сомневался, что дойдет туда за день, но, с другой стороны, сама мысль о ночевке в лесу (которая еще несколько дней назад заставила бы его паниковать) казалась ему досадной, но не пугающей.

Проблема была только в направлении. Еще со скаутских времен в его голове теснился набор навигационных премудростей: помнилось, например, что нужно было смотреть, с какой стороны на крупных деревьях рос мох, и делать из этого какие-то выводы; затем, как будто сплетенное с этим воспоминанием, из глубины выплывало другое, про древних мореходов, умевших определять направление по звездам; из этого же прохудившегося мешка пролезло так веселившее гимназистов слово «секстант» и за ним отчего-то «астролябия»: в общем, по всему выходило, что поворачивать надо было направо, но тень сомнения оставалась. Никодим решил на всякий случай подойти к укрытию в надежде, что, ликвидируя станцию, железнодорожники отчего-то забыли убрать расписание: тогда можно было надеяться на подсказку в форме указывающих направление стрелок. Поднявшись на бетонную поверхность, он увидел, что внешняя стойкость сооружения, замеченная им еще из леса, была, в общем-то, мнимой: платформа вся пошла трещинами, заполненными бурно разрастающейся травой. Стараясь не наступать на них, Никодим медленно двинулся к навесу.

Удивительным образом он не только выглядел более новым, чем сама платформа, но как будто даже еще и пах свежей краской, словно его возвели специально к Никодимову приходу. Дополнительно удивлял его размер: хотя он и должен был служить одновременно для пассажиров обоих направлений (на противоположной платформе никаких строений не было), но, глядя на безмолвие окрестностей, трудно было предположить, что здесь способны в ожидании поезда собраться одновременно несколько десятков человек. Может быть, конечно, раньше тут были какие-нибудь лесопильни с торфоразработками и строилось все с расчетом на тамошних работников, но в любом случае эта внезапная гигантомания казалась труднообъяснимой. Внутри павильон оказался густо завешан наивной агитацией и наглядными материалами, тоже, между прочим, выглядевшими весьма свежо: с мягким уколом узнавания Никодим отметил закольцованный диалог Прыткого и Опасливого, уже встречавшихся ему на себежском вокзале, но ими дело не исчерпывалось. Вечный российский железнодорожный философ вновь был здесь со своим сакраментальным «Что вам дороже — жизнь или сэкономленные секунды?». По плакатным рельсам двигались рубленые, суицидально настроенные силуэты, над которыми нависал отвлеченный паровоз, символизирующий судьбу. Висели здесь и выписанные почему-то древнерусской вязью правила поведения на железной дороге. Присмотревшись, Никодим увидел, что неведомый затейник-стилизатор не ограничился шрифтом, а искусно перекатал их все на язык «Повести временных лет»: «Егда же потребуѣтъ кондукторъ билетъ вашъ…» Нашлось здесь, конечно, и расписание, причем устроено оно было необыкновенно сложно: в нем значилось чуть не два десятка поездов, но большая их часть останавливалась на несчастной платформе лишь при редком, почти астрологической сложности, сопряжении нескольких обстоятельств — например, в каждый второй нечетный мартовский вторник. Единственной корневой общей чертой было лишь время стоянки: все поезда, за исключением одного, стояли здесь ровно одну минуту — и только единственный лентяй, воплощающийся, правда, исключительно редко, намеревался пробыть две. Увлекшись изучением этого сложносочиненного шедевра, Никодим упустил из вида нараставший тонкий гул, как будто жужжание овода или слепня. «Оводам вроде еще рановато», — проскрипела на заднем плане одна из множественных личностей, сухарь, доглядающий за календарем, но писк уже сменился гулом, вдруг затихшим; хлопнула дверца, и Никодим понял, что замеченная им дорога вновь сделалась проезжей.

Сквозь щель в павильоне он осторожно выглянул наружу: у самой платформы стоял военный «Аксай» защитного цвета и около него, баюкая в ладонях невидимый отсюда огонь, прикуривал папиросу низкорослый толстячок в хаки. Павильон закрывал Никодима от его взора (который, оторвавшись от кончика папиросы, обязан был оказаться орлиным), но деваться ему было некуда: при любой попытке выбраться оттуда он обязательно был бы замечен. Оставалось надеяться на то, что машина приехала сюда по каким-то своим таинственным военно-полевым делам и спустя некоторое время двинется прочь. Впрочем, надежда эта растаяла, не успев окрепнуть: оставляя за собой клубы сизого дыма, как канонерка на рейде, водитель зашагал в сторону платформы. Никодим мог попробовать спрятаться от него, забившись в дальний угол павильона, но тогда он оказался бы в заведомо неловком положении, если бы все-таки был найден: поэтому он счел за благо, простояв в тени еще несколько секунд и убедившись, что тот продолжает целенаправленно шагать, выйти навстречу с самым независимым видом. Военный, заметив его, приветливо помахал папиросой, как будто не просто не возражал встретить здесь пассажира, безнадежно ожидающего отмененный поезд, а специально ради этого и прибыл. «Утро доброе», — протянул он, перекладывая папиросу в левую руку и протягивая правую, неожиданно узкую аристократическую длиннопалую кисть. «Здравствуйте», — растерянно отозвался Никодим, пожимая ее. «Ах да, — спохватился тот, — крокодила почешу я одесную и ошую». «Так как он коротколап», — продолжил Никодим, все больше убеждаясь, что все-таки спит, но колеблясь, какие из событий последних дней стоило бы загодя реабилитировать этим удобнейшим из всех манером. «Поехали скорей, начштаба лаяться будет», — проговорил его собеседник, увлекая Никодима к машине.

Уже который раз за последние дни он почувствовал себя чем-то вроде щепки в бурном потоке: впрочем, любое отдаление от негостеприимной Шестопалихи было ему явно на руку, да и прокатиться на машине после нескольких часов пешей ходьбы с намокшими ногами было приятно. Дорога оказалась даже лучше, чем можно было представить по отвороту, подходившему к станции: либо ею отчего-то манкировали грузовики, либо строили ее в те времена, когда все делалось основательно и с запасом, по крайней мере, почти вся она была засыпана укатанным и замшелым, но все же гравием, отчего «Аксай» несся по ней почти как по шоссе. Шофер сосредоточенно курил одну папиросу за другой, лишь один раз вполголоса выругавшись, когда прямо из-под колеса выпорхнула с грохотом крыльев на диво корпулентная птица, похожая на одичавшую курицу («Тетерка», — пояснил он). Вдали показался дорожный указатель: Никодим втайне надеялся на понятный топоним, но это оказалось многословное, хотя и недвусмысленное предупреждение о том, что дальнейший проезд (а равно и проход, не говоря уже про сбор грибов и ягод) категорически воспрещен; дальше пошли предназначенные уже, очевидно, для не умеющих читать графические эквиваленты: белый прямоугольник в красном круге, череп с костями, снова красный, но шестиугольник — и, наконец, здравствующие истолкователи символов: двое скучающих парней с автоматами, вяло помахавшие проезжавшему автомобилю.

Через несколько минут они выехали на большую поляну, где, поставленные вразнобой, замерли несколько трейлеров: американская мода, медленно приходившая в Россию. Подрулив к одному из них, возле которого паслось уже несколько легковых машин, «Аксай» затормозил. Дверь ближайшего трейлера распахнулась — и юная стриженная наголо барышня в военной форме без знаков различия с недоумением уставилась на неловко вылезавшего Никодима. «Ты кого привез?» — прошипела она стоящему уже рядом шоферу, но, смешавшись, мигом переменила тон. «Прошу извинить за непростительную ошибку, — мягко проговорила она, — позвольте вас задержать на несколько минут, после чего мы отвезем вас в город». Аккуратно, но настойчиво она потянула Никодима к трейлеру. Тот, не сопротивляясь, пошел за ней. Дверь на этот раз запирать не стали, но, учитывая ситуацию, ему и самому не особенно хотелось бежать: дурная повторяемость как-то выбила его из душевного равновесия. Присев на стул, которых здесь было несколько (и все отчего-то разные), он стал прислушиваться к тому, что происходило за дощатой перегородкой.

Там распекали несчастного шофера. «Тебе сказали, он на борца похож будет. Этот что, похож на борца?» — шипела барышня. «Ты попа в Могилях видела? Он че, как поп выглядит? Вот я и подумал». — «А ты б не думал, это не твое. А пароль почему не спросил?» — «А он знал отзыв». — «Ой да ладно». — «Да вот так. А что с тем теперь будет?» — «Да пошли Ибрагимова». — «Жалко парня, он-то ничем не виноват» — «Он не виноват, а ты виноват. А ты документы у него смотрел?» — «Ну чего я у хорунжего буду документы проверять. А если он меня ляснет?» — «Да это не хорунжий». — «А мне откуда знать?» В какой-то момент разговор пошел по второму кругу, так что реплики стали повторяться. Никодим отвлекся: в давно немытое окно трейлера видна была часть поляны с травой, примятой ветром; у самого леса виднелась поленница дров. По стеклу полз муравей, вероятно заблудившийся или высланный на разведку. Время от времени он останавливался и приподымал передние лапки, как будто в безмолвном сожалении — что я наделал! куда забрел! — или просто в молитве. Вдруг что-то сказанное за стеной отвлекло Никодима. «В общем, паспорт забери и к Шарумкину, пусть решает», — проговорила барышня, и спустя несколько секунд дверь распахнулась, и тот же толстяк, только еще более расхристанный, с новой папиросой, предстал перед Никодимом. «Паспорт с собой у вас?» — хмуро поинтересовался он. Никодим полез во внутренний карман. «Ждите. А что вы не сказали, что вы не наш?» — не удержался он. — «Вы не спрашивали». — «А пароль откуда знаете?» — «Так его все знают», — злорадно проговорил Никодим. Тот, ни слова не говоря, вышел.

Когда его вновь вывели на крыльцо (к уже знакомым лысой барышне и шоферу прибавился третий конвоир: хмурый черноволосый здоровяк с россыпью янтарных прыщей на лбу), оказалось, что машин на поляне прибавилось, хотя не было слышно ни шума моторов, ни звука захлопывающихся дверей. Между трейлерами были натоптаны тропинки, но едва заметные: Никодим Ястребиный Глаз решил про себя, что кто бы ни были его таинственные хозяева, но перебазировались они сюда не слишком давно, поскольку иначе успели бы поляну так или иначе обжить. Впрочем, к отдельно стоявшему домику, куда они направлялись, вела, вероятно, главная из дорожек: она не только оказалась заметнее других, но даже была отмечена по краям россыпью нарочно принесенных камешков, как будто кто-то, ошалев от скуки, решил заняться первичным благоустройством. К торцу трейлера была приставлена наспех сколоченная лестница из трех ступенек. «Заходите туда, вас ждут», — проговорила барышня. Никодиму сделалось вдруг не по себе, так что он невольно оглянулся, ища возможности улизнуть: трое стражников стояли полукругом, внимательно смотря на него. Он пожал плечами, поднялся по ступенькам и без стука открыл дверь.

Сперва ему показалось, что в трейлере никого нет: так много в нем обнаружилось самых неожиданных вещей, как будто он был специально декорирован под помесь шатра монгольского нойона с библиотекой Британского музея. Справа от входа стояли вплотную несколько стеллажей, причем книги на них были подстрахованы от качки специальными железными штырями, проходящими у самого края полок вдоль всей их длины. Слева был повешен ковер, на котором вместо традиционных красавиц на фоне горного пейзажа выткан был лупоглазый автомобиль, стоящий на берегу реки среди округлых валунов. На ковре в сложном, но явно подразумеваемом порядке были развешаны смертоносные образцы — от серповидных ятаганов, продолжающих собственным обликом метафору кровавой жатвы, до современных на вид матовых длинноствольных штуцеров. Длинный и скудно освещенный трейлер уходил вдаль, как пещера Лейхтвейса, и, только присмотревшись, Никодим разглядел в глубине тощую мужскую фигуру, склонившуюся над чем-то вроде конторки или дирижерского пульта. Почувствовав на себе взгляд, мужчина обернулся и сделал несколько шагов навстречу: совершенно живой на вид писатель Шарумкин стоял перед Никодимом, хмуро на него глядя. Выглядел он ощутимо старше, чем на фотографии в «Утре России»: был, впрочем, по-прежнему длинноволос, небрит и чрезвычайно мрачен. «Твоя мать так и не научилась варить кофе?» — поинтересовался он памятным скрипучим голосом, налегая на французское «р». «На мой вкус, кофе у нее получается отличный», — парировал Никодим. «Ну попробуй моего». Конторка, перед которой он корпел, оказалась портативной плиткой, где над закопченной джезвой медленно вспухал маленький кофейный гриб. Шарумкин разлил кофе по чашкам и вручил одну Никодиму. Тот аккуратно принял ее, коснувшись случайно отцовской, пышущей жаром руки; тот сделал вид, что не заметил. Говорить, как и предполагал некогда Никодим, было не о чем, но какое-то глубокое спокойствие постепенно проникало в него, заставляя, впрочем, на заднем плане усомниться в немедикаментозном его характере. В дверь постучали. «Извините, что беспокою, — протянул женский голос, — но Пэйтоны выходят через полчаса». «Понял, — отвечал Шарумкин, оценивающе почему-то глядя на сына. — Сейчас все решим». Он подошел к двери и выглянул наружу. «Подберите эээ… нашему гостю экипировку по росту». — «А как же?..» — «Да справимся».

Через пару минут уже известная барышня вошла в трейлер с двумя крупными джутовыми черными мешками и ленточкой портновского сантиметра, профессионально болтающейся на шее, отчего в трейлере воцарилась вдруг атмосфера какого-то офицерского ателье или театральной гримерки. «Снимайте это всё. Да, всё. Бумаги долой. Ничего вам не понадобится». Шарумкин отступил и уселся на табурет где-то в глубине трейлера, безмолвно веселясь и с интересом наблюдая за происходящим. Руки барышни бойко порхали, то прикладывая сантиметр к плечу Никодима, то меряя ему окружность головы; из мешков появлялись детали мужского гардероба, включая самые деликатные, все белой или болотистой расцветки, причем как один — со споротыми бирками. Время от времени она перебрасывалась с Шарумкиным таинственно звучащими вопросами. «Хобот третий?» — спрашивала она. Тот отрицательно помотал головой: «Вообще не нужно». Наконец облачение было завершено: последними пали жертвой любимые парусиновые туфли, превратившиеся, впрочем, от ходьбы по лесным дорогам в нечто трудновообразимое. Вместо них были выданы тяжелые башмаки на шнуровке, подошедшие так, как будто Никодим не только перемерял предварительно несколько пар, подгоняя размер, но успел даже их уютно разносить. «Готов? В зеркало хочешь посмотреться?» Никодим неожиданно захотел: из круглого, нашедшегося в одном из мешков зеркальца на него смотрел встрепанный и перепуганный несомненный дезертир с бешеными глазами. Барышня, потянувшись с каким-то надменным шипением, расстегнула ему верхнюю пуговицу на рубашке. Отворачиваясь, он успел заметить, что Шарумкин прячет в карман своего совершенно штатского, даже нарочито писательского вельветового пиджака с кожаными заплатками на локтях что-то тяжелое, вороненое. «А мне не нужно?..» — показал он глазами. «Чтоб ты себе ногу прострелил?» Никодим немедленно обиделся, но виду решил не подавать. Шарумкин усмехнулся, вешая на плечо черную кожаную потрепанную сумку.

Когда они вышли на крыльцо, оказалось, что во дворе собралась уж толпа народа: все отчего-то молодые, скорее Никодимова возраста, разномастно одетые: были среди них угрюмые крепыши в темном камуфляже, держащиеся отдельной группкой, пара расслабленных ребят в легкомысленных гавайских рубахах и шортах (эти сразу показались Никодиму самыми опасными), чернокожий в белой водолазке и строгом черном костюме с искрой (но отчего-то в кедах), краснощекая толстушка в сарафане, — и все они безмолвно и, казалось, не мигая смотрели на Шарумкина. Он где-то тем временем раздобыл и натянул шляпу, сильно его старившую, отчего на фоне толпы казался не то моложавым плодовитым дедушкой между обильного потомства, не то отчаливающим на пенсию педагогом среди выпускников. «С Богом, братцы», — проговорил он, сходя с крыльца. Собравшиеся откликнулись гулом. Шарумкин сделал знак Никодиму и, не поворачивая головы, зашагал своей журавлиной походкой к дальнему краю поляны.

Никодиму сперва показалось, что они идут, не разбирая дороги, просто по лесу, но потом, приноровившись к скорости, он стал замечать остатки бывшей здесь некогда тропы: россыпь отполированных голышей, вдруг скользнувших под каблуком, замшелую каменную пирамиду, которой в древности размечались границы владений, остатки давно разваленной каменной стены, сложенной еще без раствора и державшейся на одном притяжении тяжести. Он не спрашивал, куда они направляются: собственно, с той минуты, как он понял, что таинственное течение судьбы мягко принесло его к этой точке, он не то чтобы потерял интерес к дальнейшему проживанию собственной жизни, но полностью решил довериться обволакивающей его силе. Возвращаясь мыслями к какой-то полудреме одной из прошедших ночей (он сам уже потерял им счет), он вообразил, что это отчасти рифмуется с самим таинством рождения, когда созревший эмбрион, успевший освоиться в уютнейшем из возможных обиталищ, оказывается без всякой своей воли и участия извергнут в фантастически недружелюбный мир.

Впрочем, расстилавшийся вокруг сосновый бор явно был не худшим из возможных мест: здешняя песчаная почва не позволяла укрепиться сколько-нибудь влаголюбивому растению, а выносливые жители пустыни не могли здесь выжить по зимней квоте, из-за чего всю растительность составляли растущие тут и там сосны, почти одинаковые по росту, как будто посаженные специально, да какие-то неубедительные пучки зелени, с трудом удерживающиеся на откосах небольших дюн. Все было покрыто палой порыжевшей хвоей, распространявшей удивительный запах, передаваемый лишь (и то в малой степени) чередой музыкальных терминов: грибная интерлюдия, смолистый хорал. Шарумкин время от времени принимался что-то насвистывать, прерываясь лишь, чтоб задать Никодиму короткий вопрос, содержащий обычно какое-то избыточное уточнение («У тебя аллергии на улиток нет?» — «Плаваешь хорошо?» — «Бывал когда-нибудь на Урале?»), как будто вся его биография, взгляды, вкусы были ему хорошо известны, а оставались лишь края мозаики, последние штрихи портрета («Нет, неплохо, случалось»). Через два часа они остановились, чтобы перекусить: бутерброды с арахисовым маслом, два яблока, по глотку чего-то крепкого и терпкого из увесистой фляги, нашедшейся в сумке.

Тем временем погода испортилась: налетел ветер, нагнавший на голубое небо стаи низких серых облаков, и, довольный результатами, стих; птицы, примолкнувшие было на время первых порывов, воодушевились на новую перекличку («Слышали, как свистнул? Че-че-чрезвычайно четко»). Вдруг стемнело, как будто на землю опустилась ночь, но почти сразу опять рассвело, как бывает при солнечном затмении. Никодим хотел было спросить, который час, но отчего-то счел вопрос неловким и промолчал. Они вышли на пологий склон, поросший внизу густым зеленым подлеском: за ним пряталась небольшая, быстро бегущая речка; в воздухе отчетливо запахло влагой. Из-за светлого песчаного дна вода казалась совершенно прозрачной: Никодим попробовал отыскать глазами какое-нибудь живое движение — если не рыбешек, то хотя бы пауков-водомерок, но, если не считать движения воды, она была совершенно безжизненной. Шарумкин, тем временем до пояса погрузившись в особенно густой прибрежный куст, отвязал там и вывел к берегу небольшой челнок с лежащим в нем шестом. Усадив Никодима на корму, он оттолкнулся от берега и, стоя, как гондольер, ловко повел его к противоположному берегу.

Раздался раскат грома, и как будто град прошелестел, покрыв мелкой рябью воду, заставив затрепетать листья.

Лодка причалила. Шарумкин, выскочив на берег, вытянул ее чуть не до половины. Никодим, теряя и вновь восстанавливая равновесие, вылез следом. Теперь Шарумкин шел медленнее, поглядывая по сторонам, как будто чего-то ожидая. Из кустов выскочила крупная палевая собака и, бешено виляя хвостом, подбежала к Шарумкину; несколько раз ткнувшись мордой в него и быстро поприветствовав Никодима, она заняла свое место слева от хозяина, на ходу приноравливаясь к его шагу. «Это Тап?» — спросил Никодим. Собака, оглянувшись, подмигнула. «Ну а кто же еще», — рассеянно отвечал Шарумкин, наклоняясь, чтобы потрепать ее за ухо. Они остановились. Тропа разделялась на две, что, казалось, привело отца в некоторое замешательство: он переводил взгляд с одной на другую, что-то шепча про себя, потом решительно отправился по левой, которая вывела вскоре к высокому холму, густо поросшему какими-то деревьями, которых Никодим не знал: что-то вроде буков, но с необыкновенно узкими, ланцетовидными листьями. Тропа стала взбираться челноком: сначала, медленно поднимаясь, она шла направо, там следовал разворот, после чего под тем же небольшим углом она двигалась влево, чтобы сгладить резкий подъем. Шарумкин, наклонившись, выпростал из лесного опада прямую палку и вручил ее Никодиму: действительно, идти, используя ее как посох, было проще. Пес бежал впереди, время от времени на них оглядываясь. По мере подъема предполагаемая вершина все отступала: за каждым изгибом ее открывалась новая, поросшая такими же деревьями гора — и только спустя час, а то и полтора растительность стала редеть, а серый, мутноватый свет пробиваться сквозь нее, приобретая какой-то желтоватый оттенок, как будто в воздухе висел особенный дымок, не различаемый человеческим обонянием. Наконец вышли на вершину холма. Это оказалось что-то вроде кратера вулкана или края большого плато: впереди перед ними, на гораздо меньшей глубине, нежели им пришлось преодолеть, лежал, в клочьях тумана, небольшой город старой постройки: видны были геометрически расчерченные улочки, площадь с высоким стрельчатым собором, фабричные корпуса из закопченного кирпича. До него было несколько километров, так что звуки не долетали, но он был жив, этот городок: присмотревшись, можно было увидеть, как двигались с муравьиным достоинством жители, спеша по своим делам. Пес присел на задние лапы, внимательно наблюдая за ними. Некоторое время стояли молча, после чего Никодим, запинаясь, спросил отца: «Ну нам нужно, наверное, как-то представиться там или записаться куда-то, нет?» «Для начала я бы побрился и позавтракал», — отвечал Шарумкин, улыбаясь.

КОНЕЦ

Апрель — декабрь 2019.

Москва — Иерусалим — Хельсинки —

Мюнхен — Манделье-Напуль —

Pessalompolo — Räisälä — Вена — Москва

Content

Соболев Александр Львович Грифоны охраняют лиру

Часть первая. Тихая сапа

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть вторая. Пейзаж с лабрадором

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14