Александра Косарева

«Запомните меня живым». Судьба и бессмертие Александра Косарева

Посвящается жертвам сталинского террора всех гражданств и национальностей — оклеветанным, ошельмованным, преданным, пропавшим без вести, замученным в лагерях ГУЛАГа и убитым безо всякой вины…

Слово от автора

Я взялась за эту книгу, чтобы впервые наиболее полно показать, что за жизнь прожил мой легендарный дед Александр Васильевич Косарев, каким он был на самом деле. Что для него означали моя бабушка Мария Нанейшвили, родина, вся его семья.

С другой стороны, мне хотелось, чтобы вы увидели, на что был способен Сталин, как тиран может изувечить судьбу не только одного человека — народностей, наций, целых поколений. Не на примере «народа», а вот на примере одной-единственной семьи из Дома на набережной.

После Косарева в ЦК комсомола сменилось много первых секретарей. Но совершенно особую роль в сохранении памяти о моем дедушке сыграл Борис Николаевич Пастухов. Он пробивал вечера памяти Косарева. Благодаря его инициативе и настойчивости установили мемориальную доску Александру Косареву — как раз на том печальном доме, где жила наша семья перед арестом деда и его жены. С детства помню, как моя бабушка и мама говорили, что Борис Николаевич всегда тепло относится к Косареву. Будто знал его при жизни, дружил с ним. Всегда об этом помню и всегда буду ему благодарна.

И сегодня находятся люди, считающие Косарева «сталинистом». Наверное, его убийства и мученического крестного пути его родных мало, чтобы этих людей разубедить. Не знаю. Но, возможно, моя книга даст ответы и на эти вопросы.

Он мог ошибаться, потому что он человек. Он мог заблуждаться в оценке вообще самой ленинской идеи — при помощи розог и стального катка построить «светлое будущее». Многие ошибались и заблуждались. Но немногие при этом остались людьми до конца.

И более того, Александр Косарев — герой своего времени, двадцатых и тридцатых годов, — оказался едва ли не единственным из тех, кто оказался на вершине власти не с помощью доносов, предательств и подсиживаний, но исключительно благодаря своему авторитету в самых разных кругах общества: от горняка до министра, от красноармейца до маршала, от рядового журналиста до именитого писателя.

Безо всякого «пиара» Саша Косарев обаянием, скромностью, обязательностью и честностью заслужил право быть человеком, лидерства которого побаивались уже и в Кремле. Его любили, открыто уважали. Заучивали наизусть цитаты из его речей. Подражали манере одеваться. Носили прическу «под Косарева». Можно сколько угодно удивляться, как сталинская номенклатура не уничтожила в нем эти качества, как закрытая и уродливая махина не сломала в человеке порядочность, приличие и открытость. Но это так. Да много ли вы знаете людей, которые при разговоре умеют смотреть в глаза? А Косарев смотрел в желтые глаза кремлевского вурдалака много лет.

Моего деда реабилитировали в 1954 году. В том же году выпустили из ссылки и вернули честные имена бабушке Марии Нанейшвили, моей маме Елене Косаревой.

Между прочим, реабилитация человека означает, что государство, подвергшее гражданина наказанию, признаёт наказание ошибкой, а человека не только освобождают, но и очищают от всех обвинений, признают, что он ни в чем не был виноват.

Власть освободила ваших родных и реабилитировала. Но и по сей день уже даже новая власть России не желает возвращаться к истории, дать людям добиться справедливости, извиниться перед родственниками жертв. Не говоря уже о тотальном покаянии, признании в преступлениях, когда был совершен по всем признакам геноцид против собственного народа. То есть не желает переходить черту, за которой только и возможно оздоровление общества.

Если мне в чем-то удастся убедить вас этой книгой, то в душе вашей, возможно, останется хоть искорка сострадания к тем, кто жил и умирал за нас. Искорка, которая, надеюсь, уже не погаснет.

Я встречала самых разных людей, преданно и бескорыстно помнящих моего деда, они не делали из него идола и кумира. В основном на вечерах его памяти. Это были первые в моей жизни люди, которые искренне сопереживали трагической судьбе Косарева.

Как-то я встретилась по роду работы с одним известным хирургом, который, услышав мою фамилию, с живым интересом спросил, не внучка ли я Косарева, комсомольского лидера? Я ответила, да, удивившись, что он помнит Косарева. А доктор сказал: «Ну как же? Косарев под страшными пытками не сдал никого из друзей, спас столько человеческих жизней!»

Хочу поблагодарить замечательного писателя Анатолия Головкова, который помог записать мои воспоминания. Ему довелось еще в 1988 году побеседовать с героями этой книги — Марией Нанейшвили и Валентиной Пикиной.

Спасибо Юрию Александровичу Кошелю, историку футбола, который исследовал и первым доказал, что именно Александр Косарев явился создателем клуба и футбольной команды «Спартак».

Вообще, неожиданно для меня болельщики «Спартака» во главе с президентом российского фан-клуба Владимиром Федоровичем Гришиным оказались сегодня едва ли не самыми преданными хранителями памяти о Косареве. В газетах, по радио и телевидению, а также в Интернете они без устали пишут о Косареве. Отдают ему дань уважения как создателю футбольного клуба «Спартак». Поэтому и не удивительно, что имя Александра Косарева и в наши дни знает молодежь. Наверное, когда-нибудь кто-то из них возьмется и за книгу об основателе их любимой команды. А пока — благодарности болельщикам «Спартака».

Огромное и самое нежное спасибо Наде, моей дочери и правнучке Александра Косарева. Надежда Григорова потратила много сил и времени, чтобы помочь мне воплотить в жизнь заветную мечту — сделать правдивую книжку о моем деде.

И, конечно, эта книга вряд ли увидела бы свет без поддержки и помощи моего мужа, Николая Васильевича Шведова. Он не только поддерживал, успокаивал меня в те минуты, когда казалось, что такой огромный материал невозможно осилить. Да и мне одной невозможно было пережить это без слез. Мы вместе прочли десятки документов в Архиве ФСБ РФ, он помогал и поддерживал меня во всех поисках долгое время, пока шла работа над книжкой.

Глава первая

Волынское, ноябрь

Волынское растворилось.

Москва к нему присмотрелась, прищурилась, включила в свои границы и съела. Там еще при Хрущеве — Брежневе возникли кварталы Очакова и Матвеевского, куда выселили людей из центра: стало тесно советским конторам. А теперь уж и подавно. Лишь названия жилых массивов отдаленно напоминают об истории гнездовья сталинской номенклатуры — «Кутузовская Ривьера» (прямо как в Ницце!), «Волынский», «Ближняя дача». И — прямо в лоб: «Дача Сталина».

— Так-так, и где у родителей квартира?

— В жилмассиве «Дача Сталина»!

— Круто! А кто такой Сталин?

А когда-то между заборами, из-за которых свисали ветки с яблоками, простирались дачные улочки. На столбах висели радиорупоры, фонари с колпаками, которые поскрипывали на ветру.

Посреди ночи уже под утро, когда замолкали цикады и дачники видели третий сон, мелькали фары. По улице рокотали две машины: впереди, как правило, легковая эмка, ГАЗ М-1, за нею, переваливаясь на ухабах, «черный воронок» — полуторка-фургон с надписью «Хлеб» или «Шампанское» на брезенте.

То в одном дворе, то в другом, то в ближнем, то в дальнем лаяли собаки, будто передавая друг другу дурную весть. Прятались, чуя недоброе, коты. Кое-где зажигались окна, а где-то и не зажигались, чтобы не накликать беду. Но между портьерами, между занавесками все равно мелькали бледные от бессонницы лица, огоньки свечей, угольки папирос: да за кем же они снова, Господи?.. А вон, видишь, возле той сосны остановились!.. Значит, не за нами!

Пока не за ними.

Сегодня не за ними.

Именно в это ноябрьское утро под снежную крупу — какая удача, что не за ними! А днем — отчего бы не пожаловать? Или вечером, когда семья ужинать сядет? Да пусть даже свадьба, именины, проводы в армию, и через раскрытые форточки звон — бокалов, тосты. Громко, чтоб все слышали: «За здоровье товарища Сталина!»

Все равно, хоть за здоровье, хоть за погибель — если хоть кто-кто из родных в списках Лубянки, ареста не избежать.

Комсомол — это Ленинский коммунистический союз молодежи. Была такая организация.

Лужи затянуты ледком, потому что там конец ноября 1938 года. И моя мама — далеко еще не Елена Александровна, а просто Леночка Косарева — каталась на них с разбегу по дороге в школу.

Нам с вами пройти через время — значит перебраться на ту улицу, где заборы выкрашены зеленым, как сосны, будто для маскировки от врага, а служебные корпуса дач — той же охрой, что и сортиры на платформах. Панели стен в милиции. Как вагоны товарняка, в которых заключенных развозили по лагерям. И вся мебель на этих дачах также выдана по акту, под расписку. Если заглянуть под стол или поднять стул, можно увидеть жестяную плашку: «Управделами ЦК ВКП(б)», номер такой-то.

Очень удобно, кстати. Выгнали тебя с работы, услали в лагерь или вовсе расстреляли как врага народа, бросили труп в общую яму или кремировали где-нибудь на Донском… Стерли отовсюду даже имя твое, а детей заставили закрасить чернилами твое изображение в учебнике… А мебель-то вот она, целехонькая! И кровати пружинные — скрипеть бы им еще да скрипеть во имя жизни на земле! И шкаф с зеркалом, и стол под зеленым сукном, за которым столько писано-переписано об улучшении родины-матери. О счастливом ее будущем. Где будет вдоволь еды и жилья.

Потому что в сытную еду и просторное жилье тогда верилось.

Или зря столько страдали?

Еще не успел закончиться скандальный комсомольский Пленум, на котором мой дед, генсек ЦК ВЛКСМ Александр Косарев был отстранен от должности. Бывший герой и вождь молодежи, портреты которого висели по всей стране. По авторитету и популярности второе лицо после Сталина. Обожаемый всеми: в райкомах мужики даже прически носили «под Косарева».

Это был плен, а не пленум!

В дикой его духоте, под перебивания, топот и вой-слово не давали молвить. Под улюлюканье целой своры кремлевских преторианцев и перепуганного зала. При насупленных красных лицах Молотова, Шкирятова и даже умеренного Андреева, который относился к Косареву с симпатией! С мастерами шельмования и демагогии — Ждановым и Маленковым в президиуме.

«Похоже, вы, Косарев, намеренно уклонялись от разоблачения врагов в молодежной среде!»

И усмешка, и желтый от табака палец Сталина крутится над головой: «А нет ли тут системы?»

Почти приговор. Даже без суда реальный приговор. Это же Хозяин сказал!

А если товарищ Хозяин сказал, это все равно что Нерон на трибуне Колизея большой палец опустил.

А может, еще не убьют? Только признаки смерти. Как зимний товарняк на тебя летит, отпрыгнешь и жив, а он мимо, только лицо снежной пылью обдаст. Косарев это и раньше испытывал, на войне с белыми, и тогда уж ни с чем не сравнимый холодок в груди и мурашки по телу.

Не успела закончиться свистопляска на пленуме-подставе, собранном не комсомольцами, а исключительно по приказу партийной верхушки и Наркомата внутренних дел. Не успели партийные иезуиты разъехаться по домам, как дачу оцепили солдаты НКВД, прошли внутрь, расположились в саду.

Это видно через ветровое стекло, и водитель Косарева, Любимов, затормозил.

— Что будем делать, Александр Васильевич?

— Поезжай, Женя, не обращай на них внимания!

У ворот к машине подходит сержант в шинели, синяя фуражка, красный околыш, с винтовкой, чешет затылок, хочет что-то сказать, но Косарев рвет дверцу на себя, командует зычно, как на Гражданке эскадрону не командовал:

— Так, ну-ка, открыть ворота!

Машина проезжает во двор.

Косарева встречает жена Мария с дочкой, укутанной в шаль.

— Что случилось, Саша?

— Ничего особенного, — отвечает Косарев, — меня, кажется, только что уволили.

Кремлевская вертушка еще работает.

Ужин на столе, но Косарев бледен, пот на лбу, крутит ручку аппарата, звонит Поскрёбышеву Александру Николаевичу, личному помощнику Сталина. В ответ — общие фразы: значит, так надо… потерпи, все еще прояснится… нет, не могу говорить, у товарища Сталина люди.

Любимов спрашивает, когда ему завтра приезжать. Как обычно, к семи утра? Тогда нужно еще машину помыть и заехать на заправку — бак почти пустой. Косарев молчит, грустно щурясь.

— Ну Александр Васильевич?

А что ему ответить? Все планы на среду полетели. Хотел после Пленума собрать секретариат. К чему теперь? Ехать к себе в кабинет и унизительно нарваться на людей Ежова? Которые уж, наверное, и пропуск аннулировали, и получили приказ «не пущать».

Во дворе воет собака. Воет, как волк. Хотя еще не ночь и никакой луны.

Она вот так пять дней и провоет.

Косарев надевает тужурку, идет проводить до машины своего шофера, Любимова.

Никогда так не делал. Евгений смущен.

Может быть, семье надо что-то из продуктов купить? Так он с утра на Смоленский рынок заскочит, сметаны свежей, творожку, того-сего, для Леночки — медку краснодарского. Пусть Мария Викторовна список напишет, а деньги — потом.

Урчит мотор. Косарев смотрит на Любимова, чуть улыбаясь, склонив голову набок. Пусть Женя не волнуется, никуда не едет, ждет в гараже, как обычно. Пусть поиграет с водителями в домино, газеты почитает, а Косарев, если надо, сам его вызовет.

Об еще не знают, что уже никакой вызов невозможен.

Косареву никто не скажет, и он не узнает, что его водитель будет вскоре арестован, получит 10 лет, как враг народа, отсидит, его потом реабилитируют, и на воле он продолжит дружбу с семьей Косаревых до последних своих дней.

Ночью Косаревы долго не смогут уснуть, слушая то собачий вой, то дальние разговорцы солдат из оцепления. Да еще полночи проговорят.

Маше непонятно, что это Хозяин вдруг задумал. Отчего гнев его вдруг пал на Косарева, с которым на первомайской трибуне стояли рядом? Чуть ли не в преемники Сашу прочил. Его так и называли: «младший генсек».

А может, позовут в Кремль, поругают, а потом скажут: припугнули, чтобы проверить, чей он на самом деле человек?

Ну да, чей именно? Скрытый поклонник своего наставника и дружка Бухарина, которому уже за все хорошее пустили пулю в лоб в подвале на Никольской? Друг ли и вздыхатель по питерским отщепенцам Каменеву и Зиновьеву, которые — еще и года не прошло! — ползали на коленях перед следователями, поминали Ильича? Как держали в Горках умирающего вождя за голову, водой поили и целовали в лоб. Писали из камер покаянные письма «товарищам по ЦКВКП(б)» — по 120–150 страниц! — и мочились в штаны от страха?

И вот, допустим, проверили Косарева! Всеобщие поздравления!

Сурово доволен нарком внутренних дел Ежов, которому еще быть на воле чуть меньше года. Показушно доволен его заместитель Берия.

Сам Иосиф Виссарионович схватит за галстук, приблизит лицо комсомольского вождя к своей рябой и дряблой роже с угреватым носом и желтыми глазами. Улыбнется, почешет усы, треснет по спине. Скажет: «Эко мы тебя, Сашка, развели, а?!Ну не обижайся! Зато теперь ясно: нашенский ты человек, свой до мозга костей!» И Берии скажет: «Как же ты, Лаврентий, в Косареве нашего искреннего друга не разглядел? Горячие мы люди, грузины!» Но вот теперь, скажет, пыхая трубкой, мы уверены, что дай тебе вечное перо, ты любой список подмахнешь, не глядя. Будь там хоть твои дружки по комсомолу, хоть жена Маруся, хоть дочка, хоть надменный папаша Нанейшвили, да хоть ваша глупая собака из Волынского!

Кое-как отдохнув от переживаний, они утром 23 ноября 1938 года встали бодрячком.

Косарев, несмотря на пасмурную среду, сделал зарядку, вышел во двор, облился холодной водой, сели завтракать.

При Лене о тревожном не разговаривали.

Собака, охрипнув после ночи, взяла паузу.

Воссоздать события почти невозможно. Но, имея на руках факты, я думаю, было так…

Когда Лена ушла делать уроки, а ее мать, раздвинув занавески и убедившись, что никуда не делось оцепление… Что все также стоят солдаты с карабинами, притоптывая сапогами по непрочному снежку, курят, гутарят, греют ладони у костерка… После этого бабушка взяла деда за руку и поделилась своими ужасными предчувствиями.

Косарев понимал, что жена ничего не утверждает. Поскольку ничего не знает и не может знать: он ей последнее время вообще мало о работе рассказывал. Нервы ей берег. И что она, сказав еще вчера, что утро ночи мудренее, решила окончательно разобраться в масштабах случившегося… Либо Сашу в самом деле потащили на пленум, — который ЦК комсомола даже не планировал! — чтобы припугнуть оргвыводами, но оставить работать. Либо списали окончательно, безо всякой возможности восстановления.

Она искала подтверждения у Косарева.

И он, поняв это, сказал:

— Маруся, ну стоит ли себя так запугивать? Давай спокойно разберемся, что произошло. Хозяину и раньше не нравилась моя самостоятельность. Если б хотели убрать — давно бы уже ворвались в дом, устроили погром с обыском, напугали тебя и ребенка. А меня бы под белые ручки — и на Лубянку!

Оцепили дачный участок? Ну и что же? Наверное, Ежов получил приказ охранять дом до полного выяснения обстановки. Вторые сутки пошли — они мерзнут там, хуже собак, а в дом погреться не просятся и питаются сухим пайком. Значит, что?.. Значит, ненадолго.

А насколько? Ну вот давай себя проверим! Позвоним-ка Андрееву!

Андрей Андреевич Андреев, член Политбюро ЦК ВКП(б), давно Косареву потакал, помогал во всех его начинаниях, даже самых странных, вроде движения «Гармонь молодежи!», о чем я потом еще расскажу. Поэтому Косарев имел право предполагать, что Андреев нередко прикрывал его, «младшего генсека», перед Сталиным: молод еще, горяч, всяким ветрам подвержен, всяким увлечениям, но «стойкий большевик».

Косареву же казалось, что Андреев умеет ходить по минному полю и на мину не нарваться. Он так и не узнает до конца его судьбу, потому что много лет спустя сын Микояна Серго напишет о нем: «Уйти с работы в политбюро тогда можно было только в мир иной. Единственный, кто сумел это сделать и не погибнуть, — Андрей Андреевич Андреев. Это стало возможным потому, что он потерял слух, носил слуховой аппарат, но слуховые аппараты были несовершенны и мало помогали. Кажется, в 1950 году Андреев сказал Сталину, что ему неудобно оставаться в Политбюро, ибо он не в состоянии участвовать в обсуждениях, и его отпустили на покой, в Верховный совет РСФСР, не тронув. Другого такого случая я не знаю».

«Вот пуля просвистела, и ага!»

И еще один шанс для Косарева был упущен — он в то время находился уже не в Волынском и не в кабинете генсека комсомола, а в тюремной камере. А уж тем более в декабре 1938 года в Лефортово Косарев, конечно, не мог знать, что Ежова сняли, что признали «перегибы», и по этому поводу Политбюро создало Комиссию по расследованию деятельности НКВД, и ее возглавил Андреев.

Наверное, Андреев теоретически мог бы обвинить Ежова в незаконном преследовании Косарева, и кто знает… Но помешал Берия, который был полон решимости довести разгром комсомола до победного конца.

— Так звоним Андрею Андреевичу или нет?

— Как бы хуже не сделать.

— Куда уж хуже… — крутит кремлевскую вертушку. — Товарищ Андреев? Приветствую, Косарев!..

Громкий и внятный голос Андреева сразу успокоил Косарева. Да надо ли так волноваться, Саша? Ну получил на Пленуме взбучку, покритиковали, поправили, заставили поволноваться. Ну не без этого. Почему тебе не звонят? Ну ты даешь!.. Наверное, другую должность подыскивают, для этого время нужно. Вызовут — позвонят.

Косарев, положив трубку, почувствовал облегчение. Как от врача вышел. И жена, наблюдая за просветленным лицом его, вероятно, сказала: «Вот видишь, Саша, напрасно ты нервничал. Товарищ Сталин своих не сдает».

Поэтому Маша могла сказать: товарищ Сталин помнит, ценит, всё знает и правильно говорит, что кадры решают всё.

Да, да, тысячу раз да!

Ну, не будет он больше генсеком, пусть понизят. Пусть поставят хоть замнаркома, хоть председателем колхоза! Да хоть бы и разнорабочим. Он везде сумеет доказать верность и преданность революции! Так что рот фронт, Маруся! Где наша не пропадала? Можно вообще рвануть в Комсомольск-на-Амуре, на Дальний Восток, там ведь наши же ребята! Начать с чистого листа!

— И что ты в этом случае собираешься делать, Саша?

— А вот прямо сейчас Андрею Андреевичу перезвоню, скажу, что на всё согласен! На любую работу!

— Не делай этого, будь осторожнее, не горячись, выдержи паузу! Они сами позвонят!

— Маруся! Ты меня знаешь! Косарев хоть когда-нибудь ждал звонка? Он вообще когда-то от кого-то что-то ждал?! Он терпел, прогибался?!

— Тише ты, тише, дочка услышит…

— Не услышит. Косарев всегда звонил сам. И сам принимал решения.

— Хорошо. Отлично. Упрям, как всегда. Ну, звони. Я даже могу вместо тебя ручку покрутить.

Крутят ручку — тишина. Крутят еще раз — в трубке тихо, даже треска нет.

Маша берет Косарева за руку, подводит к окну, показывает пальцем. Они видят, как на верхушке столба рабочий в «когтях», перекусив провод, наматывает его на локоть.

Кто приказал? Теперь они без «кремлёвки». А обычный телефон? Тоже не работает.

Они вообще без связи.

Косарев прижимает к себе худенькое тело жены. Она слегка дрожит. Отстраняет, смотрит в лицо — ни слезинки. Железный характер у его Маши, как у всех Нанейшвили.

И вдруг: да пошло оно всё! Может, затопить баню? Парку бы теперь, душу очистить от этих бесов. Да, хорошо, она права, может быть, вечером.

А пока они решают съездить в Москву к матери Косарева, повидаться. У Марии своя машина. Давно никуда не ездила, наверное, аккумулятор сел. Нужно попробовать. В конце концов, никто им этого пока не запрещал.

Одеваются, выходят в гараж, Саша крутит ручку, машина заводится.

Открывают ворота, снаружи — НКВД. Косарев весело так им кричит:

— Здравия желаю, бойцы! Не замерзли?

В ответ — молчание, косые взгляды.

Легковушка катит по улочкам Волынского.

Почти никого, прохожие редки. Какой-то старик с санками, баба набирает воду из колонки.

Контрольно-пропускной пункт на выезде из поселка, охранник открывает шлагбаум, отдает честь Косареву. Но еще через пару километров Мария через зеркало заднего вида замечает черную эмку. Нежели следят?

Поворачивают для проверки направо, на грунтовку, — эмка за ними.

Разворачиваются, снова выезжают на шоссе. Эмка пропускает их машину и снова держится позади.

Теперь ясно: хвост. Следят.

Несколько часов просидели в гостях у бабы Саши, как ее называли, у матери Косарева Александры Александровны. Здесь их никто не подслушивал. Предупредили: может, видимся в последний раз. Мать Косарева, что тоже жила не в безвоздушном пространстве, а в СССР и при Сталине, отлично понимала, какая гроза нависла над семьей.

Женщины всплакнули.

Косарев сказал:

— Мама, если случится что-нибудь со мной и Машей, присмотри за Леночкой! Давай так: пусть Ольга Яковлевна ее к тебе привезет.

Ольга Яковлевна Ермолаева — няня у Косаревых.

Глава вторая

Арест

В ноябре темнеет быстро.

Шли часы, дни, их никто не беспокоил. Но поскольку оцепление не снимали, семья понимала: теперь они под необъявленным домашним арестом.

Маша читала что-то по-французски. Саша лежал на диване в свитере, читал свои книги. Конечно, большинство книг осталось в московской квартире. Но часть он сюда перевез, и почти все — дорогие сердцу, с дарственными надписями от Горького, Фадеева, Гладкова, Николая Островского, а то — и от совсем молодых авторов — романы, где действие разворачивается в колхозах, на ударных стройках.

Он читал и помимо своей воли прислушивался к звукам за окном. Нет, тихо. Только чуть-чуть слышен голос из репродуктора: новости, почти за каждой из которых — его комсомольцы, его люди, косаревцы, по всей огромной стране и в армии, в авиации, на флоте.

Александр Косарев не знал, — впрочем, возможно, будучи знаком со сталинским норовом, догадывался, — что здесь и сейчас в Волынском проходят последние в его жизни спокойные деньки.

В них пока есть тепло от печки, и за окном кружится снег. И собака, пока светло, приумолкает, чирикают на ветках птицы, ступает по коврикам кот.

В конце концов, уже к концу это ватной, неразъясненной недели Маша хлопотала по хозяйству, а Александр Васильевич не знал, куда себя девать. Он не привык к такому ритму Обычно ему не хватало дня, чтобы везде побывать, все успеть, всех принять.

А тут…

Он уже навел порядок у себя в кабинете, разложил книги по полкам, выбросил ненужные бумаги. Перебрался в оружейную, к сейфам.

Коллекция оружия у него собралась значительная — пистолеты, карабины, наганы, кортики и кинжалы, иногда генеральские, очень дорогие. Все разложил на столе, разобрал, почистил стволы, смазал механизмы, протер оптику.

Этим оружием можно было вооружить отряд.

Косарев знал: будь у него эскадрон самых верных, самых преданных комсомольцев, беззаветных, которые, так же как и он, готовы были бы голову сложить за идеалы рабочих, за лучшую и честную жизнь, — какой бы им Ежов был страшен, какой Берия?

Но 28 ноября 1938 года, в тот понедельник, Господи, помилуй!

Да уж, именно в тот день, когда снег за окном усилился, чуточку потемнело даже. И в небесах был затеян великий спор о человеке Косареве. Обречь его на муки смертные, не мешать казнить или всё же спасти и миловать?

В час, когда невидимая длань Господня простерлась над Волынским, Косареву было всего 35 лет. Даже не 33, как Иисусу, которого Сашка, крещеный матерью, давно забыл, и тем более не веровал. Храмы которого рушил со всеми другими по приказу партии, которая иконы продавала кому ни попадя за границу, даже проклятым буржуинам. В тот день внутреннее напряжение Косарева достигло пика. Он словно почувствовал что-то, нацепил валенки, набросил полушубок, хотел на крыльце папиросу выкурить, да побрел через двор в сарай.

Там он присел на колоду, на которой иногда колол дрова. Возможно, перед его взором был проем во двор, откуда виден забор. А перед ними — качели, на которых Косарев любил качать дочь.

И задумался.

Он по натуре не был поэтом или романтиком. Он был прагматиком. Может быть, увлекающимся, азартным, но прагматиком, который умел делать логические построения и верил им больше, чем стихам друга Маяковского. Он не заканчивал института даже как парттысячник, не успел и не сумел. Он был самоучкой. Но при этом нутром пролетарским осознавал правильность законов формальной логики.

И с точки зрения формальной логики он нынче рассуждал о себе.

Исполнилась ровно неделя после Пленума ЦК комсомола, где его лишили поста генсека. А значит, зацепили крепко.

Косарев слишком хорошо знал, как работают винтики сталинской машины, потому что при нем многие люди то возвышались необычайно, — будучи еще вчера никем, «ниоткуда и никуда», — то падали в бездонную, зловонную яму ГУЛАГа.

Он понимал, что арест в таких случаях неизбежен. И знал, что после этого происходит с семьями осужденных.

Уже «врага народа» нет давно на земле, нет его среди живых, а значит, ему уже не бывать ни английским, ни японским шпионом. Не подсыпать сахар в бензобак танка. Не сидеть с оптической винтовкой на арбатском чердаке в ожидании кортежа вождя. А они все-таки врываются в семью, хватают всех до одного. Жены встают на мученический путь, пока не умирают где-нибудь в Караганде или в Потьме. Детей отправляют в детдома, где насилуют, избивают, морят голодом, коверкают судьбу.

Но если человека еще не успели схватить и осудить? Если человека вообще уже нет на этом свете? Зачем им его семья? Может, в этом случае они оставят семью в покое?

Косарев вынул из-за пазухи именной браунинг, подарок Ворошилова, проверил патронник и взвел курок.

Прозвучит выстрел — и эти вертухаи сбегутся, гася на ходу окурки, в своих сирых шинелях, с ромбиками и кубиками. Не решаясь даже дотрагиваться до трупа, позвонят Берии, и с Берией случится припадок: ведь был уже, был почти в руках у чекистов, вражий сын!

Решимость Косарева покончить с собой ради спасения семьи была так велика, что он уже поднес ствол к лицу, почуял, как воняет от пистолета смазкой и горелым порохом и как близок от пальца спусковой крючок.

Но тут появляется Лена.

Прибегает восьмилетняя дочка, самое дорогое, что есть у него на свете. В цигейковой шубке, варежках и вязаной шапке с помпонами.

— Папа! Тебя обыскались уже! Ты что здесь делаешь?

Косарев успевает спрятать оружие и хватает первый попавшийся на глаза, но подходящий предмет — деревянного коня-качалку. Изображает улыбку на лице — ему это всегда легко удавалось.

— Как это что делаю? Коня починяю!

В 1933 году дочери было три года, когда Косарев подарил ей этого коня, раскрашенного по-русски лубочно. Купил на рынке у калужских умельцев. Лена садилась на него верхом летом на лужайке перед домом, бралась за поводья, отец ее раскачивал и пел:

Веди, Будённый, нас смелее в бой!

Пусть гром гремит,

Пускай пожар кругом, пожар кругом.

Мы беззаветные герои все,

И вся-то наша жизнь есть борьба.

И вся-то наша жизнь есть борьба…

Теперь краски поблекли, лак местами облупился, а один полоз раскачался и вылез из пазов.

— Видишь вот? Заклею, подкрасим, и будет как новенький!

— Спасибо, пап! Но сейчас мама ужинать зовет! Идем уже, идем!

Ужинали в столовой, под оранжевым абажуром, за круглым столом, который, если раздвигался, вмещал много народу.

Какой была семейная еда в тридцатых годах? У разного партийного люда по-разному, а что до Косаревых — самая обычная.

Саша бывал к еде не привередлив, ел, что подадут: суп так суп, жаркое так жаркое, а то и просто отварную картошку с укропом да растительным маслом. Любили сырники, драники, варенья к чаю всяческие, что варила Маша сама по грузинским рецептам, медок душистый с рынка или с местных пасек, что к дому подносили местные, заодно с парным молоком и «фунтиками» сливочного масла в листьях лопуха.

Гости наезжали часто, но неожиданно, и бабушка упрекала деда за экспромты и сюрпризы. Позвонил бы, предупредил? А то отворяются двери, заходят несколько мужиков, все с работы, все голодные. Русская жена, поди, и стерпела бы, выложила на стол чего-то из припасов, соленые огурчики там, сальце, рюмки достала.

Но не грузинская!

По обычаям семьи Нанейшвили стол должен быть безупречен.

У грузин по тому, как накрыт стол, какое подали вино, обильна ли закуска, часто судят об отношении к себе, об уважении хозяев к гостям. Именно поэтому бабушка иногда расстраивалась. И в экстренном порядке отправляли водителя Женю Любимова в магазин.

А появиться Косарев мог с самыми неожиданными людьми — то с секретарями ЦК комсомола, то с хитрым и лукавым Андреевым, то с начальством «Метростроя», то с генералами из генштаба, то с самим Горьким.

Зная это, Маша запаслась продуктами, которые слала родня из Грузии: пряностями, аджикой, черным саперави или легким кахетинским, мукой-крупчаткой, чтобы быстро приготовить мчади, чурчхелой, другими сластями.

В начале 1937 года, когда небо над головой Косарева, как он полагал, было не то что чистое, а даже без намека на облачко, к нему вдруг напросился в гости сам глава компартии Азербайджана Багиров.

Это фамилия. А полное имя у него было длинное, как товарняк, — Багиров Мир Джафар Аббас оглы. Весьма заметная фигура, известная среди подпольщиков Закавказья.

По-русски говоря, Джафар Аббасович, своего рода уникум. Двадцать лет сидел во главе Азербайджана, первый секретарь, при Сталине, пережил все чистки, умел в последний момент уйти из-под удара, подставив других.

Вплоть до ареста и расстрела в 1956 году.

Поэтому одни историки назовут его потом «азербайджанским Сталиным», другие — «азербайджанским Берией». Какая разница? По сути это был и многоопытный хитрый и подлый царедворец.

Подлез он к Косареву хитро и, чтобы его точно пригласили, после приема у Сталина в Кремле, потер руки и сказал:

— Слышал я, Саша, что твоя красавица жена безумно вкусно готовит! Это правда? До сих пор я думал, что лучше всех в мире готовит моя жена!

— А вы пожалуйте к нам на ужин, Джафар Аббасович, сами все увидите!

Тут Маша подготовилась и накрыла действительно великолепный стол. Гости разомлели, тост следовал за тостом.

Выпито уже было немало, когда Косарев совершает роковую ошибку.

Он встает с рюмкой в руке и предлагает:

— А сейчас давайте выпьем за настоящее большевистское руководство в Закавказье…

Багиров поднял бокал, улыбнулся, хотел уже было чокнуться, когда Косарев вдруг добавил:

— … которого сейчас там, к сожалению, не имеется!

В смысле, руководства.

Улыбка мгновенно слетела с лица Джафара Аббаса оглы.

Выпили, конечно. Перемигнулись: дескать, ну мы-то с вами понимаем, о чем речь. Но Багирову не понравился тост Косарева.

Ведь коммунистами Закавказья в тот момент руководил Лаврентий Берия — старый друг Багирова. Еще с двадцатых годов, когда они сблизились настолько, что в кавказской партийной организации их прозвали «сиамскими близнецами».

Разумеется, при первой же возможности Багиров рассказал другу об ужине в Волынском во всех подробностях, и Берия выпад Косарева хорошо запомнил. Не доверять Джафару у него не было ни малейших оснований.

Поэтому в перерыве какого-то пленума Берия подошел к Косареву и спросил его по-свойски и прямо в лоб:

— Сашка, ты что, на самом деле считаешь, что я не гожусь в руководители Закавказья?

Что оставалось ответить Косареву, который мгновенно всё понял?

— Да полно, почему же? Совсем нет!

А что еще ему оставалось сказать, поняв, что тебя предали.

Когда же Берию неожиданно перевели в Москву и 22 августа 1938 года назначали первым заместителем наркома НКВД, Косарев впервые встревожился.

Но тогда в Волынском при полной изоляции от внешнего мира он не мог знать, что 25 ноября 1938 года, когда они с Машей пытались вычислить свое будущее, комиссар государственной безопасности 1-го ранга, бывший заместитель Ежова Лаврентий Павлович Берия стал наркомом внутренних дел.

28 ноября они провели свой последний спокойный вечер, не подозревая, наверное, что отныне больше им не будет суждено собраться всей семьей, что Косарева они больше не увидят живым, а жене с дочерью суждена долгая разлука.

Быстро стемнело.

Они уложили спать Лену и сами легли рано.

На даче в Волынском еще горел свет, за забором и в саду мерзли вертухаи, проклиная службу, когда в кабинете новоиспеченного наркома НКВД сверяли часы и уточняли последние детали операции.

Да, Косарев уже не был генсеком комсомола. Но он оставался членом ЦК, депутатом Верховного Совета СССР, а значит, имел статус неприкосновенности. Никто еще не мог его лишить былой славы, неслыханной, культовой популярности среди молодежи, правительственных наград. К тому же он имел право на ношение личного оружия, и более того — имел крупнейшую среди партийных бонз коллекцию огнестрельного и холодного оружия прямо в сейфах, на первом этаже дачи.

А Берия боялся.

Комсомольских активистов при Ежове хватали и в тридцать седьмом. Но это была решающая ночь ареста всех секретарей ЦК ВЛКСМ, согласно проекту разгрома комсомола, который он предложил товарищу Сталину как первую тотальную акцию на посту наркома.

Машины, снаряженные людьми и оружием, тронулись в сторону Волынского…

Их спальня на втором этаже.

Косарев заснул довольно скоро и спал спокойно, не ворочаясь. А Маша лежала с открытыми глазами, пытаясь осмыслить то, что произошло в эти дни.

Она была напряжена, как бывают напряжены и насторожены люди, ждущие удара со дня на день, с минуты на минуту.

Она была как сжатая пружина.

И поэтому даже не слишком удивилась, услышав со стороны лестницы подозрительные шорохи.

В дом прокрались чужие? Может, солдаты оцепления полезли за едой или за табаком?

Она встала, стараясь не шуметь. Накинула халат, осторожно вышла на лестницу. И тут же увидела офицера с жёлтым лицом в белых шерстяных носках до колен, который крался по ступенькам вверх.

В одной руке он держал свои сапоги, а в другой — пистолет.

Их взгляды встретились.

— Вы кто? — спросила Маша изумленно. — Вы, наверное, к мужу? Но он еще спит…

Офицер включил свет, присел, натянул сапоги, спустился вниз и сказал в пространство:

— Заходим, мужики! Они уже на ногах!

Эффекта внезапности, который планировал Берия, не получилось.

И тотчас в дом, стуча сапогами и прикладами карабинов, вошли еще несколько военных.

На шум появился заспанный Косарев.

— В чем дело? — спросил он. — Я никого не ждал. Кто вы такие, кто приказал?

— Вы гражданин Косарев? — спросил майор в носках.

— Так точно. А вы-то кто?

— Народный комиссариат внутренних дел.

Кто еще находится в доме?.. Ах, дочь и няня… Садитесь с женой здесь. Без разрешения не вставать. Не разговаривать. Мы начинаем обыск.

Мария Викторовна не выдержала, указала пальцем на майора и сказала Косареву:

— Представляешь, Саша? Этот тип крался к нам на второй этаж, в нашу спальню в одних носках! Как вор или извращенец! Ни стыда, ни совести!

— Отставить! — выкрикнул майор. — Прекратите оскорбления! Нам известно, что на вашей даче полно оружия! Гражданин Косарев, вы сами его покажете или я прикажу моим людям перевернуть все вверх дном?

— Зачем переворачивать, — спокойно сказал Александр Васильевич, — моя коллекция оружия зарегистрирована в милиции, есть разрешение. Это за моим кабинетом. Там еще одна дверь, откроете и увидите. И аккуратней. Иначе я доложу вашему начальству.

— Какому начальству? — вдруг услышал Косарев и поднял голову.

Перед ним стоял Берия.

Обыскивали несколько часов под руководством самого наркома. Цеплялись к каждой бумажке, нюхали, смотрели на свет, даже подносили свечу — искали шифровки, тайнопись. В результате ничего, кроме книг классиков марксизма, рабочих тетрадей Косарева и журнальных подшивок, не нашли.

В результате дома, действительно, образовался разгром. Вещи валялись на полу вперемешку — одежда, посуда, граммофонные пластинки, газеты, обувь.

Незаметно в окнах стало светлеть, наступал рассвет.

Военные зевали. Им хотелось спать. По всему было видно, что они мечтают поскорее покончить с делом и отправиться по домам.

Наконец, Косареву официально объявили об аресте и велели собираться.

Косарев посмотрел на жену. На ее лице не дрогнул ни один мускул, из глаз не пролилось ни слезинки.

— В таком случае, — сказал Косарев, — позвольте хотя бы проститься с ребенком!

Майор в носках кивнул, и они отправились в детскую.

Лена спала.

Косарев стоял и смотрел на нее, не проронив ни звука, откуда-то зная, что видит дочку последний раз в жизни.

Наверное, он так долго стоял у кровати, что майору в носках надоело ждать. Он почти нежно коснулся плеча арестованного и тихо сказал:

— Товарищ Косарев, простите, нас ждут…

— Саша, я тебя больше не увижу? — спросила Маша мужа, когда его вели мимо, по коридору, к двери, подбежала, обвила руками…

Моя бабушка вела себя как грузинка и большевичка. Как умная женщина, которая и без Косарева находилась в гуще политических событий. А бывая с мужем на вечеринках сталинских вассалов, слушая их разговоры, изучив их нрав, — отлично понимала, что эти люди ради своей шкуры готовы на все.

Например, вдруг начать называть черное белым и наоборот.

Отвернуться от самых старых боевых друзей, от товарищей по оружию, с которыми прошли и революцию, и Гражданку, проклясть их имена, если Хозяин назвал их врагами.

Уметь улыбаться, когда хочется рыдать.

Говорить с трибуны совсем не те слова, о которых думалось, которые сверлили мозг.

Обжираться на банкетах до заворота кишок и не угостить конфеткой сироту в своем подъезде.

Молчать — до помрачения рассудка, до обморока, — но молчать, когда твою жену усылают в лагерь, а ты член Политбюро и хочешь выжить. Как молчал Калинин, когда арестовали, схватили его жену Екатерину Лорберг Калинину… Или театрально, по-рабски заливаться смехом, как заливался Бухарин, когда Сталин публично называл жену его, юную Ларину, шлюшкой. Петь или танцевать, если просит вождь. Даже если не умеешь или не в настроении. Пускаться, например, в гопака, даже если мешают короткие ноги и брюхо, как у Хрущева.

Но в Волынском перед фактом ареста своего мужа, генсека комсомола Александра Косарева, моя бабушка считала, что все-таки имеет право задать вопрос майору в носках. Рубануть напрямую, чтобы узнать, какая судьба ее ждет, что ей-то делать дальше.

И она спросила:

— Меня вы тоже арестуете?

— Нет, Мария Викторовна, — убежденно отвечал майор в носках. — Мы этого не планировали.

Но когда Мария вышла в коридор проститься с Косаревым, вдруг, как черт из табакерки, в дверном проеме нарисовался Берия, который увидел, как Мария преданно обнимает мужа, и, махнув рукой в сторону моей бабушки, сказал:

— Эту тоже прихватите!

— Лаврентий Павлович, — сказал Косарев, — вам не придется об этом жалеть? Вы уверены, что берете именно того человека?

— На месте разберемся, — холодно ответил Берия. — Поехали!

Вполне вероятно, что Берия не планировал брать Марию Викторовну в тот же день. Имея в виду, что это не дальновидно. Никому не выгодно, чтобы она сидела на Лубянке. Выгоднее — чтобы на свободе, потому что ничто с такой силой не действует на узника, как неизвестность о родных. И тут открываются такие просторы для шантажа! Пригрози врагу народа арестовать жену, пустить ее голую по кругу пьяных надзирателей — что угодно подпишет.

Однако кавказская горячность и лютая ненависть к Косареву, очевидно, вынудили Берию потерять самообладание. А также чересчур смелое поведение бабушки, которая показала Берии своим поведением при аресте Косарева, что ни капли не верит в вину своего мужа.

Машу увезли прямо с порога, даже не дав переодеться, в чем была — в халате, в домашних туфлях, безо всякого приказа или ордера на арест. Ей был 31 год.

Хмурым выдалось утро.

Несколько машин двигались по Староволынской улице в сторону Можайского шоссе, то есть старой Смоленской дороги, что назовут потом Кутузовским проспектом.

В передней легковушке ехал сам нарком с телохранителями, во второй везли Косарева, в третьей — его жену Марию. А позади — качалась на ухабах полуторка, куда набились солдаты из взвода оцепления, сонные опера и все те, кому по чину не положено в эмки.

Чекистам больше некуда было спешить. Добыча в кармане.

А Косарев глядел через окно на ветки деревьев с тонким слоем снега, отчего их очертания казались строгими и четкими, как графика на ватмане; на подмосковные поля и дальние огни деревень вдоль Можайки.

Ничего неожиданного, никакого сюрприза не произошло. Все в обычном, рутинном сталинском стиле. Который был и жесток, и скучен.

А Косарев пытался сообразить: где и когда он совершил ошибку? Ту саму, главную, из-за которой судьба его семьи покатилась под откос. Но пока мысли его путались в голове и никак не складывались в логическую цепочку.

Глава третья

Что такое комсомол?

Я смею только предполагать, отчего сложилось именно так, а не иначе. Но глядя в прошлое из XXI века, могу сказать: у старшего поколения Косаревых, то есть у моего деда, бабушки, их друзей, комсомол вызывал оптимизм, желание трудиться, строить и развивать страну, потому что это зиждилось на вере в лучшую судьбу для народов России. На вере именно в коммунистическое устройство будущего, в самое справедливое общество на земле.

Они спорили, но в главном оставались единомышленниками.

У второго поколения Косаревых — моей матери Елены, которая вышла замуж в норильской ссылке… У людей, которых преследовали годами, сажали, высылали в такие места, где человеку выжить трудно, не то что жить; не давали учиться, жить там, где они хотят… У людей, которым сломали здоровье, отняли самые продуктивные годы жизни, даже само слово «комсомол» уже энтузиазма не вызывало.

Я принадлежу к третьему поколению.

Меня зовут Александра Петровна Косарева, и я дочь той самой Елены, Леночки, дочери моего деда, комсомольского вождя, и внучка своей бабушки, жены Косарева, Марии Викторовны Нанейшвили.

Годы ссылок, мучений, полярного холода, голодухи у мамы с бабушкой уничтожили иллюзии насчет величия Сталина. По крайней мере, после реабилитации не отбили желание верить в «светлое будущее». Они всё еще думали, что дело не совсем в Сталине, не в советской модели социализма. А вот что идея его построения оказалась под тотальным контролем Сталина. И вот этот Сталин, хоть и клялся публично у гроба Ленина, будто продолжит его дело, на самом деле все извратил, повернул на свой изуверский лад.

Хотя если говорить о Сталине, то, по правде, более точного и последовательного продолжателя «дела» Ульянова-Ильича, теоретика-утописта и террориста номер один, было не отыскать. Сталин был фанатом Ленина до самой смерти.

И в таком духе мама с бабушкой воспитывали меня.

С их точки зрения, я была непослушной девочкой и такой как бы «ленивой диссиденткой». И мои родные, прожив тяжелейшую жизнь исключительно из-за системы, которая медленно их убивала, не придумали ничего лучше, как внедрить меня в эту систему.

Правда, сегодня я жалею о том, что архивные документы по Косареву, моему деду, были буквально у меня под руками. Любые! А я ими не воспользовалась! Почему? А Бог его знает! Наверное, потому что я была очень молода и с политической точки зрения мой знаменитый комсомольский дед меня в те годы мало интересовал, это честно, в отличие, скажем, от маоистов, леваков со всего мира, они почитают Косарева до сих пор.

Косарев заинтересовал меня позже, когда стало ясно, что эта яркая, значительная личность в истории родины заслуживает доброй памяти, о чем мечтала и чего всю жизнь добивалась моя бабушка. И моя мать.

Но мама с бабушкой в те времена уговорили меня поступить в Высшую комсомольскую школу, ВКШ, в 1981 году. Как бы продолжить дело моего великого деда. Вместо сидения на лекциях, я часто приглашала однокурсников к себе на дачу, где все мы веселились, выпивали и закусывали. До тех пор, пока один парень из группы не заметил флаг Великобритании на моих джинсах.

Тогда они в этой ВКШ устроили собрание, где подвергли меня суду комсомольской инквизиции. Было страшно и смешно: меня травили ровно те же люди, которые еще недавно кутили на моей даче.

13 марта 1988 года в «Советской России» появилось скандально известное письмо Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами». В разгар перестройки газета ЦК КПСС впервые стала открыто обелять образ Сталина, оправдывать его политику.

Нина Андреева, сейчас уже старуха, родилась за месяц до ареста деда, в октябре 1938 года. Когда же на вечере памяти Александра Косарева зашла речь об этой статье, я взяла слово и сказала, что даже в наше время в Архиве ЦК ВЛКСМ работают махровые сталинисты.

На этом вечере памяти присутствовал заместитель заведующего Архивом ЦК ВЛКСМ, где я работала, он стукнул заведующему Архивом и потом два часа на общем собрании архива меня чихвостили «за нарушение корпоративной этики».

То есть, судя по формулировке, коммунисты чихвостили меня за сугубо капиталистическое нарушение поведения! Умельцы!

Думаю, ни дед с бабушкой, ни мои любимые родители не могли в страшном сне увидеть, что в ВКШ меня будут мучить за мою фамилию. За фамилию того человека, без которого не было и самой ВКШ, — Александра Косарева.

Такой же ли был комсомол Косарева и его поколения? С чего это все начиналось? Чтобы ответить на эти вопросы, придется вернуться в прошлое. И попробовать выяснить, кто же придумал комсомол? Задолго до того, как мой дед возглавил его ряды.

Говорят, идея создать коммунистический союз молодежи принадлежит еврейскому пареньку Ефиму Цетлину. Сначала он верховодил в компании фабричных парней и девчонок, полтора десятка человек. Однако идея понравилась молодежи. К ним потянулись.

29 октября 1918 года уже 176 человек собрались в Москве, чтобы основать комсомол. В духе своего времени они мечтали, что за ними — конечно же, за ними, а за кем же еще! — последует весь мир! И может быть, первым германский пролетариат! Комсомол станет международным и вольется в мировую революцию.

Кто бы мог сомневаться? Бурные аплодисменты!

Смуглый, черноволосый, невысокого роста, в рабочей косоворотке Ефим понравился Якову Свердлову (сыну мещанина Мираима-Мовши Гаухманна, одна из партийных кличек Махровый). Абсолютно бессердечному садисту. Тот познакомил Цетлина со своим кумиром и главой большевистского крыла — Лениным. Быстро поняв, что еврейский мальчик хоть и смекалист, но малообразован, Ленин разрешил ему пользоваться личной библиотекой. А Свердлов выделил организации 30 тысяч рублей на обзаведение.

Этим первым ребятам из новорожденного комсомола все равно не хватало денег. Нужно было заказать в типографии устав, разослать по районам. Купить канцелярские принадлежности, бумагу, папки, хотя бы примитивную мебель, столы со стульями. И первые комсомольцы либо покупали их на свои кровные, либо одалживали деньги у Петроградского комитета большевиков. Отпечатали и первые членские билеты.

В комсомол Цетлина вступали рабочие пареньки и девчата с расчетом на то, что организация поможет им выбиться из нищеты, куда погрузили страну сначала Первая мировая, потом Временное правительство и, наконец, большевики. Найти жилье, работу, еду.

Ефим обещал, но мог помочь единицам. Это принесло разочарование многим, однако идея все еще казалась пленительной. И к декабрю 1918 года в комсомоле числилось уже 20 с лишним тысяч человек. Считай, армия.

«Дети рабочих» сначала взялись за дело с энтузиазмом, но быстро приуныли. Потому что, как только большевики начали строить свой коммунизм, экономика рухнула, заводы закрылись, в городах воцарилась безработица.

И зачем нам этот чертов комсомол, стали говорить фабричные. Что с него толку? После чего они либо устраивали пролетарские танцульки, либо разгуливали по улицам и паркам голодные, готовые на все, хоть на грабеж с мордобоем.

Детство комсомола в модели Ефима Цетлина пришлось на тяжелое время.

«Уходили комсомольцы на гражданскую войну», а возвращались ранеными, одичалыми, искалеченными, с черствой душой. Пассивными, жестокими. Ибо картина, которую они застали при возвращении с войны домой, оказалась не просто ужасной. Она вообще мало поддавалась описанию. Эти свидетельства остались в дневниках, письмах, воспоминаниях.

«Трамваи не ходят; газет нет; электричество не горит; в животе пусто, а в голове и на душе какая-то серая слякоть… Спасительный картофель все дорожает, а сам он мерзлый, тяжелый да земли на нем… Всюду надписи насчет того, что просят не оскорблять швейцаров и курьеров предложением чаевых, но берут так же, как и прежде».

«Когда мы прибыли в Петроград, город уже голодал. Вместо мяса, молока и белого хлеба мы перешли на селедку, воблу и черный хлеб, наполовину смешанный с овсом… Позднее лепешки из очистков картошки, запеканка из тех же очистков с примешанной кофейной гущей, овсяный хлеб с примесью муки только для скрепления, дохлая конина для супа. Есть пшенную кашу было высшей степенью блаженства».

«Карточки на топливо у нас были, но не было топлива. Водоснабжение Петрограда было расстроено, и вода заражена тифом и другими возбудителями опасных болезней. Нельзя было выпить и капли некипяченой воды.

Самым ценным подарком в 1919 году стали дрова. В сильные холода в размороженных домах полопались все трубы, не работали сливные бачки в туалетах и краны. Умыться стало практически невозможно. Прачечные, как буржуазный институт, исчезли. Мыло полагалось по продуктовым карточкам, но никогда не выдавалось. Тяжелее всего было выносить темноту. Электричество включалось вечерами на два-три часа, а часто света не было вовсе».

«Мы понимали, что все идет прахом и цепляться за вещи незачем, надо только стараться сохранить жизнь, не быть убитыми, не умереть с голоду, не замерзнуть… В голове никаких мыслей и никаких желаний, кроме мучительных дум о том, что еще продать и как и где достать хоть немного хлеба, сахара или масла… Не было ни конного, ни трамвайного движения — лошади все были съедены, улицы не чистились, снег не сгребался, по улицам плелись измученные, сгорбившиеся люди».

И как горькая насмешка на каждом шагу красовались огромные плакаты: «Мы превратим весь мир в цветущий сад!»

Юноша Цетлин мог сделать себе карьеру, поднимаясь по ступенькам партийной лестницы. Но в те времена никто никому и ни в чем не мог дать гарантий.

В 1933-м, еще до убийства Кирова, — так сказать, еще в мягкие, карамельные времена, — Ефима арестовали по делу его друга, главного редактора «Комсомольской правды» Слепкова. Потом выпустили. Но спустя несколько лет снова взяли — уже по делу Бухарина.

После того как через Ефима стали пропускать электрический ток и одновременно мочились ему на лицо, — бывший глава комсомола справедливо решил, что следствию не стоит говорить «нет» или «не знаю». И тогда может быть удастся выйти на свободу второй раз.

Он признал «вину» полностью и подписал протокол допроса.

Николаю Ивановичу Бухарину дали его прочесть.

Получалось, что Николай Бухарин, со слов Цетлина, с группой эсеров-боевиков намеревался убить Сталина. Ни больше ни меньше.

И вот за эти заслуги в июне 1937-го Ефиму Цетлину вроде бы отмерили десятку без права переписки. Но потом раздумали и расстреляли. В декабре того же года. Уже безо всякого суда, по решению «тройки».

И дальше было все примерно так же, до скуки однотипно.

Комсомольских лидеров назначали, давали возможность начать карьеру. Но частенько успешная карьера при Сталине заканчивалась пулей в затылок. Либо на Лубянке, либо в Лефортово, либо в особняке на Никольской, — но пулей. Или от знаменитого палача Блохина — я еще к нему тоже вернусь, — либо от полупьяного сержанта, которого после казни долго рвало в уборной.

Единственный, кого миновала чаша сия, то есть кто миновал расстрела, был Александр Мильчаков. Именно его 24 марта 1929 года сменил на этом посту Александр Косарев.

Мильчаков после комсомола тоже учился, тоже делал карьеру и в итоге возглавил «Союззолото», оказавшись в подчинении у Кагановича.

А это как раз совпало по времени с чисткой в комсомоле.

Зная, что у Мильчакова осталось полно друзей в Цекамоле и что он за них переживает, Каганович полагал нужным извещать его об очередных арестах бывших комсомольских коллег.

Сродни телефонному садизму.

Еще куранты на Спасской башне не отбили даже пяти утра, Лазарь Моисеевич будил Мильчакова звонком по вертушке, которая, как правило, не прослушивалась! И бодрым тенорком извещал, что только что арестован «ваш Петр Смородин». Мильчакову ли не знать, что его друг Петя Смородин возглавлял комсомол, недавно избран кандидатом в члены ЦК партии, а сейчас он первый секретарь Сталинградского обкома.

— Но Лазарь Моисеевич, — возражал Мильчаков, — Петя никогда не выступал против партии! Он настоящий, преданный…

— Это ты мне рассказываешь? — возмущаясь, перебивал Каганович. — Тогда зачем ему было признаваться, что он связан с Бухариным? Ежов его и прихлопнул! Скажешь, несправедливо?

Через какое-то время и снова издевательски, под самое утро Каганович звонил с очередной новостью:

— Арестовали Николая Чаплина!.. Почему молчишь, Мильчаков? Что сопишь-то в трубку? Язык проглотил? А ведь я его недавно вызывал, спрашивал, нет ли у него камня за пазухой против партии. И твой Чаплин, бывший вождь Цекамола, клялся мне в верности. А чекистам признался, что он враг советской власти и связан с врагами! Как быть?.. Слушай, товарищ Мильчаков, кстати, ну-ка перечисли мне всех первых секретарей ЦК комсомола. Ты должен их помнить, молодой!

Мильчаков перечислял:

— Цетлин, Рывкин, Шацкин, Смородин, Чаплин.

— Вот так! Вот оно! — с удовольствием крякал Каганович. — И все арестованы, заметь! Все разоблачены! Кроме тебя!

Печальна череда этих еврейских мальчиков, молодых коммунаров. Не только еврейских, конечно. Но справедливости ради, заметим, что среди них было очень много юношей из еврейских семей, из бедноты, из полунищих местечек, где кое-кто поверил, что коммунизм сродни еврейской мечте о Земле Обетованной.

И чем-то схожи судьбы. И расплата за иллюзии оказалась страшной.

Все они, главные комсомольские начальники, буром вошли в революцию, которая потом и сожрала их без остатка.

Никто из них, кроме Петра Смородина, не дожил до сорока.

В 1919 году Ефима Цетлина на посту Первого секретаря ЦК комсомола сменил Оскар Рывкин. Вовсю шла-Гражданская война, которая калечила тела и души. В том же девятнадцатом году комсомолец Александр Косарев явился на призывной пункт Красной армии Троцкого. Ему было 16 лет, но он приписал себе 18, был пойман на подлоге, но от идеи разгромить генерала Юденича не отказался. Поэтому спрятался в вагоне под сиденьем и уехал на фронт.

Что же до Оскара Львовича Рывкина, то, когда он уже заканчивал комсомольскую карьеру, Косарева взяли инструктором Василеостровского райкома в Петрограде, а в декабре он вернулся в Москву и стал заворгом Баумановского райкома.

Рывкина вроде бы послали учиться в Соцакадемию, он сидел на партийной работе, и даже при Ленине увлекался и был ярым сторонником нового вождя, Сталина. После Института красной профессуры Рывкин достиг высшей точки карьеры — возглавил Краснодарский горком партии. Но шел 1937 год, и Рывкина арестовали. Поклонение Сталину не помогло — Рывкина расстреляли.

Он прожил на свете 38 лет.

Следующий лидер, Лазарь Шацкин, возглавил комсомол в сентябре 1921 года. Он пробыл на этом посту очень недолго, поскольку его уже на будущий год предпочли отправить на учебу в Институт красной профессуры.

Щацкин оказался весьма непокорным товарищем.

В 1929 году, будучи уже членом редколлегии «Правды», он тиснул рискованную статью «Долой партийную обывательщину». Лазаря Абрамовича озаботило, что с приходом Сталина в партии воцарилось «молчаливое большинство», которое безо всякой дискуссии поддерживает любую идею, исходящую из Кремля. Александру Косареву, последовательному стороннику Сталина, который только что стал комсомольским генсеком, статья также не понравилась.

Нервничал и вождь.

Шацкина объявили леваком, услали в Ташкент на госплановскую работу. Но это понижение не охладило и не образумило Лазаря Абрамовича. Он сошелся с видным партийным теоретиком по имени Яков Стэн, и они оба стали писать письма, убеждать Косарева, что «молодежь СССР нуждается в интеллектуальной самостоятельности».

— Разве мы ограничиваем молодежь по поводу диспутов, споров? — интересовался Косарев.

— Это диспуты навязаны Цекамолом, — возражали Шацкин и Стэн. — Комсомольцы по сути лишены гражданской свободы.

Выгнав их однажды из кабинета, комсомольский генсек отказался их в дальнейшем принимать.

Тогда они стали писать.

«Каждый комсомолец, — писали Косареву Стэн и Шацкин, — должен на своем опыте проработать серьезно все вопросы и таким путем убедиться в правильности генеральной линии нашей партии».

Но, к сожалению, они писали не только Косареву, которому эти рассуждения были враждебны и опасны, а во все инстанции, рассчитывая на поддержку Бухарина. Косарев понимал, что рано или поздно при таком поведении за «оппортунистов» неизбежно возьмется ЦК партии и НКВД. Он не хотел этого и запланировал просто осудить позицию Стэна и Шацкина на комсомольских собраниях по всей стране.

Но не успел. В 1935 году их арестовали, а спустя два года расстреляли.

Лазарь Шацкин прожил 35 лет.

5 апреля 1922 года вместо Лазаря Шацкина должность первого секретаря ЦК РКСМ занял Петр Смородин.

В это время Косарев находится на подъеме своей карьеры, набирается опыта. Он — первый секретарь Баумановского райкома комсомола Москвы. В декабре его переведут заместителем заведующего организационного отдела Московского горкома.

Смородину на момент назначения было 25 лет.

К этому времени он успел побывать на Гражданке комиссаром полка.

Смородин стал кумиром молодежи, прошедшей Гражданскую войну, — «дан приказ ему на запад, ей в другую сторону».

Петр Иванович руководил комсомолом без видимых приключений, вплоть до 1924 года. Но тут умер Ленин, возникла внутрипартийная дискуссия. На этом фоне, — по мнению Сталина, нового генерального секретаря, — партия остро нуждалась в поддержке комсомола.

А речь шла вот о чем.

10 мая 1924 года нарком просвещения Анатолий Луначарский жаловался наркому внешней торговли Леониду Красину:

«Я считаю чрезвычайно важным достичь благоприятного процентного соотношения пролетариев и не пролетариев в нашей партии. Но я никак не думал, что это будет достигаться одновременным разгромом интеллигентской части партии… Атмосфера, создавшаяся за последнее время в партии, чрезвычайно тягостная… Люди начинают бояться друг друга, боятся высказать какую-нибудь новую свежую мысль, судорожно цепляются за ортодоксию, судорожно стараются заявить о своей политической неблагонадежности, а часто подтвердить ее бешеными нападениями на соседей… Я не знаю, Леонид Борисович, что мы можем предпринять».

А что они могли предпринять?

Красин вскоре умрет. Луначарского отстранят. Ожидаемой поддержки своих идей Сталин от комсомола не получит.

В этой ситуации Сталину ничего не оставалось, как сменить комсомольского лидера.

Поэтому Петра Ивановича, как водится, сняли, направили учиться, взяли в партаппарат. Он добрался до поста второго секретаря Ленинградского обкома. В самый разгар репрессий стал первым секретарем Сталинградского обкома.

При этом Косарев уже давно руководил комсомолом страны.

Настал 1938 год.

Смородин из газет знал, понимал, что Ежов, а потом Берия готовили разгром комсомола. Мечтал вмешаться. Но в июне 1938 года — за полгода до ареста Косарева — Петра Ивановича арестовали как врага народа. Припомнили ему, конечно, и отрыв от линии партии в двадцать четвертом, и неоправданное продвижение друзей — ветеранов Гражданки на руководящие посты, и многое другое. А в чем-то обвинили стандартно: шпион типа всяких там разведок.

Он был расстрелян в феврале 1939 года, почти одновременно с Косаревым.

Смородину было 42 года.

18 июля 1924 года, когда мой дед Александр Косарев учился в Коммунистическом университете, в кабинете Смородина появился следующий руководитель комсомола — Николай Чаплин.

Ему дали осмотреться, и в конце 1925 года, накануне важнейшего и переломного XIV съезда партии, делегатом которого был и Косарев, Николая Павловича Чаплинаи его второго секретаря Александра Мильчакова неожиданно вызвал к себе Сталин.

Не в кремлевский кабинет, а именно домой, в кремлевскую квартиру.

Мильчаков вспоминает, что в Кремле находились гаражи, медпункт, прачечная, парикмахерская и другие службы, обеспечивавшие быт высшего руководства. У входа в жилой дом и на каждом этаже дежурили охранники. Мебель в кремлевских квартирах была казенная с жестяными номерками. Центрального отопления не было. В комнатах стояли печи, которые каждое утро прислуга топила дровами.

В назначенный час гости стояли у дверей сталинской квартиры.

Дверь открыла Надежда Аллилуева, провела комсомольских секретарей в комнату, уставленную книжными полками.

Сталин, закончив телефонный разговор, вышел к гостям, поздоровался, пригласил сесть:

— Кто курит, курите, не стесняйтесь!

«Сталин, — пишет Мильчаков, — говорил об оппортунизме Зиновьева и Каменева, об их «штрейкбрехерстве» в октябре, брал с полки книги Ленина, зачитывал ленинские характеристики Зиновьева и Каменева. Останавливался на последних ошибках зиновьевцев, на их «вылазках» в ленинградской печати. Он едко высмеивал их отрыв от практики, от жизни, называя их «интеллигентами», «вельможами», ничего не смыслящими в деревенской жизни.

Далее Сталин раскритиковал Бухарина, снова привлекал ленинские оценки теоретических заблуждений Бухарина. «Досталось» Бухарину и за правый уклон, и за «всегдашнее трусливое примиренчество», и за совпадение его взглядов с настроением Н. К. Крупской, «которая скатывается в объятия оппозиции»».

И еще.

«В заключение беседы Сталин прошел к себе в кабинет, взял со стола список членов и кандидатов ЦК.

— Абсолютное большинство в ЦК — за генеральную линию партии, оппозиционеров всех мастей меньшинство. Есть еще незначительная кучка людей, представляющих «болото». Таким образом, всё ясно. Оппозиционерам крышка.

Когда Чаплин и Мильчаков собрались уходить, Сталин вызвался их проводить. Он накинул на плечи меховую куртку, надел шапку-ушанку и вышел с ними. Часовому показал книжечку члена президиума ЦИК СССР.

— Пропустите товарищей, они были у Сталина.

Они медленно шли к Дому Советов, вспоминает Мильчаков.

— Ну как, что скажешь?

— Всё бы хорошо, да уж больно он злой…

— Да, их он ненавидит.

— Он для себя, как видно, давно решил вопрос об их судьбе, из ЦК их уберут.

— А список цекистов с пометками: «за», «против», «болото»?.. Организатор он отменный, у него всё подсчитано.

— Но Ильич не хотел, чтобы лидер партии обладал такими чертами характера, как грубость, нелояльность к товарищам.

— Он их давно не считает товарищами, он и нам внушает: это враги».

Чаплин, родом из Смоленска, возглавил комсомол в двадцать два года. За ним числятся два новшества.

IV съезд в 1924 году по его инициативе постановил именовать комсомол Ленинским. Так что из РКСМ он превратился в ВЛКСМ. А в марте 1925-го по примеру партии они ввели должность генерального секретаря, кем и стал Чаплин.

Послушный Сталину и неплохо зарекомендовавший себя в борьбе с оппозицией, сын сельского священника из Смоленска Чаплин активно боролся с религией на всех фронтах.

Он ушел со своего поста в 1928 году, и после традиционной учебы — ох, уж эта «учеба», что так похожа на преисподнюю! — стал вторым секретарем Закавказского краевого комитета партии. Но не прошло и года, как его заменил Берия. А потом карьера Чаплина необъяснимо, но достаточно резво покатилась вниз. В тридцать третьем его сделали начальником политотдела Мурманской железной дороги, в тридцать шестом вроде даже удостоили ордена Ленина за все хорошее.

Но это была уловка.

Многих награждали перед ликвидацией.

С Чаплиным было все ясно. В глазах Сталина он сыграл положенную роль, отработал и теперь никому не был нужен. А как свидетель даже вреден. Поэтому, как только начались репрессии, его в 1937 году арестовали как «шпиона и диверсанта», а в сентябре 1938-го — за пару месяцев до ареста Косарева — расстреляли.

Ему было 36 лет.

К Чаплину с его «ленинским комсомолом» в двадцать восьмом году не было серьезных претензий, когда ему на смену пришел Александр Мильчаков. И стал вторым в истории генсеком ЦК ВЛКСМ. Осторожный и внимательный, — точнее, чуткий к ветрам из Кремля, — Мильчаков нравился руководству партии.

Александр Иванович оставил нам свои воспоминания, чем облегчил мне задачу: о нем как о человеке писать проще.

Вот партия поручает ему выпустить серию популярных брошюр для комсомольского актива и молодых коммунистов, и Мильчаков берется за это дело со всем рвением, на которое способен. И «доложился» на Оргбюро ЦКВКП(б).

Там его выслушали, полистали брошюры. Затем подошел Молотов и, пока шел перекур, увлек Мильчакова в другой угол кабинета.

— Хорошая работа, — одобрил Молотов. — Только в первой брошюрке уберите название.

— Почему?

— Вот там написано: «Заветы Ленина молодежи»…

— Да… Ну и что?

— Товарищ Мильчаков! При чем тут вообще заветы? Есть партия, есть ее Центральный Комитет…

— Но мы имели в виду речь Ленина в 1920 году.

— Какая разница, что вы имели в виду? Разве Ленин оставлял какие-то завещания молодежи?

Мильчаков не отступил:

— Однако мы рассматриваем речь Ленина на III съезде РКСМ как его заветы молодежи. Речь программная, на перспективу.

— Кто это «мы»? — хмуро спросил Молотов.

— Ну как же? Мы, бюро Цекамола.

— Я вам передаю пожелание товарища Сталина.

«Пока мы разговаривали, — вспоминал Мильчаков, — Сталин хмуро посматривал в нашу сторону, посасывая трубку. Мильчаков понял неприязненное отношение Сталина к словам «заветы» и «завещание Ленина». Так в партийном обиходе именовали письмо Ленина к съезду партии, в котором он предложил убрать Сталина с должности генсека».

Александра Мильчакова взяли в 1938 году. И единственного из первых шести руководителей комсомола не расстреляли.

Почему? Один Бог знает.

Точнее, знали Сталин с Берией, но у них уже не спросишь.

Он провел в лагерях 16 лет, причем в тяжелых местах, в Норильске, где сидели бабушка и мама, в Магадане.

Только в 1954 году с него сняли все обвинения, он вернулся в Москву, поработал чиновником в Трудовых резервах. Он прожил 70 лет и умер своей, тихой и незаметной смертью в 1973 году.

Вот что такое комсомол вкратце.

Его название, конечно, состоит из одного слова, но вмещает в себя так много!

И вот какими были его невезучие лидеры.

Где-то на дне этой бочки определений лежит, наверное, и такое: комсомол — не столько кузница кадров, сколько наковальня, на которой было расплющено множество несчастных судеб.

Глава четвертая

Выбор

И Ягода, и Ежов иногда заезжали по делам в Центральный Комитет комсомола. А уж когда намечались праздничные собрания, их приглашали как почетных гостей.

29 ноября 1938 года утром Александр Васильевич Косарев пересек порог мрачного дома на Лубянке, с вывеской «Народный комиссариат внутренних дел СССР», впервые. И не по своей воле. И не один, а в сопровождении конвоя. Никто ему тут не был рад, никто не предложил присесть, не угостил чаем.

Машины остановились у главного корпуса, и Косареву было слышно, что какой-то автомобиль уже проехал через ворота. Может быть, в этой машине находилась его жена.

Солдат приказал ему выходить. И Косарев впервые увидел этот двор, узкий, как ущелье, окруженный со всех сторон шестиэтажными зданиями. Его вели, постоянно толкая прикладом карабина в спину, в чем совершенно не было нужды. Затем Косарев оказался в помещении, похожем на небольшой зал ожидания. И как в зале ожидания вдоль стен, на рядах стульев сидели мужчины и женщины в оцепенении от недавнего ареста и в полном молчании. Рядом с ними лежали узлы с вещами.

У Косарева не было вещей.

Александр Васильевич не мог не заметить, что — как описывали эту ситуацию другие люди — некоторые смотрели прямо перед собой, как бы ничего не видящими глазами. Другие в пол. Но кое-кто узнал Косарева по портретам в газетах и чуть заметно кивнул. В этом «предбаннике», похожем на преисподнюю, стояла тишина, лишь изредка всхлипывали женщины.

Прошло, наверное, не меньше двух часов, как его вызвали по фамилии.

В соседней комнате, напоминающей армейскую каптерку, полки до потолка были уставлены узлами и чемоданчиками, корзинами и пакетами.

За пультом стояли офицеры НКВД и женщины-врачи в белых халатах.

— Фамилия, имя и отчество?

— Косарев Александр Васильевич.

— При вас имеются деньги или какие-нибудь ценные вещи?

Косарев предъявил бумажник, часы, удостоверение. Его попросили также снять с брюк ремень, отвинтить орден Ленина с пиджака, вывернуть карманы — на стол легли монеты, немецкая зажигалка, подарок друзей из Коминтерна. Взамен арестованному выдали две расписки: вернем, когда выйдете на волю.

Ну, конечно…

— Заключенный, раздеться догола!

— Это обязательно, товарищи? — решил уточнить Косарев. — Я же отдал вам все, что было в карманах.

— Молчать! Никакие мы вам не товарищи! Снимайте одежду!

К нему еще обращались на «вы». Наверное, этого требовала инструкция.

Косарев разделся, но холода не ощутил: батареи шпарили на совесть. Его увели за ширму для досмотра, где заставили принять разные позы, осмотрели рот и зубы, велели одеваться. И конвой повел его по переходам, лестничным клеткам, пока они не оказались в длинном коридоре с множеством дверей.

Надзиратель открыл камеры и втолкнул Косарева внутрь.

Это была одиночка.

Он очутился в душной, но довольно чистой камере. У стены стояла кровать с матрасиком, покрытым серым солдатским одеялом, рядом с нею тумбочка, в углу бачок, накрытый крышкой, — параша.

Косарев подсчитал шаги: четыре небольших шажка вдоль и три поперек. Окно прикрывал козырек, но если прижаться к нему, виднелся кусочек неба.

В такой же, наверное, камере, только не в одиночной, а возможно даже в общей, человек на тридцать-сорок, как тут принято, чтобы покрепче унизить, — заперли и Машу.

Около пяти утра 29 ноября дежурный по НКВД вошел с докладом в кабинет бодрствующего Берии. Чтоб не заснуть, тот пил чашку за чашкой крепкий сухумский кофе.

— Вслед за Косаревым и его женой к нам доставлены секретари Центрального Комитета комсомола Пикина, Лукьянов, Горшенин, Богачева…

— Ишь ты, секретари! — буркнул Берия. — Бывшие секретари, бывшие! Здесь у нас не комсомольский пленум!

Косарев устроился на койке, положил руки за голову, чтобы вздремнуть. Сколько удастся. Может, пару часов, может, несколько минут. Вырвать время для сна — старая привычка со времен Гражданской войны…

Как ни странно, арест и Лубянка отчасти сняли с него нервное напряжение, которое Саша испытывал последние месяцы, а особенно в ноябре, потому что Лубянка оказалась вехой определенности. Не нужно больше гадать и не на что надеяться. На свободу? Глупо, вообще. Сталин из своих когтей очень редко кого выпускает. На небольшой срок в ГУЛАГе? Может быть.

Пытаясь заснуть на этой железной койке, — где бог весть кто только не отлеживал себе отбитые или целые бока, кто только не надеялся на лучшее! — Косарев вспоминал ту, о которой думал всегда: свою Марусю, Машу, Марию, Марико…

Двадцать седьмой год оказался подъемным для Саши Косарева, удачным, с неожиданными поворотами.

Тогда он работал в Московском горкоме, его прочили в первые секретари. А квартиры не имел. Жил он вместе с Георгием Беспаловым, Гошей, в гостинице с громким названием, но весьма скромным бытом — «Париж». В ту пору вместо нэпманского «Париж» ее называли 27-й Дом Советов. Там же временно размещали многих партработников с периферии. Одни ждали квартиру в Москве, другие, наоборот, — перевода на периферию.

«Париж» снесли еще до войны, построили на этом месте серую скалу Госплана СССР, а теперь в Охотном Ряду заседает российская Дума.

Рядом с Косаревым жил Николай Чаплин, двери комнат рядом, и поэтому вечерами туда набивалось много молодежи. Приходили и девчонки, с которыми запросто можно было закрутить роман, но Косареву они не нравились.

Нравилась ему другая девушка, жившая наискосок от их с Чаплиным «апартаментов»: карие глаза, пристальный взгляд, приятная улыбка. Что он знал о ней? Да почти ничего. Говорили, что зовут ее Маша, что учится в Нефтяном институте имени Губкина, что отец — грузинский большевик Виктор Нанейшвили. Он ждал назначения. А приехали они в Москву из Перми.

Вот и всё.

И вдруг накануне праздника — звонок в номер.

Косарев снимает трубку и слышит приятный голос с легким грузинским акцентом:

— Здравствуйте, это Мария. А можно товарища Беспалова?

Саша оторопел от неожиданности.

— Товарища Беспалова нет дома.

— Жаль, это мой земляк из Перми… Что же делать?

— А по какому вы делу? Извините. Может быть, я сумею помочь?

Оказалось, Маше очень хотелось на парад. Она его никогда не видела, только по радио слышала. А приближалась десятая годовщина Октября. У Косарева оказался билет на два лица. Если Маша хочет, они могут пойти вместе? Еще бы она не захотела!

Их так потянуло друг к другу, первого секретаря Московского горкома и студентку, что всего через пару недель они уже просили материнского благословления у матери Косарева, Александры Александровны, «бабы Саши». А весной позвали друзей на свадьбу.

Наверное, вспоминая об этом в камере на Лубянке, Косарев поражался, каким далеким и даже абсурдным может казаться недавнее прошлое, когда ты взаперти и над тобой готовят расправу.

Наверное, и Маша, которую тоже, повергнув всем унизительным процедурам, затолкали во Внутреннюю тюрьму, могла думать о том же.

Но, слава богу, тут я избавлена от фантазий, потому что бабушка выжила, и спустя годы сама рассказывала о своей свадьбе всякие забавные подробности.

— Кроме самых близких друзей и родных, никого на ней не было, — говорила она. — Из «моих» была Лена Джапаридзе, дочь знаменитого бакинского комиссара Алеши Джапаридзе, Ходшашвили… Кто еще? Не помню сейчас всех. Немного было. Дали нам тогда квартирку небольшую в доме 8 по Русаковской. Мой свадебный наряд составляла юнгштурмовка. Саша был в костюме. И, представь себе, в сорочке с галстуком! Многие комсомольские вожаки галстук тогда презирали, считали его мещанством. Другие обзывали галстук «собачьей радостью». Саша часто требовал, чтобы парни, занятые работой в комсомоле, галстука не стеснялись — «ведь Ильич тоже галстук носил!»

То, что грузины музыкальны, Мария Викторовна считала нормой, а вот Косаревы удивили ее музыкальным слухом: все прекрасно пели и танцевали.

— Саша, по-моему, лучше всех пел, — продолжала она. — Был у него хороший чистый баритон. Как он пел в тот вечер! Как плясал!.. Что же до свекрови моей, то Александра Александровна мне тогда сказала: «Маруся, ты главное учись спокойненько. А насчет хозяйства не волнуйся, я сама справлюсь». И мы довольно долго ходили с Сашей к ней на обеды.

Но так продолжалось не больше года, потому что Маша закончила Нефтяной институт имени Губкина, вступила в партию и была готова к работе.

А Косарева все чаще вызывали в ЦК партии. Начальники беседовали с ним по кругу, словно стараясь еще и еще раз убедиться в надежности его кандидатуры. От Саши уже не скрывали, что его готовят на пост генерального секретаря ЦК ВЛКСМ, что ему придется оставить Московский горком и возглавить весь комсомол страны.

Косареву казалось, что вопрос почти решен, хотя он понимал, за кем последнее слово в этом назначении.

И в один из поздних мартовских вечеров его вызвали к Сталину.

Не только мне, но многим родным моего дедушки казалось и кажется до сих пор, что эта дьявольская по содержанию встреча оказалась судьбоносной для Косарева.

Он пришел в Кремль минута в минуту, но его еще около полутора часов вынудили сидеть в приемной Поскрёбышева. Сталин часто так делал нарочно, чтобы деморализовать посетителя. Довести его до такой степени психоза, чтобы у него вообще задрожали руки, отшибло память, ради чего он здесь. И чтобы все «домашние заготовки», которые он отрепетировал дома, чтобы выглядеть уверенным перед вождем, вылетели из головы.

Но с Александром Косаревым такие вещи не проходили: он, когда надо, сжимался внутри, как пружина. Он обладал бесстрашием и железной волей. Кроме того, Косарев время от времени проделывал подобное и в горкоме комсомола, чтобы умягчить особо ревнивых посетителей.

Поэтому, когда генерал-майор Поскрёбышев, выйдя из кабинета, сказал, наконец, чтобы Косарев заходил, товарищ Сталин ждет, на лице деда не дрогнул ни один мускул. Поскрёбышев не удивился выдержке Косарева, хотя на его памяти многие, очень многие начальники в долгом ожидании приема у Сталина доводили себя до повышенного давления, невроза. И чуть ли не до обморока, когда Поскрёбышев просил зайти.

Никто достоверно не знает, как происходил этот разговор и эта встреча, о которой мне известно только со слов моей бабушки.

Ей же Косарев рассказал следующее.

Когда он вошел, Сталин стоял посреди кабинета, наблюдая, как Саша закрывает двойные двери — сначала одну, потом другую, плотно, но негромко, чтобы не хлопнула: вождь не любил полуприкрытых дверей.

А если еще точнее: любил плотно закрытые.

И в Кремле, и на Ближней даче, — что в марте 1953 года сыграло роковую роль — никто не решался войти, чтобы не беспокоить вождя, а вождь лежал на ковре в собственной рвоте после инсульта.

И он ему сказал, не сводя желтых глаз:

— Здравствуй, Косарев.

И замолчал. Сталин брал такие паузы, чтобы лучше следить за реакцией собеседника.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

И вдруг:

— Я слышал, ты женился? Это правда?

— Да, товарищ Сталин, я уже год как женат.

— И на ком же?

Косарев рассказывал, что более всего был удивлен этому вопросу. Зная партийную кухню, он отлично понимал, что задолго до вызова в Кремль, еще при обсуждении с Молотовым, Ежовым, Кагановичем его кандидатуры, Сталин получил полнейшую справку о нем. И уж, конечно, не мог не быть в курсе семейного положения кандидата на такую должность!

Но Косарев и бровью не повел, ответив:

— Моя жена Мария Викторовна, дочь Виктора Ивановича Нанейшвили. — Но все равно допустил промах и добавил: — Маша рассказывала, что вы знаете ее отца…

И получил в ответ фразу, как пулю в лоб:

— Конечно, знаю. Он мой личный враг.

И замолчал.

Ни чаю, ни наставлений, ни вопросов.

Сталин отвернулся, даже не подав Косареву на прощанье руки, он дал понять, что аудиенция окончена.

Домой Косарев вернулся в подавленном состоянии. Стоял у форточки, курил папиросы одну за другой.

— Что случилось, Саша? — спросила его бабушка.

— После встречи в Кремле у меня такое чувство, что меня собираются не повысить, а услать куда-нибудь подальше, на Таймыр оленеводом.

Узнав о разговоре со Сталиным, Маша попросила отца, В.И. Нанейшвили, поговорить с мужем. И на другой день — откладывать было нельзя! — Виктор Иванович, гуляя с Косаревым по Александровскому саду, посвятил его в кое-какие мрачные подробности своих отношений с вождем.

Я не раз слышала от грузин, что Нанейшвили — достаточно известная в Грузии фамилия. Можно сказать, революционная фамилия. Уже начиная с того, что мать бабушки, Вера Павловна (прямо как у Чернышевского!), вступила в партию в 1902 году. Когда еще не было ни большевиков, ни меньшевиков. А ее муж, Виктор Иванович, — среди основателей Закавказского подполья.

Разумеется, он знал Иосифа Джугашвили по кличке Коба, дружил с ним. И благодаря этой дружбе, был осведомлен о многих темных его делишках. В частности, и о временах грабежей с убийствами, когда Коба добывал деньги для Красина и Ленина.

Но молчал.

Они были на «ты».

Вскоре после смерти Ленина, когда Сталин уже в качестве генсека приехал в Закавказье, они встретились, выпили и заспорили по национальному вопросу. Слово за слово, дело дошло до резкостей. И хотя в грузинском языке отсутствует матерщина, Виктор Иванович, первый секретарь Каракалпакского обкома партии, все же нашел для вождя такие слова, от которых того передернуло.

Такие слова ни мужчине, ни большевику простить невозможно.

Этого оказалось достаточно, чтобы Виктор Нанейшвили в лице злопамятного и крайне мстительного Сталина нажил себе врага.

Поговорив с тестем, Косарев еще больше удивился: к чему тогда все эти собеседования в ЦК? Причем тут новое назначение, если Нанейшвили — личный враг Сталина? И Сталин даже не пытается скрывать этого. Вопросы без ответов довели его до бессонницы, а Машу — до крайнего беспокойства: она теперь волновалась не только за отца, но и за мужа. А с утра пораньше, совершенно разбитому, сонному, Косареву приходилось ехать на заседания III Пленума ЦК ВЛКСМ и клевать носом в президиуме.

И вдруг 24 марта 1929 года его единодушно выбирают генеральным секретарем ЦК ВЛКСМ!

Через девять лет, ворочаясь на узкой койке Лубянки, Косарев припомнит тот праздничный и судьбоносный для него день. И человеческое потрясение, которое он испытал от великодушия и масштабов личности Сталина. Ведь только поистине великий человек, гений, бог мог так себя повести! Подавить в себе неприязнь к личному врагу, ради того, чтобы выдвинуть зятя этого врага на самый высокий пост в комсомоле! Сделать вторым человеком в стране!

Однако на Лубянке — в ожидании вызова на первый допрос — без пяти минут враг народа Косарев понял, что расчет Сталина оказался точен. Вождь не сделал ничего алогичного. Напротив, сделав уступку вожаку комсомола, он понимал, что подчиненный на крючке. Что тень, которую бросил на него тесть, отныне и до последнего вздоха станет следовать за Косаревым. Пока окончательно его не погубит.

Вот как в конце марта 1929 года назначенный на эту должность комсомольским пленумом, с полного одобрения партии, в кабинете генсека оказался новый хозяин — мой юный дедушка, Александр Васильевич Косарев.

Ему было всего 26 лет — пацан по нашим временам!

Но как показало время, он, всем врагам назло, вошел в эту работу не как нож в масло, а как сверло с победитовым наконечником входит в бетон — с треском, шумом и сильным, до перегрева, сопротивлением материала.

Глава пятая

Допрос

Когда Косарева привели в кабинет, перед ним сидели двое: Леонид Шварцман, в то время помощник начальника 5-го отделения 4-го отдела 1-го управления НКВД СССР, и его коллега из того же отделения Борис Родос. Оба имели репутацию редких садистов.

После нудных и пустых вопросов: фамилия, где проживает, кем работал, причем по нескольку раз, чтобы сбить с толку заключенного и он стал нервничать, — последовал не вопрос, а скорее, предложение.

— Значит так, сука, — молвил Родос, — нам известно, что тебя завербовала польская разведка в варшавском зоологическом саду! Будешь отрицать? Признавайся! Подписывай протокол, и мы отправим тебя назад в камеру! Не подпишешь — пожалеешь!

Косарев невольно усмехнулся, поскольку реплика Родоса больше напоминала анекдот. Да, он бывал в Польше, в Варшаве, но не посещал зоосад, просто не успел, о чем сожалеет. И никакая разведка его не пыталась вербовать.

— А я тебе говорю, контра, выкладывай, как было дело! — вступил майор Шварцман, круглолицый брюнет с глазами хорька.

— Да нечего мне рассказывать! — ответил Косарев. И в ту же минуту тяжелое пресс-папье обрушилось ему на голову.

Саша потерял сознание и очнулся от воды, которую из графина лили на его голову. И оттуда, с пола, Косарев прохрипел:

— Сволочи! Разве это допрос? Разве вы Косарева губите? Вы советскую власть губите!

После этого его принялись бить ногами.

Как ни странно, Косареву это напомнило историю во Франкфурте-на-Майне, куда девять лет назад он отпросился у Сталина на антиимпериалистический конгресс. И ему разрешили эту командировку, но под чужой фамилией. Хорошо, что он тогда еще не был так широко известен, иначе немецкая полиция могла вычислить его и арестовать. А так Косарев вместе с друзьями, немецкими коммунистами, беспрепятственно гулял по городу. Франкфурт уже тогда, в июле 1929-го, был наполнен молодчиками в рубашках цвета детского поноса со свастикой. Они хамили всем подряд, грабили еврейские лавки и обычных прохожих.

Это были отряды Эрнста Рэма.

И вдруг они увидели сцену у пивной: у какого-то рабочего паренька в кепке штурмовики попросили огня, прикурить папиросы. А когда тот вынул спички, его ударили по лицу, сбили и стали избивать ногами до тех пор, пока тот, окровавленный, только едва ворочался на булыжнике.

«Камрады, — вспыхнул тогда Косарев, — что мы стоим? Пошли, покажем этим фашистам кузькину мать!» Но немецкие парни схватили его за рукав: «Александр, не надо! Их больше! И кроме того, их прикрывает полиция, разве не видишь?» И действительно, у входа в пивную за всем происходящим равнодушно наблюдали два полисмена.

А теперь в кабинете у чекистов Сашу могла озарить догадка, от которой по телу у любого поползут мурашки. Эта догадка могла напугать Косарева больше, чем кованые каблуки Шварцмана и Родоса. Неужели мы отдали столько сил, столько крови, чтобы построить социализм, завещанный Лениным, а построили государство ненависти людей друг к другу, тотального страха, насилия?

И это государство сродни Третьему рейху. Общество, где жизнь любого человека — не только генерального секретаря ЦК ВЛКСМ, не только полководцев или литературных талантов, как Бабель, Мандельштам, Мейерхольд, — не стоила ни гроша. Или оказалась обесценена вовсе.

Однако же — по опыту общения с моей «железной» бабушкой, Марией Викторовной Нанейшвили, — могу предположить, что и Косарев, окажись он жив, спустя даже годы, обвинял бы кого угодно и все что угодно: «культ личности», «перегибы», параноидальную, непредсказуемую натуру Сталина, чертов НКВД, которому якобы партия представила чрезмерную власть… Но только не дьявольскую, не гибельную идею насчет «разрушения старого мира». Только не мечту о том, что «кто был никем», на самом деле, может стать всем, включая прачек, управляющих одной шестой частью света! Только не черное, бесовское, бессовестное, кровавое воплощение идей коммунизма! И не только он один!

На первом допросе следователи очень сильно избили Косарева.

Его крики слышали в соседних кабинетах и даже в камерах Внутренней тюрьмы.

А когда через много лет потребуют ответа от исполнителей из этого иезуитского ордена со щитом и мечом… Они, потупив глаза, то ли от страха, то ли от запоздалого стыда, расскажут, как в ноябре 1938 года страшный мужской крик заставил их прекратить работу и выбежать в коридор.

Потом все смолкло. И они увидели, как из кабинета Шварцмана два дюжих надзирателя выносят на носилках окровавленного Косарева…

Как мечтательные еврейские мальчики попадали в комсомольские секретари, мы уже знаем. И цену, которую им потом приходится за это заплатить, поверив большевикам, тоже. И я уже говорила: почти никто из них не дожил до сорока.

А как мечтательные еврейские мальчики попадали в инквизиторы? Да почти одинаковым путем!

Главному мучителю Косарева, Льву Ароновичу Шварцману в 1938 году был 31 год, не намного младше генсека ЦК ВЛКСМ. Считай, палач и жертва — ровесники, ребята одного поколения. У Косарева чистая биография, где ему нечего скрывать. В отличие от Шварцмана.

Кадровики думали, будто Шварцман не хочет, чтобы начальство знало, что он родом «из семьи банковского служащего» — таких в 1918 году его предшественники, чекисты первого призыва, вроде Агранова, без разговоров вели в подвал. И он трусливо писал в анкетах: отца не знаю.

Вранье. Прекрасно он знал отца. И мог бы гордиться им: рядовой Арон Шварцман воевал в Добровольческой армии и в 1919 году сложил голову в бою. Но сын был Львом Шварцманом, костоломом из НКВД, и поэтому не гордился Ароном, а предал его забвению.

Через тринадцать лет — и вовсе не в 1954 году, когда шли повальные разоблачения и реабилитации! — в 1951-м Сталин вдруг начнет выуживать евреев отовсюду, в том числе из МГБ, прикажет найти самых старых слуг, самых преданных сторонников своего стиля. Тогда Шварцмана и его друга Райхмана, а также еще очень многих евреев из желтого дома на Лубянке обвинят… в чем бы вы думали? «В превышении полномочий». То есть в применении изуверских пыток на допросах, когда на большевиков мочились, а потом тыркали в гениталии оголенными проводами, заставляли есть фекалии, втыкали иголки под ногти?

Отнюдь! Это все уже давно признано было нормой. Этому ребятишек учили в Академии НКВД. Их обвинили в «сионистском заговоре» против Министерства государственной безопасности СССР!

Один из них в 1954 году прямо в зале суда встанет на колени и станет просить прощения у Валентины Пикиной, комсомольского секретаря, друга Косарева, о которой еще пойдет речь.

На допросах Шварцман тоже станет ползать на коленях перед следователями МГБ, жаловаться на возраст, на болезни, на подагру и несварение желудка, умолять о пощаде, хотя его никто не бил. А когда его приговорят к вышке, попросит ручку с бумагой, напишет ходатайство о помиловании. Но не о том, чтобы заменили расстрел хоть на пожизненное. А о том, чтобы, когда будут расстреливать, не жалели пуль.

«От одной я не умру, товарищи, — убежденно начертает еще не старый садист, — точно не умру! Поэтому у меня просьба к комендантскому взводу — выпустить в меня не менее пяти пуль!»

Его пристрелят одной — и наповал, точно в лысеющий затылок, в 1954 году.

Но лучше по порядку…

29 ноября 1938 года, вечером, уже ближе к ночи, когда Косарев очнулся в камере от боли, ему принесли ужин. Он не мог не только есть, но и говорить распухшими и потрескавшимися губами. Снова впал в забытье и очнулся от того, что кто-то приподнимает его голову и касается губ чем-то холодным. Это было дно жестяной кружки с водой.

Косарев открыл глаза и увидел перед собой молоденького надзирателя, наверное, деревенского парня с окающим волжским выговором.

— Стонали вы сильно, — сказал он Косареву, — вот я и подумал, дай зайду.

И торопливо, оглядываясь на двери камеры, поил Косарева водой.

Человек.

Повсюду есть добрые люди.

— Там еще били кого-нибудь? — спросил Косарев, еле шевеля губами.

Надзиратель кивнул.

— Били одну. Красивую такую…

Косарев так и не узнал, что «красивую такую» — это как раз секретаря ЦК комсомола, его лучшую боевую подругу Валентину Пикину.

Любой, кто имел несчастье сидеть в тюрьме, знает, что лучше всего не мучить себя фантазиями насчет ближайшего будущего. Не утешаться иллюзиями, что судья встанет и вместо оглашения приговора заявит: именем Союза Советских Социалистических Республик все обвинения сняты, и обвиняемый будет освобожден прямо в зале суда!

Что до моего деда, Александра Косарева, реабилитация его, конечно, состоится. Но лишь тогда, когда надо лбами зашедших в тупик ортодоксов из Кремля вместо правды расстелется саван абсурда. Когда они поймут, что перегнули палку, и наступит страх отвечать вместе с покойными вождями перед обществом за геноцид против своего же народа… Вот тогда придет прощение, как бы наступит справедливость.

Только все это случится через 15 лет после гибели Александра Косарева.

Над воротами Лубянки тоже можно было приколотить доску с цитатой из Данте, когда он писал об аде: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»

А те, кто все-таки вышел, кто отбыл и дожил, часто рассказывают, как среди тюремного одиночества пустяки вдруг превращаются в утешительное удовольствие. Хоть лишний кусочек сахара под подушкой, хоть солнечная полоска неба над намордником окна, хоть лишняя прогулка, пусть даже на морозе или под проливным дождем.

Утешение — и крохотная семейная фотография, которую не заметили во время обыска. А если нет фотографии, то просто воспоминания о светлых днях жизни. Когда еще население обманутой страны умиляли гигантские кумачи, буханье духового оркестра. Когда Саша, будто ребенок, со всеми вместе радовался словам на фасаде типа «Мы строим социализм!».

Никто и подумать не мог! Теоретиков называли утопистами! А ведь строим! Так горячо в это верилось!

…В те времена был еще не тридцать восьмой, а тридцатый год, декабрь. И Москву засыпало чистым снегом. Не таким, который сейчас превращается в жижу неопределенного цвета, которой тебя может облить любой грузовик. А тем снегом, который покрывал окна и крыши, улицы, скамейки в парке, скульптуры, да еще снежинки падали на лицо и щекотали нос.

Правда, не было Новогодних ёлок — их по инициативе Косарева «реабилитируют» только через пять лет! Но все же в той Москве, где ощущалось предновогоднее настроение.

У Косарева в конце года было полно работы, собрание на собрании, подготовка Пленума, частые вызовы в Кремль, да еще жена — на последнем месяце беременности.

Они все еще жили на Русаковской улице, и до работы, в центр, на Ипатьевский переулок добираться приходилось довольно долго. Если без машины — на двух автобусах. И всякий раз Косарев оставлял беременную Марию с одним-единственным наказом: милая, как только что-то почувствуешь, сразу звони. И вообще, береги себя, реже выбирайся из дому!

Ну как же! Сидеть в четырех стенах было вовсе не в характере моей бабушки, Марии Викторовны. К тому же ее беспокоил будущий новогодний стол: назвали гостей, а чем угощать-то?

В те времена в Москве с продуктами не было такой, как теперь, вольницы. Особенно перед праздниками. И если «выбрасывали» что-то, мгновенно выстраивалась очередь.

30 декабря к Маше забежала соседка, сказала, что на Серпуховке обещали «выбросить» гусей, она оделась, и они поехали.

Очередь оказалась безразмерной. В хвосте ее люди стояли спокойно, шутили и сплетничали. Но чем ближе очередь подходила к фургону, из которого торговали гусями, тем сильнее волновались люди, нервничали, толкались. И в результате шагов за пять до борта возникла давка.

Маша отступать не желала, наоборот, сама тоже толкалась, кричала, призывала «товарищей» к порядку, составляла какие-то списки и в итоге получила гуся.

Но дома почувствовала себя неважно — видно все-таки толкотня подействовала, — стали отходить воды. И тогда она срочно набрала Косарева.

Она рассказывала мне много лет спустя, что Косарев сначала не поверил, что жена рожает, потому что роды начались чуть раньше срока. А в итоге родилась моя сероглазая мама.

Ее назвали Еленой.

Косарев видел ее последний раз минувшей ночью, 28 ноября 1938 года, и так жалел, что не разбудил: надо было проститься.

Надо было сказать единственной дочери главные слова: Лена, что бы плохого ни говорили тебе о твоем отце, не верь! Отец не просто любит тебя, а видит в тебе цель жизни и свое будущее. Он служил родине, как мог, честно и на полную катушку. А то, что его назвали врагом родины, — это нечестные, подлые игры людей, которых когда-нибудь призовут к ответу. Такова жизнь.

Он помнил, что чекисты взяли только Марию, Лену не тронули. И это оставляло ему надежду, что его дочь минует чаша сия и она сможет жить долго и счастливо.

Елена Александровна Косарева — родная дочь комсомольского вождя всей страны не только сможет выжить, но когда-нибудь и расскажет людям правду о том, что произошло. Если бы Косарев верил в Бога, он бы помолился Богу за ее благополучие. Потому что Лена женщина и, как женщина, она продолжит наследную линию Косаревых в будущее, каким бы оно ни оказалось.

И в этом будущем — уже в семидесятых, восьмидесятых годах, все еще партийного управления страной, — Мария Викторовна и Елена Александровна, вспоминая мерзлый путь, на который их обрекло родное правительство, скажут друг другу страшную, но справедливую вещь. Может быть, и хорошо, что муж и отец так и не узнал, на какие муки была обречена его семья…

Глава шестая

То, что дозволено Юпитеру…

1931 год, Косарев становится на крыло и обретает голос как лидер всего комсомола — самой массовой молодежной организации в истории России. Но вот его слова на открытии IX съезда ВЛКСМ — наверное, не столько дань уважения партийным боссам, которые предложили ему пост. Это слова верующего человека. Верующего не в Христа, а в революцию.

«Ленинский комсомол, — сказал «младший генсек», — никогда не имел, не имеет и в будущем не будет иметь отличной линии от той, которую проводит наша партия. Именно это дает нам силу, именно это дает нам мощь».

Это не декларация и не пожелание. Это условие выживания его организации.

Окажись моя правнучка на этом съезде комсомола, она бы решила, что это рок-концерт, перед которым выступают аниматоры «разогрева публики».

Кто-то орал: «Да здравствует товарищ Сталин!» — и сотни людей вскакивали и аплодировали так долго, что Сталину уже самому надоедало, а оратор не мог их остановить.

Косарев всматривался в лица так хорошо знакомых и понятных ему парней в вельветовых куртках и шевиотовых пиджачках, девчонок в простых кофточках с комсомольскими значками. А они всматривались в него с восторгом — многие раньше только слышали о Косареве, а увидели его впервые. И он совсем пока не чувствовал себя заложником ЦК ВКП(б).

Тем не менее, и он сам — как бы самостоятельно ни пытался себя вести, говоря, что комсомол не подменяет партию, — мог бы помочь делами и в промышленности, и в армии, и на селе. Но он понимал, что в этом случае придется делить с партией ответственность за ее политику.

Между тем на пятнадцатом году власти большевиков нарастал кризис, подобный катастрофе.

На Урале — у горы Магнитной — воздвигался крупнейший металлургический комбинат. И я читаю в биографии серии «ЖЗЛ» о Косареве: «В 1930 году комсомол решил направить свои усилия на ликвидацию прорывов и узких мест пятилетки. Косарев горячо докладывал об этом на заседании бюро ЦК комсомола». И прибавлял: «Построить завод — мало, надо на новом заводе наладить большевистские темпы производства. А новая техника требует особого обучения кадров. Нелегко установить американский станок, еще труднее регулярно и без брака работать на нем».

Вот именно!

Но Косарев знал и весьма секретные цифры о качестве товаров, которые не смел публично оглашать.

В этой «стране мечтателей, стране ученых» от трети до половины выпущенных в 1933 году на Калатинском и Нижнетагильском заводах топоров и ухватов пошли в брак. Лишь 20 процентов из изготовленных в Нижнем Тагиле подков были признаны годными.

Что касалось рукомойников, то тагильчане ни одного высокотехнологичного бытового приспособления без брака выпустить так и не сумели.

Выход из строя оборудования, брак и аварии на пущенных в эксплуатацию предприятиях были типичной «теневой стороной» уральской индустрии, но еще не худшим вариантом. Строительство многих других предприятий, включая такие крупные заводы, как Уральский завод химического машиностроения в Свердловске, Новотагильский металлургический в Нижнем Тагиле, медеплавильный в Ревде, алюминиевый в Каменске-Уральском, из-за безграмотного руководства, распыления ресурсов, расхлябанности и бесхозяйственности было заморожено.

Экономика страны терпела колоссальные убытки.

Иногда Косарев вынужден был поддерживать и вполне безумные инициативы родной партии.

Уральский обком партии вдруг предлагает приучать коров к сельхозработам. И комсомольские организации области послушно подхватывают почин — пахать и бороновать землю на коровах, докладывают Косареву. В итоге был нанесен серьезный урон животноводству. Огромное количество коров пало или перестало давать молоко, их отправили на скотобойню.

Или: глава Уральского обкома партии Кабаков (как оказалось, мошенник, позже расстрелян за дело) заявил, что у него в амбарах миллион пудов зерна. Проверили: 207 тысяч. И такие приписки стали правилом по всей стране.

Мне это представляется сегодня так. Низы, чтобы уцелеть, лгали о выработке начальству, а те — более высокому начальству, и так до самого Сталина. Поэтому и вменяемые ребята в комсомоле, и Косарев либо убеждали себя, что говорят правду своим организациям, либо говорили с пониманием, что необходимо и выбор невелик: либо делать то, что требует партия, либо расстрел.

Этот так называемый подъем — вплоть до сталинского «Жить стало лучше, жить стало веселей!» — вся страна сочла бы катастрофой, если бы не цензура, не полный контроль над прессой, даже пионерской и комсомольской. А Интернета тогда не было.

Но в газеты все равно шли потоком письма без подписи. А оттуда в виде распечаток под грифом «Совершенно секретно!» попадали в НКВД, на стол к Сталину, партийным функционерам, в том числе и Косареву.

В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «ИЗВЕСТИЯ», ИЮЛЬ 1932 ГОДА.

«Вашим статьям никто не верит, что у нас нет голода. У нас страшный, отчаянный голод, люди пухнут и умирают с голода. Как собак десятками хоронят без гробов. И это в стране, откуда до войны вывозили за границу хлеб, мясо и другие сельскохозяйственные продукты. (Это правда, с 1931 года зерно продавали Эстонии! — А.К.) На полях Украины ничего нет, все заросло сорняками и бурьяном. Больше половины земли осталось незасеянной. Свекла вся пропала. Раздетые, разутые и голодные колхозники не выходят на работу и уезжают, кто куда».

«В чем наши успехи пятилетки? Не в том ли, что мы, как египетские фараоны, понастроили пирамид — фабрики и заводы, которые за отсутствием сырья стоят. После целого дня тяжелого труда приходится ночевать на улице или под забором. Кругом люди раздетые, босые, с жуткими опухшими ногами».

А девять человек из тех самых делегатов съезда комсомола анонимно писали — и каково это Косареву было читать:

«Для чего нас, рабочих, от станков сюда созвали? Не для того ли, чтобы поднакачать на усиленную работу, поднять энтузиазм. Тов. Косарев много говорил, агитировал, и всё на ветер. Пословица говорит: «Голодный сытому не товарищ, или сытый голодного не разумеет». Мы приехали сюда с фабрик и заводов, а наши семьи там голодают.

Наши зеленые политики довели страну до наивысшего обнищания.

«Рабочий материально улучшает свое положение», говорите вы. Да, улучшает на сухом хлебе с водой да иногда на капусте! Паразиты все вы, хуже царских чиновников и рвачей. До чего вы довели рабочего? Мы голодаем, работать не можем и заявляем, что не будем работать до тех пор, пока не дадут хлеба, мяса, жилища, одежду!

На нашем заводе прорыв, план выполнен только на 55 процентов. Мы заявляем, что в следующем месяце и этого не будет, работать мы не станем, мы не можем голодные и холодные стоять у станка».

Эта грозная симптоматика тревожила Косарева, но он, как многие в окружении Сталина, полагал, — скорее, был вынужден полагать! — что партии лучше знать, как справляться с голодом и даже как заткнуть голоса тех, кто распускает слухи, паникует или явно преувеличивает.

Постепенно это стало ясно даже для людей, хорошо знавших, что делается в стране. Вся эта ситуация на фоне хвалебной трескотни, маршей по радио, бодрых кинокомедий, когда всем должно быть «легко от песни веселой».

Безусловно, всех утро должно было встречать прохладой с «песней гудка» и все обязаны были привыкнуть к многометровым кумачам с изображением Сталина. Другой страны как бы не существовало. Виделась только одна — «страна мечтателей, страна ученых».

И арестованный в 1938 году Косарев, бесспорно, когда его везли в тюрьму, мог видеть из воронка в числе других портретов на стенах домой и свой. Они были не только в Москве, а по всей стране.

Слишком долго он был любимцем Сталина — что никого не удивляло и ни от кого не скрывалось! Иногда, чтобы добраться до Сталина, действовали не только через Поскрёбышева, членов политбюро или Надежду Аллилуеву, — шли на поклон к Косареву. И еще неизвестно, экстраполировалась ли популярность Сталина на вожака комсомола, или он имел свою заслуженную славу?

Я думаю, во многом свою славу. И не только благодаря должностям — Косарев был кандидатом в члены и членом Оргбюро ЦК ВКП(б), членом ЦИК СССР 5–7 созывов, депутатом и членом Президиума Верховного Совета СССР первого созыва, депутатом Верховного Совета РСФСР, облачен другими высокими званиями, регалиями и полномочиями.

Его любили «в массах» почти как Кирова за демократичность, человеческую отзывчивость, простоту, смелость. Поэтому его имя при жизни — после смерти отменили! — носили пограничные заставы и отряды, Центральный аэроклуб Осоавиахима, нефтеналивное судно Волжского речного пароходства «Александр Косарев», поселок и ударная шахта на золотых приисках Алдана, Научно-исследовательский горноразведывательный институт Наркомата тяжелой промышленности СССР, станция на Южной дороге.

Был даже танк «Косарев» — новейшей конструкции, находившийся на вооружении Белорусского военного округа.

Но в ноябре тридцать восьмого мой дед, комсомольский вождь всего СССР, лежал на грязном линолеуме Внутренней тюрьмы Лубянки вниз головой в луже рвоты и хрипел от бессилия.

На допросе в 1954 году свидетель этих пыток бывший капитан НКВД Козлов даст следующие показания: «Макаров держал Косарева за ноги, Родос за голову, а Шварцман бил его резиновым жгутом».

А хрипел Александр Васильевич примерно о том, что, если б товарищ Сталин знал, во что Ежов превратил наркомат внутренних дел, он бы заставил снести НКВД, а Ежова с Берией подвесил бы за срамные места у Лобного места.

Но Сталин, разумеется и вне всякого сомнения, знал всё.

В 1932 году товарищ Сталин, например, отлично знал, что Косарева называют «младшим генсеком», а кое-кто прочит его к нему в преемники. Но никак не комментировал это, усмехаясь в усы.

В апреле проводили парад физкультурников, значкистов ГТО. Парад принимали с ленинской гробницы Сталин, Ворошилов, Каганович, Микоян, другие важные фигуры. А Саша Косарев вместе с главой Всесоюзного совета физкультуры и спорта Антиповым и с главным профсоюзным боссом Шверником, а также с Ягодой стояли на сквозняке в воротах Спасской башни.

Они ждали командующего парадом.

Начальство с трибуны мавзолея с интересом на них поглядывало.

Ягода стоял впереди по направлению к Кремлю, а Косарев за ним. Тем не менее, подъехавший на лошади командующий физкультурным парадом, игнорируя Ягоду и через его плечо, обратился к Косареву.

— Товарищ генеральный секретарь Центрального Комитета комсомола! — зазвенел усиленный радио его голос на всю площадь. — Участники парада физкультурников построены! Разрешите открыть парад!

— Разрешаю, — спокойно сказал Косарев, оглянувшись на наркома.

Лицо Ягоды исказила такая злобная гримаса, что Косареву стало не по себе.

Командующий процокал на площадь отдавать другие приказы.

Сталин ухмылялся.

И в тот же день перед ночным совещанием он не преминул заметить наркому внутренних дел:

— Что же это не ты парад принял, а Косарев?

Ягода промолчал. Это был риторический вопрос и насмешка. Но Ягода с Косаревым, до самого своего снятия с должности, ареста, суда и расстрела, держался холодно.

Осень 1932 года выдалась неудачной и тревожной для всей страны, не только для Косарева.

Голод на Украине принял такие масштабы, что Сталин велел прекратить любой экспорт зерна и увеличить хлебозаготовки. Добиться производительности от крестьян, силком загнанных в колхозы, также без применения насилия и репрессий не удавалось никому. Неухоженные поля не родили хлеб, засуха снижала урожай больше, чем людская лень и пьянство.

Империя была велика.

Нет хлеба на Украине, есть на Северном Кавказе, и задача встала как перед Гражданской войной: не продразверсткой или продналогом, а просто под дулом карабина опустошить амбары, заставить людей отдать всё до зернышка.

Но те, на кого была возложена задача по пополнению хлебного запаса, поняли ее по-своему, и в адрес Сталина полетела телеграмма с проектом постановления о чистке комсомольских организаций Кубани и Северного Кавказа:

«Просим санкционировать настоящее решение. Секретарь ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович, генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ А.В. Косарев. 04.11.1932».

Это были еще далеко не чистки 1936–1938 годов, когда за исключением из комсомола следовал арест. Но начало было положено. И по сравнению с 1937 годом, когда

Косарев приходил в ужас от масштабов репрессий, в том числе и против комсомольского актива, чистки ограничивались собраниями с проработкой и мягкой заменой комсомольского секретаря.

У Сталина дело дошло до семейного скандала, когда его жена Надежда Аллилуева вернулась из поездки на Северный Кавказ и Украину. И в свободную минутку поделилась с мужем впечатлениями.

Когда их поезд шел через Украину, поступил вынужденный приказ не открывать двери вагонов на стоянке. Все равно поезд обступили тысячи голодных людей, они протягивали к окнам своих тощих детей, руки, умоляли дать хоть кусочек хлеба. Она видела грузовики, полные трупов, — немыслимые со времен красного террора 1918 года, — распухших старух и детей, людей, которые чуть не убивали друг друга, пытаясь завладеть убитой собакой или лошадью.

— Разве о такой стране мы с тобой мечтали, Иосиф? Разве это хотели бы видеть наши товарищи, большевики, отдавшие жизнь революции?

Разговор закончился грандиозным скандалом, оскорблениями, едва ли не рукоприкладством. Как эта баба, женщина, которой он верил, посмела вмешиваться в его политику?

7 ноября 1932 года Косарев, который во время парада и демонстрации стоял на мавзолее, обратил внимание, что Сталин хмур и раздражен больше обычного, ему приходится не без усилия натягивать на лицо улыбку.

Вечером Косаревы собрали гостей у себя, в основном коллег по ЦК ВЛКСМ, а Сталин вдруг отказался от традиции принять членов политбюро у себя, и все отправились закусывать к Ворошиловым.

После ссоры не прошло и суток.

Те, кто оставил воспоминания об этом приеме, в частности, жена Молотова, дружившая с Надеждой Аллилуевой, писали, что вождь, выпивший чуть больше, чем обычно, вел себя откровенно по-хамски. Он перебивал тостующих, говоря, что он тамада, то и дело требовал то одной, то другой закуски, говоря, что поваров надо гнать. А жену подначивал и все время что-то в нее бросал — то ломтик сыру, то шкурку от мандарина.

Ей надоело, она собралась уходить.

Сталин не только не помог ей одеться и не вышел проводить, но даже не посмотрел в ее сторону.

Жемчужина вызвалась проводить Надю, пытаясь ее успокоить. Они шли через территорию Кремля — Сталины жили в другом корпусе. Аллилуева не плакала. Лишь всхлипывала, лишь твердила, бормоча, что с Иосифом «это уже не жизнь». Что она бы развелась хоть завтра, будь уверена, что это не повредит репутации мужа. О себе она не заботилась. Она чувствовала себя в тупике, из которого нет выхода.

В ночь с 8 на 9 ноября 1932 года Надежда Сергеевна, запершись в своей комнате, выстрелила себе в сердце из пистолета «Вальтер».

Вот что пишет об этом дочь Сталина Светлана Аллилуева в первой своей тонкой книжонке, которая стала бестселлером, — «Двадцать писем другу».

«Это сдерживание себя, эта страшная внутренняя самодисциплина и напряжение, это недовольство и раздражение, загоняемое внутрь, сжимавшееся внутри все сильнее и сильнее как пружина, должны были, в конце концов, неминуемо кончиться взрывом; пружина должна была распрямиться со страшной силой…

Так и произошло. А повод был не так уж и значителен сам по себе и ни на кого не произвел особого впечатления, вроде «и повода-то не было». Всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете в честь XV годовщины Октября. «Всего-навсего» отец сказал ей: «Эй, ты, пей!» А она «всего-навсего» вскрикнула вдруг: «Я тебе не — ЭИ!» — встала и при всех ушла вон из-за стола.

Мне рассказывали потом, когда я была уже взрослой, что отец был потрясен случившимся. Он был потрясен, потому что он не понимал: за что? Почему ему нанесли такой ужасный удар в спину? Он был слишком умен, чтобы не понять: самоубийца всегда думает «наказать» кого-то — «вот, мол», «на, вот тебе», «ты будешь знать!» Это он понял, но он не мог осознать — почему? За что его так наказали?

И он спрашивал окружающих: разве он был невнимателен? Разве он не любил и не уважал ее как жену, как человека? Неужели так важно, что он не мог пойти с ней лишний раз в театр? Неужели это важно?

Первые дни он был потрясен. Он говорил, что ему самому не хочется больше жить. (Это говорила мне вдова дяди Павлуши, которая вместе с Анной Сергеевной оставалась первые дни у нас в доме день и ночь.) Отца боялись оставить одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то злоба, ярость. Это объяснялось тем, что мама оставила ему письмо.

Очевидно, она написала его ночью. Я никогда, разумеется, его не видела. Его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те, кто его видел. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упреков. Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое. И, прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет.

Он был потрясен этим и разгневан, и когда пришел прощаться на гражданскую панихиду, то, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками и, повернувшись, ушел прочь.

И на похороны он не пошел».

Вы спросите, зачем в книге о трагедии семьи Косаревых так много внимания уделено смерти жены Сталина?

Да именно потому, что ноябрь 1932 года — невезучего и даже страшного года для страны — стал переломным моментом не только в сознании вождя, Сталин по-настоящему любил свою жену. Но после этой потери очерствел душой настолько, что мог подписать любой расстрельный список, не листая его.

Ужесточилась политика. Усилилась подозрительность. А после самоубийства Надежды Сергеевны смерть друга Кирова открыла занавес и дала старт такой кровавой бане, о которой даже спустя многие годы историки не смогут писать бесстрастно.

Бывший тихий мальчик, семинарист из Гори, ненавидевший за пьянство отца-сапожника, даривший цветы матери, любящий муж и добрый отец своих детей, Светланы и Василия, превращался в монстра.

Глава седьмая

Пикина

В тюрьме очень легко сбиться со счета времени. И засечки на стене, которые 14 лет подряд делал в камере граф Монте-Кристо у Дюма, вполне соответствуют правде. Что-то выцарапывал на стене и Косарев. Получалось, что он отсидел в этой камере около месяца. Ему дали отлежаться, подлечиться, кроме очных ставок никуда не водили, а потом перевели в другую камеру.

Во Внутренней тюрьме камеры были очень разными, потому что первоначально здание не предназначалось для содержания заключенных.

В конце XIX века это был, вообще-то, доходный комплекс, построенный по заказу страхового общества «Россия». Над ним работали архитекторы Николай Проскурин, Александр Иванов и Виктор Величкин.

В 1917-м большевики забрали объект под ВЧК. Однако контора разрасталась, аппарат увеличивался, и тогда со стороны Фуркасовского переулка выстроили еще одно здание. Единым фасадом эти здания были объединены уже после войны.

Так получилась Лубянка и стала именем нарицательным.

Она была как крепость.

В бывшие нормальные, не тюремные окна внутрь вделали решетки, а стекла густо замазали грязновато-белой краской. Поэтому там было темновато. Еще мрачнее стало, когда снаружи на окна нацепили жестяные ящики-щиты — «намордники». После чего летом в камерах бывало очень душно, и, если там собиралось много народу, людей часто вытаскивали из камер без сознания — они задыхались.

К ноябрю-декабрю 1938 года, когда в тюрьму попал Косарев, из 118 камер тюрьмы 94 были одиночными. При этом — тоже ведь идиотская фантазия и полная дичь! — нумерацию нарочно перепутали, чтобы задержанные «не могли определить местоположение своей камеры». А внутренние стены сделали полыми, чтобы люди не могли перестукиваться.

Всего там помещалось до 350 заключенных.

В здании оборудовали кухню, из которой пахло как-то нехорошо, но ее так и не увидел Косарев. Зато его проводили через дезинфекционную камеру, душевую, вещевой склад. Где-то, говорят, была и библиотека.

Прогулочный двор — в отличие от многих тюрем, например, от Бутырки, — устроили на крыше. Туда поднимались грузовые лифты и вели отдельные лестницы.

В коридорах заключенных конвоировали по такой системе, чтобы они не пересекались: если твой коллега арестован — это тоже важная информация для зэка. И все равно кто-то прошляпил, и Косарев, когда его вели под конвоем на очередной допрос, случайно увидел и едва узнал растрепанную, окровавленную Валю Пикину…

А может быть, эта встреча была подстроена?

…Валентина вошла в состав обновленного Секретариата ЦК ВЛКСМ, так сказать, косаревского призыва. Они были коллегами и друзьями — Серафим Богачев, Виктор Козлов, Виктор Сорокин, Таня Васильева, Павел Горшенин, Дмитрий Лукьянов, Сергей Салтанов, — все также соседи в печально знаменитом Доме на набережной.

Валентина занималась студентами, спорами вокруг приема и исключений из комсомола, а также вела бюджет.

Мы еще вернемся к августейшей травле, которой была подвергнута Пикина вместе с другими, когда Ежов доживал последние дни на свободе, а Берия решил отличиться «грандиозным делом» — разгромом косаревского комсомола, что окончилось для него позорным провалом. Но заметим, что Валя была арестована в ту же ночь — с 28 на 29 ноября 1938 года.

Пикина дожила до наших дней. И благодаря этому мы имеем важного свидетеля, который сам рассказывает, что было на Лубянке.

Утром 29-го лейтенант госбезопасности Аршадская, которая арестовала Пикину, повела ее к Берии.

Берия, вспоминала Пикина, сидел, развалившись на диване. Рыхлый, с отвислым животом, в белой расстегнутой рубахе. Совсем не похожий на того чопорного властителя, которого она раньше видела в президиумах и на портретах.

Смерив узницу взглядом с головы до ног, он каким-то тусклым голосом сказал:

— Зря вы защищаете Косарева. Он завербован иностранной разведкой. Мы ждем от вас правдивых показаний на судебном процессе. О том, что Косарев не желал выполнять решения партии о борьбе с врагами народа.

— Это не правда, — ответила Пикина. — Он выполнял. Ложные показания суду я давать не могу и не хочу.

Посоветовав ей «еще раз хорошенько подумать», Берия объявил, что следствие по ее делу ведут Шварцман, Родос и Аршадская.

Ей дали отдохнуть сутки.

Косарев, конечно, не знал, и уже не узнает никогда, что, пока его мурыжили идиотскими вопросами Шварцман и Родос, в другом кабинете, на другом этаже, Пикину велел привести к себе Кобулов, высокий, холеный, спокойный, заместитель Берии на многие годы вперед.

Кобулов не орал, не пускался в побои, но мягко уговаривал Пикину: все и дальше будет для вас комфортно, может быть даже вообще выпустим, только дайте «правдивые» показания о банде Косарева. Или?.. Или применим жесткие меры.

— Валечка, — ворковал голубем Кобулов, — если вы думаете, что у нас тут на Лубянской площади тюрьма, вы ошибаетесь! Вот когда мы перевезем вас в Сухановку или в Лефортово, там вы сразу почувствуете, что такое тюрьма НКВД. Там с вами никто нянчиться не будет.

— Мне нечего вам сказать, — отвечала Пикина. — Мне известен генеральный секретарь ЦК комсомола Александр Косарев, верный ленинец, честнейший человек! Но ни о какой банде я никогда не слышала!

— Упрямствуете, Валечка? — не отступал Кобулов. — Очевидно, вы за себя совсем не боитесь. Вы, Валечка, наверное, лишены инстинкта самосохранения. А что вы скажете, если мы арестуем ваших родителей? А?.. Они, по моим сведениям, неважно себя чувствуют, долго в тюрьме не протянут… Отдадим ребенка в детский дом…А?..

Уставал Кобулов — являлся Берия. Уходил Берия, ничего не добившись, — приходили Шварцман с Родосом.

«Конвейерные допросы» шли по много часов непрерывно, ей не давали спать, пить, есть. И напрасно сегодня запрашивать в архиве документы. По этим допросам Пикиной протоколов не существует. Их просто не вели, ждали признательных показаний. А досталось физически Пикиной даже больше, чем Косареву, по вполне понятной причине: только с помощью показаний Пикиной и других секретарей ЦК комсомола можно было показать размах «комсомольского дела».

При этом знаменитые дознаватели НКВД, которым удавалось ломать таких людей, как Каменев, Радек, Тухачевский, Зиновьев, Бухарин, ничего не смогли добиться от хрупкой с виду женщины со стальным характером. При этом они ни разу не увидели слез на ее лице, не услышали ни одной просьбы о снисхождении, она не просилась в тюремный ларек, ничего не требовала. Она обещала заговорить, но только после очных ставок с Белобородовым, Герцовичем, Горшениным, Рогозиным, которые якобы показали на ее преступления. Но это было невозможно, поскольку такие протоколы отсутствовали.

Пикину перевели в лефортовскую тюрьму.

И вот в конце 1938 года Берия осознал, что «из-за какой-то девки» комсомольское дело разваливается на глазах.

Что с ней делать? Освобождать? Если по закону, то любой суд обязан был оправдать Пикину, извиниться перед ней и выплатить компенсацию, потому что в деле не было ни одного безусловного, неопровержимого доказательства ее виновности. Но был еще один вариант — потянуть резину, и дело отправили «на доследование».

А что было «доследовать»? Практически нечего.

У Косарева вырвали было пытками слова о вербовке Пикиной, но позже он от них отрекся категорически и подписывать не стал.

Белобородов знал Валю очень мало, — не то, что Косарева еще по Ленинграду, — поэтому назвал ее имя со слов других.

Горшенин уже через два дня после ареста поменял показания и написал, что «об участии Пикиной в правотроцкистской организации ему известно не было».

Горе горькое…

В феврале 1939 года все они, кроме Пикиной, были казнены.

Уж и суд миновал, а следователи, вопреки всем правилам и закону, продолжали издевательства над Валентиной Пикиной.

Вот они заходят к ней в камеру, будят, читают какую-то фальшивую бумагу о том, что хотят расстрелять. Водят по одиночкам, забрызганным кровью. Возвращают в кабинет, снова орут, машут кулаками. А она вынуждает их записать в протоколе:

«На своих показаниях я настаиваю: никогда в антисоветской организации не состояла, вражеской работой не занималась и не замечала ее за другими. Показания арестованных на меня считаю клеветой».

Что еще можно было сделать в такой ситуации? Передать дело Пикиной Военной надзирающей прокуратуре.

Вот какой оттуда сохранился документ.

«Пикина виновной себя не признала. Изобличается прямыми (Минуточку! Какими прямыми? Нет же ни одного реального показания против нее! — А.К.) показаниями Косарева (осужден), Белобородова (осужден), косвенными — Герцовича, Богачева, Горшенина (осуждены). Полагал бы дело направить на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР.

Бригвоенюрист А. Блауберг,

31 июля 1939 г.»

Сбоку карандашная пометка: «15.8. Ос. сов. 8 лет ИТЛ».

Пока всё это происходило, родители Валентины Пикиной, Федор Иванович и Александра Васильевна, образованные люди, книгочеи и театралы, настолько верили, что дочь не виновата, что арестовали ее напрасно, что какая-то роковая ошибка была совершена, а потому дочь должны выпустить на свободу.

Они верили вождю и учителю: Сталин наверняка не знает, что творится у него за спиной! И поэтому куда только не обращались! Жаловались Вышинскому — можно представить, как Януарьевич при этом забавлялся! — писали Калинину, самому Сталину. Даже удивительно, что их самих за это не схватили. Очевидно, работала какая-то инструкция свыше, поэтому они получали казенные письменные ответы: ваша дочь осуждена обоснованно.

Уже давно расстреляли моего деда, уже сидела в ГУЛАГе Пикина, когда за месяц до войны, в мае 1941 года, Валентине Федоровне пришло в голову написать Сталину «Докладную».

Неужели и она все еще ему верила?

Добыла бумаги, чернил. И накатала довольно длинное послание.

Оно сейчас опубликовано, и я не стану цитировать его полностью. Скажу лишь, что Пикина не просила о снисхождении к себе, ни о чем личном не просила. Она лишь сухо констатировала факты беззакония, с которым ей пришлось столкнуться в сталинских застенках. И назвала тех, кто в этом напрямую виноват. То есть о тех, кто должен был служить закону, а не заниматься шантажом и фабриковать преступления.

Вот цитата (орфография сохранена):

«Органами НКВД, и, в частности, Особым совещанием, допущены ошибки, в результате чего много честных, преданных Партии и Родине людей пострадали… Враги народа, пробравшиеся в органы НКВД, приложили свою руку с целью перебить большевистские кадры и вызвать искусственное недовольство Советской властью…

Я прекрасно понимаю, что при больших исторических мероприятиях возможны отдельные перегибы, но Вы всегда учили и учите, что человек — это есть самый ценный капитал в нашей стране. Я ни на одну минуту не забываю, что классовая борьба в период строительства коммунистического общества не затухает…

Это, однако, не значит, что люди, ставшие в свое время жертвами этих ошибок и перегибов, если они честные, преданные своей Родине и Партии, не должны быть реабилитированы и возвращены к полноценной жизни…

Для исправления этих ошибок необходимо Ваше личное вмешательство путем ли дачи указаний органам НКВД и Прокуратуре или путем создания специальной комиссии, которая бы вплотную занялась этим вопросом».

И адрес: Мордовская АССР, поселок Явас, п/я 241а, Темниковский лагерь НКВД.

А как послать? Как передать? Когда мать приехала к ней на свидание, письмо зашили между стелькой и подошвой туфли. Оно достигло Москвы и было отправлено почтой в канцелярию Сталина.

Письмо в итоге оказалось у какого-то чина НКВД. По идее он был обязан поставить в известность Берию. Но тогда бы оказались подставлены коллеги из Мордовии — что же у них за бдительность? Поснимали бы всех со службы! Поэтому «Докладную» просто «похоронили» в деле Пикиной, где она ее и обнаружила через много лет, занимаясь реабилитацией незаконно осужденных.

Но тогда, в сорок первом, на третий день начала войны в лагерь явились незнакомые Пикиной охранники, схватили ее и увезли в Саранск, в 3-й отдел НКВД Мордовии. И без лишних расспросов обвинили в контрреволюционной агитации среди заключенных, а также в клевете на партию и правительство. По печально известной статье 58–10 части Первой УК РСФСР ей дали 10 лет с поражением в правах на 3 года.

Когда Пикину привезли в другой лагерь, она увидела, что это лесоповал, что работать придется по двенадцать часов наравне с мужиками и тут она не выживет.

Как она выяснит много позже, второй срок ей дали вот за что.

Женщины в первом лагере за какие-то крохи или за возможность переспать с кем-то из мужчин, за глоток самогона или спирта доносили начальству высказывания Пикиной, которая бабам доверяла.

Доносчицы писали с ее слов: «Тяжело стало жить и дышать на воле. Сталин воспользовался смертью Ленина и захватил власть в свои руки… А Берия — шпион…», «Говорила, что в лагерях много содержится невинных людей и что сама она явилась жертвой вражеской руки. Сожалела о якобы неправильном аресте Косарева».

Клеймо врага народа было снято с Пикиной лишь 28 октября 1954 года.

Пикину разыскал прокурор, прилетев из Москвы, и сказал ей:

— Признаться, мы уже не чаяли застать вас в живых!

Ее полностью реабилитируют, вручат новый партийный билет, сохранив партийный стаж. Она будет удостоена ордена Ленина и двух орденов Красного Знамени. Она еще вернет честные имена десяткам людей, пострадавших от репрессий. И лишь в 1984 году станет персональным пенсионером союзного значения.

Она выжила и успела увидеть еще очень многое.

Как рухнул СССР, — она никогда, даже в самом отстойном кошмаре не могла себе этого представить! Рухнул, похоронив под обломками комсомол вместе пионерией.

Как кончали собой маршалы и члены Политбюро.

И как вывели войска из Афганистана, но Ельцин бросил танки против своего парламента и начал гражданскую войну в Чечне. И как до этого, в августе 1991-го, из окон того самого здания на Лубянке выглядывали бледные, перепуганные насмерть сотрудники КГБ, боясь, что революционные толпы после сноса литой фигуры Дзержинского ворвутся в здание, как это сделали восточные немцы в Берлине. И спалят архивы. Но еще хуже — раскроют их.

А что тогда?!

А тогда вылезет невероятная, но единственная правда о том, что сделали Сталин и его люди с одной из красивейших стран на свете! В кого он превратил ранее добрый, великодушный, сильный народ!

Дети новой России с изумлением бы узнали, что общество бывшей империи делилось в основном на две категории: тех, кто стучал, и тех, кого сажали. На палачей и жертв. На вертухаев и политзэков.

Однако этого не произошло. Не допустили. И, похоже, ни нашему поколению, ни даже тем, кто придет после нас, эта правда в документах откроется очень нескоро…

Глава восьмая

Мария

Дело явно липовое — все как на ладони,

Но пятую неделю долбят допрос,

Следователь-хмурик с утра на валидоле,

Как Пророк, подследственный бородой оброс…

А Мадонна шла по Иудее.

Александр Галич. Ave Maria

В нашей семье осталось мало свидетельств о жизни и крестном пути моей бабушки, Марии Викторовны Нанейшвили-Косаревой. Больше рассказов, свидетельств от редких друзей. И конечно, от ее дочери, моей матери, тоже, к несчастью, покойной, Елены Александровны.

Но сейчас мне кажется, что большую роль в разгроме моей семьи сыграл страх Берии перед семьей Нанейшвили, страх перед отцом Марии, который был очевидцем многих «подвигов» Берии по пути к власти. Но и также, конечно, свидетелем делишек бандита с большой дороги, молодого Иосифа Джугашвили по кличке Коба. А не только — зоологическая ненависть к Александру Косареву.

Все это сказалось на моментальном решении Берии во время обыска в Волынском.

Помните?

— И эту тоже прихватите! — сквозь зубы проговорил Берия, сверкнув стеклами очков.

Ну да, чуть не забыли прихватить…

Дочь Косарева Елену взять не могли по закону — странно, что в этом троглодитском государстве еще соблюдались какие-то законы! — ей не исполнилось восемнадцать. А уж матушку-то ее, милости просим, в машину и на Лубянку. В царство дьявола, где вообще не шло речи ни о какой морали. Где молодых дознавателей рвало после допросов. Где они, если не спивались и не сходили с ума, не стрелялись, то превращались в равнодушных скотов, которым все равно, кто перед ними: юноша, старик или женщина.

Узнают, что диабет — шантажируют инсулином, таблетками. Узнают, что проблемы с почками — часами не пускают в туалет. Узнают, что мигрень — целятся кулаками в голову.

Но и черт с ними! Потому что Бога с ними никогда не будет — лишь дьявол!

Однако трудно и несправедливо вести рассказ о моей бабушке, не сказав ни слова о ее отце, моем прадедушке, Викторе Ивановиче Нанейшвили, который, повторюсь, возможно, явился первопричиной недоверия Сталина к Косареву. И поводом для расправы над его семьей.

В этом смысле даже странно, что Марии сохранили жизнь — обычно Сталин любил истребить весь род до-бог знает какого колена. Как он, например, после смерти жены обрушил меч на семью Аллилуевых.

Виктор Нанейшвили убежденный марксист старой школы, с 1903 года, начиная с юности, приближал революцию всю жизнь. Правда, при этом революции никогда не начинались по расписанию марксистов-ленинцев, а состоявшись по расписанию небес, начинали пожирать мечтателей, но это уже второй вопрос.

В 1913-м они с женой Верой перебираются в Баку — в те времена не существовало Азербайджана, и подпольная работа шла по всему Закавказью. Вера Павловна работала в реальном училище, Виктор Иванович тоже преподавал и еще редактировал газету «Бакинский рабочий».

К 1917 году работа достигла таких пределов, что они отдали Павла и Марию, мою будущую бабушку, в детский дом. Они их вообще воспитывали как спартанцы. Сохранилось предание, как Виктор ехал на двуколке на работу в школу, где был учителем, а дети Мария и Павел бежали сзади за его повозкой по пути в ту же школу!

Баку контролировали мусаватисты. И подпольное партийное бюро большевики устроили на тихой Телефонной улице у немецкой кирхи. Его адрес знали только избранные, так как бюро предназначалось не для собраний и дискуссий, а для связи между подпольщиками. Сам Виктор Иванович там появлялся редко, но кто-то в бюро постоянно дежурил.

И вот однажды в бюро приходят молодые большевики Василий Егоров и Григорий Канер. И приводят с собой-невзрачного паренька — прыщавого, с острыми крысиным глазками и щеточкой усов под угрястым носом.

Через тридцать с лишним лет прыщавый паренек Лаврентий Берия в звании маршала и бывшего наркома госбезопасности будет унизительно валяться перед военными в подвале Генерального штаба, молить о пощаде, угрожать, плакать, пока маршал Павел Федорович Батицкий не выпустит в него несколько пуль из револьвера и сплюнет на труп.

Но это будет потом. А пока прыщавый юноша попросил у большевиков зеленого чаю, назвался Лаврентием и сказал, что ему срочно нужен товарищ Нанейшвили.

— Виктора Ивановича здесь не бывает, — ответил дежурный по бюро Олег Саркисов. — Что ему передать?

— Ничего, — брезгливо отвечал прыщавый. — Я должен поговорить с ним лично.

Саркисов устроил эту встречу.

У подпольщиков не было тайн друг от друга. Тайны вызывали только лишние подозрения. Поэтому при встрече Саркисов спросил Нанейшвили:

— Вы с ним разговаривали? Что ему нужно?

— Он служит в мусаватистской охранке, — сказал Нанейшвили, — просит, чтобы я принял его в нашу партию.

— А отчего же ему вдруг захотелось к большевикам? Мусаватисты мало платят? Мы же вообще общественная организация!

— Он верит большевикам и хочет передавать нам ценную информацию.

— Надо же! — удивился Олег. — Но ведь мы уже внедрили своих людей к мусаватистам, братьев Алиевых! Зачем нам еще и этот самозванец?

Виктор Иванович промолчал.

А мне подумалось, что если бы Саркисову удалось развить у Нанейшвили подозрения относительно новичка, доказать организации, что перед ними провокатор, то никакого Берию мы бы вообще не знали.

Потому что на его башку еще в 1916 году накинули бы мешок, отвезли на окраину Баку, прикончили, а труп утопили в мазуте.

Однако Нанейшвили не согласился с Саркисовым. А вслед за ним — и вся Закавказская организация: авторитет Виктора Ивановича был очень высок. Эту веру не поколебала даже новость о том, что братьев Алиевых через неделю убили в ресторане двумя выстрелами в упор. Как на мафиозной разборке. С юным Лаврентием он это убийство не связал. А зря!

Берия боялся. В 1932 году по его указанию Меркулов выезжал в Баку для розыска документов о работе своего шефа в охранке. Берия тогда сказал Меркулову: «Враги могут захватить и уничтожить документы. А они очень важны, поскольку снимают необоснованные обвинения в мой адрес. Я у них не служил».

Они не снимали. Они, наоборот, обвиняли.

Сталин умел выжидать.

В 1925 году они спорили с другом Нанейшвили, первым секретарем Казахстанского крайкома партии, по национальному вопросу. Хотя после женитьбы Косарева Сталин и назвал Виктора Ивановича личным врагом, вождь не мешал его карьере.

В 1931 году Виктор Нанейшвили возглавил Всесоюзную торговую академию, и только пять лет спустя последовал первый удар по семье. В 1936-м арестовали его сына Павла Викторовича Нанейшвили, первого секретаря райкома партии из Белоруссии.

В 1938-м вместе с Александром Косаревым схватили Марию, которая не знала, что в ту же ночь арестован и ее отец.

Мышеловка захлопнулась.

У Марии был свой крестный путь.

Дочь образованных и жестких, судя по всему, родителей — революционеры, что уж тут! — отец филолог, мать, кажется, изучала историю в Брюсселе, уже замужней дамой поступает в МГИМО. Она бы и на очное отделение пошла, но дочери четыре года.

Поэтому она получает диплом экстерном. И становится референтом по Франции в Наркомате иностранных дел у Литвинова.

Бабушка была человеком крайне самостоятельным, очень амбициозным, независимым, таковы женщины в нашей семье, поэтому и моя мама впоследствии стала беспартийным главным редактором журнала, а моя дочь сумела стать юристом в Германии в наши дни.

Когда Мария приходила в организации по долгу службы в Наркоминделе, ей предлагали поесть, настолько она была худенькая и от всех на работе пыталась скрывать, чья она жена.

Дед не владел никаким языком, так, немецким через пень-колоду, немецкий был в моде, — Рот Фронт, камрад! А Мария свободно владела французским. Такие люди, как она — члены партии, да еще со знанием языка, — были нужны власти.

С другой стороны, вне наркомата ей завидовали, ее побаивались, на нее готовы были донести в любую секунду, увидев с иностранцем — а инженеров из Европы и Америки в Москве тогда было пруд пруди! — и заслышав французскую речь.

В этом смысле обвинить Марию, что она агент французской разведки было бы запросто! Это гораздо более правдоподобно звучало бы, чем обвинять в шпионаже Косарева!

Косарев был азартен и быстр. По организаторским способностям и умению схватывать и переосмысливать килограммы документов в сутки — уникум, самородок.

Маша нетороплива, проницательна и спокойна. В те годы она любила одеваться красиво. Даже за руль садилась в узкой юбке и на каблуках.

Ей нравился комсомол, нравилось носить такой бренд, как юнгштурмовку, и, может быть, петь хором «Дан приказ ему на запад», но она была осмотрительна, наблюдательна и часто, слушая рассказы Косарева, советовала ему, как лучше поступить. Без фанатизма и азарта. По уму.

В январе 1933-го в Германии пришли к власти нацисты, а в сентябре Мария поехала с Косаревым в Париж на Конгресс демократической молодежи против империализма.

До конгрессов ли было, когда Германия уже стала насквозь коричневой? Но устроили, потому что точно предсказать даже ближайшее будущее не мог никто. Только через семь лет немцы войдут в Париж. А пока на конгрессе собрались и леваки, и социал-демократы, и троцкисты, и анархисты. Было полно шпиков из числа русских эмигрантов, белоэмигрантов, как их называли в СССР.

Из Советского Союза вместо экспертов, специалистов по направлениям Косарев привез рабочих и колхозниц: автомобилестроителя, модельщицу, механизатора, доярку. Мария Викторовна числилась в советском списке «инженером», хотя и была инженером по первому образованию.

В Париже на советских делегатов смотрели как на диковину. Там знали, что писали во французской прессе: Советы рвались вперед, строили кучу заводов, жилье, армию и флот. Их аэростаты поднимались на неслыханную высоту и ставили мировые рекорды. Их самолеты пересекали Северный полюс. Очерки Ромена Роллана и книжонка Фейхтвангера о «советском чуде» лишь разогревали любопытство к сталинской империи.

Советский Союз на Западе был в тренде.

Под влиянием этой моды началась реэмиграция, и многие русские — конечно, не из числа Белой гвардии, не казаки и не политики, а обычные интеллигенты, журналисты, писатели, — поддались на обещания и вернулись домой.

За редким исключением, всех их ждали муки мученические, тотальное унижение и лагеря ГУЛАГа.

Конечно, Косаревы в Париже были счастливы.

К тому же они были еще очень молоды и энергичны. Они проходили пешком по Парижу десятки километров. Однажды они опоздали посетить Лувр, потому что присели в кафе, усталые, голодные, и Косарев получал такое удовольствие от всего, что не смог вовремя оторваться от рюмочки водки и солёных огурчиков, как рассказывала мне бабушка.

И между политической трескотней в битком набитом зале дворца Мютюалите, где французы беззастенчиво дымили крепчайшим табаком Gitanes, они бродили по улочкам. Хотели попасть в Лувр, но не попали.

Напросились посетить кладбище Пер-Лашез, могилы коммунаров.

Нашли стену, у которой генерал Галифе расстреливал всех, у кого руки были в порохе. Или пахли порохом. Косарев пытался представить, каково людям под оружейным дулом. И бабушка маме через годы рассказывала, как Саша сорвал с виноградной лозы листок и положил между страниц блокнота, на память.

Мария Викторовна была, по ее словам, потрясена, потому что «рациональной натуре Косарева было чуждо проявление сентиментальности в любой форме. Даже если это чувство и было в какой-то мере свойственно ему, то он умело его прятал…»

Всего через пять лет, сидя в одиночке Внутренней тюрьмы НКВД, Косарев даже представить не мог, что происходит с его женой. Он мог только фантазировать. И если б он веровал, мог только молиться за нее.

Но для Саши Косарева и его поколения Бога не существовало.

Где была в это время Мария? В общей камере на той же Лубянке. Сидела на полу, замерев, прислушиваясь к разговорам сокамерниц.

Однажды ночью она услышала из-за стены характерный кашель и узнала его. И заплакала: папа! Так мог кашлять только один человек на свете, ее отец. Виктор Иванович Нанейшвили. Значит, они взяли и отца. Она не знала, что в ту же ночь, когда и их с мужем. А что же тогда стало с ее единственной дочерью, восьмилетней Леной?

Все было в тумане.

Отца Мария больше не увидела, не было с ним очных ставок. И еще очень нескоро в северной ссылке узнает она, что отца ее, как и мужа, тоже расстреляют, но узнает десять лет спустя.

Виктор Нанейшвили был расстрелян 22 марта 1940 года.

Покашливал в одной камере Виктор Иванович, которого мучил хронический бронхит еще с царских времен. В другой — вполголоса разговаривала с женщинами Мария. Потом ее уводили на допрос.

Косарев мучился за нее тревогой. И не напрасно. Пока ему давали передышку от побоев, Марию вели по коридору конвоиры, заводили в кабинет. И услышав, что она ни на какие вопросы отвечать не собирается, ставили ее в центр круга пыталыциков, лапая за все места, избивая по очереди.

Не час, не два, бывало, всю ночь продолжались унижения и побои.

Маше посреди допроса снова и снова устраивали «пятый угол»: четверо следователей, встав квадратом, швыряли женщину от одного к другому.

— Ты будешь говорить?!

— Мне нечего вам сказать!

И швыряли снова, пока она не падала на грязный линолеум, тогда били ногами до потери сознания.

Чего они хотели? Компромата на генсека ЦК комсомола. Чтобы Мария Викторовна даже ничего не сочиняла. Не утруждала себя версиями. Просто подписала уже сочиненные Шварцманом и Родосом «показания», где ее муж якобы высказывался против Сталина, Берии, критиковал советскую власть. А все государственные секреты посылал почтой в Варшаву, на оперативный адрес польской внешней разведки. А также — что связался с троцкистами, которые планировали убить Сталина.

Бабушка молчала. Она была настоящий стоик!

Тогда являлись следователи-психологи НКВД в хороших костюмах и галстуках, принимались ее убеждать. Она защищает своего мужа, отпетого негодяя, врага государства. Но это ладно. Допустим, муж враг и Мария Нанейшвили разделяет убеждения Косарева. Это нормально. Жена врага не может не быть врагом. Но в курсе ли она, кто такой Косарев как человек? Какую жизнь он ведет вне дома? Сколько у него в Москве квартир для свиданий? Он же изменял ей на каждом шагу! Показывали грубо смонтированные фотографии с голыми комсомолками, ржали, матерились.

В камере за Машей ухаживала Екатерина Ивановна Калинина, урожденная Лорберг, арестованная жена «всенародного старосты» Калинина, растлителя балерин и негодяя, который даже не пикнул, когда Сталин обвинил его жену в связях с троцкистами.

А чем можно было помочь избитой женщине? Ребра сломаны, не повернуться, губы в хлам, трудно даже попить воды.

— Чего они от тебя хотят? — спрашивала Калинина-шепотом.

— Требуют показаний на Сашу, на Пикину, на других секретарей ЦК, — еле слышно, чтобы не подслушали в камере, отвечала Мария. — Я им ничего не скажу. Ничего эти сволочи от меня не получат!

— Послушай, Маша, — говорила Екатерина Ивановна, — ты можешь не сдавать Сашу и его друзей. Можешь молчать. Но хотя бы на себя дай что-нибудь? Тебя же все равно арестовали. Иначе они замучат, забьют до смерти.

И на очередном допросе сумеречная брюнетка в военной форме, с неподвижным лицом и ничего не выражающими глазами, лейтенант госбезопасности Аршадская в очередной раз, даже не рассчитывая на ответ, снова и снова спрашивала Марию:

— Гражданка Косарева, вы сегодня собираетесь давать показания? Или я могу вызывать помощников?

«Помощники» — это бравые молодцы, специалисты по пыткам из особого подразделения.

И вдруг Аршадская услышала, как Мария Викторовна ответила:

— Собираюсь. Пишите. Да, я действительно являюсь шпионкой английской разведки с 1935 года. Меня завербовал родной брат, Нанейшвили Павел Викторович, арестованный в 1936 году и отбывающий ныне наказание…

— Так-так! — обрадовалась Аршадская. — Нельзя ли об этом подробнее?

Уличали как бы во лжи, требовали другого, снова били.

И вдруг через несколько месяцев допросы стали стихать. Они проходили уже более вяло, как бы пассивно. Потом ее и вовсе оставили в покое, она сидела в камере, ждала своей участи.

А опытные сокамерницы говорили: «Не трогают? Значит, милая, считай, нет твоего мужа на свете. Тебя же и взяли из-за него…»

Мария только спустя годы узнает, что женщины были правы: Александра Косарева к тому времени и вправду не было в живых.

А еще через год, 28 февраля 1940 года, по указке Берии, Марию Нанейшвили-Косареву приговорили к ис-правительно-трудовым работам на Таймыре, в Дудинке. С формулировкой «на вечную ссылку».

Мама мне рассказывала, как бабушку везли на одном из судов-тюрем вместе с другими заключенными, мужчинами и женщинами, уголовниками и «политическими». А поэтому ей досталось то же, что и остальным: шмон с раздеванием, на обед сырой, почти жидкий хлеб, баланда, сваренная будто из силоса. Стылые бараки, где утром волосы примерзали к подушке.

Сидела Мария вместе с уголовниками-рецидивистами, на которых было по многу убийств. Для них убить — как чихнуть.

Однажды всех заключенных повели в баню, женщины впереди, мужчины сзади, уголовники тоже. Они начали приставать к женщинам, шагающим впереди, стукая их по ягодицам, пытались лапать. Бабушка рассказывала, как она в тот момент напряглась в ожидании шлепка. А когда дождалась, развернулась да изо всех сил ударила уголовника по лицу мешочком с банными принадлежностями.

Ее могли убить сразу, в ту же минуту. Но нет. Не убили. Начали уважать.

Все это продолжалось, пока ее едва живую, доходягу, не перевели с общих работ в контору.

Началась так называемая вечная ссылка.

Интересно, что знали эти красномордые чиновники о вечности?

Исправительно-трудовые работы — это не просто ссылка, то есть проживание в том месте, которое определил суд. Это по сути принудительный и весьма тяжелый труд безо всяких выходных и отпусков, только не за колючей проволокой и вышками, а в поселении. Хотя с тем же режимом, плановыми проверками и ежедневными унизительными обысками одежды.

На советско-сталинском уровне — оскорбительная жизнь, полная унижений, абсолютная зависимость от начальников, которые могут на тебя настучать, ограбить, отняв последнее, — особенно худо, когда забирали теплые вещи, — могут изнасиловать. Круглосуточная зависимость от людей с оружием, которые за тобой присматривают.

Что такое жить в Дудинке, в одном из балков? То есть в вагончике без колес? Их выстраивают по кругу в кольцо. Потому что в пургу ничего не видать, мгла, и если выйдешь по нужде, если не уткнешься пусть даже в чужой балок, можешь не вернуться, замерзнуть.

Жить в Дудинке — это значит, жить на Крайнем Севере, за полярным кругом, где полгода ночь, мгла, а потом восход солнца встречают на берегу Енисея как праздник, и полгода день.

И на воле-то не очень удобно и комфортно. А под надзором — кошмарный сон.

Вольный работу кончил, да скорей домой, к печке, горячего поесть. А ссыльный — как Мария в своей конторе, — сначала шмон по полной программе, чтобы чего запретного не пронесла. А пока обыскивают, пока карманы-то выворачивают да шарят под юбкой, может, кстати, уйти автобусик или вездеход. И тогда два, три километра по занесенной снегом дороге — к своим балкам. К своим огонькам, что едва мерцают вдали.

И так каждый день. Начиная с зимы сорокового, всю войну и после войны.

Тут тоже повышают по службе, — точнее, эффективно используют! — и Мария стала вроде начальницы. Но в остальном неволя есть неволя.

Однажды подруга уговорила Марию сходить к местному хироманту. Ну так, ради интереса. В ту пору предсказателям мало кто верил. И хиромант, изучив руку Марии, наобещал каторжанке золотые горы. Дескать, все будет хорошо, скоро она увидит близкого человека, позже будут деньги, а в недалеком будущем она сможет путешествовать, отдыхать в санаториях у моря…

Мария, вернувшись в свой балок, лишь рассмеялась: хоть и наговорили всякой чепухи, так хоть немного развлекли.

Однако через какое-то время предсказания стали сбываться. Отбывать срок в Норильск прибыл ее брат Павел. Потом освобождение, поездка в Грузию, снова арест, но реабилитация, материальная компенсация, квартира, бесплатные путевки в крымские санатории… Предсказания оказались правдой.

После второго ареста и нового срока бабушка, получив от матери Косарева известие, что «Лена заболела той же болезнью», принялась немедленно хлопотать, чтобы Лену также перевели по месту ее ссылки. Где они могли бы жить вместе.

Мария Викторовна написала Поскрёбышеву.

Наверное, это был правильный выбор. Напиши она Сталину, который к тому времени устроил параноидальные гонения на «космополитов», кто знает, какими бы последствиями обернулась для нее эта просьба.

Бабушка позже говорила: больше всего она опасалась, будто Поскрёбышев не вспомнит ее.

Какая-то Мария Нанейшвили, из какой-то ссылки просит за дочь? Но на этот счет она волновалась напрасно. У Александра Николаевича была феноменальная память! От природы. Он помнил все имена и телефоны наизусть, никогда их не записывал, и можно было только себе представить, что значит — забыть телефон министра, с которым просит его связаться Сталин.

Поскрёбышев испытывал известную симпатию к некоторым людям: к полярникам, летчикам, крупным писателям, типа Горького, а также к Косареву. Не осталось свидетельств, встречались ли они за городом, выпивали ли на даче. Я по крайней мере никогда не слышала от бабушки, — которая и без того не слишком любила вспоминать годы мук и унижений! — чтобы Косаревы и Поскрёбышевы дружили семьями. Но по крайней мере, с Александром Васильевичем Косаревым Поскрёбышева объединяла ненависть к Берии.

Берия мечтал сместить помощника Сталина всю карьеру, и только в 1953 году министр МГБ обвинил его в утере документов государственной важности и Поскрёбышева отстранили незадолго до смерти вождя.

Кстати, документы потом нашлись.

5 марта 1953 года, когда он слушал по радио прелюдию Шопена и буханье салюта, Александру Николаевичу плакать не хотелось. Но и танцевать от радости тоже.

По характеру он был противоположен хозяину. Нацеленный на дело, на службу, умеющий быстро принимать решения, но добрый человек. Добрый подельник вождя. Его ближайший помощник. Тот, кто точно знал, кто поставляет в Кремль папиросы и табак для его трубки и сколько кусочков сахару нужно положить Сталину в чай. И тот, кто, онемев от ужаса, был обязан молчать, когда узнавал одним из первых и совершенно точно, что такой-то нарком или такой-то генерал, особенно из друзей, уже обречены.

Его дочь Наталья Поскрёбышева писала: «Дома он часто повторял: «Надо быть добрым, а не добреньким».

Зато Сталин методично издевался над генерал-майором, унижал его, как только мог. За что? Неизвестно. Можно лишь предположить, что грузинский пахан Джугашвили, крещеный в православии, но отвернувшийся от Бога, бандит по своей сути… Который кого-то заставлял жить по придуманным им законам, из-за которых ребенка могли расстрелять, а женщину, поднявшую в поле колосок, отправить на каторгу, сам жил по понятиям. Которые, наверное, сложились еще тогда, когда он был не генсеком, а обычным гопником, бандитом, грабящим банки по всему Закавказью.

Однажды на Новый год Сталин решил развлечься.

Сидя за одним столом при других гостях, он сворачивал трубочки из бумажек, надевал их на пальцы Поскрёбышева, поджигал и весело при этом смеялся, показывая на несчастного пальцем. Помощник корчился от боли, но сбросить горящие колпачки не решался, потому что лучше было получить ожоги, чем лишиться головы.

По свидетельству Светланы Иосифовны Аллилуевой, Сталин в марте 1939 года вынудил Поскрёбышева лично представить Сталину на подпись документ в прокуратуру по поводу ареста его жены — Брониславы Соломоновны Металликовой-Поскрёбышевой. Ненавистного помощника вождя подставил Берия. А жену обвинил в связях с Троцким и подрывной деятельности против советской власти.

Помощник попытался защитить жену, напомнить, что у них дети, на что Сталин сказал:

— Так как органы НКВД считают арест вашей жены необходимым, так и должно быть! — Но увидев растерянное, убитое лицо Поскрёбышева, рассмеялся и добавил: — Сашка, в чем дело? Тебе баба нужна? Так мы тебе найдем!

И что же? Он никого не просил, стоически переживая разлуку с женой, но вскоре в его квартире появилась молодая женщина, которой было предписано вести хозяйство генерала.

Что же касается Косарева, то Поскрёбышев, когда мог, старался вывести моего деда из-под удара: сейчас не заходи, у него Ежов… Саша, хозяин нынче зол, ругался с Туполевым… Давай перенесем эту встречу на денек-другой, а я хозяину скажу, ты вовремя приходил?..

Поэтому, получив письмо от Марии Нанейшвили, он снял трубку, сделал пару звонков, и вскоре мою маму Елену Александровну перевезли на Крайний Север. Там она не просто поселилась вместе с бабушкой, но стала работать в ее подчинении.

Боже мой, во время ареста отца ей было восемь. Сейчас — девятнадцать! Но вот им вдвоем, по словам тирана, «жить стало легче, жить стало веселей». Ладно, ничуть, скажем, не легче. А веселей в том смысле, что какая же мать не обрадуется возможности быть вместе с дочерью хоть в гетто, хоть за колючей проволокой концлагеря?

17 декабря 1953 г. Мария Викторовна из Норильска написала письмо председателю Совета Министров СССР Маленкову, чтобы ее реабилитировали. В нем она привела многие подробности своего ареста и ссылки, о которых я уже писала. И в частности, сообщила:

«Все эти факты можно легко установить. Если жив Косарев (моя несчастная бабушка все еще надеялась, что дед жив! — А.К.), он повторит всю эту историю слово в слово. Думаю, что Багиров и Берия тоже не забыли об этом. Как происходил мой арест, могут подтвердить и комендант Жданов, присутствовавший при аресте, и работники ГУГБ, производившие арест. Моя первая следовательница Хорошкевич тоже знала, что я арестована только волей Берии.

После того как меня арестовали, стали подбирать обвинения. Законченный материал следствия прокуратура вернула обратно, так как там не было основания для осуждения. Тогда снова началось следствие, только уже другого характера.

Меня допрашивало сразу по 5–6 человек, ругаясь площадной бранью, издеваясь и применяя недопустимые на следствии приемы. Несмотря на мое упорное отрицание принадлежности к какой-либо организации, я была все же осуждена, как член правотроцкистской организации, в которой я никогда не состояла.

Мне кажется, что в свете вскрывшихся обстоятельств, разоблачивших Берию, к пересмотру моего дела есть все основания, о чем я и прошу Вас.

Мария Нанейшвили.

Нахожусь в ссылке в г. Норильске Красноярского края. Адрес: Норильск, 21-й квартал, д. 66, кв. 45».

Прошло полгода. Какие-то шестеренки в машине, построенной Сталиным, соединились как надо, завертелись, и 9 мая 1954 года к ней домой явились сотрудники норильской госбезопасности, сообщили ей о полной ее реабилитации.

Она впервые узнала, что муж не умер от воспаления легких, а был расстрелян 23 февраля 1939 года, за год до казни ее отца, Виктора Нанейшвили. Чтобы не затруднялась с дорогой, бабушке даже выделили самолет, на котором она вылетела в Красноярск, а оттуда в Москву для встречи с генералами из Военной коллегии Китаевым и Чепцовым.

Едва завидев генералов в Москве, Мария Викторовна принялась сразу же хлопотать об освобождении и реабилитации дочери, оставшейся в Норильске. Ей ответили, что вопрос практически решен, Елену Косареву вскоре также доставят в Москву.

— В наручниках? — мрачно пошутила бабушка.

— Перестаньте, что вы говорите! — Генералы, не понявшие иронии, замахали на нее руками. — Какие могут быть наручники?

Бедная страна!

Круг мучений вдовы Косарева замкнулся.

Вынужденная одиссея вырвала из ее жизни шестнадцать лет! Кто знает, сколько всего она смогла бы за это время достичь! И до самой кончины Мария Викторовна — с навеки обмороженными руками и доброй душой — жила ради публичного отстаивания честного имени Косарева, боролась на проведение вечеров его памяти, за публикации и фильмы. Ради дочери и внучки.

Помимо этого она помогала многим людям ускорить пересмотр дел в ходе реабилитации, получать квартиру, работу, компенсации.

Вот как моя мама характеризует мою бабушку в воспоминаниях для музея Дома на набережной:

«Она вернулась в Москву несломленная, полная чувства собственного достоинства, по-прежнему смелая и несгибаемая. Она была яркой бесстрашной женщиной с невероятной силой духа, преданной женой, верным и надежным другом!»

Но эта Мария Нанейшвили, бывшая красавица из гостиницы «Париж» в юнгштурмовке, с горящими глазами, уже никогда не смогла быть прежней. Жаль, что она сама не написала книгу, это была бы лучшая книжка о Косареве, об их жизни в диком, счастливом и горьком времени тридцатых годов.

Ее не стало 25 июня 1993 года.

Глава девятая

Кесарю — кесарево, а Косареву — косарево!

Под новый 1939 год Александра Косарева перевезли в Лефортово — военную тюрьму для особо опасных преступников. Тюрьму не для уголовников — для политзэков. Там началась совсем другая жизнь. И это был настоящий ад.

Когда фургон проехал и за ним закрылись кованые ворота, уже по дороге в канцелярию через двор Косарев чем-то не понравился конвоиру, его сбили на брусчатку, попинали сапогами и с руганью отволокли в карцер. В ледяной неотапливаемой комнате, где бетон был покрыт изморозью, без стула, а не то, что кровати, его, к счастью, продержали только час. А потом перевели в обычную камеру.

Когда его вели через пост, тихонько работало радио, и Косарев сразу узнал голос Синявского, знаменитого футбольного комментатора. Они с Вадимом Святославовичем не были знакомы. Но всякий раз, если Косареву не удавалось вырваться на стадион, он слушал матчи с его комментариями прямо в кабинете. А решающие встречи — вместе с коллегами: Горшениным, Вершковым, секретарями ЦК ВЛКСМ. Особенно когда играл «Спартак», тут он не пропускал ни одного футбола.

Теперь Горшенину и Горшкову наверняка переломали все кости, выбили зубы, требуя оговорить Косарева. А сам он, невольно замедлив шаг, слушал, как Синявский подводил итоги футбольного сезона 1938 года.

На последних двух встречах «Спартака» ему удалось побывать, и это было счастье, потому что «Спартак», его детище и его любимая команда 31 октября всухую победила «Буревестника» (5:0), а 6 ноября, уже незадолго до его ареста, одолела «Крылья Советов» (6:1), обе команды московские. А вот теперь Синявский сообщил итоги: «Спартак» и чекистское «Динамо» провели по 25 игр. «Спартак» заработал 39 очков, больше всех, и ребята стали чемпионами СССР. «Динамо» откатилось на пятое место, не получив даже бронзу!

То-то горюшко для НКВД!

Видно, конвою тоже нравился футбол. И немного потоптавшись на пропускном пункте, они повели узника дальше.

Теперь его одиночка состояла из железной койки, которая днем поворачивалась и закреплялась на стене, табурета у столика и параши. Ну, хоть было не холодно, терпимо.

Утром Косареву принесли кусочек хлеба и кружку с кипятком. Он согрелся и попытался пройтись по камере: три-четыре шага вперед, три-четыре назад, но быстро устал, присел на табурет, положил голову на стол.

Сегодня ему думалось о приятном — о том, как родился и вырос его «Спартак».

В юности Косарев изучал восстание в Берлине, разгром немецкого коммунистического движения» фрайкорами, что привело к убийству лидеров движения спартаковцев — Розы Люксембург и Карла Либкнехта.

А когда прочитал книгу Рафаэлло Джованьоли «Спартак», его поразила личность легендарного гладиатора, который не побоялся противопоставить себя римской знати, самому императору и возглавил восстание против рабства.

Еще тогда у него зародилась мысль о том, каким прекрасным именем можно назвать общественное движение в СССР. И как это красиво звучало бы! Спартак, спартаковцы!

Но лишь в 1925 году, когда Косарев возглавил Бауманский райком комсомола, мечта стала реальностью: по его инициативе создается создается футбольная команда.

Угадайте, какое название она получила? Правильно «Спартак».

Причем интересно, что «Спартак» играл в соревнованиях в одном чемпионате вместе с футболистами «Красной Пресни», команды, которую впоследствии приписали в предшественники современного «Спартак».

Когда Косарев стал работать в Ленинграде, по его инициативе выходит молодежный общественно-спортивный журнал «Спартак».

Александр Васильевич принял самое живое участие в создании женской волейбольной команды «Спартак».

А перейдя на работу в ЦК, он принялся за претворение в жизнь давней и заветной мечты: о спортивном обществе. И уже знал, что имя будущего общества и его футбольной команды непременно должно быть «Спартак».

Оно было создано в 1935 году, как бы еще и назло поклонникам Гитлера в Германии, которые держали в концлагерях тысячи коммунистов. Спортивное общество «Спартак» положило начало целому ряду одноимённых клубов и команд в разных видах спорта из разных городов СССР. Самыми известными были два московских «Спартака» — футбольный и хоккейный.

Кстати, среди болельщиков московского «Спартака» до сих пор есть группировка, именующая себя «гладиаторами» и использующая в качестве символа гладиаторский шлем.

Николай Старостин, с которым они познакомились, кажется, в 1933-м, рассказывал Косареву, как все начиналось до него, Косарева.

Еще с двадцатых годов братья Старостины, Петр Исаков, Иван Филиппов, Станислав Леута собрались на Пресне погонять мячик. Но с тех пор они назывались по-разному. Сначала МКС (Московский Клуб Спорта). Потом «Красная Пресня», «Пищевики», «Мукомолы», «Промкооперация».

Пока на их горизонте не возник высокий покровитель и друг — генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Косарев.

Будь мой дед надутым чиновником, возможно, братьям Старостиным было бы труднее с ним сойтись и познакомиться. Но демократичное поведение Косарева, кировский стиль — он на многих производил впечатление «своего парня»! — поразили их с самого начала.

После того как братья пришли к нему на прием с жалобами на зажим бюрократов, Косарев пошел на некоторые финансовые… ну, не сказать, чтобы нарушения, он же не себе в карман деньги клал… финансовые фантазии. То есть не сам нарушал правила, а под давлением своего авторитета и ради хорошей цели.

Осенью 1934 года он попросил бухгалтерию команды «Промкооперация» взять на работу четырех братьев — Николая, Александра, Петра и Андрея Старостиных, чтобы усилить команду.

Интересно послушать, что о нем говорит Андрей Старостин в книге «Встречи на футбольной орбите».

«Как бы приняла в штыки его (то есть Косарева за манеру одеваться. — А.К.) комсомолия времен Гражданской войны! Но время бежало стремительно, в ногу с ним менялись и нормы быта. Появлялся он вдруг на квартире и у Николая, и у меня, благо, мы жили с братом в одном подъезде, в более повседневном костюме, без «гаврилки». Однако, как бы он ни был одет, он всегда мне вспоминался по первой встрече — лукавая искорка в глазах, чуть приподнятая правая бровь и непокорный петушок на затылке.

Так, одна из встреч состоялась на углу Сандуновских бань. Прямо тут же у входа в переулке. Я был предупрежден Николаем, что Александр Васильевич может прийти попариться в Сандуны, наслышанный, мол, о твоих рекордах на полке. Еще дедом в Погосте я был приучен париться на соломе в русской печке.

Смотрю, подходит Николай, а рядом с ним среднего роста, ладно сбитый молодой человек. В кепочке, в белой апашке с расстегнутым воротом и в летних парусиновых туфлях.

«Вместо Косарева какого-то новичка футболиста Николай привел», — подумалось мне.

Заметив мою кислую физиономию, Николай неодобрительно спросил: «Не узнал, что ли, Александра Васильевича?» Я почувствовал, что краснею, нелепо засуетился, что-то забормотал, извиняясь, а Косарев, протянув руку, так по-доброму улыбался, что у меня все смущение прошло. Мы отменно попарились».

Когда это было? Будто в незапамятные времена. А всего-то четыре-пять лет назад.

А теперь он в Лефортово, и стоит даже не прикорнуть, а закрыть глаза, как надзиратель орет в глазок:

— Заключенный, не спать!

Я, внучка Александра Косарева, моего солнечного деда, искреннего, жизнелюбивого, честного человека, не стану придумывать за него. Он мне уже никогда о лефортовском аде не расскажет. Но вот что пишет другой узник этой тюрьмы, сидевший там в 1938–1939 годах, австриец Карл Штайнер в своей книге «7000 дней в ГУЛАГе»:

«Каждую ночь раздавались жуткие стоны и ужасные крики. По одну сторону коридора были кабинеты следователей, по другую — камеры. Только в этой тюрьме я видел такое расположение: и камеры, и кабинеты следователей находились напротив друг друга — в одном коридоре.

У заключенного не было ни секунды покоя. Если его самого не мучили, он должен был слушать, как мучают других, как их бьют и измываются над ними. Это было непередаваемо жутко.

Особенно невыносимо было, когда допрашивали женщин, как правило, жен арестованных раньше «врагов народа». Как только над ними не издевались! Их избивали дубинками, подвергали отвратительным пыткам, осыпали площадной бранью, и все для того, чтобы они оговаривали своих мужей. Жен, проживших со своими мужьями по двадцать лет, арестовывали только за то, что они «поддерживали связь с врагом народа».

Лейтенант Бардин, словно призрак, бродил по коридорам, открывал глазки и наблюдал за нами, пытаясь поймать кого-нибудь за таким занятием, за которое полагалось наказание. Для этого белокурого палача существовали только запреты: нельзя было смеяться, читать вслух, ходить по камере в туфлях. Это всё были «тяжкие проступки», за которые он выдумывал различные наказания. Одних лишал прогулки, другим запрещал писать письма, третьим не разрешал покупать продукты в тюремном ларьке, четвертых отправлял в карцер».

Читаю и думаю, что лейтенант Бардин, офицер НКВД, тоже мог любить футбол. Пусть даже и болел бы за свое «Динамо». А после матча — расслабиться с мужиками в какой-нибудь забегаловке с кружкой пива, за воблой да рюмкой водки. Прикинуть турнирную таблицу. Заключить с кем-то пари на счет футбольного матча.

Но в данный момент реального времени один болельщик сидел в одиночке, боясь шуметь, даже громко кашлянуть, чтобы не вошел другой — с дубинкой наперевес.

Сталин не любил футбол. Но может все-таки лейтенант Бардин тоже видел, хоть из оцепления, знаменитый матч 1936 года?

Косареву пришла в голову дерзкая затея: устроить футбольный матч в День физкультурника перед руководителями партии и правительства на Красной площади! Причем не просто футбольное шоу с девушками, лентами и оркестром, а именно футбол. И чтобы играли футболисты «Спартака» — только его «Спартака»!

Андрей Старостин тоже играл в этот день. И вот как он его описывает.

«Когда это предложение обсуждалось спартаковским городским руководством, ироническим репликам не было конца. В самом деле, на Красной площади брусчатка, ни ворот, ни разметок. Чего доброго мяч за кремлевскую стену улетит, а то и того хуже: попадет в кого-нибудь на трибунах. Однако дело закрутилось. Решено было Красную площадь накрыть мягким войлочным ковром и превратить ее в стадион».

Так и сделали. В конце физкультурного парада Косарев дал сигнал — и по всей Красной площади раскатали огромный ковер изумрудного цвета с разметкой. Где-то у Лобного места укрепили ворота, куда встал вратарь. И футболисты выбежали на поле.

Здесь речь шла не о матче между соперниками, а о том, чтобы показать всем, какая красивая игра футбол. Это была своего рода презентация. Но как отреагирует на это Сталин, никто не мог предсказать. Поэтому Косарев держал в руке белый платок. По его отмашке футболисты прекратили бы игру.

Между тем Хозяин оставался равнодушен. В то время как его соратники буквально повизгивали от восторга. Ворошилов подпрыгивал и кричал. Махать платком Косареву не пришлось.

Футболистам могло показаться, что их игра очень понравилась Сталину. Но они плохо знали Сталина.

Кто же, помимо лизоблюда Ворошилова, стоял с ним рядом на трибуне? Те, кто по росчерку сталинского пера должны были завтра отправиться на бойню: и строгий Чубарь, и лысый Постышев, и надменный Рудзутак, и по-детски счастливо улыбающийся Косарев. Всем им надлежало погибнуть в сталинских застенках.

Но покамест Косарев добился своего: политика политикой, партийные дрязги дрязгами, а команда «Спартак» больше ни у кого не вызывала вопросов.

Наступивший 1937 год до сих пор, даже из такого далекого далека, кажется временем абсурда. Театром сатаны.

Гражданская война в Испании, вся эта полутайная возня с добровольцами, пароход с испанскими детьми и захват казны, все эти грязные «комсомольские стройки», все эти плотины гидростанций, в которых на второй год начинал крошиться бетон! Экспансия на Амуре — под оголтелую, почти непрерывную пропаганду по радио! ГУЛАГ, куда сгоняли сотни тысяч рабов всех оттенков — от гопоты и шпаны до эсеров и троцкистов! Похмелье от плохой водки! Безумные гудки, по которым нужно было бежать на работу и не опаздывать, если не хочешь в тюрьму!

А круглосуточные, а более всего ночные аресты по всей огромной стране, плановые аресты и расстрелы, голод, страдания народа, с которыми не сравняться даже петровские преследования староверов и горящие скиты…

И вот на этом фоне в СССР — страну справедливости, достатка и веры в будущее — приезжает сильнейшая в Европе сборная Басконии, автономной области на севере Испании.

«Пожалуй, единственным, кто во всеобщей лихорадке, по крайней мере, внешне, сохранял холодную голову, — вспоминает Андрей Старостин, — был Косарев. Он имел опыт настраивать спортсменов на большие дела. У него это получалось очень хорошо и убедительно. В тот раз он пришел к нам в раздевалку и сказал: «Не робейте, ребята, не боги горшки обжигают!» А прощаясь, добавил: «Кесарю — кесарево, а Косареву — косарево!»».

Ему нужна была победа.

Здесь мне хотелось бы раз и навсегда развеять сомнения и кривотолки относительно роли Александра Косарева в создании футбольного клуба «Спартак». Ведь многие по сей день считают отцами — основателями «Спартака» братьев Старостиных. Это не совсем так. Да, вклад Старостиных, особенно Николая, велик. Но все же «Спартак» обязан своему рождению и процветанию не столько Старостиным, сколько генеральному секретарю ЦК комсомола Александру Косареву.

Почему? Объясню. Какой бы популярностью ни пользовались футболисты, они — не более чем футболисты. Но для акции такого рода, как организация футбольного клуба, особенно при режиме Сталина, требовалась фигура более мощная. Такой фигурой стал Косарев. И он, как ледокол, прорубил дорогу «Спартаку». Решил кучу бюрократических задач. Воспользовался своим влиянием лидера, связями члена правительства. Обычные инициаторы с такой задачей не справились бы.

Да и сам Николай Старостин признавал: «Комсомол ничего не сделал. Все сделал Косарев, только Косарев».

И вот испанцы…

Подобно тому как Нерон устраивал для развлечения народа — и отвлечения от политики! — многодневные игры гладиаторов, Сталин выписал в Москву лучших в мире футболистов.

Получив однажды утром газеты с новостью, что в Советский Союз едут баски, страна взвыла от азарта. Предстояла серия матчей, но НКВД постарался сделать так, чтобы «Спартак» не был даже заявлен в турнирной таблице.

Баски играли с «Динамо». И дважды разгромили команду чекистов.

Народ приуныл, особенно болельщики московского «Динамо».

И тогда Сталин, в лучших своих традициях, вызвал в Кремль членов политбюро, выслушал всех и дал приказ: во что бы то ни стало выиграть у басков! Точно также, как он через несколько лет, невзирая на дикие потери, вопреки логике выпустит приказ «Ни шагу назад!» и придумает заградительные отряды, стрелявшие из пулемета по своим.

Ну, раз вождь и учитель велел, надо выигрывать.

И тогда Ежов, скрипя зубами от досады, сам предложил выпустить «Спартак». Не от большой любви к Косареву и «Спартаку», а оттого, что понимал: если «Динамо» еще раз проиграет, команду распустят и кого-нибудь арестуют.

Косарев ликовал и выбил для «Спартака» лучшую тренировочную базу под Москвой. Футболистов кормили деликатесами. Им купили новую форму и английские бутсы. Наняли массажистов и парикмахеров. За каждым спортсменом следил врач.

«Спартак» везли на стадион с такой помпой, что футболистам могли бы позавидовать герои-полярники: на двух открытых «Линкольнах». И хотя по дороге у машин дважды (!) спускали шины, — уж не происки ли НКВД? — команда успела вовремя. На поле уже как раз вышел судья со свистком, и поражение за опоздание не засчитали.

Ребятам пришлось переодеваться прямо в машинах под восторженный рев и свистки зрителей, сразу бежать на поле.

Я думаю, в Москве еще живы старики, которые помнят этот невероятный матч. Болельщики охрипли и потеряли разум, они не поверили счету на табло: «Спартак» разгромил чемпионов Европы со счетом 6:2!

Что творилось в Москве!

Люди вышли на улицы, незнакомые целовались и плакали.

Зато Ежов и его офицеры справляли тризну по «Динамо».

И поэтому Сталина не удивило, а даже порадовало, что спустя пять дней на параде физкультурников футболисты «Спартака» проехали через Красную площадь на машине, закамуфлированной под футбольную бутсу. А на бутсе крупно начертали разгромный над басками счет 6:2!

Косарев, которого перевозили из одной тюрьмы в другую, который случайно услышал по радио голос Синявского, улыбнулся внутри себя с гордостью за любимую команду.

Его мучили и пытали на допросах. Бывшему лидеру комсомола было не до футбола. Но его «Спартак» продолжал делать невозможное: в 1938–1939 годах он выиграл и чемпионат, и кубок страны!

Для Берии, который возглавил НКВД, это было уже слишком.

Он расстрелял уже и Косарева, и Ежова, когда занялся футболом вплотную.

В ранней юности, еще до своего промысла у мусаватистов, Лаврентий сын Павла и сам играл в футбол. Говорил, что играл даже за одну из грузинских команд. Поэтому придумал, собрал и присвоил себе «Динамо», не спуская с команды глаз. Игрокам были даны воинские звания, они получили хорошее жилье, имели обмундирование, правда, не понятно, для какого случая, скорее всего, для торжеств: не играть же в футбол в гимнастерках, портупеях, с ромбиками в петлицах и в фуражках с малиновыми околышами?

Берия давно бы уже, еще в тридцать восьмом, закатал братьев Старостиных, чтобы от них даже шнурков не осталось. И Николай Старостин, лучший из них, был бы, наверное, еще тогда обречен.

Берия раз или два входил с этим вопросом к Хозяину.

Но Хозяин не разрешал — братья Старостины стали очень популярны в стране, почти как Любовь Орлова и Леонид Утесов.

И все же Берия выждет время и начнет «артподготовку».

3 сентября «Комсомольская правда» разразится статьей, где не окажется ни слова правды: «Чуждые нравы в обществе „Спартак“». Доносчик-аноним напишет: «Николай Старостин не стесняется залезать в общественный карман для удовлетворения своих личных нужд».

Я не уверена, но могу предположить, что Старостин встречался с Косаревым и пожаловался ему. Но генсек ЦК комсомола мог ему помочь в подобной ситуации — когда ты привязан к забору, а на тебя надвигается паровой каток?

30 октября газета вернется к этой теме и снова в хамской манере напомнит читателям о «чуждых нравах».

Что останется делать Старостиным? Они напишут письмо Сталину, а копию направят Косареву с такой пометкой: «…обращаемся к Вам как к действительному руководителю советской физкультуры и как к единственному члену Правительства, лично нас знающему…»

Братья-то напишут, но откуда им знать, что уже к этому времени судьба самого Косарева в комсомоле будет предрешена. НКВД начнет громить комсомол.

А Старостины? Хозяин снова притянет Берию за поводок и скажет: насчет братьев Старостиных пока даже не думай! Рано!

И только уже в дни войны, в мае сорок второго, — когда футбол точно перестанет быть главной новостью! — чекисты ворвутся домой к Николаю, ослепят фонариком, ткнут пистолетом в лицо. Заорут, чтобы немедленно вставал. Не позволят даже по-зимнему одеться, — в лучших традициях этого заведения имени сатаны! — затолкают в эмку, повезут на Лубянку.

Почти в точности так же, как и Косарева в ноябре 1938-го.

И там его ткнут носом в показания уже расстрелянного Косарева… Явная ведь фальшивка!

Мы с мужем дважды были в архиве ФСБ, просили показать протокол этого допроса. Нет его! Исчез протокол, как и десятки других важнейших документов! Как и личные письма, книги! Как и коллекция оружия!

Тут избитый Старостин с изумлением узнает, что Косарев на параде физкультурников готовил покушение на Сталина.

В ту же ночь чекисты арестуют трех его братьев, и — что особенно странно! — братья получат от Военной коллегии всего по 10 лет лагерей!

Мне хочется процитировать протокол допроса Николая Старостина, чтобы еще раз убедить читателей этой книги: ничего нового на Лубянке в методике допросов обвиняемых не изобрели.

«СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы обвиняетесь в преступной деятельности под руководством врага народа Косарева. Вы хорошо знали Косарева?

НИКОЛАЙ СТАРОСТИН. Насколько позволяло несколько лет совместной работы в спорте.

ВОПРОС: Ваши отношения были дружескими?

ОТВЕТ: Он постоянно оказывал «Спартаку» поддержку в решении организационных и хозяйственных вопросов.

ВОПРОС: Какие вы получали от него задания?

ОТВЕТ: Какие задания? Обыграть басков, выиграть первенство Союза, побеждать в международных встречах!

ВОПРОС: Не прикидывайтесь простачком! Речь идет о политических заданиях! Доказано, что Косарев примыкал к оппозиционной группировке. Нам известно, что вы вместе с братьями должны были во время парада осуществить террористический акт против членов Политбюро и лично товарища Сталина…»

Последний — это уже даже не вопрос, а истерика какая-то.

Через какое-то время на Лубянке будто бы опомнились, и Николай пишет:

«На одном из допросов следователь, видимо, решив сразу сбить меня с толку, спросил:

— Вы знаете Молотова?

— Его знает вся страна.

— Не валяйте дурака, вы лично с ним знакомы?

— Лично с ним не знаком, хотя мы виделись на приемах в Кремле, куда приглашались ведущие спортсмены.

— Кто в таком случае мог ходатайствовать за вас перед ним?

— Не понимаю, о чем идет речь.

— Почему он не подписал ордер на ваш арест в 1939 году?

— Думаю, на этот вопрос может ответить только сам Вячеслав Михайлович.

— Молчать!

Потом в своем «деле» я читал показания Косарева, которые он якобы дал во время следствия. Стало ясно, на краю какой пропасти я находился. Признавая себя виновным, Косарев «сознался» в том, что считал возможным, если понадобится, приступить к террору против руководителей партии и правительства, для чего организовал среди спортсменов боевую группу во главе с Николаем Старостиным.

Расчет был безошибочным — к 1942 году Косарев был расстрелян, а показания человека, которого нет в живых, — тяжелейшая улика, ее очень сложно опровергнуть. Затевалось «спартаковское» дело с заранее предрешенной концовкой. Оставалось соблюсти формальность.

Однако случилось непредвиденное: Молотов не подписал ордер на арест.

Воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь».

Глава десятая

«Нас утро встречает прохладой»

Строчка из прекрасного поэта Бориса Корнилова, также убитого Сталиным, когда ему был 31 год.

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Веселому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая!

В цехах звеня,

Страна встает со славою

На встречу дня.

Наиболее отважные пели «в цепях звеня».

А музыка Дмитрия Шостаковича. Его косолапый вождь с тараканьими усищами приказал не трогать, не судить, не убивать, хотя Шостакович несколько лет жил, прислушиваясь к шорохам за дверью, а в прихожей стоял загодя собранный для тюрьмы чемоданчик.

В Лефортово утро встречало прохладой моего комсомольского дедушку в 6 утра. Как бы ни спал — вставай, голубчик. Надзиратели ходили между кабинетами и камерами, крича, как Красной армии: «Подъем-м-м!» И сразу начиналась поверка. Надзиратель называет фамилию — заключенный отзывается. До семи утра зэки прибирались в камерах, и потом раздавали кипяток и хлеб.

В двадцатые годы узников до обеда гнали на работу, но в сталинском Лефортово все оставались в камерах, ждали вызова на допрос. Отбой был в восемь вечера. Порядок не изменился.

Косарева вели на допрос, и стоило ему не ответить хоть на один вопрос, промолчать или сказать «не знаю», начинались побои.

Законны ли были избиения? Можно не сомневаться!

Как раз вскоре после того, как Косарева перевели в Лефортово, а именно 10 января 1939 года, тюрьма получила секретную шифрограмму Сталина. «Секретарям обкомов, крайкомов и руководству НКВД о применении мер физического воздействия в отношении врагов народа». Помимо всякой галиматьи, в ней содержится следующий вполне конкретный текст:

«ЦК ВКП(б)считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод. ЦК ВКП(б) требует от секретарей обкомов, крайкомов, ЦК национальных компартий, чтобы они при проверке работников НКВД руководствовались настоящим разъяснением.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. СТАЛИН».

Из Косарева еще продолжали выбивать показания, когда был арестован командарм 1-го ранга, заместитель Ежова — Фриновский.

«Следственный аппарат во всех отделах НКВД разделен на «следователей-колоциков», «колоциков» и «рядовых» следователей, — писал Михаил Петрович в заявлении на имя Берии. — «Следователи-колоцики» были подобраны в основном из заговорщиков или скомпрометированных лиц, бесконтрольно применяли избиение арестованных, в кратчайший срок добивались «показаний» и умели грамотно, красочно составлять протоколы. Группа «колоциков» состояла из технических работников. Люди эти не знали материалов на подследственного. Их просто посылали в Лефортово, вызывали арестованного, и они приступали к его избиению. Избиение продолжалось до момента, пока подследственный не давал согласие на дачу показания».

Всю эту методу Косарев и другие секретари ЦК ВЛКСМ испытали в Лефортово на себе.

Когда Косарева, полуживого, избитого «колоциками», волокли в камеру и оставляли там до утра, часто без ужина, у него, мне кажется, было время задуматься об истоках этого насилия.

Саша еще был обычным безусым комсомольцем, красноармейцем, когда в сентябре 1918 года слушал вдохновенную речь председателя Петроградского Совета Григория Евсеевича Зиновьева (Радомыльского).

Зиновьев выкрикивал с трибуны:

— Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста, населяющих Советскую Россию! С остальными нельзя говорить — их надо уничтожать!

И Косарев одобрительно хлопал вместе с другими ребятами в буденовках и шинелях до пят, выкрикивая: «Правильно!»

Куда было деваться?

Но когда Зиновьев сам попал в число тех, кого «надо уничтожать», он, очевидно, энтузиазма уже не испытал. Зиновьева приговорили к смерти в 1936 году, о чем Косарев узнал из газет, сидя в кабинете генсека ЦК ВЛКСМ.

Через два дня Зиновьев написал заявление в Президиум ЦИК СССР о помиловании: «Прошу мне верить, что я врагом больше не являюсь…»

Когда Зиновьева, призывавшего еще при Ленине к децимации русского народа, повели на расстрел вместе с Каменевым 25 августа, по пути в подвал соратник Ленина до такой степени жалобно молил о пощаде, так целовал сапоги своим палачам, плакал, мочился в штаны, что Каменев сказал ему:

— Перестаньте, Григорий! Умрем достойно!

Сцену расстрела в молчании наблюдали три грядущих жертвы Сталина — тоже будущие покойники: Ягода, его заместитель Ежов и начальник охраны Сталина Паукер.

Старые большевики умерли, как могли.

1 сентября 1936 года другой соратник Ленина, Николай Иванович Бухарин, — целую неделю, будучи еще на воле, колебался, писать или не писать, — и все же зачем-то накатал и послал письмо Климу Ворошилову: «Каменев — циник-убийца, омерзительнейший из людей, падаль человеческая. Что расстреляли собак, страшно рад!» Но садист Ворошилов знал цену обстоятельствам и словам. И показал цидулю Бухарина Сталину.

Если Александр Косарев никогда не был поклонником Каменева с Зиновьевым, — и даже, напротив, в конце двадцатых был послан партией в Ленинград на борьбу с правыми! — то Бухарина он уважал, они дружили. И Николай Иванович сделал для Косарева немало хорошего. При этом и Косарев уважал умного «левака и реформатора», «любимца партии» Бухарина, хотя тот еще в 1917-м вещал с трибуны, как унтер Пришибеев:

— Многопартийность?.. У нас могут быть только две партии: одна — у власти, другая — в тюрьме!

И предлагал весьма интересный способ «выработки коммунистического человека»:

— Пролетарское принуждение, — учил он комсомольцев и революционную молодежь, — во всех своих формах, начиная от расстрелов, является методом выработки коммунистического человека из человеческого материала капиталистической эпохи!

Я бы тут добавила: если «начиная от расстрелов», то чем же заканчивая? Тоже расстрелами?

Ну, так его к расстрелу и приговорили.

И снова-таки 13 марта 1938 года Косарев получил через фельдъегеря секретный документ «для ознакомления и уничтожения» — прошение Бухарина в Президиум Верховного Совета СССР о помиловании.

Однако складывалось впечатление, что Бухарин хлопотал не о жизни, а о смерти.

«За мои преступления, — читал Косарев и не верил своим глазам, — меня нужно было расстрелять десять раз… Я рад, что власть пролетариата разгромила всё то преступное, что видело во мне своего лидера и лидером чего я действительно был… Прошу Президиум Верховного Совета о милости и пощаде».

А также предпринял попытку пророчества: «Я твердо уверен: пройдут годы, будут перейдены великие исторические рубежи под водительством Сталина, и вы не будете сетовать на акт милосердия и пощады, о котором я вас прошу…»

Спустя много лет, уже в 1987-м, когда я училась в ВКШ и по утрам стояла в очереди за «Огоньком», появилось еще одно «завещание» Бухарина, которое выжившая его супруга Ларина запомнила наизусть и озвучила перед потомками.

Под амбициозным заголовком «Будущему поколению советских руководителей» Бухарин велел нам передать через годы забвения: «Знайте, товарищи, что на том знамени, которое вы понесете победоносным шествием к коммунизму, есть и моя капля крови!»

Знаем-знаем, никто не спорит!

И что же происходило в душе избитого 35-летне-го красивого мужика по имени Саша Косарев, когда он вспоминал всю эту партийную муть?

Трудно себе представить.

Его слова, еще на Лубянке брошенные в лицо Шварцману и Родосу, насчет того, что «вы не Косарева губите, вы советскую власть позорите и губите», полны пафоса, но вряд ли отражали душевное смятение, бурю, которую он переживал.

Согласно убеждениям Косарева, ему казалось вполне достижимым общество равенства и братства, бесклассовое, могучее и свободное. Мечта народов. Но главное — справедливое. И ему было, что с чем сравнивать.

Он и в самых страшных снах больше не хотел себя видеть в цинковальном заводе Анисимова, на коленях перед травильными ваннами — окунать в кислоту металлическую посуду перед тем, как ее цинковали. Он помнил, что такое для пацана по 12–14 часов дышать кислотными испарениями и газом. Когда во рту горько и руки в язвах. И даже спустя годы после рукопожатия, когда спрашивали, отчего у него такие шершавые ладони, Косарев пожимал плечами: «Да было там одно время…»

Не хотелось назад, в царскую Россию и его сверстникам, друзьям по крови, с которыми он воевал на Гражданке, — детьми слободок, похожих на зловонные ямы, детьми алкоголиков и проституток, которые мечтать не смели ни о каком будущем.

Мастера, конечно, жили по-другому, зажиточнее. А эти, из слободок и окраин, не мыслили себя без товарища Ленина, который всегда знал, что говорил. Без товарища Троцкого, беспощадного командира и создателя Красной армии. Без своего в доску мужика товарища Кирова. Без товарища Сталина, который невероятными темпами, мытьем и катаньем, огнем и кровью повелел строить домны и гигантские заводы в бывшей патриархальной державе.

Вот почему они создали комсомол, поверили в его идею и в целом бывали в нем счастливы.

Лефортовский вал, лефортовский ад заставил Косарева многое переосмыслить.

Людям свойственно увлекаться.

Разве, например, в царское время не увлекались?

Вспомним народовольчество, Чернышевского, драму Достоевского, который после инсценировки «казни», вообще, изменился и стал писать по-другому. Но идея революции (не буржуазной, как в Англии или во Франции), а в понимании и в изложении большевиков неожиданно спровоцировала у народа тлеющую страсть к бесплатной наживе. Поэтому и сработала.

Землю крестьянам, фабрики рабочим?.. Это при том, что никогда эта земля и эти фабрики им по праву собственности не принадлежали. Никогда никто из них ни землю, ни фабрики, ни недвижимость не наследовал. И вдруг — берите даром? Все ваше?

Начиная со скатерти-самобранки или печи-самоходки народ мечтал: как бы это, не особенно напрягаясь, получать? Да и не только! Отчего бы не попробовать отнять добро у тех, кто трудом его заработал, поделить, и чтобы ничего за это не сделали?

В итоге через годы многотрудного строительства «социализма» мы получили общество, где быть знакомым с вором в законе не позор, а честь. Где блатные песни — искусство. В стране, где чуть ли не каждый четвертый или воевал, или сидел.

Что же до поколения Косарева, как только прозвучал сигнал «Грабь награбленное!» — стали громить и грабить все подряд.

Были анархисты, просто бандиты, но появились и вдохновенные романтики, которые верили Ленину. Идеалисты. Они всегда были.

И они начали убивать.

Сначала их тошнило от вида крови, они боялись.

Тогда им сказали: а вы откажитесь от Бога! Зачем он вам?

Они отказались и принялись громить храмы.

В конце концов, идея государства рабочих и крестьян очень симпатична. Почему бы нет? Большевики это поняли и стали поощрять романтизацию революции — в искусстве, в литературе, в повседневной жизни. Революция вошла в моду. Носить буденовку, кожанку и маузер на боку стало очень круто.

Вот откуда родом команда Косарева. Она из романтиков рождения первых годов нового XX века. Они в детстве и юности хлебнули. И они поверили. Они плакали от восторга, читая вслух горьковскую «Песню о Буревестнике»: «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах…» А вот всех этих жирный тварей — за шиворот и к стенке!

Они стали петь «кто был никем, тот станет всем», не мучаясь вопросами, — на каком основании «всем», — если ты никто, ниоткуда и никуда? И как этого можно достичь?

Они все поголовно прочли роман «Мать», и каждый комсомолец увидел в себе маленького Павла Власова. Этот рабочий Павел Власов им казался отцом красного кавалериста Павла Корчагина, о котором мы еще поговорим.

Они так впечатлились, что заставили своих детей изучать эти книги в школе.

Вот почему Горький стал для них культовым писателем. Почти таким же, как для шестидесятников Хемингуэй.

Алексея Максимовича Горького хоронили в том же 1936 году, когда Косарев уже был главой всесоюзного комсомола, а на Лубянке и в Лефортово трясли «правотроцкистский» блок Зиновьева и Каменева.

Косарев заказал траурные венки, и секретариат в полном составе поехал в Колонный зал, окруженный толпами народа.

Мы с бабушкой Машей об этом почти не говорили, но я думаю, что Косарев после возращения «пролетарского писателя» в СССР — почти такого же помпезного возвращения, как явление Солженицына Транссибирской магистрали, — перечитал все, что мог достать Горького, потому что был немалым книгочеем. Азартным и жадным книгочеем!

Если он даже не добрался до романа «Мать», то видел в театре «На дне», возможно, любил горьковские сказки, романтичные верлибры, а также точный и сильный роман «Жизнь Клима Самгина».

Пересечение этих двух личностей, Косарева и Горького, кажется мне таким же неизбежным, как его сидение с Маяковским на даче в Волынском за бутылочкой. Когда Владимир Владимирович, поглядывая на красивую Машу, басил свои стихи, рассказывал про футуристическую юность, и за каждое стихотворение — по рюмке.

Косарев бывал на строительстве канала Москва — Волга. Вместе со всей партийной камарильей: от главного пахана Сталина, от Ягоды, а потом Ежова до румяных аппаратчиков во френчах и сапогах, которые подражали Сталину. Но ни звание, ни должность, ни названия их безумных контор запомнить было невозможно.

Он хлебал со всеми щи с мясом в столовых для заключенных, осматривал показушные клубы, красные уголки, где висели и его портреты. Видывал избы-читальни, кинотеатры — там крутили комедии для передовиков. И лицезрел, без сомнения, седоватые космы долговязого, чуть сутулого Горького, в которых вился дым от его трубки и на котором двубортный пиджак висел как на вешалке.

Косарев вряд ли понимал величие игры Сталина с Горьким. Всю эту показушную «веру» Алексея Максимовича в казарменный социализм с привкусом махорки и крови. Эти его намеки, будто он и вправду верит в трудовое перевоспитание перепуганных крестьян, сбежавших из деревни в город, запутавшихся бухгалтеров, разоблаченных и пойманных внуков прапорщиков и есаулов, сельских священников.

Косарев, скорее всего, верил.

В те карамельные — по сравнению с 1937-м — годы это горьковское «Если враг не сдается, его уничтожают!» казалось ему не дикарским, зоологическим нонсенсом, а точной формулой, которая висела в виде транспарантов во многих комсомольских организациях.

Они встречались редко, лишь на приемах, куда Косарева с Машей звал Сталин. Но потом Горькому захотелось самому заняться делами молодежной литературы, и тут уж сам бог велел…

Но даже в 1936 году, уже на прощальных выдохах этого сотрудничества, Косарев все равно не хотел рисковать. И получив очередное послание от Горького — а писал классик длинно, скорбно и подробно, видимо, опасаясь, что если коротко, не поймут, — все равно отправлял письмо в Кремль с вопросами солнцеликому: что и как ему писателю отвечать?

Ну, например…

«14.04.1936 г.

Секретно. Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Сталину И.В.

При сем препровождаю Вам полученное мною сегодня письмо от А.М. Горького. Прошу указаний ЦК ВКП(б) для своего ответа.

А. Косарев».

На сей раз Горький был всецело озадачен оздоровлением советской литературы и считал это социальной обязанностью комсомола.

Советскую литературу, начиная с Бориса Пильняка или Зощенко, он считал гнилой и больной. И над этими книгами совсем не плакал.

«Молодежь, — наставлял он Косарева, — должна охранять себя от дыма и пыли, которые пускают ей в глаза и которые вполне способны отравить дыхание. Среда писателей всегда была средой растленной, средой наиболее обостренных чувств зависти, ненависти, вражды. Живут, как пауки и барсуки, у каждого — своя паутина, своя нора.

Мне кажется, что было бы хорошо, если б на место тех полуписателей, которые должны быть устранены из Союза, ЦК комсомола ввел бы сплоченную группу — десятка два наиболее даровитых ребят, которые, разрядив густоту и плотность литмещанства, служили бы непрерывными возбудителями сознания необходимости суровой самокритики и реставрации литературной среды.

Пожалуй, неплохо было бы, если б группа комсомолок попробовала воздействовать на жен писателей (Как вам этот проект? Курсив мой. — А.К.), убедить их взяться за изменение домашнего быта мужей, создать более тесное общение среди них.

Все это пишется мною наскоро, но хотелось бы, чтоб Вы прочитали это во время работы съезда.

С горячим желаньем успеха работе Вашей и КСМ.

М. Горький».

Косарева можно понять. Он решительно не понимал, где ему найти «группу комсомолок» из числа добровольных женщин, разумеется, чтобы подселить их к женам писателей.

Или Горький вдруг советовался с Косаревым по поводу издания серии исторических романов — тут Алексей Максимович просто фонтанировал идеями, прислав целый перечень.

Там не были забыты ни «Ледник» Ибсена, ни «Огонь» Рони.

Напоминалось о намерении издать в СССР Тана-Богораза о людях каменного века, Эберса, а также кучи европейских книг о древних греках и римлянах, о борьбе против христианства, — «Ипатия», «Юлиан» и т. д. О становлении феодализма, о «паскудной, человеконенавистнической предательской роли Ватикана», об альбигойцах, таборитах, жакерии…

Было указано не забыть также о «Дьяволе» Неймана и параллельно с ним об Иване Грозном, Елизавете английской, Людовике XIV — о борьбе королей и буржуазии против феодалов.

На что Сталин, который получил от Косарева это послание, не поленился изучить все проекты книгоиздания и лаконично написал на сопроводиловке то, что его более всего интересовало: «А „Молодая гвардия“»?

Вот о чем, наверное, вспоминалось Косареву, когда он стоял в почетном карауле у гроба классика, а потом наскоро перекусывал поминальными блинами, чтобы еще успеть на работу.

Вообще-то впервые они с Горьким встретились задолго до триумфального возвращения писателя 9 июня 1928 года, когда он приехал на время из Италии.

Косарев пришел пригласить его на спектакль Московского театра рабочей молодежи, ТРАМ. Но спектакль Горькому не понравился.

После дарования Сталиным Горькому особняка по Малой Никитской, 6, Горький довольно часто приглашал к себе Косарева на всякие обеды и ужины. А когда генсек не мог, он писал ему письма.

Вот одно из последних, по поводу детской литературы, накануне X съезда ВЛКСМ, посланное в Крым (это, как и другие письма, даем в сокращении. — А.К).

«20 января 1936 г.

Глубокоуважаемый Алексей Максимович!

К сожалению, обстоятельства сложились так, что я лишен в настоящий момент какой-либо возможности приехать к Вам. Думаю, что до съезда я сумею это сделать. Только что закончилось созванное нами совещание по детской литературе. Самуил Яковлевич Маршак, с которым мы вместе проводили это совещание и с которым у нас существу совершенно единодушное мнение по всем основным вопросам детской литературы, подробно Вас проинформирует о работе совещания.

Как только получим от Вас замечания, приступим к его составлению. Сейчас подготавливаем и думаем двинуть такие вопросы, как снабжение детского издательства хорошей, доброкачественной бумагой, создание прочной собственной полиграфической базы.

У нас есть твердая уверенность в том, что при Вашей активной поддержке, под Вашим непосредственным руководством мы сумеем создать большую советскую детскую литературу.

У нас, Алексей Максимович, даже возникла мысль (как Вы к этому отнесетесь?) через 1–2 года, а может быть и раньше, созвать всесоюзный съезд детских писателей. Не правда ли, это было бы замечательно?

Желаю Вам доброго здоровья.

Крепко жму руку. Ваш Косарев».

Нет, Александру Косареву было больше не суждено увидеть Горького живым.

Уже в наши дни писатель и критик Павел Басинский предпримет еще одну попытку — уж какую по счету! — попробовать разгадать тайну смерти Горького. Сам умер или был отравлен, заморочен врачами-вредителями?

Возможно, в моих словах звучит ирония, но это горькая ирония, поскольку, как мне кажется, пока существует российская государственность в этом виде, ФСБ постарается и дальше удерживать в архивах секреты такого рода, где ГПУ-НКВД выглядит не просто в невыгодном свете, а просто удручающе.

«Ушел ли он из жизни по болезни, старости (но Горький был еще не стар, 68 лет! — А.К.), — задается вопросом Басинский, — или его убил Сталин?»

От водителя мы знаем, что 28 мая 1936 года по дороге с Малой Никитской на казенную дачу в Горки-10 Горький попросил остановится у кладбища Новодевичьего монастыря. Ему захотелось посмотреть, как получился памятник Максиму — сын умер два года назад якобы от пневмонии.

Мы говорим «якобы», потому что многое, что касается жизни Горького, особенно последних лет, не подлежит однозначному утверждению.

Памятник придумала и сделала прославленная Вера Мухина, которую в нынешней России не помнят даже как автора дизайна пивной кружки и граненого стакана под водку! Алексею Максимовичу понравилось. Он поплакал, а потом попросил проводить его к могиле Надежды Аллилуевой. С женой Сталина их связывала нежная дружба.

И все было ничего в дальнейшие дни. И кажется, ничто не указывало на фатальную тревогу — классик сидел в кабинете, разбирал бумаги и отвечал на письма, сам писал кому-то, гулял во внутреннем дворике, подолгу сидел на скамейке.

Но в начале июня всё резко ухудшилось и Горький слег.

Тут его жена Екатерина Пешкова решила, что муж умирает.

«А.М. — в кресле с закрытыми глазами, с поникшей головой, опираясь то на одну, то на другую руку, прижатую к виску, и опираясь локтем на ручку кресла. Пульс еле заметный, неровный, дыханье слабело, лицо и уши и конечности рук посинели. Через некоторое время, как вошли мы, началась икота, беспокойные движенья руками, которыми он точно что-то отодвигал или снимал что-то…»

В общем, хоть беги за священником.

Наверное, с перепугу сообщили Сталину о предсмертном состоянии классика соцреализма, тот пообещал приехать.

Горькому вкатили две дозы камфары.

Когда появились Сталин, Молотов и Ворошилов, Горький как бы ожил.

«А.М. уже настолько пришел в себя, что сразу же заговорил о литературе. Говорил о новой французской литературе, о литературе народностей. Начал хвалить наших женщин-писательниц, упомянул Анну Караваеву — и сколько их, сколько еще таких у нас появится, и всех надо поддержать… Принесли вино… Все выпили… Ворошилов поцеловал Ал. М. руку или в плечо. Ал. М. радостно улыбался, с любовью смотрел на них. Быстро ушли. Уходя, в дверях помахали ему руками.

Когда они вышли, А. М. сказал: «Какие хорошие ребята! Сколько в них силы…»

Конечно, хорошие!

Отборные ребята!

Убийцы все до одного!

Не случайно уже давно стала хрестоматийной сцена, весьма, кстати, правдивая, поскольку хранится факсимиле. Когда вождь, прочитав одно из самых беспомощных, почти графоманских вещей «Девушка и Смерть», начертал на обложке, что эта вещь будет посильнее «Фауста» Гете!

Сам писал стихи семинаристом. Поэтам виднее.

Глава одиннадцатая

«Красная стрела»

В середине января Косарева за упрямство бросили в карцер, на дворе лежал снег и стояла жуткая холодина с ветром. Он мог бы увидеть эту смертную белизну — снег на крыше военной тюрьмы и вокруг. Но он видел только голый бетон, и сердце уже в который раз сжалось от тоски: сколько на сей раз? Сутки, двое, трое?

Однако дверь заскрипела, открываясь, и конвойный приказал выходить.

Косарев, который пролежал на этом голом бетоне примерно час, — больше лежать было не на чем! — не смог подняться. Он собрал все силы, но тело будто онемело. Конвоир позвал кого-то, гаркнув в коридор, появились два дюжих надзирателя.

— Этот?

— Этот!

Косарева подхватили под руки, как труп, и поволокли.

Он очутился в ярко освещенном помещении, типа небольшого актового зала, на третьем этаже. Его бросили на стул без наручников. Слева и справа от себя он увидел обитые кожей двери. На стенах портреты Сталина, Молотова, Кагановича и Ежова.

Все они смотрели с золоченых рам на Косарева высокомерно и с явным осуждением: как же вы, товарищ, докатились до такой жизни?

Затем его проводили в соседнюю комнату, это был уже кабинет, за столом сидел майор Шварцман и еще двое военных.

— Косарев, ваше письмо передано товарищу Берии. Как складывались ваши отношения с наркомом Ежовым до вашего ареста?

Речь шла о письме Косарева в адрес наркома внутренних дел из следственного дела номер 21523, том третий, страница 172, написано Косаревым 8 января 1939 года.

Еще до ареста Косарев знал о недовольстве Сталина Ежовым, о жалобах с мест на его методы. И хотя он дал «большевистское слово учесть свои ошибки» 23 ноября 1938 года, как раз в те дни, когда семью Косаревых изолировали в Волынском, Ежов подает Сталину заявление об отставке с поста наркома НКВД.

Начинается медленное его падение.

Он пока еще остается секретарем ЦК, председателем комиссии партийного контроля и наркомом водного транспорта.

Он ничего не делает, просто запирается в кабинете и пьет водку.

Он не всякий раз является и на заседания коллегии наркомата водного транспорта, где его, кстати, никто особенного и не ждет. А то ведь просто противно, как нарком складывает из бумаги самолетики, запускает их, а потом лезет подбирать под столы и стулья.

Карлик, который еще недавно одним своим появлением наводил ужас на всю страну.

И через два дня после получения Берии письма от Косарева из Лефортово Ежов получает выговор от Молотова за пренебрежение обязанностями наркома водного транспорта по причине хронического запоя.

И вот теперь, пока Ежов пьет водку, впадая в депрессию, из которой ему не суждено выйти, Косареву задают вопросы о взаимоотношениях с Ежовым.

Шварцмана интересует 1934 год, и мы еще доберемся до этого сложного и несчастного для страны времени. Наркомом был Ягода. Но почему не припоминают 1937-й? Когда Ежов уничтожил четырех бывших первых секретарей ЦК ВЛКСМ — Цетлина, Рывкина, Шацкина и Чаплина? Массовые расстрелы на Бутовском полигоне, которые начались 8 августа и унесли тысячи жизней.

Об этом Косареву никто не мог рассказать — знакомые чекисты ходили под подпиской о неразглашении. В комсомольских партийных организациях Бутово не обсуждалось. Бутовские рвы были не военной, а государственной тайной. За столькими печатями, что даже случайных свидетелей грузовиков на проселочных дорогах, грузовиков, которые везли приговоренных, хватали и расстреливали без суда и следствия.

Вначале людей хоронили в ямах-могильниках.

Их потом нашли. Кости разбросаны по всей территории.

Но потом чекистам пришлось изобретать новые технологии, потому что расстреливать с каждым днем приходилось все больше.

Бульдозером и экскаватором «Комсомолец» рыли рвы глубиной метра три и длиною до полукилометра. Представляете?

Приговоренных к смерти, как пишут ныне исследователи Бутовской трагедии, привозили на автозаках, в которые вмещалось по 20–30, а иногда до 50 человек. Фургоны шли в объезд, со стороны леса, далеко за полночь. Миновали КПП, въезжали за колючую проволоку. И парковались недалеко от вышки охраны.

Тут же построили снесенные давно строения: небольшой каменный дом для исполнителей наказания и длинный деревянный барак.

Несчастных, ничего не понимающих, но все-таки еще не терявших надежду людей вели в барак якобы для санобработки.

Интересно, кто первым придумал эту «санобработку» — Гиммлер или Ежов?

Там вели перекличку. Закончив, читали приговор, и тут уж становилось ясно: жизнь закончена. Из барака выводили по одному. Приговорённых принимали палачи, и каждый под дулом пистолета вел свою жертву ко рву. Стреляли на краю рва, в затылок, почти в упор. Тела сбрасывали на дно траншеи.

Наган расстрельщики считали самым подходящим оружием.

После казни заполняли и подписывали акты и «поминали» безвинно убиенных. Как трогательно, правда? После этого палачей, обычно совершенно пьяных, увозили на автобусе в Москву. А у бульдозериста, который имел тут свой дом и проживал с семьей, еще было много работы. До утра он присыпал трупы тонким слоем земли. А на следующий день все повторялось.

Так работал один из крупнейших в стране конвейер смерти.

И что вы думаете, палачи были беспартийные? Не было в их группе комсомольской организации? Была. Исправно платили взносы. Наверное, обсуждали чей-то моральный облик. Например, дело палача-комсомольца, не попавшего в жертву с первого выстрела…

После 1938 года, когда в Бутово прекратились массовые убийства, полигон использовали для захоронений тех, кого расстреляли в московских тюрьмах. А здание комендатуры — всего в ста метрах от погребальных рвов — превратили в дом отдыха для старших офицеров НКВД. Там неоднократно бывал с девками и сам Берия.

Ни Горбачев, ни август девяносто первого не могли сорвать покров тайны с Бутовского полигона. Хотя общество «Мемориал» и тогда требовало. Свое место преступления охраняли войска КГБ до 1995 года, пока не передали Московской Патриархии. Не уверена, хороша ли была такая мысль, но хоть снесли колючую проволоку и дали захоронить людей, среди которых, кстати говоря, было много священников.

А потом на костях жертв — большинство костей так и не извлечено из московской глины! — появились корпуса микрорайона Бутово, по сути, на кладбище. Сейчас там живет примерно треть миллиона человек. В славной Коммунарке — инфекционная больница.

Но пока у нас январь 1939-го.

Ежов пьет водку от страха.

Косарева в реальном времени вынуждают написать письмо на имя Берии о том, как заместитель Ягоды расследовал дело об убийстве Сергея Мироновича Кирова.

Косарев соглашается написать это письмо почти безо всякого давления, потому что как человек высшей номенклатуры он чувствует и хорошо понимает: Сталин твердо решил убрать с пути «железного наркома». И окончательно воцарить на кровавый престол Берию. Уже, пожалуй, воцарил, но Ежова не добил, потому что реально его боялся.

Еще сохранились журналы приема посетителей времен Поскрёбышева за 1937 год, из которых можно узнать, что в такой-то день, а точнее, ночь, нарком Ежов и вождь всего СССР обсуждали расстрельные списки по 3–4 часа.

Ежов отлично знал, что делается в ГУЛАГе.

Ежов был соавтором ликвидации старых «ленинцев», высшего командного состава Красной армии, а потом и среднего офицерства.

Ежов был посвящен и в планы Сталина, а поэтому имел досье на всех членов политбюро ЦК ВКП(б) и, уж конечно, на верхушку ВЛКСМ.

Как его было не схарчить, как оставить в живых? Но требовались факты. Поэтому Косареву не было нужды лгать или оговаривать Ежова, он просто изложил все, как было.

Это видно по письму.

Читая эти строки, не забудем, что генсек ЦК ВЛКСМ не был ни леваком, ни троцкистом. Предположим, что он верил Сталину до поры, но не был его фанатиком. Он был из поколения ленинцев — опасное, конечно, заблуждение. Но в таком случае можно сказать, что любые верующие заблуждаются! Он натурально переживал, наблюдая, как Сталин, декларируя «верность Ильичу», год за годом строит другое государство.

Почему ж ему так не думать, если даже передовые историки и философы времен Брежнева, в руках у которых очутились документы Ленина из архива Института Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК КПСС, все равно твердили про какой-то «ленинизм» и «социализм с человеческим лицом», тратили время на бесполезные книги свои, на диссертации, полные демагогии!

Так что не будь Косарев под арестом, жанр письма вполне мог сойти за «докладную записку».

Итак…

«НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР Л. А. БЕРИИ ОТ АРЕСТОВАННОГО А. В. КОСАРЕВА.

Целиком разоружившись перед следствием (заметим, что здесь Косарев не пишет «признавая свою вину»! — А.К.) и ставя своей задачей помощь партии и Советскому правительству в борьбе с врагами из троцкистского правого лагеря, я считаю себя обязанным сообщить известные мне факты подозрительного поведения Ежова Н.И. в первой половине декабря 1934 г.

Н. И. Ежов и я, Косарев, по указанию ЦК ВКП(б) были командированы в Ленинград для оказания помощи следствию по делу об убийстве С.М. Кирова…»

В 1934 году Косаревы жили в знаменитом Доме на набережной, по улице Серафимовича.

2 декабря, как только появилась весть об убийстве Кирова в Смольном, Косарева немедленно вызвали в Кремль и объявили, что он вместе с Николаем Ежовым и другими членами комиссии по расследованию едет в Ленинград. Комиссию возглавляет Сталин.

Феликс Чуев пишет в своей книге, что в разные годы много раз задавал Молотову один и тот же вопрос: как вы узнали о смерти Кирова? Но старик оказался крепким и до смерти в своем уме, безо всякой деменции или там Альцгеймера. Сталинской закалки был человек. Поэтому он всякий раз отвечал одинаково: «Я был в кабинете у Сталина, когда позвонил Медведь, начальник Ленинградского ОГПУ, и сказал, что сегодня в Смольном убит товарищ Сергей. Сталин сказал в трубку: „Шляпы!“»

Билеты на поезд были уже готовы, командировочные удостоверения выписаны, полномочия распределены.

Убийство, которое привело Сталина в бешенство, произошло 1 декабря, а уже второго вечером мой дед садился в экспресс «Красная стрела» вместе с молчаливыми военными и суровыми мужиками в кожаных куртках из НКВД, следователями прокуратуры.

В Ленинград разбираться со «шляпами» выехал и Сталин в своем бронированном поезде.

Косарев давно и хорошо знал Кирова, поскольку был в Питере в командировках и работал в одном из райкомов. И знал, что Кирову долго пришлось противостоять «новой оппозиции» Каменева и Зиновьева.

Но это в двадцатых.

Год назад, в 1933-м, получив орден Ленина, он ездил смотреть только что построенный Беломорканал вместе с Ягодой и другими высокими чинами НКВД.

28 ноября 1934 года он провожал на «Красную стрелу» Кирова.

После тяжелого партийного пленума Мироныч, по его словам, был в подавленном состоянии. Хотелось водки, и он сказал: Саша, где хочешь, достань водки, — забыв, что у личной охраны всегда имелась бутылочка-другая и закуска! Косарев не в вагон-ресторан, а прямо к охране и пошел. У охраны имелась ленинградская водка, и они с Кировым выпили прямо в вагоне.

Косарев не знал, что видится с ним последний раз.

Через три дня произойдет убийство.

И вот теперь он сам ехал в отделанном полированным деревом купе, на сиденье малинового бархата при свете апельсинового абажура: напуганные, но вежливые и молчаливые проводники в военной форме, все мужики.

Еду, напитки, закуску — всё принесут в купе, только намекни.

Косарев угрюмо смотрел в окно до Бологого, а там попросил коньячку сто грамм, выкурил в тамбуре папиросу, вернулся в купе и быстро уснул.

В Смольном царила скорбная суматоха, и Косареву никак не удавалось допросить подозреваемого Николаева. Наконец, поехали в тюрьму, и Косарев вошел в камеру. Там было сумрачно, но Косарев разглядел в углу избитого человека, который сказал:

— Вы Косарев? Застрелите меня.

— Если вы виновны, я бы с удовольствием выпустил в вас всю обойму за Мироныча, — молвил Косарев. — Но я бы хотел с вами поговорить…

Как и о чем произошел этот разговор, никому до сих пор не известно. Не осталось ни одного документа. Но известно другое. На перекуре Косарев сказал Ежову:

— Николай Иванович, это не он.

Ежов усмехнулся со своим волчьим оскалом и ответил:

— Не он, говоришь? И ты подонку поверил? Ты врагу поверил?! — Ежов похлопал Косарева по плечу, хотя Косарев терпеть не мог амикошонства. Особенно со стороны НКВД. — Скоро он не только во всем признается! Он еще будет ползать перед нами на коленях, чтобы ему поверили и перестали допрашивать!

— То есть вы не принимаете в расчет мое мнение?

Ежов снова усмехнулся.

— Эх ты, мальчик…

Время покажет, что Косарев, действительно, ошибался: Кирова убил именно Николаев. Другое дело, что мотив этого убийства в разные времена трактовали — и, как ни странно, продолжают трактовать! — по-разному.

Генеральный секретарь ЦК комсомола и другие люди из руководства партии получили четкие инструкции от Сталина в рамках секретного поручения ЦК ВКП(б). Невзирая на неприязнь между Кировым и Николаевым, доказать, что это было не на личной почве, а заказное убийство, задумали и организовали которое оппозиционеры из правотроцкистского блока Каменева и Зиновьева!

Такая же задача была поставлена и перед Ежовым, в то время заместителем Ягоды.

Но Ежов выполнял поручение как чекист, а Косарев — как комсомольский работник и честный человек, который хотел докопаться до правды. Не зная, что истинная правда лежит на дне зловонной ямы и будет еще смердеть годами. Поэтому он и заподозрил Ежова именно в том, что он прикрывает Каменева и Зиновьева, занимаясь «группой террористов» Николаева. То есть по сути манкирует поручением ЦК ВКП(б).

Вот почему в письме из Лефортово, из заключения, спустя пять лет после убийства он пишет Берии (сиречь, и Сталину!):

«Несмотря на мои настойчивые требования, Ежов продолжал проводить линию на соглашение с Аграновым и Мироновым, а те делали все, чтобы смазать предательскую роль не только ленинградского, но и московского руководства НКВД в деле борьбы с зиновьевцами и троцкистами.

Таким образом, Ежов фактически оказался целиком на поводу у Агранова и Миронова, выполнял все их установки и тем самым способствовал смазыванию и свертыванию следствия дела об убийстве С.М. Кирова. По сути прикрывал стоящих за спиной террориста Николаева — Зиновьева, Каменева и других. Они не были раскрыты следствием, а наоборот, в результате такого вражеского проведения следствия были прикрыты.

Агранов и Миронов, по-видимому, не без ведома Ягоды, скрыли от ЦК главных организаторов убийства Кирова, стоящих за спиной первого террориста Николаева. А Ежов способствовал этому черному вражескому делу.

Я считаю также подозрительной и вражеской формулировку обвинения, предъявленного в то время Зиновьеву, Каменеву и Румянцеву в том, что они несут политическую ответственность за убийство Кирова.

Эта формулировка о политической ответственности Зиновьева, Каменева и Румянцева за убийство Кирова была выдвинута Ежовым и фактически означала отказ от следствия. Отказ от выяснения виновности Зиновьева и Каменева означал не что иное, как укрытие их как организаторов террора».

Косарев, возможно, не знал точно, но верно учуял правду…

Наша семья Косаревых, которая в числе многих других семей пережила трагедию сталинского террора, всегда помнит события, которые дали толчок террору. Это, безусловно, убийство Кирова.

Киров был убит Николаевым. Жена Николаева, Мильда Драуле, работала официанткой при секретариате Кирова в Смольном. Естественно, охрана пропускала Николаева в Смольный по партбилету.

На уровне наших размышлений о том времени, я склонна довериться важному и одному из самых умных свидетельств — воспоминаниям помощника начальника отделения 7-го отдела Главного управления государственной безопасности НКВД Судоплатова.

По крайней мере, профессионального разведчика, а не палача.

Павел Анатольевич вспоминает, что рассказывала ему его жена, которая в 1933–1935 годах занималась вопросами идеологии и культуры в секретном политическом отделе НКВД. Она курировала и Большой театр, и Ленинградский театр опера и балета, позже — имени Кирова.

Сергей Миронович очень любил женщин.

У него были любовницы почти во всех питерских театрах. НКВД подробно выяснял интимные отношения Сергея Мироновича с артистками. И среди них — роковая красотка Мильда Драуле!

Ее муж Николаев отличался неуживчивым характером, вступал в споры с начальством и в результате был исключен из партии. Через свою жену он обратился к Кирову за помощью. И тот помог: Николаева восстановили в партии, устроили работать в райком.

Но когда Мильда объявила, что подает на развод, ревнивый Николаев вместо благодарности убил «соперника», Кирова.

Все бы ничего, но официальные версии убийства представляют собой вымысел от начала до конца.

Сталинская версия состояла в том, что Николаеву помогали руководители ленинградского НКВД Медведь и Запорожец по приказу Троцкого и Зиновьева. Для Сталина смерть Кирова создавала удобный миф о тайном заговоре, что позволило ему обрушиться с репрессиями на своих врагов и возможных соперников.

Хрущевская версия гласила о том, что Кирова убил Николаев при помощи Медведя и Запорожца по приказу Сталина. Он и огласил ее на XX съезде КПСС. Все бы ничего, но делегаты съезда не знали одной подробности (и ее подтверждают документы): ключевая фигура «заговора», Запорожец, якобы связанный с Николаевым по линии НКВД, еще в ноябре 1934 года сломал ногу и лечился в Крыму.

И мне кажется, что эта последняя версия ближе всего к истине.

Косарев вполне мог быть не посвящен в тайный план Сталина.

Зато на него проливает достаточно объективный свет старший майор госбезопасности(по армейским понятиям, генерал)Александр Орлов, резидент НКВД в Испании, в книге мемуаров «Подлинный Сталин».

«Весной и летом 1934 года, — пишет он, — у Кирова начались конфликты с другими членами Политбюро. Киров, прямота которого была всем известна, на заседаниях Политбюро несколько раз принимался критиковать своего бывшего патрона Орджоникидзе за противоречивые указания, которые тот давал относительно промышленного строительства в Ленинградской области.

Кандидата в члены Политбюро Микояна Киров обвинял в дезорганизации снабжения Ленинграда продовольствием.

Одно из таких столкновений с Микояном, ставшее мне известным во всех подробностях, было вызвано следующим. Киров без разрешения Москвы реквизировал часть продовольствия из неприкосновенных запасов Ленинградского военного округа. Ворошилов, в то время народный комиссар обороны, выразил недовольство действиями Кирова, считая, что тот превышает свои полномочия, позволяя себе вмешиваться в дела военного ведомства».

Об этой постоянной перебранке, взаимных непониманиях Косареву, который раньше работал с Кировым и обожал Кирова, частенько и доверительно рассказывал член политбюро Андреев.

Например, когда исчерпались запасы продуктов, Киров залез в армейский НЗ. Он собрался вернуть недоимки в неприкосновенный запас, как только наладятся поставки продовольствия.

Идет Политбюро, Ворошилов, нутром чуя, что Сталин его поддержит, — отчего маршал в этой осторожности и дожил до первого человека в космосе! — в раздраженном, провоцирующем тоне говорит:

— Я знаю, почему товарищ Киров перебрасывает продукты с воинских складов в фабричные лавки! Он ищет дешевой популярности среди рабочих!

Киров вспыхивает, переходит на крик.

— Ты, видно, Климент, не знаешь! А каждому мужику известно: не накормишь лошадь — она воз не сдвинет!

— А почему, собственно, ленинградские рабочие должны питаться лучше всех остальных? — вмешивается Сталин.

Киров продолжает кричать:

— Я думаю, давно пора отменить карточную систему и начать кормить всех наших рабочих как следует!

Были еще стычки с Микояном, Орджоникидзе, были вызывающе долгие аплодисменты Кирову на съезде партии, что безмерно раздражало Сталина. Но мирные попытки отозвать Кирова из Ленинграда не получились, вот почему Сталин пошел на одну из крупнейших провокаций в истории партии большевиков, а потом и на крутой поворот во внутренней политике!

Он решил убрать Кирова руками партийца, который якобы направлен руками его врагов — Каменева и Зиновьева. А тайну заговора доверил двум людям — Ягоде и вынужденно Запорожцу, чину из ленинградского НКВД. Но если бы Сталин лично не приехал в Ленинград и не взялся разгребать последствия своего же плана, всё бы окончательно рухнуло. Никакого открытого суда, где по плану Сталина Николаев должен был обвинить Каменева и Зиновьева, не состоялось. Хотя оба позже в этом «признались»!

Ничего не знал и Ежов, просто выполняя приказы Ягоды — отсюда его конфликт с Косаревым. И отсюда же якобы «признательное» письмо Косарева Берии — уже под дулом карабина, под кулаками из застенков Лефортово!

Однако ни моему расстрелянному деду, ни другим жертвам террора уже будет не суждено узнать, что никаких документов, обвиняющих Сталина и наркомат внутренних дел в убийстве Кирова не существует.

«Киров, — утверждает Судоплатов, как бы вторя генералу Орлову, для нас с вами важный свидетель! — не был альтернативой Сталину. Он был одним из непреклонных сталинцев, игравших активную роль в борьбе с партийной оппозицией, беспощадных к оппозиционерам и ничем в этом отношении не отличавшихся от других соратников Сталина».

Мильда Драуле, жена Николаева, и ее мать были расстреляны через два или три месяца после покушения. Эти невинные жертвы произвола не были реабилитированы до 30 декабря 1990 года, пока их дело не всплыло вновь на страницах советской прессы.

Да уж, Сталин был мастер затыкать рты. И не только затыкать, чтобы молчали. А чтобы и говорили то, что от них требуется!

Ведь все высшие чины НКВД — особенно ленинградцы, которые прекрасно знали, как проводил время Мироныч, — не осмелились даже заикнуться об этом, потому что знали, насколько опасно идти поперек Сталина.

1 декабря 1934 года после выстрела сбитый мужчинами с ног Николаев бился в истерике на ковровой дорожке:

— Не убивал я, слышите! Поверьте, хоть на минуту… Я знаю, что со мной все кончено, но дети, мои дети! Заклинаю вас, ради этих сирот — поверьте! Спасите их!

А чуть позже хамил Сталину, когда на ласковый вопрос вождя, типа зачем же вы убили хорошего человека, Николаев ответил: «Вы этот вопрос не мне, вы его Запорожцу задайте!» Правильно ответил, потому что Запорожец на сто процентов состоял в заговоре против Кирова.

Никто никого не спас.

Но достоверно известно, что Медведь, глава ленинградского НКВД и друг Кирова, выжил, что их с Запорожцем перевели в «Лензолото», Медведю даже разрешили взять в Сибирь свой «Кадиллак».

И обоим там жилось весьма кучеряво. Даже сам начальник охраны Сталина Паукер посылал им подарки в Сибирь. Однако в 1937 году Медведь всё же был арестован и расстрелян.

Пятого декабря 1934 года хоронили Кирова.

Косарев об этом событии не оставил записей, зато можно вполне получить представление о том дне из дневника Корнея Чуковского, который этот день провел с Львом Каменевым.

«…пошли по Арбату к гробу Кирова, — пишет Корней Иванович. — На Театральной площади к Колонному залу очередь: человек тысяч сорок попарно. Каменев приуныл: что делать? Но, к моему удивлению, красноармейцы, составляющие цепь, узнали Каменева и пропустили нас, — нерешительно, как бы против воли. Но нам преградила дорогу другая цепь. Татьяна Ивановна кинулась к начальнику: «Это Каменев».

Тот встрепенулся и даже пошел проводить нас к парадному ходу Колонного зала. Т. И.: «Что это, Лева, у тебя за скромность такая, сказал бы сам, что ты Каменев». — «У меня не скромность, а гордость, потому что а вдруг он мне скажет: никакого Каменева я знать не знаю».

В Колонный зал нас пропустили вне очереди.

В нем даже лампочки электрические обтянуты черным крепом.

Толпа идет непрерывным потоком, и гэпэушники подгоняют ее: «Скорее, скорее, не задерживайте движения!»

Промчавшись с такой быстротой мимо гроба, я, конечно, ничего не увидел. Каменев тоже.

Мы остановились у лестницы, ведущей на хоры, и стали ждать, не разрешит ли комендант пройти мимо гроба еще раз, чтобы лучше его разглядеть. Коменданта долго искали, нигде не могли найти — процессия проходила мимо нас, и многие узнавали Каменева и не слишком почтительно указывали на него пальцами.

Оказалось, Каменев добивался совсем не того, чтобы вновь посмотреть на убитого. Он хотел встать в почетном карауле.

Наконец, явился комендант и ввел нас в круглую артистическую за эстрадой. Там полно чекистов и рабочих, очень печальных, с траурными лицами. Рабочие (ударники труда) со всех концов страны, в том числе и от Ленинградского завода им. Сталина, стоят посередине комнаты — и каждые 2 минуты из их числа к гробу отряжаются 8 человек почетного караула.

Каменев записал и меня. Очень приветливый, улыбающийся, чудесно сложенный чекист, страшно утомленный, раздал нам траурные нарукавники — и мы двинулись в залу.

Я стоял слева у ног и отлично видел лицо Кирова. Оно не изменилось, но было ужасающе зелено. Как будто его покрасили в зеленую краску. И так как оно не изменилось, оно было еще страшнее…

А толпы шли без конца, без краю: по лестнице, мучительно раскорячившись, ковылял сухоногий на двух костылях, вот женщина с забинтованной головой, будто вырвалась из больницы, вот слепой, которого ведет под руку старуха и плачет. Еле мы протискались против течения вниз.

В артистической мы видели Рыклина, Б. П. Кристи и др.

Домой я вернулся в два тридцать ночи».

Что же касается Ежова…

Косареву не суждено было узнать о финале наркома, хотя короткое время они сидели в Сухановке.

До поры — а именно до оттепели — об этом не знала и моя бабушка, Мария Викторовна Нанейшвили, которая весь остаток жизни боролась за имя Косарева. Билась за вечера памяти Косарева. Отстаивала правду.

Но мы-то знаем, поскольку изменились времена.

Через месяц после гибели Косарева, в марте 1939 года, после XVIII съезда партии, собрался так называемый сеньорен-конвент съезда. То есть совет старейшин, представителей делегаций. Ежов как член ЦК был на этом заседании. В президиуме сидели Андреев, Молотов и Маленков.

В глубине за их спинами с трубкой во рту маячил Сталин.

Обсуждались кандидатуры в состав ЦК, пока очередь не дошла до Ежова.

Андреев спрашивает:

— Какие будут мнения?

Из конца зала раздаются бодрые голоса (согласно стихийному регламенту тех времен):

— Да что там, товарищи? Сталинский нарком!

— Все его знают! Надо оставить!

— Возражений нет? — спрашивает Андреев.

И тут начинается драма. Встает Сталин.

Здесь мы избавлены домысливать или фантазировать, потому что дальнейшую сцену документально воспроизводит английский историк Алан Буллок в своем двухтомнике «Гитлер и Сталин».

— Ежов, где ты там? — раздается голос вождя. — А ну, подойди!

Из задних рядов выходит Ежов и подходит к столу президиума.

— Ну, как ты о себе думаешь? — спрашивает Сталин. — Ты можешь быть членом ЦК?

Ежов бледнеет и срывающимся голосом отвечает, что вся его жизнь отдана партии, Сталину. Что он любит Сталина больше своей жизни и не знает за собой ничего, что могло быть причиной такого вопроса.

— Да неужели? — иронически заметил Сталин. — А кто такой Фриновский? Ты Фриновского знал?

— Да, товарищ Сталин, он был моим заместителем. Он…

Но генсек дальше слушать не стал. И принялся засыпать Ежова вопросами: а Шапиро?.. А Рыжова?.. А кто такой Федоров?

Ежов отлично знал, что все названные Сталиным люди к этому времени были уже арестованы.

— Иосиф Виссарионович! — взмолился Ежов. — Но ведь это я сам! Я сам вскрыл их заговор и вошел к вам с докладом!

Но Сталина было уже не убедить. Он обвинил Ежова в том, что он не стал бы разоблачать коллег, если бы не почувствовал, как под ним шатается почва.

— Руководящие работники НКВД готовили заговор, а ты как будто в стороне! Ты думаешь, я ничего не вижу. А ну-ка вспомни, кого ты такого-то числа посылал к Сталину дежурить? Кого? С револьверами. Зачем возле Сталина револьверы? Сталина убить? А если бы я не заметил?.. Не знаю, товарищи, можно ли его оставить членом ЦК? Я сомневаюсь. Подумайте. Но я сомневаюсь.

10 апреля 1939 года после короткого разговора с Маленковым, — можно лишь догадываться о чем, — Ежова при выходе из кабинета ждали три чекиста. Капитан НКВД Шепилов предъявил ему ордер на арест, подписанный Берией.

Ежова привезли в Сухановскую тюрьму для особо опасных врагов режима. Еще недавно он сам тут пытал заключенных.

Его зачем-то сначала — наверное, для пущего унижения — усадили в бокс размером с сейф, подержали до вечера. А когда выпустили, нарком долго не мог разогнуться.

Его раздели донага и осмотрели. Потом бросили ему кирзовые сапоги и поношенное обмундирование. Все большого размера. Гимнастерка сидела на нем как платье, а брюки были такие большие, что он вынужден был держать руки на поясе и постоянно их поддерживать…

В деле номер 510 по обвинению Ежова хранится справка за подписью начальника 12-го отделения 1-го спецотдела НКВД СССР лейтенанта госбезопасности Кривицкого. Там написано, что приговор о расстреле Ежова Николая Ивановича приведен в исполнение в Москве 4 февраля 1940 года.

Пока его вели к месту расстрела, Ежов непрерывно пел «Интернационал».

Глава двенадцатая

Мать

Косарев с лицом, распухшим от побоев, сидел на табурете в своей камере, ежился от холода: плохо топили в Лефортово. Точнее, помещения администрации обогревались хорошо, а в камерах выше 15–17 градусов температура не поднималась. Дуло из окна.

Его взяли в конце ноября тридцать восьмого, уже подмораживало, а теперь стоял январь тридцать девятого. В чем его взяли? В демисезонном пальто, костюме, кепка на макушку и поехали.

Будь по-человечески, Маша помогла бы ему собрать теплые вещи, но Берия забрал и Машу. Косареву еще холоднее становилось, когда его охватывало волнение: что с женой, где она, как? И где Леночка, которой он, получается, напрасно чинил коня в сарае за день до ареста. Где его мама?

Любому человеку естественно, когда совсем тяжко, вспоминать свою мать.

Лицо матери возникало перед ним, когда Шварцман и Влодзимирский били ногами в пах, по почкам, и Косареву казалось от боли, что его жгут на костре. Будь Саша верующим, он мог бы шептать про себя: «Отче наш, Иже еси на небеси, да светится имя Твое, да пребудет царствие Твое, да сбудется воля Твоя…»

Но Косарев был неверующим, и когда его волокли по коридору — благо, волочить недалеко, в Лефортово, как я уже писала, камеры напротив кабинетов следователей… Когда его швыряли на бетонный пол, как полумертвое животное, и оставляли безо всякого анальгина или новокаина мучиться от боли, — наверное, он звал маму.

Так со всеми нами, человеками, случается, если, конечно, мы еще люди.

Александра Александровна Косарева из рода Косаревых из второго поколения, работающего на Рихарда и Симона, — их трикотажную компанию при большевиках переименуют в «Красную зарю».

Она была женщиной доброй, но крепкого характера.

Оба с мужем работали, но за обедом собирались у кастрюли. Семья была многодетной, как многие русские семьи времен первой империи. Прокормить троих детей — запросто бы хватило двух зарплат да подарков, что дарил завод рабочим на Пасху, к Рождеству. Но пятерых! Это же всем по пальтишку разного размера, по обувке, а старались уж не валенки да сандалии по временам года, а «всесезонные» ботинки на шнурках, и на лето, и на зиму.

Покупали на вырост, носили по очереди.

Саше Косареву бабушка чуни плела.

Чуни — это совсем не вязаные и не войлочные полуваленки, что мы на своих дачах носим. Те чуни — это лапти из пенковой веревки, надел на носочки и пошлепал. Порвались — другие сплетут.

Мать Саше из перелицованного отцовского пальто сама шила курточки.

С девяти лет ему подделали метрики, при царе многие подделывали, — повели работать.

И еще один эпизод могла напомнить ему лефортовская камерная холодрыга. Когда в теплушке их, комсомольцев первозванных, на фронт везли. Тоже кто в чем был одет. В потрепанных пиджаках, в кепках с оторванным козырьком, в ботинках со стоптанными каблуками.

Теплушка — только слово одно. Сквозняк из раздолбанной двери через щели вагона, заснешь, можно закоченеть, лучше уж терпеть до утра.

От холода он ворочался, потом, кряхтя, натягивал пиджак на голову, пытаясь нагреть и ее. И так до утра. Не спишь — лучше, а заснешь — закоченеешь.

Они все еще жили в полуподвальной квартирке на Большой Семеновской. Александра Александровна вспоминала, как однажды сын влетает в комнату, бросает на стол офицерскую шинель, длинную, до пят, говорит ей с волнением:

— Мама, подруби шинелку, на фронт ухожу!

— Да где ж ты ее взял, Саша? — забеспокоилась мать, осматривая сукно.

— На барахолке купил?

— Ну… считай, что так!

На самом деле, конечно, не купил. Откуда у него деньги? Добыл.

Да и не добыл, если бы не их вдохновитель и вождь Лазарь Шацкин. Тот самый Лазик, который в 1921 году возглавит «ленинский» комсомол, а в 1937-м будет расстрелян как враг народа.

Но в семнадцатом Лазик Шацкин считался никаким не врагом, а другом народа. В октябрьские дни он подобьет ребят из Союза рабочей молодежи штурмовать склады юнкерского училища. Склад с обмундирование взяли, как Бастилию. Правда, не для себя только «тырили». Лазик добился разрешения ревкома — раздать теплую военную одежду плохо одетым участникам боев.

Так Косареву досталась не обычная, а кавалерийская шинель.

— Нет, прости, сын, но ворованное да с чужого плеча подшивать не буду!

А дальше был Николаевский вокзал, эшелон, нестройный духовой оркестр, заплаканные девчонки с кумачами «Победить или умереть!», свисток к отправлению…

«Но куда же напишу я?

Как я твой узнаю путь?» —

«Все равно, — сказал он тихо, —

Напиши… куда-нибудь!»

Мать душою и сердцем всегда была рядом с Сашей. И в окопах Гражданской войны вроде как от пули защищала, и в Петрограде, где начинал он комсомольскую карьеру. Она писала письма, полные тревоги: жалко не сохранились они.

Точнее, Косарев бы их до смерти хранил, но забрали все при обысках в тридцать восьмом. На даче в Волынском, в квартире на Серафимовича. А сколько было фотографий!

Как нам сказали там, в Архиве ФСБ: все личные документы, фото, письма заключенных сожжены давно. Не знаю, правда ли это? Может быть, не нашли места для сотен тысяч единиц хранения.

С другой стороны, с какой стати чекисты должны были беречь архивные данные врагов народа? Сжечь — и концы воду!

Они бы и память о жертвах репрессий уничтожили с удовольствием. К счастью, это сделать им не удалось!

Я уверена, что на какой-то из этих фотографий мог быть двор дома на Большой Семеновской — Баумановский райком оказался во дворе. И семеро ребят-райкомовцев в обнимку: Александр Федоров, Василий Прохоров, Николай Кормилицин… Все до одного ветераны Гражданки, красноармейцы, красные кавалеристы из разных полков, отрядов, эскадронов. Они и жили в райкоме.

Александра Александровна — или как ее называли райкомовские, баба Саша, — этих общежитий не понимала.

— Что за фокусы, Саша? — Она искренне негодовала. — Твой родной дом через двор, а ты в какой-то коммунии живешь?

— Не в коммунии, мама, в коммуне! Есть такое французское слово. Ты про Парижскую коммуну слышала?

— В Париж намылился? Так прямо и скажи!

— Мама, — терпеливо объяснял Косарев, — это обычная комсомольская община. Для друзей. И там у нас все будет общее: и книги, и одежда, и еда. Мы же к коммунизму идем? Понимать надо!

Баба Саша человек старой формации, была бы готова ради сына пойти за ним к коммунизму, но, во-первых, она не знала, далеко ли это, может, нужно брать билет на поезд; а, во-вторых, не была уверена, что они с сыном дойдут.

Уже в те годы Косаревы остались без кормильца — Сашин отец умер еще в девятнадцатом году от сыпняка. И «коммунары» проголосовали за то, чтобы часть денег и еды распределять младшим сестрам Косарева.

Оглядываясь на юность деда, могу сказать, что лучше всего такие коммуны прижились в Израиле — кстати, их и организовали выходцы из раннего СССР, первые переселенцы, назвали их кибуцами.

В Москве царили правила НЭПа, новой экономической политики, предложенной Лениным. Магазины ломились от изысканной еды, а «коммунары» были совсем юными, и поэтому аппетит имели зверский. Но как все пацаны из бедных семей, вечно голодные, вели себя неразумно: в день зарплаты объедались окороком, колбасами, закупленными в частных магазинах, устраивали диковинные пирушки. Деликатесов им хватало на пару-тройку дней. А потом деньги кончались, еда тоже, и питались, чем бог пошлет.

И вот тогда плелись они через двор гуськом к бабе Саше — так они между собой называли мать Косарева. Александра Александровна, ясное дело, не шиковала, но уж морковным-то чайком, блинами или просто белым хлебом угощала несчастных комсомольцев.

Вот именно благодаря этим «благотворительным обедам» баба Саша была в курсе всех райкомовских дел.

Задумали и стали набирать печатным способом свою стенгазету, устраивали вечера для молодых рабочих. И как-то дошло до того, что решили они написать открытое письмо самому Ленину и напечатать его в своей газете «Путь молодежи».

В начале октября 1922 года у главного вождя как раз наступил некий просвет в плотной завесе прогрессирующего слабоумия, и Ленина по его просьбе перевезли в Москву. Население страны требовалось оповестить: жив курилка, ничего страшного с ним не происходит, и газеты дали фото Ленина в кремлевском кабинете.

Комсомольцы ликовали.

Ведь в те времена в революционной среде Ленина считали почти святым. И очень мало кто знал, что страной управляет предатель Отчизны, основоположник красного террора, демагог, маньяк и садист. Для комсомольцев это был подлинный вождь, его любили, каждое слово ловили на слух.

Письмо Ильичу придумывали всем райкомом, что могло бы отослать нас к письму запорожцев турецкому султану! И хотя получился без матерщины, но таким задорным, что мне хочется привести его целиком.

Письмо в любом случае искреннее, написано со слезой, а это позволяет лучше понять, о каком поколении идет речь: не так ли?

Начали, как предложил Косарев, со слов «Ильичу — привет!»

И далее: «РКСМ Баумановского района шлет свой горячий привет Вождю мировой революционной армии, дорогому товарищу, Владимиру Ильичу Ленину.

Дорогой учитель, во время твоего отдыха каждый день, приносивший весточку о твоем здоровье, вносил радость и энергию в наши юные сердца. Твое возвращение мы встречаем с радостью, как и вся Рабочая Россия, как весь мировой пролетариат.

Мелкие и крупные сплетни, газетные утки и все грязные желания и намеки, распространяемые болтунами всех цветов, повисли в воздухе. Ты отдохнул и снова сильный, бодрый вернулся к рулевому колесу и взял в твердые руки управление величайшим кораблем — коммуной!

Мы от лица рабочей молодежи даем тебе наказ: беречь себя во имя счастья рабочих всего мира».

До оставления «величайшего корабля» капитану осталось меньше двух лет. Но он бодрился. Ему в Горки послали газету, и, как ни странно, уже 7 октября райкомовцам велели передать ответ: «Товарищи! Мария Ильинична говорит, что Ленину наша газета понравилась!»

Косарев очень любил мать. И где бы ни работал, какие бы должности не занимал, старался, чтобы она жила рядом, неподалеку, по крайней мере. Поэтому старался, чтобы ей всего хватало — и жилья, и еды. Он ей очень многим был обязан. И может быть не по работе, но по житейским вопросам всегда обращался к матери.

Баба Саша была рядом, когда жена Косарева Маша забеременела. Помогала ей на первых порах ухаживать за родившейся моей мамой Леной, Еленой Александровной. Частенько оставалась с нею, когда молодые шли в театр или в гости, лечила, когда девочка болела.

Когда Косаревы получили квартиру в Доме на набережной, известном тогда доме для членов правительства, где сейчас Театр эстрады, Александр Васильевич добился, чтобы их прежняя квартира, на Русаковской, 8, осталась для матери. Они часто приглашали ее в Дом на набережной, но матери роскошные апартаменты не нравились. Она с подозрением относилась к двум категориям граждан — к нэпманам и советским бюрократам. Ходить к молодым ей было не по душе еще тогда, когда ни одной квартиры не опечатали и никого в наручниках не увезли на Лубянку.

Она предпочитала забрать внучку себе на Русаковку, звонила Саше на работу:

— Сынок, тебе некогда, я понимаю. Пусть Маша подъедет на своей эмке, привезет мне Леночку? Я таких пирогов напекла! И вам потом передам!

Она больше любила бывать в Волынском, в этом поселке среди соснового бора. Ходила по грибы, варила варенье, поливала огородик, помогала по хозяйству невестке. Они и для гостей готовили вместе.

А уж когда засвистела над страной сталинская нагайка, когда чекисты принялись хватать всех подряд, когда окаменела от страха Москва и люди боялись произнести вслух лишнее слово, баба Саша и подавно не показывалась на Серафимовича, 2, в Доме на набережной.

Я до сих пор не уверена, была ли Александра Александровна фанатичной большевичкой. По крайней мере, выйдя из низов при царе, с самых настоящих рабочих окраин, из слободки… Намучавшись с огромной семьей, особенно после потери мужа… Она уважала революционную деятельность сына и была в известной мере советским человеком.

Но прежде всего она была матерью.

И как мать отлично чувствовала, какая опасность приближается к их семье! Хотя бы на примере других семей, полуразоренных, где родителей усылали в лагеря, а детей заставляли публично отказываться от них на собраниях. Семей, у которых отнимали квартиры, лишали будущего, а то и просто жизни на очередном Бутовском полигоне. Как раз во рву, выкопанном экскаватором «Комсомолец»! Вовсе не только для бывших высоких чинов. Но также для прядильщиц, слесарей, сельских попов, водителей троллейбуса, токарей из «Серпа и Молота», пенсионеров. На этих примерах ей становилось страшно.

И откуда мне точно знать, что чекисты не вытравили, не выжгли все документальные свидетельства, о чем говорили мать и сын на фоне этих событий?

Впрочем, я могла бы поспорить, что мать, когда Косарев был уже генеральным секретарем ЦК ВЛКСМ, должна, обязана была ему сказать:

— Сынок, я ничего не понимаю, что там делается у вас наверху! Я не за себя боюсь. Я опасаюсь за судьбу семьи! Пожалуйста, будь осторожен!

— Мамочка, — мог ответить ей Косарев, улыбаясь, — но при чем тут я, мы?.. Разве мы враги нашей стране, советской власти?.. Вот только вчера мне сам товарищ Сталин пожимал руку! Ты бы знала, какая у него теплая рука! И как он мою руку пожимал! Ничего нам не грозит, будь спокойна!..

Баба Саша как в воду глядела. И что она сказала, когда 29 ноября 1938 года раздался стук в двери и она увидела на пороге Ермолаеву, няню, с внучкой Леночкой? Увидела их перепуганные, бледные лица. И уже не стала разговаривать с ними на лестничной площадке, спрашивать, что случилось, отчего явились-то не запылились спозаранку, только метро заработало? Пустила в квартиру, положив палец на губы, и там, на кухне узнала, что за беда над ними разразилась.

Тут она поняла, что миновали дни надежд.

Даже те недавние дни, когда Косарев еще бежал, не доверяя лифту, как мог быстро вниз, по ступенькам Дома на набережной, отмечая на ходу белые полоски бумаги на опечатанных дверях. А перекуривая возле служебной эмки, слышал, как соседи произносили имена людей из этих квартир шепотом.

Правда, ей пока было неведомо, что до войны, когда она получит лживое извещение о смерти сына от болезни, и во время войны, и после она все еще будет отсчитывать дни и месяцы, пока влачит существование в ссылке ее невестка. А потом к ней присоединится внучка.

И до самого своего смертного часа, когда уж она узнает, что сын был расстрелян в грязном подвале и на самом деле он не виноват. Вот же указ, вот документы, и власти извинились перед семьей… До самого этого часа она так и не будет до конца уверена, правильно ли сделала, что не упросила Сашу вернуть на склад кавалерийскую шинель юнкера, такого же мальчика, как ее любимый сын.

Русского безымянного мальчика, который, в отличие от Саши, не поверил Ленину.

И до пули в затылок от чекистов не смог понять, что сотворили большевики с одной из прекраснейших стран на свете, с его Россией.

Глава тринадцатая

Крылья

О Москве тридцатых годов пишут по-разному. Некоторые любят приукрасить: ах, эти парусиновые туфли, ситец, кумач, редкий шелк, вкусный хлеб! Ах, эти танцы, духовые оркестры в парке, катки, огоньки, «кремлевские звезды над нами горят»!

А я вот больше верю Варламу Шаламову, который характеризует это одной строчкой: «Москва 30-х годов была городом страшным».

Шаламову другое запомнилось: безразмерные очереди, талоны, карточки, какие-то ОРСы при заводах. Плохо освещенные улицы. Он описывает только один магазин на Тверской, где он не увидел очереди, там люди черпали что-то из грязной бочки, то ли масло, то ли что еще, спорили, бранились.

На Ивантеевской швейной фабрике матери брали на работу детей, покрытых коростой, больных пиодермией и диатезом: дайте им хлебушка!

И не самое ли ужасное, что я прочла у него леденящее кровь: заградительные вооруженные отряды вокруг Москвы! Еще до войны! Оборонялись от потока голодающих из Украины. Люди шли толпой, по ним иногда открывали огонь. Какие-то голодающие прорывались в Москву в 1933 году, скелеты в домотканых рубахах протягивали руки, умоляли.

Но что могла дать им Москва? Талоны на хлеб, на керосин?

Эти впечатления Шаламова касаются немногих лет. 12 января 1937 года его арестовали, и особое совещание при наркоме Ежове дало ему пять лет трудовых лагерей с отбыванием срока на Колыме. Вот откуда «Колымские рассказы»!

Знал ли такую Москву Александр Косарев?

Видел ли он ее таковой со своей рабочей окраины, где жила мама с сестрами? С Большой Семеновской, Измайловского парка, Сокольников?

Или потом, когда проносился генсек на эмке под охраной через Таганку прямиком к себе, в здание ЦК ВЛКСМ?

Убеждена: видел и знал.

Но не времечко стояло во дворе, а большое кровавое Время. И оно вынуждало его помогать — кому работой, кому хлебом, кому ребенка в сад пристроить, кого в «Артек» по льготной путевке, бесплатно.

Но попробуй-ка — протяни руку знакомому, которого хорошо знал хоть по Ленинграду, хоть по бухаринским кружкам, хоть по Баумановскому райкому, хоть по семинарам комсомольским, если зарёванная жена приходит в кабинет, когда мужа еще не сцапали на Лубянку, но уже на работе было собрание… Уже исключили из партии, уже лишили должности, понизили из главных инженеров заводишка до подсобного рабочего. А не хочешь подсобным рабочим — гуляй, Вася.

У тебя на столе вертушка, прямая связь с Кремлем, с НКВД. Ну и попробуй, набери Ежова: Николай Иваныч, дескать, тут у меня жена такого-то, и вот мне даже не понятно, разве он враг советской власти? Мы с ним в одном отряде, против Юденича… Может, не надо спешить, еще раз проверьте, мало ли…И точно в ответ услышишь: товарищ Косарев! Ваше дело заниматься комсомолом! Разве мало у вас проблем на местах? Вон, пьют как свиньи, морально разлагаются, политическим самообразованием не занимаются, субботники филонят, трудов товарища Сталина не читают! Давайте так, у нас тут своя конюшня, а у вас своя, сами разберемся.

И короткие гудки.

Косарев не боялся коротких гудков.

Он сто раз такие штуки проделывал, хотя в большинстве случаев помочь уже ничем не мог.

Жертва прочно сидела на крючке у Сталина, а он хороший и терпеливый рыбак.

Косарев, как умел, сдерживал чистки в региональных комсомольских организациях. А какие-то чистки проводил сам. Но это была большей частью профанация. Поскольку лучше «виновника торжества» выпороть публично, речами гневными изобличить, потребовать, чтобы «разоружился перед товарищами», надавать по заднице, даже строгий выговор ему закатать с предупреждением, чем он станет дожидаться во дворе милого фургона с надписью «Пейте „Советское шампанское!“»

Косарев, что мог, делал в условиях, когда другие начальники молчали. И не будучи актерами, публично изображали такую улыбку на вороватой морде, такую здравую советскую улыбочку — прямо как с плаката «Храните деньги в Сберегательной кассе!», — или будто только что почистили зубы зубным порошком «Жемчуг».

И не дома, не при застольях, а так, на работе раскрывают рот и говорят: слышали вчера речь? Громоподобно, невероятно, гениально! До чего же нам повезло жить с Ним в одно время!

Я прочла только одну строчку в дневнике Корнея Ивановича Чуковского, не какого-то управдома с Садовой, а русского интеллигента, до конца ногтей ставшего, однако, советским! Дата 26 ноября 1936 года. «Приехал в Л-д. Вчера слушал в Москве по радио речь Сталина. Это речь на века».

И многое стало ясным.

У генсека ЦК комсомола не было двух правд. Он помещал себя в одной. И жил по своему моральному кодексу.

При этом мой упрямый, брутальный и очаровательный дед делал часто не что хотел, а то, что можно было сделать — для друзей, родных, для товарищей по комсомолу, для однополчан, для страны и для Москвы, которую горячо любил.

Так же, как любил небо над ней, как любил авиацию.

В 1939 году над Москвой не было воздушных эшелонов, и аэропланы летали над центром города, особенно над Кремлем, по личному разрешению Сталина. Особенно после того, как разбился самолет-гигант «Максим Горький». Шок от этой неожиданной катастрофы был не меньше, чем много лет спустя в России после гибели атомного подводного крейсера «Курск».

Горько было всей стране.

Жертв авиакатастрофы провожали толпы народа на престижное Новодевичье кладбище.

Косарев тоже глубоко переживал, поскольку летал на «Максиме Горьком» почетным пассажиром и был в восторге: такого комфорта на воздушных судах не было ни у кого в мире.

Но воздушное судно заказывали не как рейсовый лайнер или даже транспортник, а как агитационный самолет. Он должен был поражать воображение размерами. Но не только шампанским и красивыми стюардессами, меню из полутора десятков только одних супов. В подбрюшье «Максима Горького» вмонтировали динамики такой мощности, что, когда их включали, на земле можно было оглохнуть: «Всё выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц!»

Конечно, Косарев тоже мечтал поставить гигант на службу комсомолу. Он поручил разработать агитационную программу, и его люди над этим работали! Программа включала в себя и музыку, и дикторский голос тогда еще малоизвестного Левитана, и стихи Маяковского, и листовки с комсомольскими слоганами.

Не сложилось…

Однако авиация страны была премного обязана руководству комсомола и Косареву, его популярности в стране, его имени и авторитету. Это он провозгласил первым: «Молодежь — в авиацию!»

Призыв был встречен с необыкновенным азартом.

Мне, правда, кажется, что молодые парни и даже девчонки выстроились в очереди на медкомиссии не только для того, чтобы доказать свою верность товарищу Косареву. Помимо того что летчики были также популярны в СССР, как позже космонавты, речь шла и о неплохой зарплате в будущем, бесплатной форме, льготах при поступлении в институт, особых пайках, включавших икру, сухое какао и сгущенку, балык дальневосточных рыб, отрезы сукна и габардина под обмундирование.

А где это всё началось, кстати, при немалом раздражени и наркоматов, связанных с авиацией и НКВД? Началось все в ЦК ВЛКСМ, где Косарев создал группу по обучению летчиков.

И комсомол стал каким-то по-особому «авиационным».

Косарев увлекся.

Он повелел, чтобы секретари комитетов комсомола — кому, конечно, здоровье позволяло, включая и отличное зрение! — изучали и осваивали авиационную технику, с планеров переходили на самолеты, учились прыгать с парашютом.

Насчет самого Косарева существуют разные версии. Одни говорили, что он сам прыгал и не раз, делал затяжные прыжки. Другие — что прыгать ему запретил Сталин, говоря, что мы, дескать, не можем слепо рисковать лучшими кадрами страны. Однако первыми летчиками (и парашютистами, конечно!) стали секретарь ЦК комсомола Павел Горшенин, которого потом арестуют в один день с Косаревым, замучают и расстреляют; секретарь московского горкома комсомола Серафим Ильинский, ленинградского — Иосиф Вайшля, глава украинского комсомола Сергей Андреев.

Скорее всего, Косареву летать не разрешили в Кремле. И Каманин вспоминал, с какой завистью Саша смотрел на ребят, только что вернувшихся из полета, глазел на самолеты в ангаре или в небе.

Доктрина Сталина, который не собирался ждать, когда кто-нибудь нападет на него, а планировал напасть сам, в том, что он готовил нападение на Европу задолго до 1941 года. Это подтверждается некоторыми рассекреченными документами из архива Министерства обороны. В ближнем кругу Сталин любил повторять: «Если враг навяжет нам войну, то мы ее будем вести наступательно, на территории противника, и достигнем решительной победы малой кровью».

На территории противника можно оказаться двумя способами: если тебя пригласят или напасть. Сталин на приглашение не рассчитывал.

Поэтому были созданы воздушно-десантные войска.

А парашютный спорт стал еще одним детищем инициатора Косарева. Комсомольцы-конструкторы конструировали и строили сотни парашютных вышек по всем паркам страны. Тысячи юношей и девушек совершали прыжки. Парашютный спорт стал массовым, как какой-нибудь волейбол или легкая атлетика.

Свидетели того времени описывают, как проходил типичный воздушный парад того времени.

12 июля 1935 года в Тушино. Кремлевское начальство не являлось спозаранку. Приезжали после завтрака, примерно к 12 часам. Кавалькада машин. Из одной вылезал военный, оглядывался вокруг, нет ли тут подвоха, опасности, не угрожает ли что-то свите «кремлевского горца». Это был Ворошилов. Следом из машин вылезали Сталин и остальные.

Авиаторы в голубых комбинезонах стояли в строю, не шевелясь.

Все происходило по-военному. Начальник летной части аэроклуба рапортовал Ворошилову, тот обходил строй, спрашивал, кто это.

— Планеристы.

— Здравствуйте, товарищи планеристы! — зычным голосом кавалериста орал Ворошилов.

— Здравия желаем, товарищ нарком!

На гостевые скамейки усаживались, помимо членов правительства, начальник военно-воздушных сил Алкснис, генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ Косарев, председатель центрального совета Осоавиахима Эйдеман.

Косарев с восторгом смотрел, как на тросах за самолетами Р-5 тройками набирали высоту планеры. Для набора высоты им требовалось минут десять, поэтому летчик Минов взлетел и открыл парад.

Некоторые его фигуры высшего пилотажа были таковы, что нижнее крыло оказывалось в двух метрах от земли! Будь это в Париже, то завизжали бы от страха и восторга барышни. Но Минов делал свои выкрутасы перед членами правительства, которые рядом со Сталиным и пикнуть не смели, даже не охали.

Минов сажал самолет, а планеристы крутили в небе петли, иммельманы, штопоры.

На скамьях аплодировали.

Сталин любил поговорить с летчиками.

Он подозвал Минова, спросил, не вносил ли он изменения в конструкцию спарки: больно уж лихо у него получается… Да, признался Минов, он убрал переднее сиденье вместе с рычагами, а управлял самолетом на заднем, где обычно сидит ученик.

То же сделал Алексеев, и на новом У-2 показал почти цирковой номер под названием «Первый самостоятельный вылет ученика на самолете». Это был авиационный шарж, аттракцион. Алексеев умышленно ошибался в пилотировании, заставлял самолет принимать в воздухе неестественные положения, какие мог бы допустить неопытный ученик. Но машина послушно выполняла самые нелепые воздушные эскапады и, наконец, приземлилась с такими большими прыжками и козлами, что и впрямь можно было подумать, что она сейчас вся развалится на куски.

Знатоки и члены правительства смеялись.

Второй — и весьма опасный! — аттракцион он назвал «Посадкой со штопора».

Алексеев развернулся над Москвой-рекой, с высоты метров пятьсот убрал газ. Машина замерла, а потом, когда мотор заглох, стала падать с неба, как кленовый лист с ветки. Алексеев рассчитывал приземлиться у посадочного «Т», но на пятом витке машина ушла за дамбу, плюхнулась на воду, раздался сильный всплеск. Он не приземлился, а приводнился в реку!

Какой скандал!

Все зрители оцепенели.

Стали заводить санитарную машину — как назло, стартер воет, двигатель не заводится.

Сталин принялся нервно вышагивать вдоль скамейки.

Водитель санитарки выскочил из кабины, попробовал завести мотор с ручки. Вставил ручку, крутит, руки дрожат, ноги подкашиваются.

Ворошилов побледнел, подошел к Минову.

— Что вы скажете? Алексеев жив?

— Не знаю, — честно отвечал Минов. — Пожалуй, у него худо. Вода жесткая штука.

Не говоря никому ни слова, Косарев и Алкснис вскочили на подножки «Паккарда» Алксниса, заорали на шофера: «Гони!» Взревел двигатель, и авто понеслось в сторону дамбы, скрылось за косогором. Дальше была река.

На аэродроме воцарилась тягостная тишина. Прошло минут пять. Сталин молчал, посасывая трубку.

Наконец из-за дамбы показался «Паккард», в нем было уже четверо вместе с водителем Алксниса. Косарев, стоя на подножке машины, еще издали радостно крутил кепку над головой: все нормально!

Присутствующие вздохнули с облегчением.

Подъехал «Паккард», и все увидели на заднем сиденье бритую голову Алексеева, его забинтованный лоб. С одежды стекала вода, но жив! Он выбрался из машины сам, подошел к Ворошилову с докладом, но тот махнул рукой.

— Переоденьтесь и в санчасть!

Александру Яковлеву запомнилось, что в тот же день правительству показали новые спортивные и учебные самолеты.

Они взлетали один за другим и брали курс на деревню Павшино. Там они выстроились в линию, дали полный газ и пошли к границе аэродрома, обгоняя друг друга. УТ-2 вырвалась вперед и первой промчалась над центром Тушина.

«Сталин подошел к машине, — пишет далее Яковлев, — постучал пальцем по крылу.

— Дерево? — спросил он.

— В основном сосна и березовая фанера, — ответил я.

— Какая наибольшая скорость?

— 200 километров в час.

— А у самолета У-2?

— 150.

— А на какой машине лучше готовить летчиков для истребителей И-16? На У-2 или на этой? — спросил Сталин у толпившихся вокруг летчиков.

— Конечно, на этой, — зашумели все в один голос.

— А почему?

— Да ведь у этой скорость больше и она моноплан, так же как И-16, а У-2 — биплан.

— Выходит, что надо переходить на эти, более современные машины?

— Правильно, — в один голос ответили летчики.

— А на каком заводе строили вашу машину? — обратился Сталин ко мне.

— В кроватной мастерской на Ленинградском шоссе.

— Как-как?.. В кроватной?!

И тут я коротко рассказал о своих трудностях и о том, как наш конструкторский коллектив попал в кроватную мастерскую.

Сталин одобрил нашу работу. Потом он поинтересовался, какой мощности мотор, нельзя ли увеличить скорость самолета и что для этого нужно сделать. Он заметил, что учебные машины должны быть такими, чтобы ими без труда могла овладевать масса летчиков».

Нечасто, но случается присвоение имени при жизни.

В Тушино был аэроклуб имени Александра Косарева, и он стал настоящей школой авиации и almamater классных пилотов.

Осоавиахим строил новые спортивные самолеты и самолеты для обучения курсантов. Там работали конструкторы, ставшие потом легендарными: Вячеслав Константинович Грибовский, Сергей Павлович Королев, Иван Николаевич Виноградов, Игорь Павлович Толстых.

Именно аэроклуб Косарева регистрировал рекорды Чкалова, Громова, Коккинаки.

Мало в какой стране так резко выделялись контрасты. Мало какую страну раздирали такие противоречия!

Мало еще где в мире звон кандалов заглушал звон рекордов!

Мало еще откуда на весь мир гремело вранье о якобы «небывалой производительности труда», в то время как по ленинским предначертаниям эта «производительность» росла за счет концентрационных «воспитательных» лагерей, за счет рабского труда. А любое инакомыслие, даже намек на него, даже случайный и вполне безобидный анекдотец в метро мог закончиться ГУЛАГом.

И за все это мы должны поклониться в ножки кремлевскому узурпатору?

Когда экипаж Чкалова, чуть не умерев по пути над Северным полюсом, все-таки достиг Америки, члены экипажа, — советские летчики, родившиеся после революции, не ведавшие никакой другой жизни, кроме советской, — ошеломленно бродили по торговым центрам. Они были в шоке от колоссального разнообразия и качества товаров, которые предлагал им «загнивающий капитализм».

Они удивляли журналистов размером своего жалования в СССР, своими убогими квартирками в Москве и в окрестностях, отсутствием личного транспорта и свободы перемещаться через границы в любую часть света.

Чкалов и члены его экипажа всю жизнь слышали лишь о том, что нужно еще немного потерпеть, немного пострадать, чтобы родная страна встала с колен, и тогда будет построен коммунизм, мечта народов. И все заживут в довольствии, счастье и равенстве. А пока следует потуже затянуть пояса.

Все мы наверняка слышали подобное.

Про пояс, который следовало «потуже затянуть», всегда помнил и Саша Косарев, когда еще не был комсомольцем, а только учился работать на прядильном станке частной мануфактуры.

Он слышал это от своей мамы, Александры Александровны, бабы Саши, которая шлепала его по ладошке за каждый лишний кусок сахару…

Слышала эти тексты от родителей-большевиков и Маша, жена Косарева, в детстве и юности. Ровно так же, как слышали этот бред все поколения доброй, но в сущности измученной и полурастерзанной страны, которая до сих пор не вполне понимает, какое будущее и для кого она строит.

Глава четырнадцатая

Партия в шахматы

Когда нам угрожают враждебные обстоятельства, нужно, не откладывая, восстановить контроль над ситуацией. И отыскать новое направление нашей психической энергии. Таким образом, и в рабстве можно почувствовать себя свободным.

Так считала Ева Эйзел, художница по керамике, которая в Лефортовском заточении вела мысленные диалоги сама с собой на французском, сочиняла поэмы и мысленно играла в шахматы с воображаемым противником.

Александр Косарев не мог играть в шахматы по памяти, хотя и любил их. Это не всем доступно. Но наверняка, сидя на Лубянке, а потом в Лефортово, анализировал стратегию своего поведения в сталинском окружении, искал ошибки. В те редкие часы, когда над ним не издевались, не пытали светом или звуком в камере, не волокли на допросы и очные ставки.

Он, очевидно, хорошо понимал, что в дьявольской сталинской игре можно продумывать комбинации, но почти невозможно предугадать ходы.

Играл ли вождь в шахматы? Играл.

Когда-то в Музей подарков Сталина была передана курительная трубка из бриара и эбонита, подаренная американскими шахматистами в 1945 году. Ее украшали резные фигурки Сталина и Трумэна над шахматной доской.

Можно не сомневаться, что если Сталин и имел план отвлечь от инакомыслия интеллигенцию с помощью шахмат, то он уважал шахматы как часть мировой культуры и мечтал поставить их на службу укрепления глобального авторитета своей империи.

Очень много пишут и до сих пор говорят о шахматной партии между Сталиным и Ежовым, игравшим черными. Той, которая закончилась на 37-м ходу победой белых. Черные сдались. Существует даже запись этой партии. Но лично я никогда не слышала о таком матче от бабушки, которая бы точно знала, если б генсек и нарком уселись за шахматную доску.

Катавасия с шахматами началась примерно с 1925 года, когда Сталин был молод, азартен и хамлив, поскольку недавно стал генсеком.

В Москву приезжает Хосе Рауль Капабланка и в конце турне предлагает сеанс одновременной игры с членами правительства. За доски сели Климент Ворошилов, Валериан Куйбышев и Николай Крыленко. Михаил Калинин и Григорий Орджоникидзе предпочли наблюдать. А Сталин, который до этого рвался померяться силами с Капабланкой, отказался.

Из гроссмейстеров СССР любимчиком Сталина стал Михаил Ботвинник.

Забегая вперед, скажем, что шахматные казусы продолжались и после войны. В 1948 году советское иновещание на Югославию вдруг заявило, что, хотя Иосип Броз Тито считает себя хорошим шахматистом, он не умеет играть. В ответ обозленный Тито, у которого и без шахмат были крупные разногласия со Сталиным, предложил сеанс одновременной игры со всем советским политбюро, включая Сталина, и каждому члену политбюро пообещал фору — коня.

Предложение осталось без ответа.

Многие авторы шахматной литературы часто вспоминают случай, который описан в книге Юрия Ерзикяна (1922–1996) «Невыдуманные истории. Веселые страницы из невеселого дневника кинорежиссера».

Так вот вроде бы коллега Ерзикяна по кино Михаил Чиаурели, близкий к Сталину человек, рассказывал ему, что Сталин частенько звал его к себе, играл с ним в шахматы, когда тот бывал в Москве.

Однажды игроки увлеклись, заигрались допоздна, и Сталин предложил Чиаурели заночевать у него. Он пристроил его на кожаном диване, дал подушку, плед, а затем вдруг молвил:

— Все забываю сказать тебе, Миша, про странный сон Берии. В высшей степени странный сон! В этом сне, Миша, Берия якобы видел, будто ты готовишь на меня покушение…

У гостя сон тут же пропал и возникло одно желание, как бы поскорей отсюда смыться. Он вскочил с дивана, покрылся потом, попятился к двери, но Сталин, будто не замечая его волнения, спокойно зашторил окно, разделся и лег. Включил ночник, раскурил трубку, раскрыл Пушкина. А Миша не спал, лежал на спине, боясь пошевелиться: вдруг что-то Сталину покажется подозрительным?

На рассвете Сталин отложил книгу, выключил ночник и сказал:

— Ты еще не спишь? Из-за меня, что ли? Я пошутил. Ведь это только сон Берии!.. А ты, я вижу, струсил? Брось! Пока ты выигрываешь в шахматы, никакой Берия тебе не страшен!

И, уткнувшись в подушку, довольно рассмеялся.

Как мы уже говорили не раз в этой книге — шутник был Иосиф Виссарионович отменный!

Историк Рой Медведев убежден, что предугадать, как решит Сталин судьбу тех или иных хорошо знакомых ему людей, было невозможно.

Чего стоит хотя бы история с другом Сталина Кавтарадзе, который дожил до XX съезда КПСС, но как!..

В конце 1936 года их с женой арестовали и после жесточайших пыток приговорили к расстрелу — за готовящееся покушение на Сталина. Кавтарадзе уже сидел в камере смертников, когда вдруг его вызвали к Берии, где он едва узнал свою жену.

Их освободили. Извинились. Дали комнату в коммуналке, устроили на работу. Сталин время от времени приглашал Кавтарадзе в Кремль на обеды. А однажды явился в коммуналку сам. Без приглашения и предупреждения. Соседка супругов Кавтарадзе, увидев в коридоре «портрет Сталина», упала в обморок. Сталин разливал суп, хвалил обед, шутил, вспоминал подпольное прошлое, а на прощание сказал чете Кавтарадзе: «А все-таки вы хотели меня убить!»

Да, кое-кого он щадил…

Уступил академику Петру Капице, который хлопотал об освобождении молодого физика-теоретика Ландау.

Как-то в гневе покинул ложу в театре, где давали оперу Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Композитор, который близко дружил с Мейерхольдом, бывал дома у Тухачевских, поэтому логично ждал ареста, к счастью, его не дождался. Сталин оставил гения музыки на свободе, как и Зощенко, Ахматову, Пастернака и другого гения русской прозы — Андрея Платонова. Однако был расстрелян Всеволод Мейерхольд, убита его жена Зинаида Райх, умер в лагере Осип Мандельштам, расстрелян Павел Флоренский, умер в психиатрической больнице Даниил Хармс, этот скорбный список можно писать бесконечно.

Председателем Шахматной федерации СССР в тридцатые годы был нарком Н.В. Крыленко. И вдруг Сталин снимает его с поста наркома юстиции и назначает Рыжкова.

Ну что же делать? Поехал Николай Васильевич на дачу, где собралась вся его семья. Конечно, ужин не лез в горло, все родные в шоке. И вдруг — звонок от Сталина:

— Николай, ты уж там не расстраивайся сильно. Мы тебе доверяем. Вот поручили разработать новый кодекс законов, так что валяй, продолжай!

Это вечером 31 января 1938 года.

А после полуночи 1 февраля дачу окружили оперативники НКВД, Крыленко и почти вся его родня были арестованы.

Александр Косарев, узнав об аресте Николая Васильевича, был потрясен: он его знал еще со времен революции. Это была легендарная фигура, говорил он Маше с горечью! Хотел звонить Сталину, но друзья по секретариату не советовали: себе же навредите, Александр Васильевич, а Крыленко не спасете!

Главу Шахматной федерации поначалу, как водится, осторожно критиковали. Как критикуют любую жертву, намеченную Сталиным на закланье. Например, за то, что тратил слишком много времени на альпинизм, «когда другие работают».

Пришили обвинения в связях с людьми Бухарина, во вредительстве.

3 марта истерзанный, почти ничего не видящий, пропахший мочой, с окровавленным лицом и перебитыми пальцами, Крыленко кое-как подписал признание, из которого следует, что он, оказывается, «еще до революции вел борьбу против Ленина» и еще тогда вместе с Бухариным, Пятаковым и Преображенским выстраивал планы борьбы с большевиками.

Крыленко удостоился чести быть расстрелянным лично Ульрихом — этот садист обожал иногда «размяться», стреляя по приговоренным из нагана! — 29 июля 1938 года по решению Военной коллегии Верховного суда СССР.

Вон куда дошло!

В Крыленко Ульрих всадил несколько пуль вовсе не за то, что тот был одним из отцов красного террора в 1918 году, что руководил «революционными трибуналами» и сам стал председателем Верховного трибунала при ВЦИК, прокурором. Нет, совсем не за то, что лично пролил реки крови и был отчаянным молодцом! А в рамках дела о «контрреволюционной фашистско-террористической организации альпинистов и туристов» — ну не бред ли сивой кобылы в пасмурный день?

Однако…

И где зарыли тело? Разумеется, в том же Бутово, на полигоне НКВД, в Коммунарке с помощью экскаватора «Комсомолец», который исправно рыл погребальные ямы. Но какие к «Комсомольцу» претензии? Он же машина!

Что же до Ботвинника и его дружбы с генсеком Косаревым, то еще в 1933 году «Комсомолка» напечатала список из двадцати комсомольцев, которых пригласили на Пленум ЦК ВЛКСМ в честь 15-летия комсомола.

После юбилейного заседания в Большом театре они собрались домой, но пришлось задержаться на день — руководство ЦК комсомола устроило встречу с этой «двадцаткой».

И Ботвинник впервые увидел моего деда.

Они тогда еще были совсем молодые люди: Косареву 30, Ботвиннику 22.

Кажется, понравились друг другу.

«Производил он впечатление несколько сурового, волевого и решительного человека, — пишет Михаил Моисеевич. — Поражали его глаза; их острый взгляд подчеркивался особым строением век. В чем была эта особенность, не помню, но когда уже после войны я встретил одного молодого человека и он показался мне знакомым, то вскоре я догадался, в чем здесь секрет: веки его были такие же, как у Александра Васильевича…»

А через два года, в 1935-м, они сошлись ближе, потому что ЦК комсомола взялся помочь организовать II Московский международный турнир по шахматам. Турнир проводили в Пушкинском музее (доме Ивана Цветаева).

После первого тура Ботвинник рассказал Косареву, что устроено все очень плохо. Наверное, потому, что никто не ждал, что в здании соберется около пяти тысяч зрителей.

Косарев навел порядок.

Сделав вывод из этого урока, следующий III турнир Косарев устроил в Колонном зале Дома Союзов, в котором не только до конца СССР проводили шахматные турниры, но также часто устраивали панихиды по знаменитым покойникам, отчего в Москве стали говорить: «Где конь висел, там гроб стоит!»

Ботвинник вспоминает также драматичный эпизод, когда в конце турнира он отставал от Капабланки, но еще мог его догнать. Для этого ему нужно было выиграть у гроссмейстера Рогозина. И тут на Михаила Моисеевича начали давить: зачем тебе, мол, выигрыш у Рогозина, он тебе все равно не поможет, а Рогозину пол-очка могут пригодиться. Игра-то командная. Главное — честь СССР!

И Ботвинник растерялся.

И вдруг появились Косарев и Лукьянов, секретари ЦК комсомола. Ботвинник решился посоветоваться с Косаревым.

— Александр Васильевич, как поступить?

Косарев нахмурился и сдвинул свои знаменитые брови.

— А ты не сомневайся, Михаил, — сказал он шахматисту, — борись за победу, это нам важнее!

То есть, как считал Ботвинник, Косарев глубже понимал ситуацию, чем его друзья по команде. В 1935 году только у Ботвинника был шанс получить признание в шахматном мире. И он выполнил совет Косарева. Благодаря чему уже в 1936 году, выиграв турнир в Ноттингеме, получил поздравительную телеграмму от Косарева, Крыленко и Ангарова — заместителя отдела пропаганды из ЦК партии.

Больше им никогда не пришлось увидеться с Косаревым.

Глава пятнадцатая

Особенности сталинской охоты

Охота на всякого зверя и на птицу была модным занятием в тридцатые годы. Поэтому многие партийные начальники имели не по одному, а по два-три двуствольных ружья. Кто побогаче — натуральный Sauer с ореховым прикладом и отделкой серебром. Но таких ружей с прежних времен осталось мало, а новые — завозили редко. В Гражданку «зауеры» отнимали у помещиков, курочили, обрезали стволы, обрезы — любимое оружие махновцев.

Еще 17 ноября 1920 года вышло постановление Совета Труда и Обороны «О мерах по обеспечению оружием, огнеприпасами и снаряжением охотников по добыче пушнины», которое уже 18 ноября было подписано Лениным. Постановлением предписывалось «…немедленно организовать ремонт и выработку охотничьего оружия на Ижевском и Тульском заводах…». Но производство разворачивалось медленно.

Охотники тридцатых годов имели либо двуствольное ружье ИЖ Б–36 12-го калибра, его делали в Ижевске, либо Тульскую «тозовку», ТОЗ, курковую двустволку 16-го и 20-го калибров.

Косарев не был богат, но многие годы, еще с Гражданки, собирал огнестрельное оружие. У него имелись именные браунинги и маузеры, всяческие курковые и бескурковые ружья, карабины с пулями на медведя — целый арсенал. Но ему нравилось стрелять не столько зверя, сколько охотиться на птицу. И поэтому открывался сезон, и как выходной — так Саша брал ружье, собаку и уезжал в леса.

Моя бабушка Маша, жена Косарева, оставалась дома с Леночкой.

Косарев обычно уезжал с водителем Женей Любимовым спозаранку, на рассвете, часто еще затемно, а возвращался, как повезет, к вечеру. И всегда с добычей, чтобы порадовать семью.

Так что если в выходной — а он при Сталине был один, только воскресенье! — звонил служебный телефон, это было исключение, а не правило. Позвонить мог Сталин, который плевать хотел на личное время подчиненных и сам работал как подорванный. Позвонить могли по тревоге, когда требовалось срочно созвать членов ЦК в Кремль.

Поэтому когда среди бела дня затрещала кремлевская вертушка, Маша и няня переглянулись, Мария Викторовна сняла трубку.

— Слушаю.

— Это Мехлис, — раздался в трубке малоприятный голос с хрипотцой. — А где Косарев? Я могу с ним поговорить?

— Здравствуйте, Лев Захарович! К сожалению, муж не может сейчас подойти к телефону!

— Мария Викторовна, что значит, не может? Косареву нужно срочно прибыть к товарищу Сталину!

— Хорошо, я ему передам, но к телефону позвать не могу, его нет дома…

В трубке помолчали. Потом Мехлис, сменив тон, сказал:

— Маша, ну мы же давно знакомы. Скажите, что с ним случилось? Не гульнул ли вчера? Даю вам честное партийное слово, что никому не скажу.

— Точно не скажете, Лев Захарович? А то, если Саша узнает, у меня будут неприятности.

— Да говорите же вы, наконец! Я же вам слово дал!

— Он на охоте. С утра. После обеда обещал вернуться.

— Ну хорошо, когда появится, не забудьте сказать, пусть немедленно выезжает в Кремль!

Разумеется, Мехлис, верный холоп Сталина, был обязан доложить Хозяину о происшедшем. Причем, как хотел, с любой подачей. По идее, Сталин мог понять «младшего генсека», поскольку в те годы сам увлекался и рыбалкой, и до некоторой степени охотой.

Что до рыбалки, то Иосиф Виссарионович откровенно совершал браконьерство, за что любой из его подданных запросто мог получить тюремный срок.

И за мелкие правонарушения получали. А уж за рыбу-то!

Как вспоминает личный телохранитель, Сталин любил порыбачить на Черной речке, где водились осетры. Их туда завезли из Каспия. Сталин шел вдоль берега, высматривал в ямах рыбу и показывал, куда бросать толовую шашку. Халдеи бросали шашку и быстро уводили вождя от реки. Вздымался фонтан воды, раздавался взрыв, оглушенная рыба всплывала кверху брюхом. Тогда спускали надувную лодку, и другие халдеи собирали осетров в корзины.

— Вон еще одна! — азартно выкрикивал вождь и учитель. — А вон ту в осоке прозевали? Эх, ротозеи! Собирайте быстро, будем уху варить!

Но к ухе требовался еще и частик: плотва, окуни, караси. Поэтому в узком месте горловину реки перекрывали сеткой — бредень тоже запрещенный вид лова.

К чести августейшего рыбака заметим, что больше двух-трех осетров Сталин брать запрещал.

Повар Судзиловский отвечал за походный стол, он же варил уху в котле.

Что касается охоты, то, как вспоминала Светлана Аллилуева, ее отец больше любил пострелять на пикниках, которые часто устраивали в лесу вместе с Енукидзе, Ворошиловыми, Молотовыми, Микоянами. Вот там для развлечения Сталин палил из двустволки: днем в коршуна, а ночью по зайцам, которые попадали в лучи автомобильных фар.

В этом случае генсек азартно кричал:

— Стреляй!

Стрелял обычно помощник, но поскольку машину на ходу трясло, мазал, и заяц скрывался в придорожных кустах.

Сталин не сердился на помощника, но смеялся над зайцем:

— Смотри-ка, хитрый косой, прямо с мушки сорвался!

Шутка казалась зловещей.

Через годы, когда Сталин, по его мнению, уже расправился со всеми скрытыми и явными врагами и остались только безродные космополиты, «наше всё» перестал, наконец, глушить рыбу взрывчаткой и стрелять по несчастным зайцам.

Он состарился и притомился.

Или как ярко живописали в «Кратком курсе истории ВКП(б)»: «Советский народ одобрил разгром троцкистско-зиновьевских извергов и перешел к очередным делам».

Немного странно все-таки, отчего Сталин пригрел возле себя Мехлиса еще в ту пору, когда Косарев работал в Ленинграде и не был вхож в высшую номенклатуру?

Вот что пишет о реальных отношениях Сталина и Мехлиса Борис Бажанов.

С 1923 по 1928 год Борис Бажанов — личный секретарь Сталина, имевший доступ к самым секретным партийным документам.

«Как-то вдруг я узнаю, что Сталин — антисемит, что мне объясняет очень многое в следующие два года. Узнаю я об этом случайно.

Мы стоим и разговариваем с Мехлисом (Мехлис — еврей). Выходит из своего кабинета Сталин и подходит к нам.

Мехлис говорит:

— Вот, товарищ Сталин, получено письмо от товарища Файвиловича. Товарищ Файвилович очень недоволен поведением ЦК. Он протестует, ставит ЦК на вид, требует, считает политику ЦК ошибочной».

Тут надо пояснить: товарищ Файвилович — четвертый секретарь ЦК комсомола. Давным-давно установлен порядок, что комсомол — подсобная организация для воспитания юношества в коммунистическом духе, но ее члены и руководители еще не члены партии и никакого права на обсуждение политических проблем партии не имеют — во всяком случае, в рамках комсомола, — всякие попытки такого рода резко обрываются: куда лезете; вам еще рано; это дело еще не вашего ума.

Сталин вспыхивает:

— Что этот паршивый жидёнок себе воображает!

Тут же товарищ Сталин соображает, что он сказал что-то лишнее. Он поворачивается и уходит к себе в кабинет.

Я смотрю на Мехлиса с любопытством:

— Ну как, Левка, проглотил?

— Что? Что? — делает вид, что удивляется, Мехлис. — В чем дело?

— Как в чем? — говорю я. — Ты все ж таки еврей.

— Нет, — говорит Мехлис, — я не еврей, я коммунист!

Это удобная позиция. Она позволит Мехлису до конца дней быть верным и преданным сталинцем, оказывать Сталину незаменимые услуги».

Однако вернемся в 1937 год ко Льву Захаровичу Мехлису.

Он знал Косарева и следил за его продвижением еще в начале тридцатых, когда заведовал отделом печати ЦК и потом сделался главным редактором «Правды» — во все времена СССР это была немалая должность.

За Мехлисом числятся немалые новшества, которые заставлял его предпринимать пытливый еврейский ум. Например, это он придумал доставлять гранки газеты в Ленинград по воздуху. С 1932 года гранки возило авиазвено Леонарда Крузе, в него входили лучшие летчики. А «Правду» ленинградцы получали день в день.

С Косаревым же Мехлис схлестнулся вскоре после того, как его назначили в 1937 году начальником Главпура — Главного политического управления Красной армии — и заместителем наркома обороны.

«Не все заметили, — пишет генерал-полковник Дмитрий Волкогонов, — или точнее, не придали особого значения, что во время выступления Косарева на январском Пленуме 1938 года произошла его перепалка с Мехлисом».

Эта сцена показалась делегатам не столько зловещей, сколько забавной. Однако Косарев отлично понимал, чем это чревато. Ведь он раскритиковал Глувпур Красной армии за слабую работу с комсомольцами. А это значит, что слабо руководит данной работой Мехлис.

— В армии пятьсот тысяч членов молодежной организации, а ежегодно принимают лишь несколько тысяч.

Мехлис в присутствии Сталина сразу же прервал Косарева:

— Это не мы, а центральный комитет не занимается армейским комсомолом! Я предложил вашему Белобородову (секретарь ЦК ВЛКСМ. — А.К.) пойти руководить комсомолом в армию, он отказался! Хотят руководить только из ЦК!

Гораздо позже, уже во время войны, Мехлиса обвинят в провале Крымского фронта, но и до войны о нем говорили как об одном из самых злобных и неприятных сталинских подручных.

Свою карьеру высокопоставленного «политрука» Мехлис начал с подлости. Он изгнал из армии и арестовал многих политработников за связь с так называемой «антипартийной белорусско-толмачевской группировкой». Но между прочим, эта «группировка» как раз выступала за укрепление политического контроля в вооруженных силах.

Мехлис сдавал людей Сталину.

Об этом знали в высшем руководстве страны, поэтому Мехлиса опасались — конечно, не как Берию, но иногда больше, чем Ежова. Ежов был необразован, труслив и глуп. А Мехлис образован, хитер и умен.

Мы уже говорили в этой книге о диких иллюзиях, царивших, в частности, среди интеллигенции, которая считала, что Сталин, скорее всего, не знает о тех преступлениях, которые творят за его спиной. И очень часто из канвы частных разговоров выплывала и проявлялась фигура «серого кардинала» Сталина — Мехлиса, который в это время вместе с Фриновским занимался чистками на Дальнем Востоке.

Удивит ли нас воспоминание Ильи Эренбурга о том, как зимней снежной ночью они гуляли по Лаврушенскому переулку с Борисом Пастернаком. И Эренбург сообщал Борису Леонидовичу приватно, что этого расстреляли, этого посадили, этот пропал без вести, родня уже полгода не может найти, что ходят слухи о пытках.

И Борис Леонидович негодовал среди сугробов.

— Вот если бы кто-нибудь рассказал про все Сталину!

В том же был убежден и Мейерхольд: «От Сталина скрывают!»

На самом деле, все обстояло ровно наоборот.

Карикатурист Борис Ефимов, — переживший, кстати, всех вождей СССР и умерший в 108 лет! — человек с репутацией не только отличного карикатуриста, но и стукача НКВД, рассказывал своему братцу, тоже верному сталинисту Михаилу Кольцову, «по дружбе», как производились аресты.

Ефимов встречался с Мехлисом. И вот однажды пьяный Лев Захарович показывает художнику несколько слов на бумаге, написанных красным карандашом. Объясняет: эти, дескать, «красные слова» Сталин адресовал наркому Ежову и ему, Мехлису, с приказом арестовать всех упомянутых в показаниях лиц. Это касалось людей еще свободных, еще не уволенных с работы, но на самом деле, уже осужденных на уничтожение красным карандашом.

Ежову оставалась лишь голая техника — оформить дела в производство и выписать ордера на обыск и арест.

Некоторым досталось еще круче.

Вот что пишет в своей книге «Подлинный Сталин. Воспоминания генерала НКВД» Александр Орлов.

«20 декабря 1936 года, в годовщину основания ВЧКОГПУ-НКВД Сталин устроил для руководителей этого ведомства небольшой банкет, пригласив на него Ежова, Фриновского, Паукера и нескольких других чекистов. Когда присутствующие основательно выпили, Паукер показал Сталину импровизированное представление.

Поддерживаемый под руки двумя коллегами, игравшими роль тюремных охранников, Паукер изображал Зиновьева, которого ведут в подвал расстреливать.

«Зиновьев» беспомощно висел на плечах «охранников» и, волоча ноги, жалобно скулил, испуганно поводя глазами.

Посередине комнаты «Зиновьев» упал на колени и, обхватив руками сапог одного из «охранников», в ужасе завопил: «Пожалуйста… ради Бога, товарищ… вызовите Иосифа Виссарионовича!»

Сталин следил за ходом представления, заливаясь смехом.

Гости, видя, как ему нравится эта сцена, наперебой требовали, чтобы Паукер повторил ее.

Паукер подчинился.

На этот раз Сталин смеялся так неистово, что согнулся, хватаясь за живот. А когда Паукер ввел в свое представление новый эпизод и, вместо того чтобы падать на колени, выпрямился, простер руки к потолку и закричал: «Услышь меня, Израиль, наш Бог есть Бог единый!» — Сталин не мог больше выдержать и, захлебываясь смехом, начал делать Паукеру знаки прекратить представление.

В июле 1937 года к нам за границу дошли слухи, будто Паукер снят с должности начальника сталинской охраны. В конце года я узнал, что сменено руководство всей охраны Кремля.

Тогда мне еще представлялось, что Сталин пощадит Паукера, который не только пришелся ему по нраву, но и успешно оберегал его жизнь целых пятнадцать лет. Однако и на этот раз не стоило ждать от Сталина проявления человеческих чувств.

Когда в марте 1938 года, давая показания на третьем московском процессе, Ягода сказал, что Паукер был немецким шпионом, я понял, что Паукера уже нет в живых».

К счастью, мой дедушка Косарев в день звонка Мех-лиса на дачу в Волынское вернулся еще засветло, вскоре после обеда. Мария Викторовна сразу же и в большом волнении — хотела написать, со слезами на глазах, но бабушка почти никогда не плакала! — рассказала мужу о звонке Мехлиса. А также и о том, что Лев Захарович просто выжал из нее информацию.

— Ты сказала этой сволочи, что я на охоте?

— Саша, да… Сама не знаю, как это вырвалось!

— Машенька, ты же опытный конспиратор, дочь подпольщиков! — Косарев улыбался, чтобы успокоить жену. — Ну ничего, что-нибудь придумаем!

Он есть ничего не стал, оставил жене охотничьи трофеи, быстренько переоделся и снова прыгнул в служебную эмку:

— Женя, в Кремль!

Поскрёбышев встретил Косарева хмуро, пошел докладывать Сталину. Но «младший генсек» еще почти час ожидал, когда его примут.

Наконец, Косарев зашел в кабинет.

Он сразу извинился за опоздание и уже раскрыл рот, чтобы придумать какую-нибудь непроверяемую историю, которая оправдала бы его опоздание к Сталину. Ну например, ехали с водителем Любимовым по лесной дороге, заднее колесо спустило, а запаска тоже оказалась пробита, о чем он тысячу раз говорил водителю, чтобы готовил машину с гарантией! А потом, пока дождались буксира, пока доехали до ближайшего гаража, пока бортовали резину…

Но всего этого не потребовалось, потому что Сталин желчно улыбнулся и, не подав Косареву руки, сразу спросил:

— Ну как поохотился?

Косарев вынужден был сказать, что хорошо, и на вопрос Сталина, кого удалось подстрелить, ответил, что двух жирненьких тетеревов и куропатку, на что вождь, раскуривая трубку, набитую табаком из распотрошенной папиросы «Герцеговина Флор», заметил:

— Вот ты бы еще так же лихо с нашими врагами в комсомоле расправлялся, как лесных курей стреляешь!

И они перешли к текущим делам.

Это были «текущие дела» разнесчастного, горестного 1937-го, года под знаком Быка со стихией агрессии и огня, когда огромная страна приближалась к апогею абсурда.

Если во времена оны какие-то сумасшедшие разночинцы и шли в народ, если социал-демократы, начитавшись Маркса, и были еще убеждены, что существует отдельное счастье для управляющего остальными «пролетариата»; если эсеры даже стреляли в князей и судей под лозунгом «В борьбе обретешь ты право свое!»

Если всё и было так, то теперь наступили времена не только бесправия, а тотальной несправедливости, мучений и крови.

Потому что нужно было еще сильно повертеть глобус, чтобы найти другое такое царство света и добра. Такое, где бы шахтеры соревновались в добыче угля, хлеборобы старались вырастить побольше хлеба, а бывшие недоумки, недоучки из провинции, — потомки которых до сих пор бьют детей и стариков дубинкам и за наручники волокут в автозак, — чтобы эти соревновались в другом…

А именно, кто больше сломает рук и ног на допросах, изнасилует дочерей и жен на глазах мужей и отцов. Кто больше всех уложит из пистолета москвичей в подвалах расстрельного дома на Никольской, в подвалах Лубянки и Лефортово, в бездонных рвах Бутово и Коммунарки, где невинный экскаватор «Комсомолец» не успевал за ночь даже присыпать свежие трупы глиной.

А к чему тогда свелся грозный разговор всегда улыбчивого, но помрачневшего лицом Косарева с равнодушным Сталиным? Да всё к тому же.

Косарев попробовал спорить с вождем. Дескать, товарищ Сталин, в такой-то области НКВД арестовало всех секретарей обкома, двое расстреляны… В такой-то комсомольцы завода, обычные ребята, попали в расстрельные списки… На флоте расстреливают целыми комсомольско-молодежными экипажами, в армии арестовывают комсомольцев младших командиров…

Разумеется, это была беседа глухого со слепым, китайца с русским или наоборот. С каждым таким разговором Сталин убеждался: Косарев, конечно, как там о нем говорят, паренек из рабочих, и в глазах огоньки, умен, популярен среди молодого народа. И может даже любит товарища Сталина. Не его, Сталина из кабинета в Кремле. А хотя бы того Сталина, красивого, что на портрете в полный рост и с трубкой в руке. Но Косарев никогда не пойдет за вождем до конца! Этот сам метит в вожди! Этот — опасен!

Почему-то вместо того, чтобы снять трубку ВЧ, набрать напрямую Ежова и сказать: Николай, помнишь наш разговор о Косареве? Фас! Сталин медлил.

История не имеет сослагательного наклонения, у Сталина были свои резоны, а на календаре был еще сентябрь 1937 года.

В тот день он не пожал руки генеральному секретарю ЦК комсомола. Он сказал просто: «До свиданья, товарищ Косарев!» И отвернулся.

Косарев быстро вышел в приемную, оттуда в коридор, и на этой длинной ковровой дорожке чуть не столкнулся с группой военных, среди которых почти все имели петлицы генералов, и увидел Мехлиса.

Мехлис посмотрел на Косарева насмешливо.

Косарев подошел ко Льву Захаровичу почти вплотную, заглянул ему в глаза и громко, жестко, так, чтобы все окружающие слышали, сказал:

— Ну и говно же ты!

С лица заместителя наркома обороны мгновенно слетела желчная улыбка, лицо сделалось испуганным.

Наверное, он ждал, что после этих слов Косарев либо плюнет ему в лицо, либо собьет с ног коротким ударом в челюсть. Поэтому Мехлис замер, в точности как тот самый жертвенный заяц на шоссе, которого ослепил фарами «Паккард» товарища Сталина.

Замерли и генералы. От неожиданности слов Косарева и от возможного конфликта в двух шагах от сталинского кабинета лица многих стали пунцовыми. Но Косарев не ударил. Он отступил на шаг, плюнул себе под ноги и быстро пошел по коридору к выходу.

То есть, говоря современным языком, генеральный секретарь ЦК комсомола — и что самое печальное и позорное для Мехлиса, на глазах подчиненных! — опустил начальника Главпура Красной армии.

Ну хорошо, — наверное, мучительно рассуждал про себя Мехлис, — если взять слово с генералов, и они никому об этом не расскажут. Они люди военные! И что для них слово «говно», — которое, кстати, Ленин так любил, — если они в своей среде непрестанно матерятся! А Косарев? Кто даст гарантию, что он не расскажет об этом пассаже жене, вернувшись домой, а та — своей подруге. И поползут по Москве слухи!»

По-любому плохо!

Мы издали, из другого времени, можем думать и предполагать, что угодно. Но отбросив фантазии, придется вернуться к реальному вопросу: мог ли Мехлис после случившегося по его же вине, а ведь поступил как отпетый негодяй! — рассчитывать на хорошие отношения с Косаревым? Разумеется, не мог. Они стали врагами. Мог ли Лев Захарович Мехлис, в прошлом бедный одесский еврей, превратить случай в коридоре в шутку? Не мог и не хотел.

Теперь он жаждал одного — мести!

А в глазах Сталина Мехлис был гораздо влиятельнее Косарева.

Вот и весь расклад.

Во время различных торжественных мероприятий Сталин с удовольствием слушал живую музыку. Но, в отличие от других руководителей, он практически не приглашал к себе артистов — их роли исполняли друзья и соратники.

Главным исполнителем был Андрей Жданов, член политбюро и председатель Верховного Совета РСФСР. Он очень неплохо играл на рояле. В Волынском вплоть до 1948 года стоял прекрасный инструмент фирмы «Стейнвей и сыновья». Именно на нем по праздникам, да и просто во время ночных посиделок играл Жданов.

Приятный голос был и у Молотова. Но он иногда «капризничал» и отказывался петь. Один из телохранителей Сталина Алексей Рыбин, который некоторое время отвечал за сталинскую ложу в Большом театре, вспоминал о музыкальных увлечениях вождя и случае, который произошел во время празднования 60-летия Сталина в 1938 году.

Сталин любил слушать «Ивана Сусанина» с участием Михайлова (один из самых известных оперных певцов СССР. — А.К.). Тот сначала тяготился прошлой службой протодьякона в церкви и не осмеливался петь здесь в полный голос. Узнав об этом, Сталин подошел к Михайлову, положил руку на плечо и попросил:

— Максим Дормидонтович, вы не стесняйтесь, пойте в полную силу. Я тоже учился в духовной семинарии. И если бы не избрал путь революционера, кто знает, кем бы я стал. Возможно, священнослужителем.

С тех пор Михайлов полностью раскрыл свой талант. Сталин даже шутил, что в роли Сусанина Михайлов истинный костромской крестьянин с отменной смекалкой. Зато про его коллегу из второго состава говорил:

— Это не Сусанин, а барин со смекалкой.

Косарев еще сидел в Лефортово, ожидая, как сложится его судьба, когда 21 декабря 1938 года политбюро собралось выпить и закусить в Георгиевском зале в честь 60-летия Сталина, о котором шла уже речь выше. Не пропуская ни одной рюмки за здоровье Хозяина, Молотов так набрался, что принялся хамить певцу, знаменитому басу Пирогову.

— Ну-ка, спой нам, Степаныч, очень просим! Давай «Дубинушку»!

— Полно вам, Вячеслав Михайлович, — возразил Пирогов, косясь в сторону Сталина, который наблюдал эту сцену с партийным прищуром. — Вы же сами отлично поете!

— А я тебе говорю, Александр Степаныч, пой, твою мать! Мы что, зря тебе в прошлом году народного дали?

— Ну право же, не стоит, вы же лучше меня поете, товарищ Молотов!

Тут Молотов грохнул по столу так, что пару бутылок упало на бок, а тарелки с приборами подпрыгнули.

Сталин дал знак, подошли телохранители, бесшумно подняли Молотова за микитки и вывели в служебную комнату. Все со страхом смотрели на вождя, которому член политбюро только что едва не испортил юбилей, правда, из лучших намерений.

Сталин поднялся и сказал:

— Нам, большевикам, негоже так напиваться… А ну-ка, Климент Ефремович, давайте вы, с Семеном Михайловичем!

Может быть, и негоже, но именно большевики, — то ли от потрясений и дикостей жизни, то ли из-за того, что результат великой борьбы за счастье народа получился совсем не такой, как предполагался изначально, — впадали в депрессию и спивались.

В общем, Буденному дали гармошку, и они с Ворошиловым стали петь революционные песни. А Буденный потом даже пустился в пляс.

Сталина это успокоило, он сделал вид, что забыл про Молотова. А наблюдая за Буденным, молвил с ухмылкой:

— Как бы наш маршал, того… не рассыпался.

Иногда, особенно в середине 30-х годов, Сталин любил послушать и песни в исполнении собственных охранников. Алексей Рыбин в своей книге «Рядом со Сталиным» вспоминал:

«Тогда телевизоров еще не имелось. Мы, сотрудники охраны, для развлечения проводили вечера самодеятельности. Я читал поэму Багрицкого «Дума про Опанаса», Пантюшин играл на гармошке. Иногда нас посещал Сталин. Хлопал жидко, но все же благодарил за инициативу. Особенно ему нравилась русская пляска, которую мастерски, с различными коленцами, исполнял Макшеев. Еще более искрометно он откалывал цыганскую пляску. Однажды Власик неожиданно для всех запретил Пантюшину играть. Музыка не звучала целую неделю. Мертвая тишина уже давила на перепонки. Сталин удивился:

— Ваш гармонист что, уехал в Москву?

— Я думал, гармошка мешает вам работать, — смущенно признался Власик.

— Нет, я с удовольствием слушаю русские песни и старинные вальсы. Пусть гармонист не стесняется.

Так Пантюшин, ко всеобщей радости, вновь стал играть на балконе общежития».

Глава шестнадцатая

Стаканчики граненые

В Лефортовской военной тюрьме камеры узников располагались в одном коридоре — или чуть поодаль — с кабинетами следователей.

«Колоцики» с утра до вечера, добиваясь признания, подписи под протоколом, били подследственных на допросах, а потом собирались в одном кабинете, в том, что просторней, запирались и пили. Совсем как «расстрельщики» из Бутовского полигона.

Пили люто, по бутылке или полторы на брата, не меньше, закусывая селедкой из тюремной столовой, маслом и черным хлебом.

Ни наркомату внутренних дел, ни тюремному начальству, ни тем более прокуратуре, у которой не было надзирающих прав, не было дела до этих пьянок. Говорили об алкашах даже сочувственно:

— Устали за день ребятишки! Это же какое нервное напряжение возникает на допросах! Пусть расслабятся!

Тем более, для начальства главным был не моральный облик персонала военной тюрьмы, а признания заключенных.

Косарев, лежавший в своей камере на железной койке, поскольку по расписанию было «время отдыха перед отбоем», ничего не видел, но прекрасно все слышал. И звяканье стаканов, и стук стульев, и разговоры, сначала тихие, потом все громче, пока, наконец, не переходили на ор и солдатский мат.

То вдруг споры, крики, матерщина утихали, и раздавались звуки гармони.

С гармошкой как бы не спорили, и она проливала свет в их черные души.

Малообразованные скоты и садисты, которые еще час назад развлекались тем, что клали арестанта на живот, руку — на подшивку журналов и прыгали на локоть, радуясь, как хрустят раздробленные кости несчастного. Вот они при звуках музыки вдруг вспоминали, что они русские люди.

Вспоминали родной колхоз, где самых работящих мужиков давно поистребили, осталась пьянь подзаборная, которая без палки ни в поле не шла, ни зерно молотить, ни коров доить.

И маму свою, конечно, вспоминали, которая провожала родного сынка в ГПУ-НКВД. И ни одна мама при этом сынку не спела: «Не ходи-ка ты, Ванек, во солдаты!» Как не ходи? Да это же, извините, Москва! Это комната в общежитии, паек с жирами и крупами, обувка, обмундирование! Бесплатный проезд в отпуск к маме с московскими гостинцами!

Косарев слушал, как гармонист из охранников или, может, следователей играл умело, а мастера заплечных дел подпевали, кто во что горазд. Но пели не советские песни, а всякую похабщину. Самую приличную пели ту, что Косарев включил в список запрещенных песен для молодежной самодеятельности, «Стаканчики граненые».

Буденновскому коннику, моему дедушке Косареву, эта песня понятно, почему не нравилась, потому что распевал ее белоэмигрант Петр Лещенко! А зачем комсомолу петь песни врагов? Хотя теперь слушал ее Косарев даже с какой-то тоской в груди. Ничего в ней не было белогвардейского, кручинушка одна русская…

Разлука ты, разлука,

Чужая сторона,

С тех пор, когда граненые

Упали со стола.

Мне на полу стаканчиков

Разбитых не собрать,

И некому тоски своей

И горя рассказать.

Вообще-то, СССР унаследовал от старой России музыкальность. И часто не от хорошей жизни, не от достатка, как у зажиточных крестьян при царе, а от вечной тоски-кручины пели колхозницы на поле.

Пели мужики в кузове грузовика, в автобусе.

Пели в эшелоне, что вез людей на смерть.

Вождь всех этих народов и народностей, — собранных под одной крышей как бы добровольно и с ликованием, но потом, когда можно стало, мгновенно отколовшихся с такой дикой злобою на «русских угнетателей», что еще несколько лет стреляли в них и резали по окраинам бывшей советской империи, — так вот вождь и учитель этих народностей чутьем понимал: лучше пусть поют, чем ругают, а тем паче стреляют.

Он таким способом проверял на верность Сталину ближний круг, а заодно поваров, охрану, халдеев всех мастей и, конечно, случайных гостей своих вечеринок, в том числе и из братских стран.

Косареву приходилось не раз бывать на таких сборищах. Особенно во времена, когда он после избрания «младшим генсеком» вошел в такую фавору, что вассалы стали качать фарфоровыми головами, переговариваясь: ух, как Сталин Сашку-то приобнял! Наверное, смену себе готовит!

Известно было, что Сталин, в отличие от глав других стран, очень редко звал артистов, никаких «квартирников» тогда не бывало. Вместо артистов вождя развлекали соратники и друзья.

В середине тридцатых годов, уже на закате большевистской «демократии», когда в Волынском члены политбюро и партийные чиновники высокого ранга ходили друг к другу на пироги или блины, Сталин, особенно при живой жене Надежде, любил позвать гостей.

Косаревы были там уже после ее смерти.

Явился на дачу ординарец, передал приглашение от Сталина, и, когда они пришли с цветами и вином, Сталин, любивший тогда Косарева, обращался к ним запросто: Саша и Маша, садитесь, угощайтесь!

Иногда он просил сыграть и спеть то, что ему особенно нравилось. Про «Сулико» известно всем. Но не все знают, что он заказывал «Гори, гори, моя звезда» и слушал, замерев, прикрыв глаза ладонью…

О чем он думал? Один Бог знает.

Наверное, о тяжелой своей судьбе. О ноше генерального секретаря ЦК ВКП(б), лидера страны и главнокомандующего вооруженными силами. Страны, которая почти во все времена своей истории имела достаточно солдат и пушек, чтобы сломить хребет любому соседу, диктовать свои условия на Востоке, заставить считаться с собой главные державы мира, которые не желали признавать СССР сверхдержавой.

«Гори, гори, моя звезда…» Звезда Сталина горела в те годы ярко и надежно, как и рубиновые звезды над кремлевскими башнями, которые он развесил вместо крестов. Его план был не менее, чем планом дьявола, и он упорно продолжал строить свое парадоксальное государство — не на нефти, алмазах и золоте, как сейчас выстраивают Россию, а на рабстве и крови.

Сталин строил так, что через много лет гениальный русский поэт Иосиф Бродский напишет о нем:

«Он правил страной почти тридцать лет и все это время убивал.

Он убивал своих соратников (что было не так уж несправедливо, ибо они сами были убийцами), и он убивал тех, кто убил этих соратников.

Он убивал и жертв, и их палачей.

Потом он начал убивать целые категории людей — выражаясь его же языком: классы. Потом он занялся геноцидом.

Количество людей, погибших в его лагерях, не поддается учету. Как не поддается учету количество самих лагерей, в той же пропорции превосходящее количество лагерей Третьего рейха, в которой СССР превосходит Германию территориально.

В конце пятидесятых годов я сам работал на Дальнем Востоке и стрелял в обезумевших медведей-шатунов, привыкших питаться трупами из лагерных могил и теперь вымиравших оттого, что не могли вернуться к нормальной пище.

И всё это время, пока он убивал, он строил. Лагеря, больницы, электростанции, металлургические гиганты, каналы, города и т. д., включая памятники самому себе.

И постепенно все смешалось в этой огромной стране. И уже стало непонятно, кто строит, а кто убивает. Непонятно стало, кого любить, а кого бояться, кто творит Зло, а кто — Добро. Оставалось прийти к заключению, что все это — одно».

Косарев слушал умелую гармонь надзирателя военной тюрьмы и чувствовал, как его тюрьма, его одиночная камера отсчитывают дни и часы, которые ему осталось прожить. На этой земле. В этой стране, которую он тоже строил и в которую верил.

Как теперь говорят, «по жизни» человек веселый, жизнерадостный, смешливый, который умел так завести ребят словом, что те готовы были идти за ним, куда угодно — Косарев даже в камере пытался не унывать, вспоминая самое жизнерадостное, что удалось сделать комсомолу. Потому что времени у него тут было хоть отбавляй. Ну вот, например, как он вернул комсомолу гармонь.

Косарев, наверное, сам точно не помнил, с чего началась эта странная история. Может быть, еще с пензенских времен, когда Косареву было еще далеко и до Москвы, и до Кремля со Сталиным. Вроде бы с разговора в одной деревне с комсомольцами насчет того, что гармонь осталась единственно доступным инструментом (как теперь гитара!). Но кто владеет ею? Кулацкие сынки приманивают молодежь на свои посиделки.

Напомним, что шел 1928 год.

И в городе не лучше — с гармонью шатаются по улицам пьяные гуляки.

То, что гармонь почти всегда сопровождает пьяное застолье, Косарев вынес из детских впечатлений, с рабочей окраины. Еще с Большой Семеновской.

И к тому времени он уже прочел об этом у Горького в «Матери»:

«Павел сделал все, что надо молодому парню: купил гармонику, рубашку с накрахмаленной грудью, яркий галстух, галоши, трость и стал такой же, как все подростки его лет. Ходил на вечеринки, выучился танцевать кадриль и польку, по праздникам возвращался домой выпивши и всегда сильно страдал от водки. Наутро болела голова, мучила изжога, лицо было бледное, скучное».

А что если заставить гармонь служить комсомолу? Такая мысль не приходила в голову ни одному из лидеров комсомола. А их сменилось уже пять, и у руля стоял Николай Чаплин, которого расстреляют в год ареста Косарева, в 1938-м.

Косарев решил заявить инициативу насчет гармони в прессе, и первой громыхнула «Комсомольская правда»: «Гармонь — на службу комсомолу».

Это все равно, как если бы в восьмидесятые годы провозгласили: «Гитару — в каждый двор!»

Однако же гармошка крепко ассоциировалась с пьяными разгулами и «мещанством», которого почему-то более всего опасались в молодежной среде СССР, как чего-то стыдного, хотя мещанин — это просто гражданин. И началась дискуссия. Стране грозил раскол. Одни ратовали за гармошку, другие выступали резко против.

Настоящей сенсацией для фанатов гармони прозвучала статья Демьяна Бедного. Заметив, что гармоника во все времена играла вовсе «не для мужика Епишки», Бедный процитировал свои странные стихи:

У русской гармошки — немец родитель.

И у нас она оказалась — не гармонь,

А музыкальный вредитель.

В ответ оскорбленные комсомольцы полезли в словарь Брокгауза и Эфрона, где отыскали статью, в которой говорилось, что гармонь вытеснила на Руси все другие народные инструменты! В том числе и гусли, которые мечтал вернуть народу Демьян Бедный, как и черносотенец Пуришкевич.

Появлялись заявки и посерьезней. Когда белоэмигрантская газета написала о том, что комсомол дискредитировал себя до такой степени, что приходится завлекать молодежь в организацию гармонью.

Косарева вызвали в губком партии, отругали.

Тут за гармонь неожиданно вступился Луначарский, но с весьма странными аргументами.

«Взявшись за гармонику, — говорил он, — комсомол учел, что популярная на селе балалайка не голосиста, ей не под силу организовать вокруг себя массы».

Луначарский, очевидно, хотел напомнить, что на Руси балалайкой хорошо владели в основном скоморохи и пастухи, так как они не имели своего хозяйства и не были обременены заботами по дому, и потому они могли совершенствоваться в игре. Впрочем, крестьянам было не до музыки.

Но как-то стыдливо умолчал Анатолий Васильевич про выдающихся музыкантов-балалаечников России — о Василии Андрееве, о Николае Фомине, о Борисе Трояновском, об Александре Доброхотове, игрой которых восхищалась вся Европа.

И снова в русском интеллигенте, просветителе, знатоке нескольких языков победил лживый большевик. Когда он грохотал перед партийными коллегами цифрами: две с половиной тысячи конкурсов гармонистов, тридцать тысяч выступивших музыкантов, три миллиона слушателей.

Безусловно, Луначарский помог Косареву, и, как ни странно, именно на этой компании с гармонью имя моего инициативного деда стало впервые широко известно в стране.

При Московской консерватории открыли классы гармоники.

Летом 1928 года гармонь стала сенсацией Всесоюзной выставки.

Тут сверкали перламутром стрелинговские, захаровские, васинские, разинские гармони, баяны мастера Синицкого. Но стоили они очень дорого, совсем не по карману для простых комсомольцев.

А комсомольцы все были простыми, и никто дохода не имел.

Тогда Косарев придумал новый лозунг: «За гармонь фабричного советского производства, за доступную рабочей молодежи гармонь!» Но для того, чтобы рабочий парень мог купить гармошку в магазине — в точности так же, как герой Горького Павел Власов при царе, — требовались еще годы и годы…

Мечта Косарева сбудется позднее лишь после того, как его расстреляют. Когда сразу после окончания войны Михаил Исаковский напишет великие песни, которые не только комсомольцы — вся страна станет петь под гармонь.

То пойдет на поля за ворота,

То вернется обратно опять.

Словно ищет в потемках кого-то

И не может никак отыскать.

Косарев А. В. 16 декабря 1922 года, его автограф

IX съезд ВЛКСМ, 1931 год. Косарев А. В., крайний справа

А.А. Андреев, Косарев А. В., второй слева, с сигаретой в руке на строительстве канала Москва — Волга. 1935 год

Парашютистки — рекордсменки Галина Плисецкая и Анна Шишмарёвав в ЦК ВЛКСМ.

Слева направо: Горшенин П. С., Косарев А. В в центре, Салтанов С. А. стоит, Файнберг Е. Л. 1935 год

Косарев А. В. За беседой с участниками перелёта Москва — Бухарест, 1935 год

Косарев А. В., второй слева, на открытии Всесоюзной Спартакиады профсоюзов.1935 год

Хрущев Н. С., Косарев А. В. В группе делегатов X съезда ВЛКСМ в Кремлёвском дворце съездов. 1936 год, Москва

Косарев А. В., крайний слева. 1936 год

Легендарный футбольный матч, Спартак на Красной площади, 6 июля 1936 год

Пикина В. Ф., 1936 год

В центре Косарев и Пикина

Глава семнадцатая

Испытание правдой

Очень так симпатично и соблазнительно было бы соединить две эти яркие фигуры тридцатых годов — Александра Косарева и Николая Островского. И пишут ведь, что дружили давно, и даже воевали вместе.

Островский — мало кто знает об этом — с 16 лет вошел в состав Особой бригады Первой конной армии Буденного. Бригада занималась карательными операциями, и в частности усмиряла Шестую дивизию буденновцев, которые наряду с боями грабили, громили дома крестьян, как настоящие бандиты. Только бандиты в будёновках и шинелях.

Не были они знакомы еще и в ту пору, когда Николай начал писать «Как закалялась сталь», преодолевая мигрени и боли во всех суставах, теряя зрение.

И только в апреле 1932 года, когда начали печатать журнальный вариант романа «Как закалялась сталь» — не по инициативе ЦК комсомола, а по желанию журнала «Молодая гвардия»… И когда в ноябре того же года при попытке издать «КЗС» отдельной книгой в иной редакции… Разразился скандал между автором и журналом, потому что книга вышла без последней главы. «Молодая гвардия» сказала, что не хватило бумаги. Но на самом деле, главу печатать не хотели, боясь Сталина: в ней шла речь об участии Павла Корчагина в «рабочей оппозиции» двадцатых…

Поясним, что «рабочая оппозиция», которая фигурирует в оригинале романа, на самом деле «Левая оппозиция», первая серьезная оппозиция Сталину после смерти Ульянова-Ленина. И входили в нее в разное время люди весьма неслабые: Лев Троцкий, Евгений Преображенский, Тимофей Сапронов, Карл Радек, Леонид Серебряков, недолгое время — Григорий Зиновьев, Лев Каменев, Надежда Крупская.

Пройдет несколько лет, и Косареву припомнят, как он поддерживал Островского именно в этом вопросе.

Был ли когда-нибудь сам Косарев правым? Трудно сказать. Если ему и были симпатичны правые, то в двадцатые годы.

И Молотов спустя много лет вспомнит: «Косарев был из рабочих, из молодых. Как комсомолец, он был активным, но, безусловно, был правым. Он был человеком бухаринско-слепковского типа».

Косарев прочел последнюю главу романа как человек, который, как и Островский, прошел через годы революции и Гражданской войны. И понял, что из рукописи изъяты очень важные страницы. Там нет особой крамолы, но там есть правда для понимания психологии молодежи тех лет, первых десятилетий XX века в России.

Роман кастрировали. И читатели из русских изданий так и не узнали, как еще закаляли сталь. Ни об участии Павла Корчагина в оппозиции, ни в дискуссии о профсоюзах. Ни о встречах со Львом Троцким в армии и на фронте при бурных спорах, которые привели к расколу в рабочей, молодежной, партийной и беспартийной, комсомольской среде.

Вылетели сюжетные линии о поддельном «студенчестве» — приспособленцах времен нэпа. Об агрессивном мещанстве в быту. И даже лирические линии — взаимоотношения Корчагина с женщинами — подверглись значительной редакции.

Косарев и Островский сблизились еще до того, как роман стал бестселлером.

Николая, уже совсем неподвижного, правительство наградило орденом Ленина, подарило ему квартиру в Москве на улице Горького (сейчас Тверская, и квартира стала музеем. — А.К.), дом в Сочи.

До этого Николай Островский жил на Мертвом переулке. Ныне переименован в Пречистенский. Именно туда к нему привел Косарева Валерий Чкалов.

Саша смотрел на Николая с восторженным недоумением: как можно, будучи настолько больным человеком, полным инвалидом, еще и писать? Косарев, который давно искал подходящего героя для воспитания своих комсомольцев, чувствовал, что ему повезло, он откопал клад, потому что еще не так давно он говорил на пленуме комсомола Украины, что в произведениях о молодежи есть все что угодно, кроме одного: подлинного героизма.

Островский потряс Косарева до глубины души. Но были проблемы с изданием. Писатель Марк Колосов, который консультировал Островского, рассказывал, что для Косарева даже еще не вполне готовая рукопись «Как закалялась сталь» стала открытием.

Он срочно поехал в «Молодую гвардию» и стал выяснять, что нужно сделать для того, чтобы роман вышел в свет без проволочек. Ему объяснили, что редактирование и совместная работа с автором еще продолжаются.

— Я бы напечатал эту книгу, не откладывая, — сказал Косарев. — Она очень нам нужна!

А поскольку он был уверен, что одним изданием дело не закончится, Косарев предложил Островскому оттачивать свое произведение для других выпусков.

Так было и сделано, книжка с красной обложкой вышла и пошла нарасхват в книжных лавках.

Островскому хотелось поскорее в Сочи, в новый дом, к морю, и Косарев взял все эти заботы на себя: ЦК комсомола выделило людей и вагон, чтобы сделать переезд писателя наиболее комфортным.

23 сентября 1935 года он писал ему в Сочи.

«Дорогой т. Островский!

Костя Ерофицкий (секретарь Северокавказского крайкома ВЛКСМ, позже будет расстрелян. — А.К.) обратился ко мне по поводу переиздания вашей книги «Как закалялась сталь» в Ростовском издательстве.

Два раза прочитал эту книжку я. Нахожу, что для воспитания нашей молодежи чем больше тиража эта книжка будет иметь, тем лучше будет для нас… Эта книжка есть жизнь многих, справедливо называемых, молодых, проверенных и закаленных кадров нашей революции. Сердечно жму Вашу руку, в надежде на скорое личное свидание с Вами.

Ваш Саша Косарев».

И орден Ленина, и то, что Островского с 1935 года поднял на щит сталинский режим, далеко не случайно. Образ писателя стали раскрашивать под нужный партийным идеологам лубок. Отсюда появились и «пролетарское происхождение», и гранитные марксистско-ленинские взгляды, и «образцовая семья».

Биографию Островского переписали.

Андре Жид назвал его «новым Иисусом», почти святым.

На крыльце дома Островских в Шепетовке пьяный отец орал, что готов выпить с каждым, кто приехал навестить его знаменитого сына.

На самом деле, в смысле «пролетарского происхождения» Николай Островский был не так прост.

Матушка его, Ольга Осиповна, дочь лесничего, знала шесть языков и писала стихи. Отец-офицер воевал на Балканах, имел два Георгиевских креста за храбрость, но в 1912 году проиграл в карты имение. Николай, закончив пару классов церковно-приходской школы с отличием, вынужден был бросить учебу и помогать семье — кубовщиком в станционном буфете, помощником кочегара.

Уже в 12 лет он был настолько образован, в отличие от других мальчишек, что в перерыве легко цитировал Брюсова наизусть, читал Майн Рида, Жюль Верна, а любимыми книгами у него, как и у Косарева, были гремучие и вышибающие слезу романы «Спартак» Джованьоли и «Овод» Войнич.

Не так тупо, как партийным идеологам из ЦК партии, но все-таки Косареву сильно хотелось, чтобы читатели романа убедились: жизнь Павла Корчагина и была судьба самого автора, Николая Островского. Но даже Косарев, мечтающий об этом, не знал некоторые подробности из биографии «комсомольского писателя».

Например, что трибунал едва не приговорил его к расстрелу «за излишнюю мягкотелость», которая не должна быть присуща пламенным революционерам — именно за то, что кавалерист отказался участвовать в расстрелах пленных поляков.

Что в 1923 году, после того как врачи рассказали ему о перспективах жизни после ранения и болезни, о грядущей полной обездвиженности, Островский пытался застрелиться из именного нагана.

Если бы Островский написал честную автобиографию, забыв о фабуле романа «Как закалялась сталь», то она бы, наверное, удивила Косарева, настолько расходилась с официальной.

А еще Николай Алексеевич не любил комиссаров и писал в письме другу: «Их идейная сущность станет тебе ясна фактом систематического избивания жён — таких беззащитных работниц». Два увлечения Павки Корчагина из Шепетовки, к Тоне Тумановой и Рите Устинович, конечно, переехали в роман из жизни: они имели прототипов.

Но в жизни все было далеко не так романтично.

Что до семьи, то женой Николая стала 19-летняя Рая Мацюк, хотя он ухаживал за ее старшей сестрой. Сыграли свадьбу. Но как только Островский стал терять зрение и способность передвигаться, жена от него ушла, и всю нерастраченную женскую нежность она отдала партийной работе.

Однако в 1935 году Косареву было велено «разыскать Раечку» и привезти в Москву, потому что любимому писателю комсомольцев как раз вручали орден Ленина, и сталинское оргбюро настояло на том, что «у идеального коммуниста должна быть идеальная подруга».

На торжествах по случаю ордена они вроде примирились, хотя Рая не вернулась к мужу. А после его кончины и уже после войны, выйдя замуж за старшего брата Островского, Дмитрия, возглавила музей-квартиру и написала о Николае совсем неплохую и честную книгу.

Николай Алексеевич был способен на пророчества.

Трудно чем-либо другим, кроме озарения, растолковать его письмо комсомольцам аммиачного завода.

«Фашизм, — написал Островский 13 марта 1935 года, то есть за шесть лет до войны! — безнадежно попытается разгромить нашу страну. И вам, второму поколению комсомола, придется грудь с грудью столкнуться в последнем и решительном бою с этим проклятием человечества.

И когда надо будет взяться за оружие, то вы покроете себя неувядаемой славой и укрепите своими руками красные штандарты в Варшаве и Берлине. Там, где мы не смогли их укрепить в 1920-м».

Николай Островский умер в декабре 1936 года, когда уже раскручивался маховик сталинских репрессий, чисток и расстрелов. Косарев и ЦК комсомола при поддержке правительства устроили писателю солидные похороны.

Косарев вряд ли задумывался об этом в тюрьме, ожидая суда, но Николая Островского, не будь он инвалидом и удобной фигурой для пропаганды, да еще проживи он пару лет, запросто могла бы постичь судьба Александра Косарева, потому что и гораздо более «воцерковлённые» в коммунизм личности по сталинскому списку шли под нож.

Один за другим.

Короткая жизнь Николая Островского — он прожил на свете всего 32 года и умер молодым, в сущности, человеком! — оказалась настолько яркой, в ней выявилось столько разночтений, что и много лет после его смерти не утихают разного рода споры. Они были и, пока не разогнали «ленинский комсомол», продолжились и в наши дни.

Ходили слухи, — а при Горбачеве — Ельцине они даже удостоились печатного слова, — о том, что автор книги «Как закалялась сталь» вовсе не Островский, а секретарша его, Анна Караваева. Хотя, по крайней мере, мать и сестра Островского видели, как он работал над романом с 1925 года, и помогали переписывать набело рукописи.

Ходили слухи, что Островский неуч, что по-русски двух слов не может грамотно связать, но, пока глаза его как-то видели, Николай Алексеевич умудрялся прочесть по 20 книг в неделю. Их приносила жена. Особенно он любил «Илиаду» Гомера и «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского. Смело можно сказать, что он был интеллектуалом.

Говорили — не верите, посмотрите, вторая книга, «Рожденные бурей», написанная уже под диктовку с кровати, явно слабее первой… Да, возможно, слабее, но как он писал! Не уверена, но Островский мог рассказать Косареву, непосредственному и добровольному «агенту» писателя, помогавшему пробивать его книги, как он писал. Придумал специальный трафарет для письма и диктовал по очереди матери, сестре, даже девятилетней племяннице.

Эту книгу он писал до знакомства с Косаревым, и его ждал страшный удар.

Островский решает показать текст романа друзьям по Первой конной, чтобы они прочли его на предмет возможных уточнений. Рукопись отправляют почтой в Одессу, и бандероль с единственным экземпляром исчезает…

Первая часть трилогии «Рожденные бурей» все-таки вышла в день его похорон, 26 декабря. Типографские рабочие пообещали и успели.

Патологоанатомы на вскрытии его тела были поражены, как он жил: здоровым в организме остался только мозг.

Можно не согласиться с этим, но Александр Косарев и Николай Островский, яркие и харизматичные фигуры своего времени, вполне сопоставимы. Именно тем, что принадлежат к одному поколению молодежи времен революции и Гражданской войны, когда подростки командовали дивизиями, пацаны назначались наркомами.

Поколению, которому требовалось бесстрашие.

Оно заключалось не только в том, чтобы махать шашкой на полях сражений. Оно требовалось и для того, чтобы смотреть в глаза людям, чтобы те поняли: их не обманывают, им на самом деле желают лучшей доли.

А что делать, если тебе смотрит в глаза жена «кулака», у которой ты забираешь последний мешок зерна, а ей зимой кормить целую ораву детишек? Если смотрит в глаза беспризорник, а тебе самому нечего есть? Если ты посылаешь свой эскадрон в атаку ради книжных идеалов, но не говоришь, что их ждет смерть, а многие из них потом поймут, что воевали зря… Если тебе на любом собрании тычут в грудь, орут, что вы за власть, если нет еды, негде жить, не с кем оставить детей, нечем засеять поле… И они больше не хотят ничего слышать о «временных трудностях», которые длятся из года в год, и нет им конца!

Вот тогда не остается ничего другого, как выдать желаемое за действительное. То есть пропаганда. Обрисовать будущее, которое сам плохо себе представляешь, потому что теоретики коммунизма пишут о коммунизме меньше, чем утописты, и гораздо меньше, чем церковники о загробной жизни, и о том, как на самом деле устроен рай…

Но если люди почувствуют — а они очень хорошо это чувствуют! — хоть тень фальши, хоть грамм вранья, тебя в лучшем случае пошлют по матери, а в худшем — порвут на части.

Умный, начитанный и очень проницательный мой дед, Александр Косарев, выросший в интеллигента из простой рабочей семьи, прекрасно это понимал и часто балансировал, как канатоходец, в отношениях с людьми.

Бывали срывы. Потому что на комсомольских собраниях тех времен никто никого не боялся, партия призывала развивать критику и самокритику. Всякий в зале мог встать и прокричать с места начальнику любого ранга, что на самом деле люди думают о справедливости.

Пока разрешали данную революционность.

И если в президиуме, разумеется, не члены политбюро во главе со Сталиным.

А чтобы выступать убедительно — пусть перед тобой флотские моряки, красноармейцы, рабочие или студенты, — надо самому верить в сказанное. Разъяснять «генеральную линию» в рамках политики партии с горящими глазами, голосом, исполненным подлинного пафоса.

Для Косарева такое умение, такое ораторство, такая риторика на долгие годы стали профессией. Он был пропагандистом-новатором, чуть было не написала, проповедником, но ведь и это совсем недалеко от истины!

Раскулачить зажиточных сволочей, зажавших зерно от города? Поехали, раскулачим, а их с пожитками — на хрен куда-нибудь в Казахстан!

Превращают комсомольские слеты в пьянки и блуд — приехать вихрем, уволить всю верхушку горкома, обкома, назначить новых, пригрозить.

Говорят, мало чисток, в организацию прокрались идейные враги, троцкисты и шпионы? Раскрыть врагов, напечатать про них у друга Бубекина в «Комсомолке». «Раздавить фашистскую гадину!» Чтобы товарищ Сталин, увидев утреннюю газету, одобрил: ай, да комсомольцы, молодец, Косарев!

И только здесь, в одиночной камере военной тюрьмы, после побоев, пыток и невероятных унижений, после угроз и оскорблений Александр Васильевич Косарев, наконец, начал понимать, какой системе служил, в какие игры играл.

И как его, человека бескорыстного, честного, открытого, сталинская камарилья использовала для своей игры.

А когда стал опасным свидетелем, когда поняли, что слишком много знает, придумали вину, заставили сознаться в том, чего не было никогда, обрекли на страдания и смерть.

Глава восемнадцатая

«Что в имени тебе моем?»

Память бывает разная: монументальная, официозная, прижизненная и человеческая. Моему деду выпало стать тем человеком, той личностью, к которой можно отнести все виды памяти — личностью Александра Васильевича Косарева.

Но я знаю, по крайней мере, еще одного Александра Косарева. Он, когда писала эти строки, находился в Центрально-Восточной Африке на позиции с координатами 28° 9’ 36.756» N, 13° 11’ 3.12 «W.

Это траулер синего цвета «Александр Косарев», длиной почти 120 метров, который нынче ловит скумбрию, сардину и сардинеллу. Он был заказан страной, которой больше нет, СССР. В 1988 году строился в стране, которая тоже исчезла, ГДР. А спущен на воду в 1993 году в объединенной Германии, в ФРГ.

Но в паспорте судна записано и так сохранится навеки:

«Бортовой номер М-0275, проект Атлантик 488, назван в честь советского комсомольского, партийного и государственного деятеля 1920-1930-х годов, репрессированного в 1938 г., Косарева Александра Васильевича».

Это не первый пароход, названный в честь моего комсомольского дедушки. Где-то в реестре осталась и такая запись: «Александр Косарев» — плавбаза типа «Андрей Захаров», построена в 1967 году в СССР, стр. № 715, номер ИМО: 6701008, порт приписки — Владивосток. Это была махина для ловли крабов, целый город на воде. Судно строилось на стапеле, к которому прикрепили огромный комсомольский значок.

Конечно, тогдашний ЦК ВЛКСМ не упустил возможности назвать корабль «ударным комсомольским», а экипаж — «комсомольско-молодежным имени 50-летия комсомола».

Рыбаки до сих пор говорят, что плавбазе всегда сопутствовала удача на промысле.

При капитан-директоре Сергее Петрове вся страна знала «Икру зернистую лососевую» в банке номер 22 — ее часто давали в заказах к Новому году. На «Александре Косареве» впервые в истории рыбной промышленности СССР поставили канадскую линию по разделке креветки, которую добывали в Анадырском и Аляскинском заливах.

И эту креветочку мы отлично помним под пивко!

Плавбаза служила стране почти двадцать лет, и своей продукцией, которая почти целиком шла на экспорт, принесла столько валюты, что многократно окупила сама себя.

Почти через 15 лет — примерно столько же лет Косарев отдал комсомолу! — судно село на камни на Курилах.

19 июня 1981 года плавбаза «Александр Косарев» снялась с рейда Южно-Курильска с направлением в пролив Шпанберга. И, как написано в судовом журнале, «в 05 часов 38 минут „Александр Косарев“» сел на полном ходу на банку Обманчивая в проливе Шпанберга.

Конечно, 1 июля плавбазу сняли с банки, отбуксировали на рейд в Южно-Курильск. Никто из экипажа серьезно не пострадал, тряхануло чуток, и судно было еще на плаву. Но потом стали смотреть: пробито 38 танков, цистерн и коффердамов, затоплен один из трюмов, много других повреждений. Порезали на металлолом, но металл не продали Китаю, как сейчас, а оставили себе на переплавку.

Однако же другой — тот, далекий, синенький — все еще бороздит океанские волны, удивляя африканцев труднопроизносимым именем на борту — ALEXANDER KOSAREV.

В Севастополе уже после того, как город вернулся из Украины в Россию, инициаторы добивались и добились, чтобы в наши дни целый парк назвали: Парк имени А.В. Косарева.

Помнят!

Это увековечение посмертное, знаки памяти, дань уважения известному политическому деятелю своего времени, культовому лидеру молодежи 30-х годов.

Ну а как быть со славой прижизненной? Не давит ли она на голову, как шапка Мономаха? Не вызывает ли бешеную зависть не только у современников героя, но и у нескольких поколений после его гибели?

До такой степени давит и так вызывает, что уже в XXI веке появляются как бы «научные исследования» под названиями типа «Культ личности Косарева».

Существовал ли этот культ на самом деле?

Слов нет, мой дед был суперпопулярен — не столько благодаря своей должности «младшего генсека», сколько природному умению нравиться людям, вызывать доверие, заражать верой в идею, что все равно получится даже на вид безнадежное дело. Он умел убеждать до такой степени, что вот, например, входят в кабинет люди, которые хотели отговорить Косарева от очередной затеи, а выходят из кабинета — горячими его сторонниками!

Сталина — боялись.

Косарева — никогда.

Его уважали и любили. Не только комсомолки, потому что красивый был мужик. Уважали и любили все: в нем плескалось море обаяния!

Поэтому именем Сталина называли заводы и города из «уважительного страха». Так же точно, как именем Ежова.

Имя Косарева появлялось как бы стихийно, и почти всегда инициатива шла не сверху, а снизу.

В 1932 году молодые горняки попросили назвать свою золотодобывающую шахту в Якутии именем Косарева. Разрешили. Шахтеры стали называть себя «косаревцами», вышли на первое место в стране, за это Косарев помог им устроить быт: отремонтировал комнаты, премировал карманными часами, разрешил иметь личные телефоны, устроил клуб с библиотекой и звуковым кино. Была возможность — выбил деньги и сделал.

А что это за привилегии по сегодняшним дням? Да никакие, нищенские.

5 марта 1934 года имя Косарева было присвоено пятой эскадрилье Военно-воздушных сил, а годом позже — Центральному аэроклубу в Тушино.

Справедливо ли это? Конечно. И ни у кого не вызвало вопросов: именно Александру Васильевичу принадлежала инициатива массового привлечения молодежи к парашютному спорту и авиации. Летный состав сильно омолодился и увеличился: как это пришлось кстати!

Уже Косарева не будет среди живых, когда начнется война с Гитлером, и вот тогда скажется эта массовость: можно иметь много самолетов, но нужно еще иметь и тех, кто на них станет летать!

Некоторыми вещами Косарев не мог управлять, потому что не мог заткнуть все рты, а излишнее восхваление при Сталине бывает крайне опасно.

Понятно, что они дружили с Николаем Старостиным и всеми его братьями, так что Николай никогда не забывал, кто на самом деле создал всесоюзное спортивное общество и футбольную команду «Спартак». Из этой искренней, надеюсь, благодарности он публично назвал Косарева «старшим капитаном советского футбола», «лучшим снайпером советской молодежи». Это не лесть, а признание.

Под гром аплодисментов и крики одобрения Старостин прямо на сцене дарит Косареву дорогое охотничье ружье «от имени мастеров московского общества «Спартак». Да еще прибавляет от себя, что, он на это надеется, «ни одна дробинка из выпущенного товарищем Косаревым заряда не минует цели!».

Этот текст был в оригинале доставлен осведомителями, — которых было полно в зале! — Ежову, а тот, можно даже не сомневаться, доложил Сталину.

Можно не сомневаться и в другом: слова насчет дробинки, которая не минует цели, также руководство партии заинтересовали.

Причем тут дробинка? Что не минует? Какой цели? В кого это, товарищ Косарев, по словам товарища Старостина, собрался стрелять? Тем более, что слова насчет «лучшего снайпера советской молодежи», напечатанные в газете и озвученные по радио, совсем не обрадовали членов ЦК партии. Особенно когда вскоре после этого именем Косарева были названы мясокомбинат в городе Фрунзе и Дружковский завод по производству болтов и гаек в Донецкой области.

А в ноябре 1938 года на диком VIII пленуме ЦК комсомола, когда по приказу Сталина Косарева долбали со всех сторон, не стесняясь, взял слово будущий его преемник. Н. Михайлов и озвучил такую чушь, что у хорошо знавших Косарева людей покраснели уши. Хотя у самого Михайлова, в то время шефа «Комсомолки», они вовсе не покраснели.

У меня нет стенограммы, но со слов Пикиной я знаю, что именно он рассказал пленуму историю. Будто бы Косарев после праздника позвонил в редакцию «Комсомольской правды» с претензиями: почему его нет на фотографии в газетном репортаже на первой полосе среди руководителей партии и правительства на мавзолее? Ведь он там тоже стоял!

И дальше Михайлов говорит, что, дескать, он вынужден был смягчить раздражение генсека ЦК комсомола, орущего на него по телефону, тем, что качество других снимков было плохое, поэтому их не разместили.

При выступлении Михайлова, с которым уже вели собеседования в ЦК на предмет его назначения главой комсомола вместо Косарева, многозначительно молчал Сталин, ухмылялись члены политбюро. Многие понимали, что это абсолютная и никак не доказуемая напраслина. Того же типа, как слова Берии насчет того, что Косарева завербовали польским шпионом в зоологическом саду Варшавы.

Но удар был нанесен.

Ладно. Это я забежала чуть вперед. Но задолго до ареста пение осанны в адрес Косарева, игра с его именем, выкрики и дурацкие инициативы с мест приносили ему только огорчение и вред.

Приходит Александр Васильевич на работу, открывает «Комсомолку», пьет чай. 1937 год, февраль, День советской армии, ровно за два года до его расстрела. И читает статью некоего Лабезникова о том, что поступивший на вооружение одной из частей Белорусского военного округа танк назван «Косаревым»… И уже нет сил ни смеяться, ни плакать. Но главное, эту лавину трудно остановить.

Он пытался. На X съезде комсомола в заключительном слове Косарев сказал вот что:

«Элементы своеобразной аллилуйщины у нас налицо. В каждой местной организации найдутся такие услужливые ораторы, которые дело, работу, необходимую критику так и норовят подменить чествованием, иногда незаслуженным, своих комсомольских руководителей, восхвалением их доблестей и заслуг».

И призвал чаще и по делу критиковать свое руководство, а не льстить ему.

Но когда начался 1937 год, и Косарев, наверное, кожей ощущал, как нарастает давление на аппарат, как раскачивается маховик репрессий и растет недовольство комсомолом Сталина.

Он понял, что отступать уже некогда и некуда.

Он узнал, что лидера комсомола Казахстана Таштитова именуют в местной печати не иначе, как «наш казахстанский Косарев», и взялся за борьбу с подхалимством. Передовица «Комсомольской правды» обвинила Таштитова в потере скромности.

В том несчастном тридцать седьмом, бывало, даже инициативы с самыми добрыми намерениями вызывали то зависть, то подозрения, и, в конце концов, дело в любую минуту могло закончиться плачевно.

Косарев готовит к печати свой двухтомник «Сталинская Конституция и советская молодежь». Книги быстро подписали в печать для «Молодой гвардии», тираж 200 тысяч экземпляров. Для такой огромной страны, как СССР, капля в море. Издание получилось красивым и на вид дорогим. Но вместо одобрения в партийных кругах прокатилась волна недовольства. Почему? Все началось с письма некоего человека по фамилии Черкасский, одного из помощников, — члену политбюро и секретарю ЦК ВКП(б) Андрееву.

«Работа Косарева „Сталинская Конституция и советская молодежь», — писал Черкасский в жанре доноса, — издана массовым и роскошным изданием! Таким, каким не издавался в этом издательстве (в „Молодой гвардии“. — А.К.) ни Ленин, ни Сталин! Лестью и подхалимством пахнет от этого издания!»

Даже в 1938 году, когда Берия был готов сменить Ежова и у него уже был план довести до конца «комсомольское дело», когда до ареста Косарева оставалось меньше трех месяцев, в журнале «Юный коммунист» появляется письмо красноармейцев и их командиров, раненных в боях с японцами на Дальнем Востоке. В нем военные не только горячо благодарят родного отца и друга товарища Сталина за оказанное доверие и честь бороться с японской военщиной! Там они рапортуют генеральному секретарю ЦК ВЛКСМ, что они сдержали данное ему слово прогнать японских захватчиков «с нашей земли».

То-то радостно было читать это Сталину! Пусть и патетику, но патетику, в которой его, гения и вождя, практически уравняли с «младшим генсеком»!

А заканчивается письмо так:

«Заверяем вас, товарищ Косарев, наш славный комсомол, великую большевистскую партию, родного товарища Сталина, что и впредь будем непоколебимо, не щадя жизни, защищать границы нашей матери-родины от всех врагов!»

Теперь понятнее, как строятся виселицы, кто и как плетет веревку, кто приколачивает перекладину и приглашает жертву на казнь?

Только после расстрела Александра Косарева и его товарищей, после суда над Пикиной и другими, кто потом выжил или пал, Сталин радикально урезал возможности популяризации и увековечения при жизни — а даже и после смерти! — тех выдвиженцев, которые заняли места казненных.

Теперь на плакатах, на фасадах, на бухарских коврах, в юбилейных альбомах, в кинофильмах, на огромных полотнищах, которые поднимались в небо аэростатами, было только одно имя и одно изображение — великого Сталина!

Аллилуйя!

Глава девятнадцатая

Поцелуй Иуды

17 марта 1938 года супругов Косаревых официально пригласили в Кремль. Вернулись в Москву полярники с первой советской дрейфующей станции «СП-1», и фельдъегерь принес на Серафимовича, 2 конверт, в нем два приглашения-пропуска: на Александра Васильевича Косарева и Марию Викторовну Нанейшвили-Косареву.

Нарядились, пошли.

В Георгиевском зале стояли длиннющие столы буквой «П», во главе стола, как раз за перекладиной этого «П», сидел Сталин.

Бабушка вспоминала, что террор по всей стране был в разгаре, и поэтому многих приглашенных в зале заботило — помянут их тут добрым словом или не помянут. Не помянут — жди беды. Может быть, самого плохого.

Большинство тостов произносил почему-то Молотов, не самый большой краснобай, человек, в общем-то, даже косноязычный, хотя служба и научила его выражаться лаконично.

Допустим, Молотов предлагал выпить за какого-то человека. Человек обязан был встать. Он топал вдоль стола чокнуться лично с товарищем Сталиным. И если чоканье состоялось, считай, ты получил отсрочку, если не индульгенцию. По крайней мере, за тобой придут не на этой неделе.

Такие банкеты обычно длились несколько часов.

Молотов говорил, люди вставали, но о Косареве — ни слова.

Саша почти ничего не пил, мало закусывал, мрачнел и все чаще поглядывал через столы и головы — на генсека.

Это был хотя и довольно типичный по форме и гремучему сталинскому пафосу, но все-таки запомнившийся многим прием.

Например, отец одного из папанинцев, отец П. Ширшова, вспоминает, что многие гости под треск тостов Молотова, гудение и аплодисменты, гадали — «выступит товарищ Сталин или нет».

Сталин никого не разочаровал и придвинул к себе микрофон.

Он почему-то начал не с папанинцев, которые слушали его, раскрыв рот, а с хвалебного слова Чкалову. Он оценил летчика как человека способного и талантливого, «каких мало не только у нас, в СССР, но и во всем мире».

Весь зал, в том и Косарев с женой, смотрели на Чкалова, который стоял пунцовый от смущения, но более — от крупного подпития.

Тем временем вождь перешел к полярникам, сказав о них много лестных слов. И вдруг снова вспомнил о Чкалове.

— Я еще не кончил. Товарищ Чкалов говорит, что он готов умереть за Сталина. Замечательно способный человек товарищ Чкалов, талант…

Но он не договорил, потому что в этот момент Чкалов — отчего-то в гражданском костюме и унтах! — подскочил к столу президиума, и могучая его фигура оказалась напротив Сталина с бокалом в руке.

Сталин от неожиданности умолк.

Все обмерли.

Охрана дернулась, но по знаку вождя замерла.

Сталин мрачно, но громко и внятно сказал:

— Я считаю, оратора перебивать не стоит.

После этого могло последовать все что угодно. Но Сталин быстро справился с собой и продолжил уже весьма иронично:

— Я очень извиняюсь за грубость, меня некоторые вообще считают грубым, но умереть всякий дурак способен.

В зале раздались смех и аплодисменты.

— Умереть, конечно, тяжко, но не так трудно, — продолжал Сталин. — А я пью за людей, которые хотят жить! Жить как можно дольше, а не умереть!

Но Чкалов не угомонился. К изумлению Косарева и многих, он обратился к коллегам-летчикам, Героям Советского Союза, сидевшим за отдельными столиками. Там были Водопьянов, Громов, Байдуков, Юмашев, Данилин, Молоков. При этом, как вспоминает сын Отто Юльевича Шмидта, его отец и Папанин, оба Герои Советского Союза и герои этого дня, не шелохнулись.

Между тем Чкалов, обращаясь к Сталину, произносит:

— От имени всех Героев заверяю Сталина, что будем драться за него так, что он даже сам не знает! Все герои, сидящие здесь в зале, идите все сюда, идите к Сталину, будем драться за Сталина, за сталинскую эпоху!

Стенографист бесстрастно фиксирует то, что происходит дальше: «Со всех сторон зала идут герои Советского Союза — богатыри родины и становятся стеной около Сталина. Зал грохочет и неистовствует».

А Чкалов сквозь весь этот шум командирским голосом продолжает:

— Никто из присутствующих здесь не захочет пережить Сталина!

Возгласы с мест:

— Правильно!.. Мы не захотим!..

Чкалов:

— Никто от нас Сталина не отнимет, никому не позволим Сталина от нас отнять! Мы можем сказать смело: надо легкие отдать — отдадим легкие Сталину, сердце отдать — отдадим сердце Сталину, ногу отдать — ногу отдадим Сталину!

Как вспоминает Власик, в этом месте Чкалов, рванув на груди сорочку, воскликнул:

— Не только жизнь, сердце мое отдаю вам!

То есть относительно трезвый Сталин устроил мини-спектакль.

В ответ в стельку пьяный летчик-герой устроил цирк.

Любопытно дальше обратиться к документу, стенограмме этого приема, которую строго вел А.Хатунцев.

«СТАЛИН. Сколько вам лет?

ЧКАЛОВ. Мое сердце здоровее Вашего, и я отдам его Сталину.

СТАЛИН. Сколько вам все-таки лет?

ЧКАЛОВ. Тридцать три.

СТАЛИН. Дорогие товарищи большевики, партийные и беспартийные, причём иногда бывает, что непартийные большевики куда лучше партийных! Мне полных 59 лет, пошёл 60-й. Товарищу Чкалову — тлидцать тли (шумный смех). Так вот, я вам советую, дорогие товарищи, не ставить себе задачу умереть за кого-либо. Это — пустая задача. Особенно за стариков, вроде меня. Самое лучшее — жить и бороться, бороться вовсю, во всех областях нашей хозяйственной и политической жизни, в области промышленности, в области сельского хозяйства, в области культуры, в области военной. Не умирать, а жить и разить врагов (бурная овация).

Я пью за тех, которые, конечно, старикам и старушкам известный почет оказывают, но которые не забывают, что надо идти вперед от стариков и старушек. За людей, идущих вперед, за наших храбрых, мужественных, талантливых товарищей! За Чкалова, ему тлидцать тли года! (Смех, шум, аплодисменты.)».

Как рассказывала мне бабушка, Косарева уже от этой сцены чуть не вытошнило, и она предложила ему потихоньку, по-английски уйти с приема.

Но это обычный человек мог выскользнуть незаметно. Например, даже охранник. Уход же генерального секретаря ЦК комсомола, — о котором тогда много судачили в коридорах, якобы об его ошибках, в связи с чистками и арестами комсомольских работников, — такой уход был бы, несомненно, замечен и не понят в верхах.

Косарев ждал и был почти убежден, зная кремлевские нравы, что его фигуру выделят. Либо Молотов, либо кто-то из тихушников политбюро, вроде Кагановича, или даже сам Сталин — о нем скажут. И это обстоятельство давало ему возможность удаляться из зала только минут на пять, оставив Машу за столом, да и то в туалет. Что же до героев-полярников, то они сидели тихонько, скромненько, попивая винцо, слушая каждого выступающего с замиранием сердца, и никуда не выходили, даже в гальюн.

Что до Папанина, то у них с Косаревым сложились сложные отношения: ни товарищество, ни вражда, официальные, натянутые. Реально популярный в народе Косарев считал Папанина выскочкой и карьеристом.

Он воевал на Гражданской войне. Но с ноября 1920 года, по рекомендации Розалии Землячки (не правда ли, примечательная рекомендация? — А.К.), его назначали комендантом Крымской ЧК, потом следователем. И сколько несчастных душ застрелил, утопил, повесил или сжег Иван Дмитриевич, одному богу известно.

А через два года он уже трудится в наркомате морских дел, делает быструю карьеру. Недоучка становится доктором географических наук, не минуя и кандидатскую, а потом уже начинаются всякие дрейфы и полярные достижения.

Однако среди тех, кто хорошо знал Папанина и дрейфовал с ним на станции СП-1, никто никогда не забывал его истинную репутацию — стукача, садиста и палача.

Косарев понимал, что Сталин также отлично осведомлен об этом, но ему нравился подхалимаж контр-адмирала. И до вождя, конечно же, донесли присловье, которое Иван Дмитриевич употреблял при каждом обсуждении проблем, когда сомневался: «Вот мы с тобой сделаем это дело, а товарищ Сталин даст нам по жопе!»

Товарищ Сталин в целом жопу Папанина щадил, но не упускал возможности над ним похихикать и шутливо спугнуть.

Иногда мне кажется, что Папанин был просто создан для насмешек и приколов.

Одна история с его маузером чего стоит!

После зимовки на пути домой его радист Эрнст Кренкель решил шефу отомстить за то, что во время партийных собраний в единственной шестиметровой палатке на льду Кренкеля выставляли на мороз как беспартийного, а в партию не принимали, потому что немец. Заметив, что любимое и ежевечернее занятие Папанина — сборка, чистка и смазка маузера, — Кренкель припрятал одну детальку от спускового механизма, подсунул другую, и Папанин был в шоке.

Этот случай весьма красочно описывает Михаил Веллер.

«Оставшиеся пять суток до Ленинграда Папанин был невменяем.

Представьте себе его неприятное изумление, когда, собрав маузер, он обнаружил деталь, которую не вставил на место. Он разобрал его вновь, собрал с повышенным тщанием, но деталь все равно оставалась лишней!

Ночь Папанин провел за сборкой-разборкой маузера, медленно сходя с ума. Необъяснимая головоломка сокрушала его сознание. Он опоздал к завтраку. Все время он проводил в каюте. И даже на встрече-беседе с экипажем, рассказывая об экспедиции, вдруг сделал паузу и впал в сосредоточенную задумчивость. Сорвался с места и ушел к себе.

В помрачнении он собирал маузер и так, и сяк, и эдак. Он собирал его в темноте и собирал его на счет. Из-за его двери доносилось непрерывное металлическое щелканье, как будто там с лихорадочной скоростью работал какой-то странный агрегат.

Папанин осунулся и, подстригая усики, ущипнул себя ножницами за губу. Судовой врач штопал губу, поил его валерьянкой, а капитан «Красина» — водкой. Команда сочувственно вздыхала — вот каковы нервные перегрузки у полярников!

В последнюю ночь Кренкель услышал глухой удар в переборку. Это отчаявшийся Папанин стал биться головой о стенку. Кренкель сжалился и постучал в его каюту.

Папанин в белых кальсонах сидел перед столиком, покрытым белой тряпочкой. Руки его с непостижимой ловкостью фокусника тасовали и щелкали деталями маузера. Запавшие глаза светились. Он тихо подвывал».

Кренкель вернул детальку от маузера, экипаж ледокола «Красин» хохотал над Папаниным, а тот люто возненавидел Кренкеля и отомстил. На льдине он мог его за это пристрелить, а сказать, что задрали медведи. Но с этих пор по приказу Папанина, главы «Севморпути», не то что в его экспедиции, а не на одну зимовку, ни с одной командой не мог отправиться Кренкель в Арктику, которую любил всем сердцем.

Что же касается боязни получить «от товарища Сталина по жопке», то эти страхи имели под собой вполне конкретные основания.

Под Москвой, в поселке Юбилейный, каждый житель знает этот огромный, зеленый остров, расположенный едва ли не в центре города. На территории двух гектаров с вековыми елями, березами, обнесенной глухим забором, находилась дача Ивана Папанина.

Это подарок Сталина, который относился к Папанину очень хорошо.

Папанин вырыл пруд, напустил лебедей, отделал дом и, хвастаясь, показывал его кому ни попадя из друзей и знакомых.

Кто-то стукнул Сталину, и однажды в разговоре с Папаниным он его спросил, нравится ли ему дача.

О чем разговор! Да он по гроб жизни!.. Да если б не товарищ Сталин!.. Спасибо, спасибо еще раз!

— Хорошо, — молвил Сталин, — но если тебе так нравится дача, зачем ты подарил ее детскому дому?

Папанин оторопел.

— Какому дому?.. Чью дачу?..

— Ну как же, — сказал Сталин, — не помнишь? Сегодня утром и подарил! Там у Поскрёбышева документы, не забудь подписать!

Деваться некуда — Папанин подписал. И хотя Хозяин потом подарил ему другой дом, он этого уже не смог забыть никогда.

Так вот в конце того памятного приема 17 марта 1938 года Сталин встал, прошелся вдоль столов, как бы что-то отыскивая. Он заметил бутылку нарзана, подошел к Чкалову, который сидел уже изрядно пьяный перед графином с коньяком. Сталин отодвинул графин, поставил перед Чкаловым нарзан: «Пей!»

За окнами Георгиевского зала уже стемнело, а Косаревы все еще сидели за столом, наблюдая это продуманное и хорошо поставленное представленье, но уходить не решались.

Они знали, что кремлевские приемы — а это был для них далеко не первый прием, и супруги бывали почти на каждом! — проходили по определенному сценарию.

Это касалось и меню, и подбора музыки, и размещения приглашенных, потому что уже в приглашении указывалось время и место.

Сталин со своей камарильей никогда не появлялся в зале до тех пор, пока не угомонятся и не рассядутся гости. А потом входила охрана, и возникали они со своими надутыми лицами, полными гордого самодовольства, медленно плелись к столу, наслаждались аплодисментами вставших гостей.

Мария Викторовна Нанейшвили, моя бесстрашная бабушка, помнила и рассказывала мне о том, как это происходило.

Стол президиума, за которым восседали Сталин и его соратники, был в конце зала. Перпендикулярно к этому столу располагались гостевые столы, от двух до шести, за каждым из которых сидело до тридцати человек. Пиры происходили в восточном, грузинском стиле с советским оттенком.

Как же, к примеру, при Сталине и без тамады? Сам он, как главный авторитет, только на ближней даче в Волынском бывал беспощадным тамадой. А в Кремле уж нет, — здесь, пока он был наркомом обороны, тамадой выступал Ворошилов, а в конце тридцатых годов его роль отдали Молотову.

Так что история с Чкаловым с этой точки зрения, — хотя была не лишена нахальства со стороны Валерия Павловича, — волне вписывается в русло этого большевистского насквозь фальшивого ритуала.

Среди гостей рассаживали сотрудников НКВД в гражданской одежде, милых и улыбчивых ребят, с ними никто не спорил. И вообще чекистов в Георгиевском зале было полно: они несли службу.

Уже упомянутый мною сын Отто Шмидта С.О. Шмидт вспоминает, что на приеме папанинцев в зале «двигались или стояли крепкие мужчины, кажется, в белых кителях с золотыми пуговицами. Они подавали угощение и следили за порядком. Если кто-либо перепивал и начинал говорить чересчур громко, эти крепкие мужчины тут же выводили нарушителя спокойствия из зала под белые ручки.

Об этой «традиции» отлично знал и Александр Косарев, поэтому за столом можно было обходиться лишь негромкими бытовыми репликами. Типа, Маша, подай, пожалуйста, соль. Или: Саша, подлей-ка мне еще шампанского! Потому что вокруг находились чекисты, которые, кстати говоря, и не пытались маскироваться, но были способны смотреть на человека любого ранга, любых заслуг с недоброй ухмылкой или равнодушно-презрительно, «как свиньи сквозь осоку».

Несколькими месяцами спустя, уже на допросах в Лубянке, Косарев, наблюдая перед собой лица следователей, наверняка, постарается вспомнить, где же он уже однажды видел эти напряженные лбы над поросячьими глазками, которые почти никогда не смотрели тебе в глаза? Где он наблюдал эти развинченные походки, эту наглую повадку вседозволенности, эти знаки иезуитской посвященности якобы в тайны двора? И скрытую, но подлую решимость, когда за ними сила, — без предупреждения нанести удар по лицу, и эти круглые спины, бледные от страха лица, когда начинали арестовывать, допрашивать и избивать их? Конечно, возможно, в Кремле. У него в ЦК комсомола таковых не бывало.

Но пока эти типы не собирались хватать Косарева под микитки. Они просто пили минералку, скромно ели, да и то лишь потому, что были голодны от службы с полудня до темна. И внимательно слушали, о чем говорят за столом люди.

Косаревы тоже ели, по мере смены блюд, пили чуточку вина и молчали.

Александр Васильевич в ожидании минуты, когда о нем, наконец-то заговорят, хотя собрались чествовать вовсе не его, а полярников, хорошо знал и некоторые другие правила. Люди, приглашенные на банкет, имели право двигаться в сторону от президиума как угодно. Но малейшее движение к августейшему столу охрана пресекала немедленно.

А также о том, что в Георгиевском зале у каждой двери стояла охрана, а окна были закрыты волнистыми «партийными» портьерами.

Выходка Чкалова и то, что она сошла ему с рук, поразила завсегдатаев Кремля еще и тем, что строго-настрого не разрешалось подходить близко к Сталину во время застолья. А когда оно заканчивалось, люди опять-таки ждали очереди на выход, как в приземлившемся самолете. Выйти из зала они могли тоже только в сопровождении охраны. И охрана категорически запрещала проходить мимо главного стола.

Косарев помнил, как в начале банкета 25 июня 1937 года в честь перелета через Северный полюс летчики в парадной форме вошли в зал, устроились было в сторонке, скромно, так сказать. Но к ним тут же подошли охранники и весьма вежливо сказали, что командиров кораблей просят пересесть за правительственный стол.

Косарев на том приеме сидел за этим столом рядом со Сталиным.

А когда летчики пересели, то поняли, зачем их попросили. После тоста Ворошилова все они стали поочередно чокаться с членами правительства, с Косаревым, со Сталиным.

Косареву очень нравился один из бывших комсомольских активистов, командир эскадрильи, тридцатидвухлетний Михаил Шевелев. Он был невысокого роста и выглядел как мальчишка с румяными щеками. Поэтому Ворошилов, чокнувшись с летчиком, не сдержался и спросил:

— Сколько же вам лет, капитан?

— Тридцать два, — звонко ответил Шевелев. Но, видимо, он, скорее всего, воспринял вопрос о возрасте как упрек и поэтому неожиданно для всех добавил: — Но это пройдет, товарищ народный комиссар!

Ворошилову и Сталину шутка понравилась, они засмеялись. И Косарев засмеялся, и весь президиум, а потом и весь зал. Правда, зал не слышал шутки летчика, но обязан был смеяться, так как в президиуме смеялись вожди. И когда смех затих, гости стали подходить к Шевелеву с рюмками и подобострастно чокаться.

В 1938 году над Косаревым уже нависла серьезная угроза.

Уже были арестованы и расстреляны многие из бывших лидеров ВЛКСМ, действующие секретари обкомов и региональных ЦК, редактора комсомольских газет. Берия запланировал разгром комсомола, Косарев был назначен в жертвы. И жертву согласовали со Сталиным, которого Косарев все больше и больше раздражал.

Поэтому 17 марта генсеку ЦК ВЛКСМ и его супруге выделили места не за столом президиума, а в сторонке, среди других гостей.

Я уже говорила, что тосты тамады Молотова в разгар террора и репрессий в зале воспринимались как речи серого кардинала, после которых одних людей могли возвысить, а других сжечь на костре.

Моя бабушка вспоминает, как волновался Буденный, когда Молотов заговорил о нем! Они с мужем увидели, как Семен Михайлович нервно крутит ус, как побледнел и барабанит пальцами по столу.

Это было понятно. Мария Викторовна даже на работе слышала, и по Москве ходили упорные слухи, что Буденный арестован. Она даже не ожидала его здесь встретить.

И вдруг Молотов поворачивается к Косареву и произносит такую вдохновенную речь в честь Саши, такой тост, с такими эпитетами, что зал слушает, замерев.

— Так выпьем же за нашего талантливого вожака советской молодежи, за многообещающего и честнейшего товарища, за истинного большевика Александра Косарева!

Косарев подошел к президиуму, чокнулся с Молотовым, Ворошиловым, с другими, потом подошел к Сталину.

И снова, как с Чкаловым, неожиданность! Сталин, кряхтя, — у него болела нога, — поднялся со стула, улыбнулся, они с Косаревым чокнулись сердечно, как в прежние времена борьбы с троцкизмом. Вдруг Сталин на глазах у всех обнял Косарева и поцеловал, чего раньше не бывало.

В зале раздался гул, а потом шквал, грохот аплодисментов, выкрики типа слава Ленинскому комсомолу, да здравствуют товарищи Сталин и Косарев!

Пока аплодировали, Саша вернулся на свое место, к жене, охранник предусмотрительно подвинул ему стул.

Косарев сел.

И тут жена заметила, что Саша бледен, губы дрожат, словно он вот-вот заплачет. Но Косарев никогда не плакал, поэтому она спросила, что с ним, может, сердце?

Косарев сжал ее руку и сказал тихо:

— Маша, прошу тебя, поехали домой!

Они вышли из Кремля.

Ехать, слава богу, было недалеко, через Большой Каменный мост в Дом на набережной. Пешком минут десять.

Дома Косарев открыл дверцу серванта, достал графин, налил ей и себе по лафитнику, что делал нечасто, они выпили.

— Ну так говори, Саша, что в Кремле случилось? Я не понимаю! Почему ты так разволновался? Тебя же сам товарищ Сталин обнял и расцеловал!

— А ты знаешь, что он мне при этом шепнул на ухо? Если изменишь — убью!

Жена смотрела на Косарева, недоверчиво улыбаясь.

— Ну и что, Саша? — она решила пошутить. — Ты же не собираешься ему изменять?

Но Косарев все никак не мог прийти в себе.

— Видишь ли, Маша, — тихо ответил он, — Лубянке ничего не стоит превратить генерального секретаря ЦК комсомола в изменника родины.

Бабушка мне рассказывала, что одной этой фразой Косарев вернул ее из спокойной беспечности к реальности.

Из подъезда второго дома по улице Серафимовича чуть ли не каждую ночь забирали людей. До такой степени, что как-то утром вахтер у лифта шепнул ей:

— Знаете ли, Мария Викторовна, теперь уж и охранять в подъезде почти некого, всего три семьи осталось: ваша и еще две…

Они еще не знали, что обречены. Что «забирать» их будут не из печального Дома на набережной, а из теплой, протопленной и всегда гостеприимной дачи в Волынском.

Но до рокового дня оставалось еще больше полугода.

А их дочери Лене было неполных восемь лет.

Глава двадцатая

Моя мама, Елена Косарева…

Пройдут годы, и моя мама Елена Александровна Косарева скажет, что плохо помнит вечер 28 ноября 1938 года, когда арестовали ее отца.

— Родителей увели, меня разбудила няня, велела одеваться. Я спросонок ничего не понимала, где мама, где папа, почему меня растолкали почти в пять часов утра, что от меня хотят, куда тащат, я дико спать хочу! Я села на край постели и сидела очумело. Няня, видя, что я не слушаюсь и не одеваюсь, начала чуть ли не силком заталкивать меня в мою одежду, приговаривая: скорей, нам нужно торопиться!.. Да, куда же, няня?! Я чуть не кричала, принялась всхлипывать. А она все бормотала: прости, молчи, поспешим, детка! Папу с мамой увели! Но ты никому не говори про это. Поняла? Да, хорошо, да!

Конечно, Лена не поняла. Но она была сильно напугана и делала, что велят.

Няня впервые появилась в доме Косаревых, когда Маша, — маме тогда еще двух месяцев не исполнилось! — решила вернуться на работу из декрета.

Няню, Ольгу Яковлевну Ермолаеву, Косаревы нашли по рекомендации бабы Саши, матери Александра Васильевича. И когда она появилась в семье, все вздохнули облегченно. Скоро поняли, как повезло: скромная, все умела: и приготовить, и заштопать, и пошить, и хлеба заквасить да испечь, и заготовки сделать на зиму.

Из самого дивного уголка России она приехала, из деревни Кольчугино Владимирской области, принесла в дом настоящую русскую речь, и обычаи, и сказки. Было в ней что-то пушкинское, от Арины Родионовны. Но главное — все заботы о маленькой дочери Косаревых, моей будущей маме, были на ней.

После ареста Косаревых Ольга Яковлевна поняла, что, если она не прикроет Лену, она может погибнуть. Поэтому сразу же после ухода чекистов няня, не дожидаясь ничего, заперла дом, подхватила Лену и увезла ее к матери Косарева на Русаковскую.

Это большое счастье, что рядом с мамой все годы до ее ареста была няня Ольга Яковлевна, фактически спасшая ее. Эта удивительная женщина стала мне родной бабушкой, так как после реабилитации моя мама забрала ее из деревни и баба Оля жила в нашей семье, став ее членом до самой своей смерти в 1981 году.

Свет ее доброты и любви до сих пор со мной.

Поскольку Александра Александровна, баба Саша, работала целыми днями, а в маленькой квартире жили двенадцать человек родни, Леной в основном занималась няня.

Так прожили весь тридцать девятый год, сороковой, в сорок первом дотянули до войны.

Войны тогда многие скоро не ждали, поэтому Ольга Яковлевна спокойно повезла Лену в Кольчугино. И только там они впервые услышали, немцы!

Здесь лучше дать слово моей маме.

Вот что она рассказывала.

«Шли месяцы и годы, а я так ничего и не знала о судьбе родителей. В душе я уже не верила, что когда-нибудь увижу их. И вдруг в сорок первом году стали приходить письма от мамы.

Мама писала из Норильска, куда была отправлена как жена врага народа.

После отбытия первого срока заключения, ей разрешили поселиться в Рустави, у родственников. Я тут же поехала в Грузию. Это был уже 1947 год.

Мама как истая большевичка тех времен презирала всякие проявления чувств, но, когда она прижала меня к груди, в глазах у нее стояли слезы.

Мы не виделись девять лет.

Я никогда, ни на секунду не верила, что мой отец, Александр Косарев, мог сделать что-то плохое, за что людей арестовывают. Он всегда был очень добр ко мне, да и вообще к людям. С другой стороны, я твердо знала, что об этом я ни с кем не должна говорить. Я многого не понимала и пробовала говорить с мамой. Но чувствовала, что она не хочет обсуждать эти вопросы.

Я собиралась пробыть в Грузии с год — и вдруг в 1948 году маму снова арестовали. Страшное потрясение для нас обеих. Ходила с теткой Тиной, у которой жила тогда, на свидания в тюрьму.

До этого я закончила женскую школу № 319 в Москве с серебряной медалью. У меня хранится свидетельство. И даже эту серебряную медаль дочери репрессированных родителей отстояла ценой увольнения директор школы Варвара Михайловна Катагощина.

Мне не хотели давать никакую медаль, хотя я заслужила золотую.

Катагощина сказала руководству школы:

— Как Вам не стыдно отыгрываться на ребенке?!

Учительницу уволили, а могли и отправить в ГУЛАГ.

Я всегда вспоминала о ней с благодарностью.

Однако со временем я поняла, что даже с медалями шансов поступить в университет или какой-нибудь хороший институт у меня нет. Как только кадровики брали в руки мою анкету, мне тут же возвращали документы, даже не объясняя причину.

И все-таки мне удалось поступить в сельхозакадемию. То ли здесь был недобор, то ли кто-то не прочел мою анкету. Взяли на плодоовощной престижный факультет.

В сентябре 1949 года приходит письмо от мамы, она пишет: «Лена, в наши края начали поступать дети, ты должна немедленно уехать из Москвы!»

Я поколебалась, но маму не послушалась и осталась в Москве.

Но арестовать меня все же арестовали.

Ночной звонок. В квартире бабушка, дядя Матвей, тетя Леля, Саша — восьмиклассник и я. Няня в это время была в деревне.

Входят с понятыми: соблюдалась как бы «социалистическая законность».

Обнаружили оружие. Холодное. Кортик Саше подарил дядя с материнской стороны, который жил и работал в Ровно, чекист. Мне эти кинжальчики подложили! Плюс отцовские, материнские снимки разных лет, врагов то есть. Так ничего и не сохранилось, не осталось на память. Статья была предъявлена 58–10. Антисоветская агитация.

Ощущения? Ужас! Жизнь кончена. Безжалостной рукой все расшвыряли — как при обыске. Никогда больше никого не увижу.

Привезли на Малую Лубянку, во Внутреннюю тюрьму. Водили меня по боксам, брали отпечатки, фотографировали — все, как полагается.

Попала я в камеру, где уже обитали трое. Лида была проституткой, по теперешней терминологии — интердевочкой. Муся Лобова — дочь довоенного наркома лесной промышленности. Еще одна женщина, тоже, видимо, как член семьи изменника Родины — жена работника МИДа.

Следователь — Юрий Поляков, лет тридцати с небольшим. С первого допроса он пытался меня убедить, что я вела антисоветскую агитацию — раз, и «нам все известно» — два.

Когда же мне удалось выяснить, что под «агитацией» он подразумевает мои выступления в защиту отца, т. е. врага, я только улыбнулась, хотя и невесело. Дело в том, что никогда ни одному человеку ни слова об отце не говорила. Даже поразительно, насколько деликатны были люди, меня окружавшие. Не знаю, может быть, классный руководитель Евгения Павловна предупредила моих соучениц по школе, но даже они ни разу не заговорили со мной о родителях. А ведь они не могли не знать про мои горести-беды!

Вы, говорил Поляков, восхваляли отца…Болтун ты, думаю, просто тебе сказать нечего, а начальство, наверное, требует что-то «криминальное» доказать… Даже с самыми близкими подругами — Белой Холодовой и Люсей Лягиной — и то ни словом я не обмолвилась об отце, а они в душу не лезли, деликатнейшие девочки. Одна училась на филолога, другая изучала в МГУ математику.

Я быстро почувствовала, что следователь «доказывает» мою вину ради проформы, никакой уверенности у него в моей вине нет. Правда, по долгу службы он подсылал ко мне эту шлюшку в качестве подсадной утки: та уговаривала «сознаться». Но я и ее убедила в отсутствии «состава преступления», о чем она и доложила следователю, когда ее в очередной раз увели «на допрос».

Короче, не прошло и двух недель, как статью мне изменили на «СОЭ». Это означает социально-опасный элемент, но и не более того.

Если бы я оказалась не в Москве, а в деревне, в Тбилиси? От этого ничего бы не изменилось. Я подлежала высылке, как минимум. Но получилось как нельзя лучше: вполне могла оказаться и в таком «обществе», что лучше не надо об этом… И без того была «хороша».

Когда меня увидела женщина-прокурор, — я запомнила ее на всю жизнь! — она со слезами на глазах мне посоветовала: «Лена, скорее всего, ты получишь ссылку. Прошу тебя, ни в коем случае оттуда не убегай — это чревато вечной каторгой».

Я подписалась под обвинением по статье 7-35, меня ночью поместили в отдельный бокс, один из многих, там был целый «вокзал». Ходили, поглядывали в глазок: не так уж много «социально-опасных типов» восемнадцати лет от роду.

Свою следующую камеру я вспоминаю с нежностью.

Не окно с козырьком, не черное одеяло на тюфяке и не, извините, парашу, понятно… А чудесный, очаровательный народ: всех этих эсерок, анархисток — повторницы, привычные к тюремным условиям и несломленные.

Там же была Рита, внучатая племянница Троцкого, только-только закончила вуз. Студентка Валерия Герлин, совершенно замечательная девушка… Мы даже хохотали! А когда я сказала: «Тихо! А то выгонят!» — последовал просто взрыв хохота.

Кого только бог не послал мне в подруги по «темнице сырой»! Не без удовольствия признаюсь, что фамилия моя, как правило, воспринималась очень уважительно, и самые разные люди старались каждой мелочью облегчить мое существование, не дать «скиснуть», поддержать любым способом.

Это касается и колхозницы, которая у себя в правлении слишком темпераментно стучала по газете, мол, там сказано, что… А пальцами попадала по портрету вождя — ну как же ее было не посадить!

А Люська Шпулька! Эта уголовница меня просто спасла: «Говори, кто тебя обидит — будет иметь дело со мной!» И действительно пришлось кое-кому угрожать, и помогло!

Татьяна Кирилловна Окуневская, проведшая год на Лубянке и в Бутырках, с косой-короной, жена Бориса Горбатова, к ней неравнодушен был даже Тито — не потому ли попала под подозрение? Или Горбатову хотели попридержать язык?

Арестовали ее, когда муж был на писательском пленуме. Ей тогда исполнилось тридцать лет, и она с пятнадцати, с «Пышки», снималась в кино. Ах, как она выглядела на прогулке в своей голубой синтетической шубке! Впрочем, и когда с Люськой Шпулькой мыла пол в камере. Люська — за пайку, а Татьяна — чтобы не потерять форму! Дело в том, что заниматься физкультурой нам не позволяли. Но мыть пол — пожалуйста. Чем не гимнастика?! А после нее — водные процедуры. До чего же хороша была нагая красавица, обливающаяся холодной водой, — ее надо было видеть в эти минуты!

— Лена, чего бы ты хотела в свой день рождения? — уже не помню, кто первым задал мне этот вопрос в конце двадцатых чисел декабря. И я ответила:

— Чтобы деревья были в инее… Вдалеке звонил трамвай… А я ела мороженое.

После этого мне только и оставалось делать вид, что не понимаю, чем объясняется оживление в углу у окна: там из снега и сэкономленного сахара готовилось нечто сверхизысканное — «порадовать девочку».

Забегая на день-другой вперед, добавлю: «Все, что было заказано, все исполнилось в срок». Деревья в инее, трамвайные звонки, приглушенные расстоянием… Но все это слишком хорошо, чтобы стать правдой. Между замыслом и воплощением затесалось «мероприятие», которое вполне уложилось в те временные рамки и которое вспоминаешь не иначе как с брезгливостью и внутренним трепетом.

В ночь на тридцатое распахнулась дверь: «С вещами — на большой обыск!»

Шмон. Когда женщинам, молодым и семидесятилетним, заглядывают во все мыслимые и немыслимые места… Ужас!

Если не ошибаюсь, Татьяну Кирилловну и сестру поэта Фефера увели еще вечером, и к охраннику обратилась Дора Заславская: «Мы вас очень просим, не ищите ничего на подоконнике, у нашей девочки день рождения, и там стоит мороженое для нее».

Не тронули. И деревья во дворе дышали инеем. И слышались трамвайные звонки. А на эту картину накладывается голос Татьяны Кирилловны, читающей царственные строки Ахматовой: «Один идет прямым путем…»

…Меня увели из камеры после отбоя. Приговор: «Десять лет ссылки в Караганду.

До Кзыл-Орды я не доехала.

На одном из этапов меня вдруг вызвал начальник и сообщил, что пришло распоряжение отправить меня к матери в Норильск. Такой случай был настолько редким, что начальник смотрел на меня даже с некоторым уважением: это ж надо, какая-то лагерная пыль, а поди ж, из Москвы приказ пришел…»

Случилось так, что мать моего деда Александра Косарева, которая все эти годы переписывалась с невесткой, дала ей телеграмму в Дудинку, смысл которой был понятен только им обеим: «Лена заболела твоей болезнью!», — то есть Лену осудили и отправили в ссылку.

Бабушку второй раз отправили на Таймыр. Поселили в одном бараке с насильниками, ворами и убийцами. А работала она на Норильском комбинате…

На сортировочную станцию Лену привезли вместе с другими несчастными и продрогшими девчонками в автофургоне с надписью «Фрукты», там их уже поджидал эшелон из столыпинских вагонов. Провели через конвой с овчарками, которые непрерывно лаяли.

Вели неизвестно сколько, но все время хотелось пить и есть, но только в Куйбышеве она получила то, что ей причиталось: кусок хлеба, селедку, из-за которой жажда становилась невыносимой. Тем не менее, селедку она потом обожала всю жизнь!

Пришлось сидеть на хлебе и воде.

В пересылочном лагере на Волге каждый день менялся народ: одних уводили, других приводили. Женщин, несмотря на февральскую стужу, водили строем мыться к реке.

Однажды в барак вошел надзиратель, спрашивает, кто на «К», Елена Косарева отвечает, я на «К». Говорят, давай на выход с вещами. Женщины окружили ее со слезами, прощаются, на ухо шепчут, если вернут в Москву, скорее всего, расстреляют.

Но ее не расстреляли. Все получилось по-другому. Ее держали в Куйбышеве. И Елену Александровну, худенькую девочку, двадцатый год, косички, вызывают в жарко натопленный кабинет.

— Присаживаться не предлагаем! Но во изменение решения Особого совещания от 31 декабря 1949 года Косарева Елена Александровна направляется по месту ссылки ее матери, Нанейшвили-Косаревой Марии Викторовны в г. Дудинку Красноярского края.

Лена обомлела от удивления. По месту ссылки мамы? Но таких совпадений в системе ГУЛАГ практически не бывает! Значит, кто-то похлопотал? Тогда кто?

Из предыдущих глав известно кто: помощник Сталина Поскрёбышев, которому написала Мария Викторовна.

В Сибирь она ехала без конвоя и без сопровождающих. Только со справкой, что направляется по новому месту ссылки.

Уже когда до Красноярска оставалась ночь, прикорнула у окна в общем вагоне. Рюкзак положила не под голову, как делают опытные зэчки, а под ноги. И ее обокрали — утром рюкзак оказался пуст.

Она вышла на огромной сибирской станции, неприветливой, прибрела на серый вокзал, пошла в почтовое отделение, как мама просила в письме. И действительно получила от нее телеграмму до востребования: «Сама доедешь или подождешь лета в Красноярске? Если второе, иди в Дом крестьянина».

«Дом крестьянина» — так назывались в те времена гостиницы самого низкого разряда: одна кухня и одна душевая на всех, при этом за дрова часто приходилось платить отдельно, туалет бывал во дворе, в комнате по 6–7 коек. Жилье считалось дешевым. На старые дореформенные — по 50 или 70 копеек в сутки, а ей в Куйбышеве выделили суточные из расчета 2 рубля 50 копеек в день; вполне могло бы хватить и на чай с хлебушком или с печенюшкой. Но в Дом крестьянина ее не приняли: ссыльная, без паспорта, кто ее знает…

И тогда матушка моя, Елена Александровна Косарева, Елена Прекрасная, — как на троянский манер называли ее высокие гости комсомольского генсека, вроде Михалкова или Чуковского, — пошла в единственное место, где ее ждали всегда: в Красноярскую краевую тюрьму.

Показала документы, рассказала о своих приключениях, те кому-то позвонили, проверили, на самом ли деле из Куйбышева, не беглая ли, и постелили в свободной камере.

Даже ужином надзирательским накормили.

Наутро побежала давать маме телеграмму в Дудинку: «Жду денег. В тюрьме помогли устроиться на одни сутки».

В ответ мать телеграфирует начальнику тюрьмы: «Умоляю, возьмите девочку на несколько дней, она беспаспортная, едет ко мне в Дудинку, высылаю ей деньги».

И вот кто мне разъяснит, — в каком еще государстве посадят девочку, еще невесту, одну в вагон, заставят проехать пол-России, где по дороге ее обкрадут? Будто спешит она на собственную свадьбу с женихом кудрявым, а не из одной зоны ГУЛАГа в другую? В какой еще державе девчонку, допустим потерявшую паспорт, не приютят на ночь в холле или не позовут в свой дом… И в какой еще стороне окажется, что лучшим местом ночлега или даже временного постоя для такой девочки окажется тюрьма?

Спустя несколько дней у бабушки в руках было доказательство, что дочь повеселела. Лена отправила маме телеграмму: «Деньги получила. Вылетаю. Элен».

Заработали, задвигались какие-то рычаги, и Лена убедилась, что в Красноярске на нее поглядывают с уважением, шепчутся за ее спиной. Везут в аэропорт, сажают не на заднее сиденье, а спереди, с водителем, что в России означает почет, оформляют билет, провожают до трапа. А при объявлении посадки подходят и говорят: гражданка Косарева, просим, вас приказано посадить на самолет.

Это сказалось уважение к моей бабушке, Марии Викторовне, которую чтили в Дудинке до такой степени, что сам начальник морского порта дал телеграмму в Красноярск, чтобы Елену Косареву без очереди посадили на Дудинский самолет. Да еще начальник сетовал, что Мария Викторовна потратила на билет свои средства, порт мог бы оплатить.

И через пару часов мать и дочь, наконец, обнялись.

Давненько они не виделись.

Норильск из-за никеля и меди развивался быстро, — хотя его начинали строить, конечно, зэки, а не какие-то комсомольцы-добровольцы! — и быстро стал благоустроенным городом. Уже в пятидесятые годы в центре стояли дома с центральным отоплением, — топили до одури, зима длинная, да и полярным летом не теплее! — снабжение было, говорят, лучше, чем в Москве, платили северные. Наполовину город состоял из отбывших срок зэков, а наполовину из людей приезжих, с такой программой: работаем тут годика три, копим на дом и сваливаем в теплые места, в Крым, на Украину.

Платили, конечно, хорошо, и отчасти поэтому, отчасти по привычке души, отчасти из-за русской, советской ленцы покидать насиженные места ради какой-то неизвестности, — из-за всего этого вольные поселенцы продлевали договор и становились коренными норильчанами.

Дудинка — совсем другое дело.

Механизмом и движителем города был — и, кстати, остается по сей день! — морской порт, куда прибывали грузы для всего Таймыра. В том числе и стратегические, военного назначения. Везли топливо: не будет солярки — встанут вездеходы и бульдозеры. Везли продукты, особенно сгущенку, крупы, сахар, водку, соль со спичками, советские макароны всех видов из дурной муки, включая серые наркомовские рожки или вермишель, которая превращалась в клейстер при закипании воды.

Добраться до Дудинки между навигациями могли только ледоколы, да и то они застревали, то во льдах на подходе, то на рейде врастали в замерзший Енисей. Пассажиры летали по воздуху. А как еще иначе доберешься за полярный круг, за полторы тысячи километров от Красноярска?

Понимаете, уже нет в живых моей бабушки, нет мамы, и я могу себе только представить, как они жили и что ощущали в начале пятидесятых годов.

Жили голодно.

Рассказывали, как один из бывших ссыльных, норильчанин, вернулся в Москву после реабилитации, пошел в ресторан. Он так долго не видел яиц, так сильно их хотел, что заказал яичницу из 50 яиц. Повара приготовили, официанты смотрели на северянина во все глаза. А он съел и попросил принести еще одну такую же.

На Таймыре был лютый холод и дичайший ветер. Им надо было подняться в гору по дороге с работы домой. Они ползли в гору на четвереньках, цепляясь за снег, но не успевали доползти, их ветром сдувало обратно вниз. И так несколько раз, пока не повезет. Каждый божий день.

Люди Дудинки считают, что летом тут тишина и благодать — только слышны гудки судов, голоса грузчиков с причалов и гул кранов рудной линии. В июне-июле солнце уже не уходит за горизонт, и склоны холмов переливаются всеми оттенками зеленого цвета.

И цветут северные ромашки.

Весной в Дудинке начинается ледоход, и по обычаю жители города собираются на обрывистом берегу поглазеть на енисейские льды. Всякий год перед ними открывается величественная картина. И я не сомневаюсь, что весной 1951 года ее наблюдали мои бабушка и мама.

Вот как описывает это ссыльный журналист и актер Стефан Рацевич.

Красиво пишет. Ну как умеет…

«Наконец однажды ночью весь город проснулся от страшного грохота, доносившегося со стороны реки. Создавалось впечатление, что началась и не смолкает артиллерийская канонада. Когда рассвело, около 12 часов дня, все население собралось на берегу и сверху наблюдало за разбушевавшейся стихией. Огромные льдины толщиной 2–3 метра, на которых спокойно могли разместиться несколько футбольных полей, с оглушительным грохотом наползали друг на друга, руша все, что попадалось им на пути.

Льдины лезли на берег, пытаясь добраться до строений, стоявших на высоте 8–10 метров. Все, что осталось на берегу: — балки, бревна, сараи — превращалось в труху. Береговые железнодорожные пути огромной силой льдин поднимались на дыбы, крошились причалы и пристани.

В стремительном беге Енисей уносил все это богатство в Карское море и в Ледовитый океан».

Вот где работали бабушка с мамой — в самом северном порту мира, который зимой перебирался повыше со всеми механизмами и подъездными путями, чтобы их не унесло льдами в Карское море. Без порта невозможно было бы добраться из Дудинки в Архангельск и Мурманск, а по Енисею — до Красноярска и Диксона.

Красивейший полуостров с сиреневыми скалами Таймыр был местом массовой политической ссылки со всего СССР.

Он являлся «островом» печального архипелага, который Солженицын потом назовет «Архипелаг ГУЛАГ». И прочтя роман, многие люди в мире впервые узнают, как переполненные баржи везли вверх по Енисею на Таймыр дешевую рабочую силу — еще вчера обычных людей, рабочих, артистов, счетоводов и военных. Они их везли в Норильлаг — крупнейший из лагерей Сибири с десятками лаготделений и лагпунктов в Норильске, Дудинке, арктических и южных районах Красноярского края.

И так двадцать лет — с 1935 по 1956 годы.

Москва далеко, там свои правила и своя власть. А в Дудинке — своя.

Никто ничем тебе не обязан, и даже чтобы устроиться на приличную работу, нужно иметь связи.

Начальница бабушки Алла Александровна Вайсберг, которая была, конечно, в курсе разгрома косаревского семейства, правда еще не до конца разгромленного, приняла и мою маму на работу.

Бабушка осталась на всю жизнь ближайшей подругой Аллы Александровны и ее мужа Виталия Николаевича-Бабичева. И до самой кончины отзывалась о ней как о человеке удивительном, благороднейшем, смелом, который не боялся заходить в балок Косаревых.

А бояться было чего: в тот же балок подселили ссыльную латышку, некую Марту, взяв с нее слово, что она будет докладывать начальнику поселения о каждом шаге, о каждом слове Нанейшвили-Косаревой.

Правда, бабушка быстро раскусила этот маневр властей и вызвала Марту на откровенный разговор.

Латышка заплакала и сказала:

— Мария Викторовна, мне в самом деле поручили следить за вами. Если б я не согласилась, то оказалась бы уже в Норильлаге. Но вы напрасно опасаетесь. Ни вам, ни вашей дочери я никогда бы не смогла сделать ничего плохого.

Марта даже позвала Лену в танцевальный кружок, который вела, и Лена стала солисткой. Почитав ее донесения, власти также раскусили Марту и вскоре заменили ее другой ссыльной. Та следила и стучала. Но ее имя ни моя бабушка, ни мать никогда не произносили вслух. Почему? Неизвестно.

— Дудинка, — рассказывала мне мама, — напомнила Кольчугино. Тоже такой деревянный городок. Только в Кольчугино избы, а тут балки. То и дело было слышно: «Ты в каком балке живешь?.. В тридцать пятом!» Это такие вагончики, которые можно перевозить на санях или на колесах.

Но, главное, здесь мы с мамой стали друзьями.

Когда я приезжала к ней в Рустави после первого ее освобождения, она мне ничего не рассказывала о ссылке. Наверное, боялась за мои нервы. Теперь говорила всё. И я знаю всё. И понимаю, почему она до поры молчала, — это тяжело…

Бабушка работала старшим инженером-экономистом отдела водного транспорта Норильского комбината МВД СССР. А мама — у нее в отделе. И должность ее называлась громко: оператор по флоту. Она хотела учиться — ее нигде не принимали. Директор Всесоюзного заочного политехнического института, ВЗПИ, ей отказывал, хотя в Норильске имелся консультационный пункт.

Мама ходила к прокурору, который ее успокоил, сказав, что она не лишена даже избирательных прав, не говоря уже о праве на образование.

В конце концов, директор консультационного пункта Нина Александровна Васина сказала ей:

— Лена, не трать время, не жди. Мало ли, когда Москва разрешит? Приходи на лекции, сдавай экзамены. Может быть, потом тебе это зачтут.

Так оно и случилось.

Забегая вперед, скажу, что, когда Косарева реабилитировали, один высокий чиновник спросил маму, чем можно ей помочь. И она попросила зачесть ее норильские экзамены и перевести в Московский институт тонкой химической технологии.

Ну а пока Елена Александровна переехала в Норильск.

— Приехав из Дуды (из Дудинки. — А.К.), я поселилась у дяди, Павла Нанейшвили, на улице Севастопольской, — вспоминала она. — У него была своя комната, целых одиннадцать квадратных метров. И потом он еще не был женат. Позже дядя Павел женился на родной сестре жены Аркадия Гайдара, а я вышла замуж за прекрасного человека, который оказался в Норильске после бегства из немецкого плена.

Скоро и бабушку переведут в Норильск, где она будет работать на Норильском комбинате, на Большой обогатительной фабрике, там же работал и мой отец, по случайному совпадению.

И вот как-то мама Лена сидит дома, стук в двери, открывает, на пороге человек в военной форме.

— А где Мария Викторовна Нанейшвили-Косарева?

— Она на работе!

— Хорошо. Придет, передайте ей, что у нее несчастье…

Со страху и от волнения, всегда в ожидании дурных вестей, мама неправильно расслышала слово. Военный сказал: «счастье».

— Ей пришла телеграмма из Москвы, — продолжал военный чин, — она реабилитирована!

Было 9 мая 1954 года, к тому же День Победы, светило яркое полярное солнце.

Не утерпев, мама побежала встречать бабушку на автобусную остановку.

— Мама, мамочка, ты реабилитирована!

— Что?!

Другие поселенцы тоже не сразу поверили. «Это правда? — переспрашивали они. — Скажите, что это правда!»

На следующий день моя бабушка, Мария Викторовна Нанейшвили-Косарева, вылетела в Красноярск, а оттуда в Москву.

Она прощалась с дочерью и ее мужем без особой тревоги, уже понимая, зная, что их тоже освободят, и теперь это только дело времени.

Глава двадцать первая

Отец

Я в первых главах описывала, какой удар был нанесен по нашей семье в 1938 году.

Александр Косарев, бывший любимец Сталина, культовый герой для молодежи 30-х годов, человек с безусловной харизмой лидера…

Его жена Мария Нанейшвили, дочь старых большевиков, соратников Ленина, создателей Советского Союза, женщина с безусловной репутацией честного человека в московских кругах, преданного партии человека.

Оба были арестованы лично Берией.

Их дочь обрекли на жалкое существование и до войны, и во время войны, но стоило ей поступить в Тимирязевскую сельхозакадемию — она разделила судьбу своей матери. Пришел ее черед.

И обе даже не были вполне уверены, что их муж и отец мертв. А вдруг его скрывают где-то в Дальлаге?

Итак, во время второй ссылки, начиная с 1948 года, бабушка работала старшим инженером-экономистом отдела водного транспорта Норильского комбината МВД СССР. А мама в ее отделе оператором по флоту.

Как мама познакомилась с моим отцом, она подробно не рассказывала. Говорила, познакомились на танцах с твоим папой, который тоже работал на Комбинате, а Норильск — это город-комбинат, и знаменитый его директор Завенягин был одновременно как бы и градоначальником, и министром, и царем.

Помимо политических ссыльных, в Норильске было полно вольнонаемных. Это те люди, срок заключения которых закончился, но ехать им было некуда. У одних погибла вся родня, у других отняли квартиру при конфискации. А если даже квартира каким-то чудом сохранилась, то ее во время войны давно заняли чужие семьи. Выселить их оттуда было трудно даже через суд, если предположить, что сталинский суд вообще принял бы такое исковое заявление!

И они оставались в Норильске. Какая-никакая, а главное привычная, работа тут имелась. Деньги платили. Какое-никакое жилье также было: либо свой балок — сооружение типа сарая из фанеры, досок и листового железа, — либо, кому повезло, своя квартиренка с центральными удобствами.

Лучше, чем ничего, хотя и за полярным кругом.

И уж точно лучше в том смысле, что вольнонаемные, бывшие враги народа, не встречали столько косых взглядов на работе, ненависти кадровиков, презрения соседей, как на Большой земле.

Так что мой отец после необыкновенных своих приключений и Норильлага, где едва выжил, предпочел остаться в Норильске.

И вот увидев девушку Лену Косареву, оператора флота, 19 лет, красавицу, Залман Давидович Мерзон влюбился.

Когда они встретились, ленинградцу Залману было что рассказать Лене, потому что к двадцати восьми годам на его долю выпало столько испытаний, сколько иногда не выпадает за всю жизнь старику.

Как только Сталин под странным предлогом двинул свои малообученные и плохо одетые войска в мерзлые финские болота, Мерзон сразу же напросился добровольцем. Стал заместителем политрука в 112-м запасном стрелковом полку. И в восемнадцать лет узнал, что такое война при диких морозах, что такое окопная жизнь зимой, что такое финские снайперы и что такое смерть, которая каждый день уносила красноармейцев.

Великая Отечественная война застала его в Брестской крепости. Он там тоже был заместителем политрука в 6-й стрелковой роте 2-го стрелкового батальона 44-го стрелкового полка.

Конкретно 22 июня 1941 года Залман оборонял крепость со всеми до последнего, до подвалов, из которых еще отстреливались выжившие воины и пограничники.

Уйти из крепости еще можно было в последних числах июня, когда немцы думали сначала подавить сопротивление, повесить на башне свой флаг со свастикой и уж двигать дальше, согласно блицкригу.

Но у них по-другому вышло. Русские сдавать крепость не захотели, главным образом, не по причине любви к Сталину, а потому что это был гарнизон, а в подвалах сидели их жены и малые дети!

Кстати, при Польше, когда началась Вторая мировая, в сентябре 1939 года еще до бомбежки немцев из Брестской крепости эвакуировали всех гражданских!

А когда уж обороняющиеся на все вроде были согласны, к этому моменту немцы обошли Брест и пошли дальше через Белоруссию, — отступать было некуда. Впереди Буг и граница.

Несмотря на советскую мифологию о том, что крепость держалась неделями, больше месяца, все закончилось примерно 29 июня.

Да и как было удержать немецкую махину 45-й пехотной дивизии при поддержке танков, артиллерии и авиации?

Неделю назад в форте было около девяти тысяч человек и 300 офицерских семей. К концу обороны почти 2000 солдат были убиты, около 6000 — попали в плен.

В том числе и мой отец Залман Мерзон.

Вообще-то Залман не был внешне ярко выраженным ашкенази, у которых обычно черные, часто курчавые волосы, карие глаза, нос с горбинкой. Отец был светловолос и голубоглаз, что давало ему шансы оспаривать свою национальность до последнего. А свободное владение немецким помогало ему делать это весьма убедительно: он слышал, как сами немцы говорили, что «этот блондин больше похож на арийца».

— Вы присмотритесь внимательнее, — взывал к немцам Залман в солдатских сапогах, рваной пилотке и перепачканной кровью гимнастерке без ремня. — Мои родители чисто русские люди!.. Моя мать немка, а фамилия отца Морозофф!

Сейчас я думаю, что «чисто русские люди», родители моего отца, — то есть мой дед, Давид Львович Мерзон, и бабушка, Ревекка Михайловна Мерзон, в девичестве Городинская, — вряд ли стали бы спорить с сыном, окажись они у стен крепости в окружении эсэсовцев-антисемитов. Но немцы нашли в Бресте старого еврея. То ли ему пригрозили расстрелом, то ли наоборот хорошо заплатили, но еврей согласился определять евреев среди пленных. Кому как не еврею опознавать?

Пленные красноармейцы стояли, выстроившись в длинные шеренги, вдоль них шел немецкий офицер с «Вальтером» в руке, сзади ковылял прихрамывающий старый еврей. Они вглядывались в лица людей. И вдруг, остановившись возле моего отца, «эксперт» сказал офицеру:

— Ich denke, das istein Jude! (Я думаю, это еврей!)

— Irren Siesichnicht? (Вы не ошибаетесь?) — спросил мой отец.

— Wohaben Sie Deutsch gelernt? (Где вы учили немецкий?) — спросил офицер у Залмана.

И отец рассказал немцу, что закончил в Ленинграде знаменитую Petersschule. Но немец все-таки не поверил, и Залмана потащили на допрос.

Допрос вел пожилой следователь, мягкий и доброжелательный человек, видно призванный в вермахт откуда-то из университета. Послушав еще раз отца, он неожиданно подтвердил:

— О, да! Как же, как же! Я отлично знаю эту школу! До революции я в ней преподавал! Евреев в эту школу не принимали!

К счастью, никто не обратил внимания, что следователь преподавал там до революции, а Залман поступил в нее после, когда евреев, естественно, уже принимали без ограничений. И он был спасен…

По воспоминаниям мамы, в Норильске в 1952 году начался ее роман с моим папой, ее будущим мужем.

Мама пишет: «Я каждые две недели ходила на отметку. Вместо паспорта у меня была белая бумага с клеточками, и каждые две недели там расписывались, что я никуда не уехала. Когда я сказала, что собираюсь замуж, они потребовали, чтобы я привела будущего мужа. Залман после освобождения работал на Норильском комбинате.

Я пришла домой и сказала: «Не будем подвергаться такому унижению!» Мы расписались 9 мая 1953 года, а жить вместе начали еще раньше, с 13 апреля 1952 года без разрешения контролирующих органов».

Мама потом часто мне говорила, что мой отец вольнонаемный, а женился на вечной каторжанке. Он имел право вернуться в Ленинград, к любящим его родителям. Но он предпочел и не побоялся навсегда остаться рядом с любимой женщиной, разделить с ней ее вечную каторгу. Ведь никто из них тогда не смел мечтать, что времена переменятся и они уедут в Москву, потому что даже после смерти Сталина папа с мамой были уверены, что, если к власти придет Берия, их всех расстреляют, весь город, на который были направлены пушки.

Мои родители прожили 43 года, мама пережила отца на 16 лет, но всегда в ее воспоминаниях о нем сквозила печаль.

Интересно, почему именно много пережившие люди так не любят рассказывать о пережитом?

На мои вопросы о ссылке мама обычно отмахивалась: да ничего там не было интересного! Вечная ночь, мороз, пурга и одиночество!

Бабушка — человек большевистской закалки, про которых поэт писал «гвозди бы делать из этих людей», — тем более. Ну расскажи, ба, как тебя арестовали, как везли, как допрашивали?.. Смотрит, печально улыбаясь… Зачем тебе это, Саша? Не теперь, не сейчас, нет настроения, начну рассказывать, стану снова переживать, нервничать, потом, потом!

Тоже и отец. Он угодил в немецкий лагерь, откуда четыре раза пытался бежать!

Как, с кем, при каких обстоятельствах был пойман, как наказали?.. Ни звука! Так и унес свою тайну в могилу.

В принципе, я их понимаю. Любому человеку приятнее вспоминать хорошее, счастливые часы жизни, а не боль, горечь и унижения. Так устроены люди.

Но ведь многие все равно годами потом пишут мемуары, как бы заново переживая свои тяжкие годы, скажете вы.

Конечно. Но часто люди делают это не для того, чтобы окончательно убить себя. А наоборот — раз и навсегда избавиться от переживаний, запереть их в мемуары, в книгу, под обложку, как в кованый сундук, чтобы больше никогда эту книгу не открывать! Пусть лучше другие читают, какой невероятной, непредсказуемой бывает человеческая жизнь!

Так пытался сделать и мой отец. Он задумал книгу «Из плена в плен». Почему он так ее назвал? Потому что, сбежав от немцев, он, наверное, к несчастью своему, стал пробираться не к союзникам, не к англичанам, не к американцам, а к своим, «к нашим».

А у «наших» разговор с такими личностями короток.

— Ты, — мог сказать ему любой особист, — еврей, просидевший всю войну в лагере, и фашисты тебя пощадили? А может, потому и пощадили, что перед ними прогибался? Предатель родины, враг народа, добро пожаловать в ГУЛАГ!

В плену отец находился до 1944 года, пока не совершил последний и успешный побег. А уже 28 апреля 1945 года, за несколько дней до Победы, папу приговорили к лишению свободы на семь лет по статье 54.1 пункт «б» Уголовного кодекса УССР — видно, суд происходил на Украине.

Страшная статья. Звучит так: «Контрреволюция (всякое действие, направленное на свержение, подрыв или ослабление власти), измена Родине военнослужащим. А за невинной буковкой «б» — расстрел с конфискацией всего имущества! Так что отцу еще повезло!

Через семь лет на Крайнем Севере его освободили из мест лишения свободы. Это произошло 7 января 1951 года.

Вот два письма отца из тех лет, когда они оба с мамой ждали, надеялись, молились, пока шла процедура реабилитации.

«29 июля 1954 года.

Моя дорогая и любимая женулька!

Недавно пришел с работы и получил твое письмо.

Когда ты уезжала, я думал, что буду больше работать и вечерами сидеть на фабрике, но сейчас, начиная с двух часов, я уже не могу сидеть. Мне все кажется, что была почта и есть от тебя письма. Вот вчерашнее письмо меня расстроило, в том месте, где ты приводишь пословицу: «Муж любит жену здоровую, а брат сестру богатую».

Ты сомневаешься в моем любовном и дружеском чувстве к тебе? Ради Бога, приезжай ко мне быстрее (…)

Я сам вижу в себе то, о чем ты мне так часто пишешь. Но может быть, ты сможешь проанализировать прожитые мною годы, — а их было подряд 10–12! — когда я чуждался и боялся всех и почти никому не доверял…

У меня душа высохла и вместе с ней хорошие душевные качества, которых мне раньше хватало. Годы с тобой уже немного исправили меня.

Мой любимый и нежный друг, жена моя родная, в тебе я встретил впервые человека, который мне представляется идеалом в смысле высоких человеческих качеств! Я сделаю все, чтобы восстановить твои нервы, это не пустое обещание, это мне более важно, чем мое благополучие.

Думаю, что причина этого нервного состояния — те злые люди, изверги, которые незаслуженно мучили тебя столько времени! Можешь быть уверена, что я сделаю все, чтобы ты избежала даже мелких неурядиц и постараюсь, чтобы твои нежнейшие ниточки нервов превратились в канатики. И чтобы ты всегда была довольна нашей жизнью.

Целую тебя нежно и много раз.

Считаю часы и дни до нашей встречи!

Твой Мерзавцев»

Кстати, оглядываясь на его судьбу, я иногда спрашиваю себя: а если б не оказался в плену, если б его жизнь сложилась чуточку иначе, не было бы Норильска, он не встретил бы мою маму, и не родилась бы я… Пять лет одного из самых страшных по условиям лагерей, потом ссылка.

14 августа 1954 года.

Здравствуй, моя родная Ленушка!

Вчера вечером получил телеграмму от МВ (от Марии Викторовны. — А.К.), что она в конце концов приехала на отдых.

Погоды у нас испортились и жрать абсолютно нечего. Хорошо, Елена Львовна подкармливает из стола заказов, а то я бы уже промуксился насквозь.

Будем надеяться, что оправдаются слова, сказанные МВ высокой персоной (Очевидно, имеется в виду Хрущев. — А.К.).

Последние дни прошли спокойно, без новых реабилитаций, но весь просвещенный люд ждёт начала сентября. Я уже писал, что Харитонов сказал тете, чтобы Павел Викторович (брат моей бабушки, жены А.В. Косарева. — А.К.) зашёл числа 10 сентября в Красноярске в милицию, где он и получит паспорт.

Если тетя не нафантазировала, то это прекрасно.

Я думаю, что это именно так, ибо многие получают телеграммы из Москвы с сообщением о таком решении.

На работе у нас все хорошо. Большой привет маме, няне и ее сестре.

Маме еще напишу отдельно.

Целую, твой Мерзон.

Когда я родилась, папе было 42, они уже почти отчаялись, что маме удастся выносить беременность. А она ее не выносила, а вылежала. Лежала семь месяцев, не вставая, после подпольного аборта в Норильске. Вечные каторжане не могли себе позволить заводить детей. К тому же мама еще до меня потеряла двух детей из-за преждевременных родов, последствия этого вынужденного аборта.

Обсуждалось мое будущее, родители решили, что папе разумно поменять имя и фамилию. Другой еврей, возможно, и не стал бы этого делать. Как оставались при своих фамилиях и гордо несли свое еврейство тысячи соплеменников моего отца. Но в 1973 году Залман Давидович Мерзон стал Петром Давыдовичем Косаревым. Он считал, что это необходимо в стране, где процветал антисемитизм, для моей анкеты, для меня.

Таким его знали и запомнили после освобождения, после Таймыра, в Москве.

Я была поздним и очень долгожданным ребенком, папа меня обожал, как только возможно обожать.

Позднее, когда я была уже подростком, кончала школу, папа не боялся прививать мне вольнолюбие, в духе тогдашних диссидентов. Он утверждал, что революция была великим горем для нашей страны. Что революционеры состояли из уголовников, которые свергли законную власть, что потом привело к миллионам и миллионам человеческих жертв и загубленных судеб, без вины.

Сталина он ненавидел. Как и все в нашей семье. Это логично и понятно. Ленина тоже. В итоге и меня, его дочь, потянуло на сторону оппозиции властям. Но отец сказал, что я плохо спортивно подготовлена, избалована. Что мне не выдержать тюрьмы или психбольницы, а именно туда помещали инакомыслящих. Признаться, я тоже не была готова к таким лишениям.

И тем не менее, я бесконечно благодарна отцу за то, что он меня с младых ногтей научил отличать правду, истину, человеческие ценности от лживых ценностей социализма.

Он научил меня думать и отличать добро от зла, порядочные поступки от подлых, дружбу настоящую и мнимую.

Возможно, некоторое время при социализме мне было тяжело жить с такими убеждениями, но это не уменьшает моей благодарности отцу за то, что он воспитал меня нормальным человеком, хоть и пришлось приспосабливаться к системе какое-то время, как и многим из нас.

Сам никогда и ни в чем не изменял этим принципам, не был подхалимом, не рвался на руководящие должности, хотя был их достоин в высшей степени. Он имел репутацию человека блестящего ума и остроумия.

Свободный немецкий всю жизнь его выручал.

Даже будучи на пенсии, он продолжал работать снабженцем в австрийской компании Rogner, которая реконструировала московскую гостиницу «Националь». Платили хорошо. Он, конечно, радовался, что может заработать приличные деньги для семьи. Но в 70 лет трудиться по двенадцать часов в день было тяжеловато. Работа его, фронтовика, лагерника, износила окончательно. И в сентябре девяносто пятого мы его потеряли.

Лишь за три года до этого он был реабилитирован.

Не знаю, вполне возможно тут сыграла роль и фамилия отца, который был уже, несомненно, членом нашей семьи, мужем моей матери, но не был Косаревым. Потому что бабушку и маму — Косаревых! — полностью реабилитировали еще в 1954 году.

Всего три года отец прожил на свете без этого груза, без бетонной плиты государственного обвинения в измене! И что только не делала мама, куда она только не писала, чтобы ускорить реабилитацию и устранить эту несправедливость!

Вот ее письмо Глебу Якунину, священнику, личности весьма популярной в восьмидесятые годы, народному депутату того самого Верховного Совета, который потом объявил о независимости России.

«Глубокоуважаемый отец Глеб!

Прочитала о том, что после принятия Верховным Советом закона «О реабилитации жертв политических репрессий» Вас сразу поздравили в зале. Мы рады поздравить Вас, хотя понимаем, что доверие людей, которое Вы чувствуете, для Вас важнее. Я — Косарева Елена, о которой писал Александр Исаевич Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ»…

В 1949 г была арестована семнадцатилетняя Леночка Косарева, реабилитирована в 1954 году. Мама моя после 17 лет тюрем, лагерей, ссылки тоже реабилитирована. Реабилитированы брат отца и брат матери, посмертно реабилитированы мой отец и дед.

А моего мужа не реабилитировали до сих пор».

Далее, описав все ужасы судьбы отца, мама продолжает:

«В 1989 году было принято решение реабилитировать тех, кто был подвергнут внесудебному осуждению. Муж обратился в Военную Прокуратуру СССР, но ему отказали в реабилитации, сославшись на то, что у них нет механизма исполнения принятого решения.

Сколько лет нам еще ждать? Когда с мужа снимут клеймо «бывший военнопленный»?

С глубоким уважением, Елена Косарева».

Иногда мне кажется, что род человеческий развивается по такому же закону сопротивления, как и материалы. Помните, если кто-то учил в институте сопромат, снаружи путанную, но внутри весьма логичную науку? С людьми происходит почти также.

А если б не происходило, то русская нация, коренная, закончилась бы на невероятных, почти нереальных потерях от войн XX века — Первой мировой, Гражданской, Второй мировой, и если прибавить еще сюда потери от красного террора, голодомора, репрессий. А еврейская или армянская, к примеру, — на холокосте, геноциде.

Но свет всегда, по счастью нашему, противостоит тьме, добро — злу, жизнь — смерти.

Это почти невероятно, но это так.

Какие жертвы мы принесли и какие еще принесем, чтобы нас оставили в покое и дали спокойно работать, растить детей ради нормального будущего?

Где мой дед, товарищ великий вождь Сталин? Где Александр Косарев?

Где отец мой, Петр Давыдович?

В какой час сумрака ума вы за них решили, Коба, что у вас больше права быть на этом свете, чем у них? И кто вам это право предоставил?

Корни дуба поливают кислотой и всякой дрянью, чтобы убить его, а потом легально срубить и без штрафа: сам загнулся, дескать.

Но дуб, словно бы зная какое-то тайное пророчество, понимает, что с ним может произойти. И задолго до бензопилы и дровосеков при малейшем ветре разбрасывает желуди.

И вот от него уже один пень остался, вымазанный дегтем, чтобы никто не сел передохнуть и никакие муравьи на него не посягали. А поглядишь — то здесь, то там уже вылезли из земли юные дубки. Часть из них все равно погибнет. Но другие выживут, неся в себе силу, мощь и генетику отцовского дерева.

А еще я иногда люблю представлять себе жизнь в виде документального кино, чтобы пленку можно было отмотать назад и разобраться в логической цепочке последовательностей. И тогда передо мною предстают невероятные, оглушительные выводы.

Хотя для великого Пространства-Времени, скажем, для Бога — эти переживания ничто.

Потому что даже неверующие люди чувствуют: кто-то все равно знает про нас всё. Причем с самого начала и до конца.

Он знает про вас, про меня, про моих и ваших родных и близких во все времена жизни. Он смотрит на всё это не горизонтально, как мы, а вертикально. И оттуда, с немыслимых и никем еще не виданных высей, несмотря ни на что, любит нас…

Глава двадцать вторая

«Золотая рамка»

Тридцать шестой год для Косарева оказался бурным и очень насыщенным. Многое в него вместилось.

Александр Васильевич помогает Горькому учредить серию «Жизнь замечательных людей» в «Молодой гвардии». Это тот самый год, когда по инициативе Косарева футболисты «Спартака» проводят матч на Красной площади. И год неприятностей: арест родного брата жены Павла.

Но начался год с совещания ЦК комсомола по поводу развития детской литературы 15 января.

От ЦК партии в президиуме сидел А. Андреев, от Союза писателей — С. Маршак, К. Чуковский, А. Толстой, Л. Кассиль, М. Пришвин, А. Новиков-Прибой, Л. Пантелеев.

Вот как вспоминает об этом дне в своем дневнике Корней Чуковский:

«Появляется Косарев. Аплодисменты.

Мне пришла в голову великолепная тема детской книги, в ней должна вылиться моя жаркая любовь к советскому ребенку — и сквозь этого ребенка — к эпохе. Я уже четыре года собираю для этой книги материалы и только сейчас под впечатлением беседы с Косаревым осмыслил эту тему до конца.

Косарев обаятелен. Он прелестно картавит, и прическа у него юношеская. Нельзя не верить в искренность и правдивость каждого его слова. Каждый его жест, каждая его улыбка идет у него из души. Ничего фальшивого, казенного, банального он не выносит. Какое счастье, что детская литература наконец-то попала в его руки. И вообще в руки Комсомола.

Сразу почувствовалось дуновение свежего ветра, словно дверь распахнули. Прежде она была в каком-то зловонном подвале, и ВЛКСМ вытащил ее оттуда на сквозняк.

Многие фальшивые репутации лопнут, но для всего творческого, подлинного здесь впервые будет прочный фундамент. Хочется делать в десять раз больше для детской литературы, чем делали до сих пор. Я взял на себя задание — дать Детиздату 14 книг, и я их дам, хоть издохну. О совещании не записываю, так как и без записи помню каждое слово. То, за что я бился в течение всех этих лет, теперь осуществилось. У советских детей будут превосходные книги. И будут скоро».

Я еще здесь не ссылалась на книгу Николая Трущенко «Косарев» из серии ЖЗЛ, но не потому, что считаю ее недостойной или в ней неверные факты. А потому что написана она исключительно с точки зрения бетонной сусловско-брежневской идеологии.

Но некоторые факты Трущенко узнал из бесед с моей мамой, которой уже нет в живых. Некоторые страницы вообще написаны с ее слов, и поэтому детали могут быть для нас интересны.

Касаются они и детских книжек.

По впечатлению Трущенко, Косарев пристально присматривался к внутреннему миру детей, благодаря общению со своей единственной дочерью — Леной. Эти редкие часы с дочерью он мог проводить, естественно, либо после работы в квартире на Серафимовича, либо в выходные дни на даче в Волынском.

Он любил делать ей всякие сюрпризы, часто дарил игрушки, но Лена часто спрашивала:

— Папа, а книжку?

Где ему было достать новую книжку, даже занимая такой высокий пост? Детских книг выпускалось очень мало! Полиграфическое исполнение — никакое. Чего не скажешь о партийной литературе, изданиях классиков марксизма. Тут не жалели ни красок, ни кожи, ни мелованной бумаги, ни даже золота для корешков.

— Но я же тебе, — виновато отвечал Косарев, — совсем недавно сказки братьев Гримм приносил! Где они?

— Я уже прочитала!

И от бабушки, Марии Викторовны, я слышала, что Лене, моей будущей маме, едва стукнуло четыре, а она уже бегло и вслух читала сказки Шарля Перро, русские народные, детские рассказы Льва Толстого.

Косарев, конечно, верил Лене, но любил попросить, чтобы рассказала содержание. В конце концов, это вошло в привычку, стало традицией. Он удивлялся цепкой памяти дочери, она помнила все сюжеты, все детали.

И более того. Часто Лена принималась фантазировать, и героев русских сказок «пересаживала» с ковров-самолетов на дирижабли или стратостаты.

— Причем тут дирижабль? — спрашивал Косарев, удивляясь.

— А вы с мамой о нем говорили!

— Маша, это правда?

— Правда, правда, — отзывалась из кухни Мария Викторовна. — Про дирижабли и стратостаты. Идите, мойте руки и к столу, ужинать пора!

Вот такой была моя семья за два года до разгрома.

Горько знать и думать об этом.

Перенестись бы во времени, войти в этот серый дом, в эту служебную квартиру, отозвать Косарева в сторонку, сказать, чтобы, пока не поздно, пока не засвистела в воздухе сталинская плеть, спасались, придумали что-нибудь. Вот поехали бы в Париж, там остались… Многие оставались: Бажанов, Раскольников… И спасали себя от гибели. Ладно, нечего душу зря травить, ни к чему тут сослагательное наклонение.

По инициативе Косарева уже к середине года планы и тиражи по поводу выпуска детской литературы были сверстаны. Саша настоял и пробил через правительство значительное увеличение тиражей — детей в СССР были миллионы. Им нужны были не только яркие раскраски типа «Гуси-лебеди». В 1936 году для детей наметили выпустить 90 наименований книг общим тиражом 35 миллионов экземпляров!

Вы слышали что-нибудь в России наших дней о подобных тиражах?

Уже через пару месяцев после совещания вышел, как его называли тогда, «первый советский толстый журнал» для детей «Пионер».

Всем запомнилось, что он открывался рассказом Аркадия Гайдара «Голубая чашка».

Тут уместно бы вспомнить, как докатилось издательское дело до того, что дети были фактически лишены книжек.

Дело в том, что до тридцатых годов, пока в дело не вмешался Косарев, Детиздат подчинялся Наркомату просвещения. А там сидела Крупская и запрещала издавать для детей приключения и сказки. Так вот именно Косарев добился, чтобы Детиздат передали в ЦК комсомола. После чего приключения и сказки были «восстановлены в правах».

И более того. В 1936-м Косарев придумал и основал в Детиздате книжную серию «Золотая рамка». Это Библиотека приключений и научной фантастики, пока не рухнул Советский Союз, где издавались и классика, и современные авторы.

В новой России несколько издательств боролись за право быть правопреемниками «Золотой рамки», издавая книги по этой тематике в прежнем оформлении. Люди коллекционируют эти книги, скачивают из Интернета в электронном виде. Я думаю, это уже как бы памятник моему деду, Александру Косареву. Но для полной справедливости не мешало бы на титульном листе книжек указывать: «Серия основана генеральным секретарем ЦК ВЛКСМ А. Косаревым в 1936 году».

Да, пройдет пару лет — и Косарев будет арестован. Косарев, на которого Чуковский возлагал такие большие надежды. Сотни советских литераторов будут расстреляны или превращены в лагерную пыль.

Чудом удастся избежать заключения — ордер на арест уже выпишут! — дочери Чуковского Лидии. Мог оказаться за решеткой и сын Корнея Ивановича — Николай. Хотя беда все же не обошла стороной их семью: 6 августа 1937 года арестовали зятя, физика Матвея Бронштейна, мужа Лиды.

Чуковский никогда не писал доносов, не боялся хлопотать за арестованных в страшные тридцатые годы. Но бывал эгоцентричен и несправедлив.

Вот он пишет в дневнике 6 сентября 1937 года.

«Погода райская… Третьего дня в «Правде» жесткая заметка о Цыпине. Несомненно, его уже сняли. Кто будет вместо него? Неизвестно. Только бы не пострадали дети от этих пертурбаций! Все же при Цыпине так или иначе кое-какие книги стали выходить. Меня он очевидно ненавидел. Из шести моих книг, намеченных к выходу в нынешнем году, еще не вышла ни одна!»

А ведь не без помощи Цыпина Чуковский получил квартиру в Москве.

Здесь тоже не обошлось без Косарева.

В общем, история вот какая…

Все в том же 1936 году директор Детиздата Цыпин предложил Чуковскому переехать в столицу. И выдал ему обязательство на официальном бланке: предоставить семье К.И.Чуковского уже в 1937 году пятикомнатную квартиру на 1-й Мещанской улице.

Семья стала готовиться к переезду. Но в августе 1937 года Г.Е.Цыпина сняли с должности, арестовали и расстреляли.

Тогда Чуковский отправился с челобитной к своему знакомому, генеральному секретарю ЦК ВЛКСМ Косареву. Александр Васильевич попросил разобраться с «делом Чуковского» нового директора Детиздата, бывшего комсомольского работника С. Андреева. Но Андреев не пользовался влиянием Цыпина и сумел вместо ордера предложить писателю только содействие в обмене его ленинградской квартиры на московскую.

В итоге Литфонд сдал Чуковским в аренду дачу в Переделкино, где он жил, писал свои сказки и ждал квартиры.

В конце ноября 1938 года Чуковский открывает «Комсомольскую правду» и приходит в ужас: Косарев и вся верхушка комсомола, включая и нового директора Детиздата, сняты с должности и арестованы…

Выждав время, ужасно боясь при этом, что его тоже обвинят в связях с Косаревым, Корней Иванович все-таки обратился напрямую в правительство. Обошлось. И только тогда, по прямому указанию В.М. Молотова, — а значит, почти наверняка по согласованию со Сталиным! — Корнею Ивановичу дали квартиру на улице Горького, где теперь и висит его мемориальная доска.

Странные люди жили в те времена.

Когда нужно было развивать издание детских книжек, Чуковский заливался соловьем в адрес Косарева — и публично, и в своем заветном дневнике. Почему? Во многом потому, что в этом случае у Чуковского появлялся шанс издавать больше своих книжек, а значит и больше заработать — гонорары были тогда не то, что теперь. Для этого развития и продвижения ему и понадобился Косарев, который делал все искренне и не ради себя, он детских книжек не писал.

Под эгидой ЦК комсомола дело, ух, как в гору пошло! И бумага нашлась, и талантливые иллюстраторы! Но стоило арестовать Косарева, Корней Иванович не стал звонить ни Берии, ни Сталину, чтобы похлопотать за своего по сути партнера, если не друга.

И эта двойственность натуры некоторых людей была многим присуща при Сталине. Не станем их осуждать.

На всякий случай, — даже, возможно, и не думая о вожде только хорошее, не веря в исключительность Сталина и годами наблюдая, как палач отправляет десятки бывших соратников под нож, — на всякий случай Чуковской даже в дневнике, который уж наверняка хорошо прятал от посторонних глаз, пишет о вожде, как истинный сталинист!

«5 июня 1936 года.

Вечером был у Тынянова. Говорил ему свои мысли о колхозах. Он говорит: я думаю то же. Я историк. И восхищаюсь Сталиным как историк.

В историческом аспекте Сталин как автор колхозов, величайший из гениев, перестраивавших мир. Если бы он кроме колхозов ничего не сделал, он и тогда был бы достоин назваться гениальнейшим человеком эпохи.

«Но пожалуйста, не говорите об этом никому». — «Почему?» — «Да, знаете, столько прохвостов хвалят его теперь для самозащиты, что, если мы слишком громко начнем восхвалять его, и нас причислят к той же бессовестной группе!»

Вообще, он (Тынянов. — А.К.) очень предан советской власти, но из какого-то чувства уважения к ней не хочет афишировать свою преданность.

Я говорил ему, провожая его, как я люблю произведения Ленина.

«Тише, — говорит он. — Неравно кто услышит!» И смеется.

Это мне понятно. Я очень люблю детей, но когда мне говорят: «Ах, вы так любите детей!» — я говорю: «Нет, так себе, едва ли».

Больше тут, ей-богу, почти нечего добавить.

Кроме одного. Меня часто мучит эта мысль. Косарева подло, не доказав его вину, осудив закрытым судом, убили более 80 лет назад. Но все эти годы у него кто-то старается украсть его заслуги, а его личность выдать за личность обычного чиновника. Но разве это так?

Много лет и по сей день идут споры, кто создал футбольную команду «Спартак», хотя документально доказано: лично Косарев.

На детских книжках нет указания, что серия основана Косаревым и что он — основатель издательства!

Кому-то выгодно забыть, что почти не было такой сферы жизни молодежи, да и всего советского народа, на которую бы не оказал влияния генеральный секретарь комсомола.

Наверное, не случайно моя бабушка писала, стараясь организовать вечер памяти мужа: «Кому мешает мёртвый Косарев?» Неужели мало убить человека, надо еще пытаться предать забвению его дела. А из жертвы людоеда Сталина сделать его чуть ли не виновником репрессий, хотя доказательства отсутствуют.

Это шельмование не прекращается по сей день. А удивляет оно меня вот чем: о Косареве пишут почти теми же словами, почти таким же собачьим языком, которым унижали невинных людей и его самого в 1938 году.

Стиль НКВД возрождается?

А судьи кто? Ведь сегодняшние обличители Косарева, авторы заказных заметок в Интернете, не жили при Сталине. И мало что смыслят в истории. Наверное, «двоечники», еще со школы. Поэтому догадки, вымыслы, домыслы выдают даже не за гипотезы — за бесспорные «научные» доказательства. Ну тогда, очевидно, авторам надо бы оставить претензии на документальное исследование, — которому я, кстати, подвергла историю нашей семьи в этой книге! — и писать научную фантастику? Там и заработать можно больше.

Может быть, плевать по ветру — и доходное дело. Но тогда, наверное, нужно хотя бы верить в сделанное?

Но у клеветников Косарева, у этих «судей» нет никакой веры. Ни в «идею», ни «в светлое будущее». Есть лишь желание прокатиться на горбу у тех, кто уже не может себя защитить.

Глава двадцать третья

Метро

Метро в Москве реально красивое.

Всякий раз спускаясь по эскалатору на центральные станции первой ветки, невольно любуюсь фресками, картинами, мозаикой, бронзой! Не случайно оформление этих станций под охраной ЮНЕСКО. И конечно, отдаю себе отчет в том, что в этом заслуга и Косарева, чем можно гордиться, поскольку мой дед имел к строительству метрополитена прямое отношение.

С проектом долго судили-рядили, покупали оборудование на Западе, на его основе делали свое, не считаясь с авторскими правами и лицензированием. Это касалось и щитов для проходки туннелей, и кабельного оборудования, и эскалаторов.

Отвечал за проект монстр по имени Каганович, а другие монстры из окружения Сталина бдительно за ним шпионили и завидовали. А когда его имя присвоили московскому метрополитену — чуть не сошли с ума. Не Ленина, ни Сталина, а имени Кагановича!

Кстати, Каганович жил с нами в одном доме на Фрунзенской набережной. Я часто видела его, возвращаясь из школы сидящим на скамеечке, около нашего подъезда, ему было около 90 лет. Я была еще ребенком, но уже задавалась вопросом: как же так, столько жизней на его совести, ни раскаяния, ни покаяния, ничего похожего. Сидит спокойненько, одним с нами воздухом дышит.

Так вот в тридцатых, по сути дела, всю оборонную промышленность СССР можно было бы называть: имени Берии.

Косарев еще не был генсеком ЦК комсомола, он стоял во главе Московского горкома, но его уже таскали в Кремль. И лично партайгеноссе Кагановича интересовало, отзовется ли молодежь на эту стройку, может ли рассчитывать партия вурдалаков на эти силы?

Речь шла тогда о строительстве лишь первой линии: Сокольники — Крымская площадь. И Косарев подтвердил, что комсомольцы столицы готовы взять шефство над этой «ударной стройкой».

Призыв Косарева был услышан повсюду: и на Украине, и в Белоруссии, и на российской Чернозёмке. А также, что важно, помочь метрострою согласились бывшие строители Турксиба и Днепрогэса. Остальные не были горняками и никогда не слышали о сложных горнопроходческих машинах. Так или иначе, по призыву Косарева отозвались больше 15 тысяч молодых добровольцев.

Пусть почти половина призванных комсомольцев сбежала со стройки, но оставшиеся отличались высокой мотивацией.

Они научились работать с техникой за считанные недели и заняли руководящие позиции в среде рабочих. Развернулось движение ударников, благодаря которому было решено множество проблем и устранены проволочки.

Хотя жили ребята далеко не идеально, часто в переполненных бараках, а обещанное жилье не выдавали. Тем не менее, расчет Косарева оказался верен, и он не подвел Кагановича: волна комсомольской мобилизации помогла в срок завершить строительство первой очереди.

Отчего же тогда таким хмурым возвращался Александр Васильевич домой? Отчего, едва поужинав, уединялся у себя в кабинете, погрузившись в газеты? Отчего неохотно отвечал на вопросы жены?

Мария Викторовна не могла взять в толк, что происходит. Радио весь день трещало о победах, о рекордах на проходке туннелей метро, о сроках, о переходящих знаменах, об овациях на встречах. Почему же Косарев не радовался?

Да потому что, несмотря на время, 1922, 1934 год, как позже выяснила для себя моя бабушка, когда еще Кирова не убили и начала накатывать волна репрессий, — Сталин уже требовал чисток в молодежной среде, потому что видел в этой среде угрозу своей власти, а не только со стороны ветеранов большевизма.

Дело в том, что Сталин был чрезвычайно умным человеком с отличной памятью и аналитическим умом. Он отлично понимал, что вокруг Кремля, в Москве и не только растет молодое поколение. Но не на воле. А в затхлой атмосфере тоталитарного режима. Диктаторского режима, в котором вождь не видел ничего плохого или даже преступного, оглядываясь на историю Рима, например.

Сталин был революционером с самого начала революции, свидетелем всех ее процессов и событий. И поэтому помнил, что в царское время политические партии привлекали к себе в основном молодежь, потому что именно молодежь более всего нетерпима к любому гнету.

Но эти выросли как-то незаметно. Они были Сталину не понятны, а поэтому подозрительны.

Даже стариков ленинцев он понимал лучше! Он почти всех знал лично, знал их образ мыслей и их намерения. Каждый из них был занесен в черный список ЦК и находился под неусыпным надзором ГПУ.

А в подрастающей молодежи разобраться нелегко, тем более, рассортировать ее и исключить оппортунизм. А между тем она могла превратиться в реальную угрозу для сталинской тирании. Поэтому Сталин все жестче требовал от ГПУ расширения сети осведомителей среди молодежи, особенно на заводах и в институтах.

Почему он злился на комсомол, на его лидеров и в частности на Косарева? Потому что все попытки Сталина установить жесткий контроль над молодежью с помощью комсомола потерпели неудачу. Вместо пламенной верности товарищу Сталину, чекисты докладывали ему, что по всей стране возникают некие молодежные кружки. Типа «Хотим все знать». И на собраниях в этих кружках юные граждане пытаются найти ответы на вопросы, которые не полагалось задавать вслух.

Но это Косарев и его компания стояли у истоков революции. А «дети» совсем не имели опыта подпольной работы. Они никогда еще не были нелегалами, как дедушка Ленин. И поэтому часто попадали в лапы НКВД.

Косарев обо всем этом знал. Он и сам искал ответы на подобные вопросы в 20-е годы, и совсем не случайно, помните, мнение о нем Молотова. Но остановить эту волну только силами комсомольских организаций на местах не мог. И тогда вмешивались чекисты.

Эти самые «неприятные вопросы» Косареву иногда задавали прямо в глаза на встречах. Задавали, потому что знали, что не сдаст, а может, и объяснит.

Почему большевики кричат о равенстве, а вокруг неравенство?

Почему бюрократы и их семьи имеют привилегии, а мы ведем полуголодное существование?

Почему сыновья и дочери простых рабочих видят, как их сверстники, дети высоких чинов, назначаются на заманчивые должности в государственном аппарате, в то время как их самих эксплуатируют на тяжелых работах, где требуется ручной труд?

Саша Косарев вместе с Лукьяновым и Горшениным спускались в шахты, шли к горнякам во время обеденного перерыва, и вот там…

Там их спрашивали, не рабы ли они? Ведь на школьных досках, когда грамоте учили, писали не о маме, которая мыла раму, а сначала: «Рабы — не мы!» Если они не рабы, то почему за копейки работают по десять часов в день, часто по пояс в ледяной воде? А такие же молодые, но другие ребята катаются по Москве на отцовских лимузинах с девушками, кочуют с дачи на дачу, из ресторана в ресторан?

Косарев предупреждал Кагановича, Ягоду: нужно что-то сделать, улучшить условия на Метрострое, иначе будет взрыв. Ведь не ЦК ВЛКСМ, а правительство должно финансировать улучшение быта!

Не слушали.

Самый спокойный и рассудительный, Андреев говорил Саше: потерпи, поможем.

Но безжалостная эксплуатация комсомольцев на строительстве метро привела к тому, что сразу восемьсот человек, бросив работу, направились на Ильинку к зданию ЦК комсомола, швырнули на пол комсомольские билеты, выкрикивая ругательства в адрес правительства.

Они отказались выходить на работу, пока не улучшат их условия.

Сталин немедленно собрал членов политбюро и потребовал созвать пленум московского горкома, чтобы обсудить эту первую в истории комсомола стачку. Отсутствие свободы слова и подавление любой критической мысли заставили комсомольцев обсуждать эти вопросы в нелегальных кружках.

Это было в 1934 году.

Власти отреагировали без промедления! И тут уже Косарев, даже избранный генсеком, не смог им противостоять. Как противостоять, как спорить, если смута пошла из молодежной среды, от его комсомольцев? Просил только смягчить, не наказывать строго. Обещал развернуть шире политическую учебу и не подпольно, а легально отвечать на все вопросы молодых.

Не помогло. Тысячи комсомольцев были исключены из комсомола, арестованы и отправлены в ГУЛАГ. Конкретно — в лагеря Сибири и Казахстана. Остальных, которые вроде громко не кричали и не ездили бить стекла на Ильинку, но в чьей лояльности власти все равно сомневались, — этих призвали как бы «по велению сердца» ехать туда же, в степи и горы, «строить новые города».

И поехали. Слава богу, в пассажирских вагонах, под гармошку, с самогоном и песнями, без конвоя и овчарок.

Однако ЦК комсомола, несмотря ни на что, по заказу «старших товарищей» из ЦК ВКП(б) приходилось продолжать и вести свою работу.

Так что, пока одни бывшие метростроевцы шли по этапу, а другие «комсомольцы-добровольцы» ехали в Тмутаракань под гармошку, заменившие их ребята продолжали неслыханный для СССР проект.

И вот уже Косарев и Лукьянов впервые прошли по тоннелям, увидели, что такое кессонные работы, разговаривали с людьми. И что особенно поразительно, 14 мая 1935 года Московскую комсомольскую организацию, — забыв про смуту прошлого года! — удостоили ордена Ленина. С довольно циничной, если учесть всю правду этой истории, формулировкой: «за особые заслуги в деле мобилизации славных комсомольцев на успешное строительство Московского метрополитена».

Аминь.

Да, Косарев делал свою работу, исполняя обещания, которые дал Сталину и всему Политбюро.

«Вы должны гордиться своим участием в этой замечательной стройке, — говорил Косарев метростроевцам на торжественном собрании городского актива. — Ваши имена вписаны в историю реконструкции мировой столицы пролетариата!»

Тут же Александр Васильевич предложил «Молодой гвардии» выпустить книгу «Рассказы строителей метро». Разумеется, там не было «рассказов» тех метростроевцев, кто одномоментно валил лес в Сибири под дулами карабинов. Издали роскошно. Получилась тяжелая книжища в сафьяновом переплете. Горький, увидев ее, ахнул и заокал:

— Но получается дорого, денег-то, эвон, сколько не пожалели!

— Алексей Максимович, — парировал Косарев, — но книга «Беломорстрой» вышла еще роскошнее! А вы ее хвалили! За оформление, в том числе!

Может быть, напрасно Косарев затеял этот спор с Буревестником революции? Может, напрасно едва не довел его до обидных слез, на кои Алексей Максимович был мастак, и по любому поводу? Получил тогда Косарев поучение и урок приоритетов от самого Максима Горького!

Логика классика соцреализма была следующей. Что вы типа мне тут, товарищ Косарев Саша, говорите о своем метро! «Беломорстрой» — вот была попытка писателей коллективно осмыслить материал новый, доселе незнакомый.

— Но не слишком ли мы усердно приучаем людей любоваться самими собой? — неожиданно спросил Горький, чем вызывал недоуменный взгляд Косарева.

Но этот взгляд, эта вскинутая вверх бровь младого Косарева не остановили старика. И он понес дальше нечто вообще несусветное. Видимо по привычке, согласно которой, какую бы глупость не произнес титан, все принимается с восторгом.

И пошло, и поехало… Что вот, дескать, народ наш, людишки-то простые, не понимают того факта, что пролетарий работает «не на буржуазный фетиш-государство», на пресс «для выдавливания из людей крови ради обращения ее в золото»… А на самооборону против исконного врага своего! На возбуждение революционного правосознания пролетариата всех стран, на организацию социалистического общества!

Тут Буревестник революции умолк, любуясь впечатлением, произведенным на Косарева, и увидев, что не сильно произвел, добавил уже тише:

— Мы хвалим людей за работу так, как будто они работают из милости к кому-то.

«Правильно, — имел право подумать мой дедушка Саша Косарев. — Только вряд ли стоит называть «фетишом» красивейшее государство Европы, Италию, а также остров Капри, итальянскую жемчужину, где по слухам Алексей Максимович так любил под бокал холодного Совиньона сыграть в шахматы с самим Ульяновым!»

Метро открыли 15 мая 1935 года. Накануне Сталин собрал в Колонном зале торжественное заседание, Каганович, как главный пахан этой стройки, держал речь. В речи он нажимал на то, что метро они построили «народное, социалистическое», а не «капиталистическое».

Это дало основание Косареву, сидевшему в президиуме, задуматься: а в чем собственно разница между идеями, скажем, американского сабвея и московского метро?

Чуть позднее за праздничным столом Косарев этот вопрос Кагановичу и задал, о чем сразу же пожалел. Каганович сузил и без того узкие змеиные глаза, уставившись на главу комсомола. Косарев знал, что у Кагановича и у Шкирятова он пользуется особой «любовью» и при случае оба охотно капают на него Сталину и по первому же сигналу схарчили бы, не задумываясь.

Каганович кашлянул в кулак и ответил:

— Вам, молодой человек, надо бы внимательнее слушать доклады старших товарищей! Советское, социалистическое метро — это значит метро для простого человека!

Вот как!

Однако Косарев к тому времени уже дважды бывал в Париже, последний раз вместе с Машей, они много катались на метро. И что-то он там не замечал отдельных вагонов для пролетариев и отдельных для буржуа. Но спорить не стал.

15-го в Москве был настоящий праздник. Уже с шести утра у всех станций метро люди выстроились в очереди, чтобы покататься на первых поездах. Так было две недели назад на 1 мая: они вышли в город, одетые празднично. То есть как празднично? Женщины надели яркие ситцевые платья и блузки, мужчины — выходные костюмы, сорочки, галстуки.

Райкомы партии и комсомола возле новеньких станций метро организовали митинги, играли духовые оркестры. А в небесах над Москвой тяжело кружил, ревя моторами, еще целехонький гигант — агитационный самолет «Максим Горький!»

Какую газету ни раскроешь — в любой, согласно речи товарища Кагановича, кричали о превосходстве Страны Советов над загнивающим Западом. Еще журналисты особенно подчеркивали, что метро построено исключительно отечественными средствами. Но продвинутые люди-то хорошо понимали и знали, — это было при них! — что сначала «средства» закупались, потом их разбирали, копировали устройство и принимались выпускать. Не все копии работали хорошо, но неожиданно две вещи получились недурно: «советские» вагоны и эскалаторы.

Кстати, и по сей день Россия не нуждается в закупке эскалаторов за рубежом именно благодаря этой инициативе!

Косареву хотелось, чтобы первым пассажиром московского метро стал комсомольский ударник производства, но назначали партийного Героя труда. Рабочий завода «Красный пролетарий» купил 15 мая 1935 года в кассе «Сокольников» билет номер 1 серии «А».

Москвичи, которые устали от стояния в очереди на троллейбусных, автобусных остановках, от переполненных трамваев. И от того еще, что вечно опаздывали на работу, — а это запросто могли воспринять как саботаж! — были очень довольны.

Бабушка мне рассказывала уже в семидесятые годы после своих мытарств на Севере и ссылок, как люди входили в метро.

Безбожники, запуганные начальством, под вечным страхом наказаний, арестов, они входили в здание метрополитена, как раньше их отцы и матери входили в храм. Некоторые станции и в самом деле по архитектуре своей напоминали храм! Многие, уже переступив порог станции, — за тяжеленной дверью, которая, если не проскочишь, тут же била тебя по заднице, — замирали, как при виде чуда. Но их уже торопили милиционеры: товарищи, не задерживайтесь, проходите!

Взяв билеты и показав их контролерам на турникете, — ни о каких автоматах тогда не было речи! — многие не без боязни ступали на эскалаторы, пошатываясь, не зная, за что можно и за что нельзя ухватиться. Женщины визжали от восторга. Дети, которых не разрешалось брать на руки, пытались понять, что это такое, куда это все едет и почему так много фонарей. А спустившись вниз, они принимались плакать и требовать, чтобы им еще раз разрешили подняться наверх, чтобы еще раз спуститься вниз и снова подняться по этой волшебной лестнице!

Тогда родители говорили, что придется снова брать билеты, «а у папы с мамой мало денег!» — билет стоил 50 копеек. И тащили их на платформу, куда с немыслимым воем и грохотом подходил первый поезд…

Александр Васильевич Косарев был одним из тех, кому оказали честь отправиться по пробному маршруту вместе с метростроевцами, а также с членами политбюро и другим высоким начальством.

Радовался ли он этому грандиозному по тем временам событию?

Конечно.

Вместе со всей страной.

Вместе со своей Москвой!

Мария Викторовна Нанейшвили, 1925 год, Пермь. Жена Косарева А. В.

Залман Давыдович Мерзон, крайний справа, 02 июня 1941 год, Брест, мой папа

Павел Викторович Нанейшвили, Мария Викторовна Нанейшвили, Елена Александровна Косарева, Мерзон Залман Давыдович. 1955, Москва

Елена Александровна Косарева, 1955 год, Москва. Моя мама, дочь Косарева А. В.

Валентина Федоровна Пикина выступает на вечере памяти Косарева А. В.

Эмблема, созданная членами российского футбольного фанклуба «Спартак Москва»

Глава двадцать четвертая

По сценарию Сталина

В 1935 году комсомол продолжал сопротивление сталинизму.

Оно даже усилилось.

Относительно неплохие отношения с Генрихом Ягодой, совместные поездки на Беломорстрой, где они близко познакомились во многом под влиянием Горького, которого Ягода любил… Совместные шашлыки, хотя, по отзывам близко знавших его людей, Ягода как человек был редкостным негодяем и подонком… Всё это позволило Косареву получать кое-какую информацию о комсомольских организациях на местах из первых рук, потому что с мест ее часто докладывали не полностью. Косарева и уважали, и побаивались из-за его близости к верхам.

О том, как и что на самом деле думали простые люди, мы тоже можем иногда судить, благодаря случайным обстоятельствам. Немцы захватили секретные архивы Смоленской области, а потом они попали на Запад. Поэтому уцелели и были преданы гласности.

Вот эти донесения в пересказе…

На комсомольской дискуссии по поводу убийства Кирова один член организации говорил: «Когда убили Кирова, то разрешили свободную торговлю хлебом; когда убьют Сталина, то распустят все колхозы».

Директор школы, комсомолец и пропагандист, объявил: «Ленин написал в своем завещании, что Сталин не мог работать руководителем партии». Другой учитель обвинил Сталина в том, что он превратил партию в жандармерию, надзирающую над народом.

Есть рапорт о девятилетнем пионере, который публично кричал: «Долой советскую власть! Когда я вырасту, я убью Сталина».

Об одиннадцатилетнем школьнике сказано, что он говорил: «При Ленине мы жили хорошо, а при Сталине мы живем плохо».

А 16-летний студент якобы заявил: «Кирова они убили; пусть теперь убьют Сталина».

Время от времени высказывались случайные симпатии к оппозиции.

Рабочий-комсомолец говорил: «Достаточно уже клеветали на Зиновьева; он очень много сделал для революции». Комсомолец-пропагандист, отвечая на вопрос, отрицал любую причастность Зиновьева к делу Кирова и говорил о Зиновьеве как об «уважаемом руководителе и культурном человеке».

А один инструктор комсомола «выступил открыто в защиту взглядов Зиновьева».

И что генеральный секретарь ЦК комсомола мог сделать в ситуации с такой опосредованной информацией? Ничего. Но он отлично понимал, что наступит время и те, кто этой информацией владеют официально, не преминут воспользоваться ею в критике политики ЦК комсомола, а даже может быть, в борьбе против него, Косарева.

По крайней мере, сразу после встречи Нового 1937 года, после елки, которую он справедливо вернул в советский быт, после прогулок с дочкой и подарков Косарев уже в первые рабочие дни ощутил, как над страной сгущаются тучи.

Только не снежные и не дождевые — черные тучи террора.

В январе начался «второй московский процесс», и на скамье подсудимых оказались семнадцать обвиняемых. Главные — Пятаков, Серебряков, Радек и Сокольников. Это были раньше выдающиеся мужи Страны Советов, соратники и друзья Ленина, такие интересные личности, что о каждом можно было написать книгу. Один Радек чего стоит!

Все казнены.

В марте судили Ягоду, бывшего всемогущего князя тьмы, главу ОГПУ, одного из авторов, вдохновителя и организатора сталинского ГУЛАГа. Сталин лично распорядился, чтобы Косарев и секретари ЦК комсомола присутствовали. Пусть не на всех, но на основных заседаниях суда. И можно себе представить, с какой брезгливостью и омерзением наблюдал мой дед это судилище! Потому что с самого начала чисток душою не принимал и в разговорах с Машей, которой больше всех доверял, приходил в ужас от деяний Хозяина.

Но он всё еще был винтиком этой машины и, как винтик, послушно, правда, покраснев и опустив голову, сидел в Колонном зале на гостевых стульях, рядом с репортерами. А позади стройными рядами сидела публика этого «открытого процесса» — сотрудники Ежова.

И слушал спектакль.

«ВЫШИНСКИЙ. Скажите, предатель и изменник Ягода, неужели во всей вашей гнусной и предательской деятельности вы не испытывали никогда ни малейшего сожаления, ни малейшего раскаяния? И сейчас, когда вы отвечаете, наконец, перед пролетарским судом за все ваши подлые преступления, вы не испытываете ни малейшего сожаления о сделанном вами?

ЯГОДА. Да, сожалею, очень сожалею.

ВЫШИНСКИЙ. Внимание, товарищи судьи. Предатель и изменник Ягода сожалеет. О чем вы сожалеете, шпион и преступник Ягода?

ЯГОДА. Очень сожалею! Очень сожалею, что, когда я мог это сделать, я всех вас не расстрелял!»

По залу прокатился ропот. Все были в шоке, особенно западные корреспонденты. Кроме, может быть, Косарева. И еще немногих, тех, кто понимал: у Ягоды, который сам устраивал длинную серию таких же процессов, никаких, даже самых малейших иллюзий насчет результатов «суда» над ним не было.

Выживший свидетель тех дней, секретарь косаревского ЦК Валентина Федоровна Пикина, отсидев срок, через многие годы позже вспоминала, что Косарев сидел у нее в кабинете, сжав кулаки, подперев ими голову, чуть ли не со слезами на глазах.

— Валя, что они делают! Что делают!.. Как это остановить?..

Как? А никак.

Западу судилища казались беспрецедентными, абсурдными, попирающими международное право, все христианские и общечеловеческие законы о морали. Но поскольку обвинения были смехотворными, прокол шел за проколом, статья в западной прессе за статьей.

Сталин боялся обвинений. Опасаясь за свою репутацию, он решил в 1937 году уничтожить не только прямых свидетелей, но и тех, кто мог бы свидетелями стать.

А поэтому…Весной 1937 года были расстреляны почти все руководители НКВД и все следователи, которые по его прямому указанию вырывали ложные признания у основателей большевистской партии и вождей Октябрьской революции. Конечно, без суда и следствия.

За ними — тысячи «чекистов», кто по своему положению в НКВД мог располагать секретной информацией о сталинских преступлениях.

Насмешливая и даже глумливая реакция Запада настолько встревожила Сталина, что он потребовал от государственного обвинителя Вышинского дать на процессе объяснение, почему и как в СССР судят и наказывают.

И на втором московском процессе в январе 1937 года этот старый хитрован, бывший меньшевик, патологический трус и абсолютно беспринципный тип заявляет:

— Приписываемые обвиняемым деяния ими совершены… Но какие существуют в нашем арсенале доказательства с точки зрения юридических требований? Можно поставить вопрос так: заговор, вы говорите, но где же у вас имеются документы? Я беру на себя смелость утверждать, в согласии с основными требованиями науки уголовного процесса, что в делах о заговорах таких требований предъявлять нельзя!

Да неужели? Действительно, no comment!

После ликвидации Общества бывших политкаторжан, следующий удар был нанесен по Обществу старых большевиков.

До этих событий, как ни странно, вполне себе дожила вдова Ленина, и более того, в 1937 году ее избрали депутатом Верховного Совета СССР первого созыва — до этого ВС не существовало! — и даже членом президиума. Дожила, хотя Сталин мечтал от нее избавиться еще с 1923 года!

Удар по товарищам из Общества старых большевиков, членом которого Крупская также являлась, она переживала тяжело. К ней ходили на прием Лобов, другие подпольщики, писали письма, собирали подписи.

Она ничем не могла им помочь.

Мариэтта Шагигян иногда обращалась к Косареву с просьбами (она ко всем лезла — например, не оплатит ли комсомол ее командировку по ленинским местам?). Пыталась привлечь Крупскую консультантом ее книги «Билет по истории».

Она рассказывала Косареву, что Сталин немедленно пресек эту «консультацию», что у Крупской связаны руки. Точнее, их развязывают лишь тогда, когда нужно проголосовать. И что Крупская, которая чувствует себя как в каземате, надеется, что, может быть, Косарев «поговорит с товарищем Сталиным»? А если он всё еще помнит их ссору по поводу издания фантастики для детей, то пусть товарищ Косарев ее простит: время показало, что она ошибалась.

И всё время приговаривала: «Ах, если бы был жив Ильич!.. Но нет, пускай, может, и хорошо, что нет его в этой жизни! Он бы не смог перенести такого позора!» Некоторые считали, что с годами Крупская все больше стала подвержена деменции, а может у нее развивалась болезнь Альцгеймера, о которой в ту пору не слыхивали. Но как мы-то нынче можем об этом судить? Только по качеству ее высказываний.

Что мог сделать Косарев, если Общество старых большевиков никак не относилось к комсомолу? За исключением того, что в тридцатые годы большевики по просьбе Косарева выступали перед комсомольцами, присутствовали при приеме в комсомол.

Все они были арестованы. Либо сразу, либо чуть позже, в 1938–1939 годах.

Сталин всё помнил, Сталин не забывал.

Ликвидацией Общества занималась комиссия во главе с Ежовым.

Старые большевики, политкаторжане протестовали против внутрипартийного террора как могли. Лобов, самый заметный и активный из них, умер от сердечного приступа во время следствия. Остальные сгинули, часто неизвестно где.

Впрочем, мы-то с вами теперь знаем где! В Бутово, где же еще! На полигонах! В «Коммунарке», где экскаватор «Комсомолец» старательно присыпал их тела московской глиной!

Потом стали подбираться к комсомольцам и молодежи.

В НКВД давно уже, с декабря 1934-го, января 1935-го, поступали донесения от информаторов весьма неутешительного свойства. После убийства Кирова стали говорить о возможности убийства Сталина и даже о планах этого убийства.

Но это были никакие не подпольщики. Это были молодые любители, которым нравилось потрепаться перед девушками после рюмки-другой. Люди из НКВД успевали их расстреливать, как водится у них, без суда.

В 1937 году и члены политбюро, и сам Сталин все чаще намекали Косареву о необходимости чисток в комсомоле. Косарев обещал предпринять «самые решительные действия». Разумеется, так долго продолжаться не могло, и близкий ему Андреев не раз приватно говорил: держи в курсе ЦК партии, пиши отчеты, бойся Молотова, никогда не цепляйся со Шкирятовым и Кагановичем — отомстят.

Как видим, в чистках нет никакой паранойи: режим был обязан защитить себя от оппозиции. В рамках своей конструкции. Так он был задуман. А уж в конце июня в Кремле открыто объявили о реорганизации комсомола «с целью устранения из него врагов партии».

Все эти меры, весьма, надо сказать, продуманные, усилили позиции Сталина. И он навалился на Украину. В лучших традициях этого волчьего режима.

Косарев даже о новостях, которые касались напрямую его организации, узнавал не с Лубянки, и уж тем более не из Кремля, — с ним не советовались! — а из партийных газет с опозданием примерно на сутки.

Так он из «Правды» узнал, что 21 июля ударили по украинскому радио, 22-го — объявили врагом народа секретаря ЦК комсомола Украины Клинкова.

Поехал наш Александр Васильевич на пленум ЦК комсомола Украины, который был созван вовсе не по его инициативе. В Киеве Хрущев, которому Косарев всегда был симпатичен, как «наш рабочий парень», отозвал моего дедушку в сторонку и говорит:

— Саша, послушай, я знаю твой взрывной характер! Ты будешь в президиуме. Что бы ни происходило, не критикуй, не лезь, лучше молчи!

— Это вы лично меня об этом просите? — поинтересовался Косарев.

— Нет, не я лично! — жестче отвечал Хрущев. — Это мнение ЦК партии!

Имя Косарева, имена начальства из Москвы авторы экзекуции не трогали. Но высказались вполне конкретно: «Центральный комитет компартии Украины несет полную ответственность за то, что творится в руководстве комсомола Украины. Трудно понять, как люди терпели подрывную работу врага среди молодежи?»

Нам нужны свидетели, очевидцы, участники. Особенно такие высокопоставленные, как Вячеслав Михайлович Молотов. Его имя я впервые услышала на патефоне, с виниловой пластинки у подруги: там казачий хор поет «Величальную». Музыка В.Захарова, слова, естественно, М.Исаковского.

В этой мантре 1940 года очень много про алкоголь. Ну вот, в частности:

Поднимайте чарки

И до дна выпивайте,

А кто уже выпил —

Снова наливайте!

А заканчивается «Величальная» вот как:

Вячеслав Михайлович,

Всей страны избранник,

Гений, самого

Сталина боевой соратник!

Так вот про 1937 год, который изуродовал страну и убил миллионы ее граждан, этот «гений и всей страны избранник» уже в 1970 году рассуждает так, что за каждым словом слышится лязг передергиваемых затворов комендантского взвода и клацанье крокодильих зубов:

«1937 год был необходим. Если учесть, что мы после революции рубили направо-налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений существовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться.

Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны.

Ведь даже среди большевиков были и есть такие, которые хороши и преданны, когда все хорошо, когда стране и партии не грозит опасность. Но, если начнется что-нибудь, они дрогнут, переметнутся.

Я не считаю, что реабилитация многих военных, репрессированных в 37-м, была правильной. Документы скрыты пока, со временем ясность будет внесена. Вряд ли эти люди были шпионами, но с разведками связаны были, а самое главное, что в решающий момент на них надежды не было.

Тут Сталин взял на себя, главным образом, всё это трудное дело, но мы помогали правильно. Правильно. И без такого человека, как Сталин, было бы очень трудно. Очень. Особенно в период войны. Дружности не было бы уже. Расколы. Кругом — один против другого, ну что это?»

Может этот теоретик экзекуций изменил свое мнение, старея? Да ничуть не бывало!

8 января 1974-го Чуев спрашивает говорящую мумию:

— Были ли сомнения у самого Сталина по 1937 году, что перебрали, переборщили?

— Как же не было? — отвечает мумия. — Не только сомнения. Ежова-то, начальника госбезопасности, расстреляли!

— А не сделал ли его Сталин козлом отпущения, чтоб всё на него свалить?

— Упрощенно, — критикует Чуева Молотов. — Так считают те, кто плохо понимает положение страны в то время. Конечно, требования исходили от Сталина, конечно, переборщили, но я считаю, что все это допустимо ради основного: только бы удержать власть!

— А почему репрессии распространялись на жен, детей?

— Что значит почему? Они должны быть в какой-то мере изолированы. А так, конечно, они были бы распространителями жалоб всяких. И разложения в известной степени. Фактически, да…»

Спасибо, Вячеслав Михайлович, наконец-то вы всё разъяснили! Вам мало, что именно вы вместе со Сталиным решили убить моего деда, Александра Васильевича Косарева. Вы бабушку мою, жену генсека комсомола, схватили в частности еще и потому, что боялись, как бы она, оставшись на свободе, не пустилась во все тяжкие. Но она не стала писать письма. Не позвонила лично вам. Не поставила вас в неловкое положение, не вынуждала бормотать по телефону всякую чушь, вроде «суд решил».

А мою маму, по вашей крокодильской логике, услали в Куйбышев, а потом «поощрили» многолетней ссылкой, уберегая от «разложения».

Только и брат Марии Викторовны, Павел Нанейшвили, и сама бабушка, и ее дочь, моя мама, оказались не «в какой-то мере изолированы», как вы изволите отвечать Феликсу Чуеву.

Их всех отправили на уничтожение. На слом психики, на унижение человеческого достоинства, в скотские условия Дудинки и Норильска, в заблеванных трюмах пароходов, вверх по Енисею, впроголодь. Вместе с тысячами других несчастных, севших, в отличие от уголовников, ни за что! За понюшку табаку!

И у вас, как и у вашего идола Сталина, не нашлось миски приличного супа и пары котлет даже для тех людей, которые много лет были опорой вашей власти.

Хотите доказательств?

В конце февраля, начале марта 1937 года произошел пленум ЦК ВКП(б) с целью борьбы с правой оппозицией. И вы, Вячеслав Михайлович, дали слово товарищу Косареву…

Наверное, в Лефортово, после выбитых вашими друзьями признаний, перед расстрелом, Косарев припомнил этот пленум и отчасти пожалел о своей речи, потому что в Лефортово он уж точно не стал бы петь «Интернационал», как Ежов, или орать: «За родину, за Сталина!»

Если бы пленум был в феврале 1939-го, он бы вышел к микрофону и, оглянув зал, сказал, что хотя Бухарин, Томский и Рыков в оппозиции, — которая одно время признавалась даже отцом террора Ульяновым-Лениным, — но они не враги. И давайте их послушаем. А если не станете слушать, то все вы в президиуме лишь кучка трусливых преступников и палачей, которые чем больше расстрельных списков подписывают, тем страшней, и это уже не остановить…

Но в марте 1937-го Косарев, отпив из стакана чаю, откашлялся и сказал нечто иное (по стенограмме):

«— Товарищи, в продолжительной контрреволюционной, антисоветской работе группы правых — Бухарина, Томского и Рыкова — против нашей партии, против нашего рабочего класса и крестьянства, против ленинско-сталинского руководства ВКП(б), виднейшее место занимала известная партия, так называемая «бухаринская школа молодых».

В эту «школку» входили: Слепков, Марецкий, Астров, Айхенвальд, Цетлин, Сапожников, Кузьмин и целый ряд других лиц, к которым впоследствии примкнули так называемые леваки — Шацкин, Стэн и другие. Эта «школа молодых» была подобрана, организована и воспитана своим идейным организатором и учителем Бухариным…»

Косарев говорил как по тексту, написанному даже не им самим. Но говорить следовало, если ты не хотел, чтобы при выходе из зала к тебе не подошли дюжие опричники Ежова и не заломили руки.

Говорить надо было — по просьбе самого Сталина. И не спрашивать себя, отчего же еще в двадцатых он припугивал чекистов Менжинского: крови нашего Бухарчика хотите?! Не видать вам его крови! Тоже всё покатилось немного не в ту сторону, в которую желал и сам Бухарин, шеф-редактор газеты «Известия». Написал брошюры, привлек молодежь, его идеи нравились и начинали обретать материальную силу. И до смерти напугали вождя.

А почему? А потому что есть правда, о которой и теперь неохотно пишут историки. Правая оппозиция была для Сталина главной опасностью, потому что отражала интересы зажиточных крестьян, которые не могли простить большевикам раскулачивания и голода. И если бы у Бухарчика получилось, они бы пошли за ним до конца.

Поэтому, кстати, в 1935–1936 годах и начались такие серьезные бунты на юге России, что для подавления не хватало сил войск НКВД, бросили армию с артиллерией и даже авиацией. А одну эскадрилью, командир которой отказался выполнять приказ по уничтожению восставших, расформировали, отняли знамя, а летчиков во главе с командиром расстреляли на месте — как по правилам военного времени.

Между тем, и Цетлина, и Шацкого Косарев давно и отлично знал. Оба были в разные годы первыми секретарями ЦК комсомола.

К моменту пленума ЦК партии Лазаря Абрамовича Шацкого уже не было в живых. Наверное, всё могло сложиться иначе, его арестовали 10 февраля 1935 года, приговорили к пяти годам, и он сидел в Суздальской тюрьме особого назначения, то есть для оппозиционеров, лютых врагов товарища Сталина. Но вдруг в июле 1936 года его срочно этапировали в Москву и решением ВКВС СССР 10 января 1937 года расстреляли.

Кстати, прах Лазаря Шацкого захоронен недалеко от могилы Косарева, тоже на территории Донского монастыря.

Ефим Викторович Цетлин на момент выступления Косарева сидел во Владимирском централе. Но после пленума, после разгрома бухаринской оппозиции, после того, как покончил с собой Томский, Цетлина переправили в Иваново, где располагалось областное управление НКВД.

Там ежовская «тройка» обвинит его в контрреволюции и терроре и его расстреляют 22 сентября 1937 года.

Самого Косарева еще не трогали. Только по насмешкам в Кремле или по откровенно злобным выпадам врагов он мог догадаться, что его имя тоже находится в списке тех, кто уже приговорен товарищем Сталиным к небытию.

Тем не менее, приближать свое небытие Косарев не собирался и поэтому отрабатывал партийные наказы. Но более в риторике, чем в конкретных шагах, как только мог и умел. А он умел это делать очень хорошо.

Но этого было мало. Следовало не только призывать комсомольцев к борьбе, а как-то еще своими словами объяснить свое видение этой борьбы.

Вот что сказал Александр Васильевич на бюро ЦК ВЛКСМ, когда обсуждался доклад о руководстве Днепропетровской комсомольской организацией еще в августе 1936 года:

— Врага, вооруженного пистолетом, найти легче, а вот правых — труднее, если они не проявляют себя активно. Но это не говорит о том, что их мало.

Он сетовал на то, что комсомольские организации не имели опыта обнаружить, выискивать врага — желание есть, а вот умения недостаточно. Люди всерьез не верят в то, что враг имеет влияние на молодежь, на отдельные звенья.

Эту же мысль он повторил через год, в мае 1937-го на третьем пленуме ЦК комсомола. На повестке дня стоял вопрос о подготовке к выборам.

Но по сути нагнеталась истерия, связанная с вопросами «бдительности»:

— Мы еще не умеем, как следует, как этого требует от нас партия, обнаруживать врагов, выискивать и разоблачать. Искать их нужно не только на стороне, а прежде всего в комсомольских организациях.

Политбюро и НКВД требовали от Косарева голов.

17 июля 1937 года секретариат ЦК ВЛКСМ снимает с работы, выводит из состава членов Центрального Комитета Дмитрия Лукьянова. 19 июля это решение подтвердило бюро ЦК. Окончательное решение об исключении Лукьянова из состава Центрального Комитета принимали путем опроса и заочного голосования членов ЦК. Формулировка — за связь с врагами народа. Дмитрий Лукьянов был репрессирован, и только в 1957 г. ЦК ВЛКСМ отменил это решение как совершенно необоснованное.

1 августа 1937 года взялись за первого секретаря Западносибирского крайкома комсомола Николая Пантюхова. Послали в Новосибирск телеграмму: «Обком партии, товарищу Эйхе. Предлагаю немедленно снять с работы секретаря обкома Пантюхова по мотивам отсутствия необходимой политической остроты в борьбе с врагами народа, отсутствия политической бдительности, зажима критики и самокритики, а также из-за явно слабого руководства организацией, неправильности подбора кадров. Прошу составить ваше мнение также о возможности выдвижения местной кандидатуры. Цекамол. Косарев».

Все они, включая и самого Косарева, были приговорены.

Но кто, даже из приговоренных узников, не таит в душе надежду?

Наверное, еще до этого февральско-мартовского пленума, от которого уже вовсю смердело болотом и кладбищем, Косарев понял, что как ни абсурдны требования Кремля — человек за человеком, партиец за партийцем придется сдавать на расправу своих.

Это ли не трагедия?

И сколько чисток не проводи в комсомольских рядах, этому карлику с лицом, изъеденным оспою, и желтыми волчьими глазами да изжеванной трубкой в зубах всё равно будет мало.

Глава двадцать пятая

Донос

Берия еще не был утвержден наркомом НКВД, когда на Косарева уже донесли. Не Берии — Ежову.

Берия, согретый симпатиями вождя, вместе с Маленковым и Микояном занимался в то время «большой чисткой» в Закавказье.

Там у них возник один вполне безумный проект — как бы заговор партийной верхушки Грузии, Азербайджана и Армении против советской родины, в котором планировалось — вдуматься только! — «выход Закавказья из состава СССР и переход под протекторат Великобритании»!

Как сразу живо видишь кавказцев в черкесках, которые явились в Лондон бить челом королю: возьмите нас, ваше величество, к себе!.. Сколько же в те времена было глупости, необразованности — наряду с тривиальной жестокостью!

Так что совсем не случайно Косарев был недоволен Берией: из-за чисток в Закавказье погибли или пошли на каторгу сотни честных людей, в том числе и его личные друзья из Грузии и Армении. И он об этом, конечно, иногда говорил в кругу тех людей, которым доверял. А слухи об этом не могли не докатиться до Сталина, потому что Ежов — тупой чиновник от природы, исполнительный солдафон, якобы хитрован, который иногда хитрил во вред самому себе, не умея просчитать ситуацию даже на три шага, — никогда бы по личной инициативе не посмел копать под человека таких масштабов, как Косарев!

Сталин уже наметил Косарева в жертву. Еще осенью 1937 года. У Сталина было, в высшей степени, плановое хозяйство, которое касалось и уничтожения людей.

Ежов даже не стал искать никого со стороны, чтобы «элегантно» подставить Косарева. Он посмотрел списки арестованных и выбрал бывшего начальника политотдела Закавказской железной дороги С.А. Арутюнова. И принялся его трясти.

Между прочим, Руденко, генеральный прокурор СССР пятидесятых годов, тот самый, который прославился в Нюрнберге, напишет в своей записке 1955 года, что «копия протокола допроса Арутюнова приобщена к делу по обвинению Косарева».

Я лично, будучи в 2020 году в архиве ФСБ, ее там не видела. Вполне возможно, что ее изъяли из дела и переместили в другую папку. Жаль.

Ну ничего, есть другие документы.

Всплыли вещи, о которых я раньше ни от кого не слышала. Даже от покойной бабушки Нанейшвили, к примеру, которая хорошо знала, чем занимается ее муж. Согласно показаниям старого большевика Арутюнова — который-не то чтобы разговаривал с Косаревым, а вообще не был с ним знаком! — в 1934 году встретились Косарев, Салтанов, Гобечиа, Георгий Твалчеридзе, Жоржоладзе и Амвросий Рамишвили в гостинице «Первомайская» в Москве.

Там они якобы «критиковали выступление Берия по вопросу об искажении истории компартии Грузии, причем Косарев утверждал, что Берия притесняет старых большевиков, имея в виду Ф. Махарадзе и Миха Цхакая».

А как об этом узнал сам Арутюнов? Оказывается, после казуса между Косаревым и Багировым на даче в Волынском, когда Берия стал попрекать Косарева в Кремле, Косарев «пытался выяснить у Арутюнова, кто сообщил Берии о разговорах, имевших место в гостинице».

Когда же в 1954 году арестовали и Багирова, а мою бабушку попросили дать показания по его поводу, Нанейшвили сказала: «Мой муж считал Берию человеком нечестным, способным на любую провокацию!» И в качестве примера приводила случай компрометации бывшего полномочного представителя ОГПУ в Закавказье Реденса.

Здесь, очевидно, бабушка имела в виду историю, когда Берия, чтобы занять место Реденса в Закавказском ГПУ, напоил Станислава Францевича до полусмерти, бросил на улице, тот устроил пьяный дебош с девками, попал в милицию, о чем узнал Сталин. Реденс являлся Сталину родней — оба были женаты на сестрах Аллилуевых. Иначе бы Реденса после такого скандала не перевели в Белоруссию, а расстреляли.

Впрочем, его и так расстреляли, но позже.

А теперь представим себе политическую ситуацию в сталинской империи в виде океана.

На поверхности все хорошо. Жизнь шла по плану: собрания, праздники, балет, спортивные победы, театр. Но в глубинах замерла подводная лодка, на которой плели фантастические интриги и точно знали, когда и по кому требуется нанести удар. В то время как жертвы понятия ни о чем не имели. Им улыбался сам вождь. Их награждали орденами, брали у них интервью, повышали по службе, даже разрешали съездить за границу.

На этой поверхности, посреди безмятежной водной глади покачивалась и лодка Александра Косарева.

Судьба его покачивалась.

Но время шло, и пора было начинать давление. Чтобы народ не подумал, что славные чекисты могут просто так схватить популярнейшего среди молодежи человека, бросить в застенки, а потом убить.

Сталину требовался повод, и он сформулировал претензии для Косарева: почему, дескать, вся страна, партия борются с врагами народа, а Косарев самоустраняется от этой работы?

Однако ни Косарев, ни Пикина в те дни понятия не имели, что давление на центральный аппарат комсомола не случайность и не профилактика, что это четкий план и автор его — Сталин.

Вдруг 21 июля 1937 года он вызвал к себе Александра Косарева, Валентину Пикину и Павла Горшенина.

В кабинете уже сидел нарком Ежов, перед ним на столе лежала раскрытая папка с бумагами.

Вождь встретил посетителей вроде дружелюбно, предложил рассаживаться, но потом сменил тон и, ни о чем не спрашивая, изрек:

— У вас в комсомоле орудуют враги! Много врагов! Вам это известно?.. Думаю, хорошо известно! А вы, руководство, не только пребываете в благости, но и не помогаете органам разоблачать их!

Косарев и Пикина переглянулись, Горшенин побледнел.

Сталин несколько секунд молчал, с прищуром вглядываясь в их лица.

Потом обратился к Ежову:

— Николай Иванович, ну-ка, доложи нам: как в комсомольских организациях происходит борьба с врагами народа?

Ежов встал, и Пикина, которая до этого видела Ежова издалека, удивилась, насколько он был мал ростом. Карлик. Даже ниже вождя.

— В Саратове нами арестован первый секретарь обкома Назаров. Он признался, что состоял в контрреволюционной организации. Назвал соучастников.

Очевидно, среди тех, кого назвал Михаил Назаров, не было ни Косарева, ни Пикиной, ни Горшенина, иначе бы их повязали прямо в приемной.

Поняв это, Косарев попытался объяснить, что ЦК комсомола не собирает компромат на своих работников, но люди Николая Ивановича хватают людей, даже не извещая об этом ЦК комсомола.

— А с какого перепуга я должен вас извещать? — огрызнулся Ежов, бросив взгляд на генсека. — У меня такой инструкции нет.

Сталин мрачно молчал.

Пикина сказала, дерзнув обратиться не «товарищ Сталин», как требовали правила, а «Иосиф Виссарионович».

— Я знаю Михаила с детства. Мы начинали с ним в Ленинграде, в одном райкоме на Васильевском острове. Недавно я была у них в Саратове на пленуме, осталось хорошее впечатление.

Ежов усмехался, качая головой: дескать, ври-ври, пока можешь!

Пикиной могли припомнить и пятый пленум ЦК ВЛКСМ, где говорила о перегибах и ошибках в поисках врагов, об излишних подозрениях, исключениях невиновных из комсомола. Эта речь даже вышла отдельной брошюрой.

Но ей припомнят это следователи после ареста.

Сталин, как ни странно, успокоился и, когда прощались, сказал:

— Вам нужно пересмотреть свои позиции. И не смотреть со стороны на нашу борьбу, а возглавить борьбу с врагами народа. Мы в партии и хозяйственной номенклатуре, вы — в комсомоле.

Они вышли из Кремля подавленные и, пока шли к машине, молчали.

Разговор у Сталина был в июле 1937-го, а в сентябре Косарев поехал на Украину проверять областные организации. Вернулся оттуда взбешенный и 3 октября написал записку Сталину, полную сомнений.

Уж будьте уверены, вождь точно ее прочел!

Косарев писал, что секретари обкома комсомола — наверное, под давлением местных органов НКВД, потому что ЦК комсомола таких распоряжений не давал! — безо всякого разбора и проверки исключают из комсомола честных юношей и девушек.

Кремль молчал.

Валентина Федоровна Пикина уже после кончины бабушки в Москве рассказывала нам с мамой, что в Косареве ее восхищало сочетание порядочности, демократичности и деловитости.

— Он учил нас работать честно, — говорила она. — И вдруг началось! Тотальный поиск враждебных происков, недоверие друг к другу даже в тех организациях, где годами работали сплоченно! И вскоре мы узнали о массовых арестах комсомольских работников.

После разговора со Сталиным, в том же июле 1937 года, не поставив в известность даже членов Бюро ЦК комсомола, «воронки» НКВД бесшумно увезли на Лубянку секретарей ЦК Дмитрия Лукьянова и Евгения Файнберга, вслед за ними — заведующего орготделом Льва Герцовича. То есть старых товарищей и опору Косарева в ежедневной работе.

Косарев потребовал объяснений — в ответ звучало уклончивое: в комсомоле завелись враги, странно, что ты об этом не знаешь.

Продолжились аресты на периферии.

В августе Александр Косарев и его секретари пережили пленум ЦК комсомола, на котором Косарев планировал снизить напряженность на местах, а получилось едва ли не наоборот. «Правда» в передовой статье писала уже без намеков: «оголтелые враги народа… пользуясь идиотской болезнью политической слепоты ряда руководящих работников из Бюро ЦК ВЛКСМ, и в первую очередь т. Косарева, делали свое подлое, грязное дело».

Косарев встречался с некоторыми членами политбюро ЦК партии.

Микоян, Ворошилов, Калинин отмалчивались, Молотов отказался от встречи.

А Каганович сказал прямо: «Вы, товарищ Косарев, потеряли большевистскую бдительность! Вы проглядели особые методы подрывной работы врагов народа в комсомоле».

Арестованных секретарей нужно было заменить. Их места заняли Серафим Богачев из Москвы, Сергей Уткин из Ленинграда, Константин Белобородько из Горького. Их тоже ждет горестная судьба.

Первое время этим летом Косарев, используя личные связи в НКВД, пытался выяснить, какова судьба арестованных секретарей, какие показания они дают и на кого.

Увы, он почти ничего не успеет узнать, пока сам не очутится в мясорубке. Снаружи не узнаешь, можно только изнутри, — вот как машина устроена.

Он узнает, что если с самого первого дня ареста начать жалеть себя, то поплывешь по течению, указанному следователем и подпишешь все. Любую клевету. А выдерживали немногие.

В ноябре 1937 года Косарев и другие секретари ЦК ВЛКСМ постфактум, как и в остальных случаях, узнают об аресте лидеров ленинградского комсомола.

Косарев решит, что его старинного товарища по Ленинграду Алексея Савельева, друга Кирова, расстреляют. Он останется жив и доживет до реабилитации. Но какой ценой! Из-за пыток Савельева парализовало. После тюремной больницы он заново учился ходить на костылях. Но никого не сдал и ни в чем не признался. Верховный суд СССР тоже не услышал от него признания «вины», он получил десятку и сидел в Норильлаге вместе с моим отцом.

Оттуда Алексей Павлович бесстрашно жаловался Сталину.

Вот что он написал 30 августа 1939 года.

«Не являясь виновным и категорически отвергая на следствии всю ложь, клевету, возводимую на меня, твердо решив лучше умереть, чем отступить хотя бы на шаг от правды, я был систематически, неоднократно избиваем следователями Готлибом, Федотовым, Дранициным и другими.

С 19 декабря 1937 года по 4 февраля 1938 года я выстоял свыше 500 часов на так называемой стойке, подвергался мучительным моральным и нравственным издевательствам и был доведен до такого состояния, что после 38 допросов, шедших непрерывно, на носилках был увезен в больницу».

Бесполезно.

А когда в 1955-м реабилитировали, он рассказывал выжившим друзьям: писал Сталину, понимая, что опасно. Но подозревал, что Сталин просто не знает всей глубины произвола. В 50 лет Савельев поступил на исторический факультет, приняли в виде исключения, он закончил его.

Не мог знать Косарев и того, что Савельева обвинили также «за связь с врагом народа Вайшлей». Такой была их любимая цепочка. Алексей говорил, хорошо, давайте устроим очную ставку. Не разрешили. И понятно. Тогда бы цепочка «Мой друг — враг народа, поэтому и я — враг» разорвалась.

Савельев знал Вайшлю по Ленинграду, в одном обкоме работали, а арестовали его уже на посту секретаря Иркутского обкома партии. Привезли в Ленинград.

Но Вайшля — не Савельев. Он угодил к начальнику управления НКВД Заковскому, который хвастался, что, попади к нему Карл Маркс, он бы на второй день отказался, что писал «Капитал» (тоже будет расстрелян). Вайшлю так мучили, что он сразу признал себя участником антисоветской группы правых. А когда отстали — отказался от этих показаний.

На последнем допросе избитому Вайшле подсовывают готовый протокол, в котором названы имена комсомольских работников, которых он как бы завербовал. Это всё есть в архиве.

И тут же докладная записка лейтенанта НКВД Гармаша: 28 ноября 1937 года, вернувшись в камеру с допроса в шесть утра, арестованный Вайшля покончил с собой: повесился на куске одеяла, прикрепленного к паровой трубе.

Кто бы знал, как там всё происходило, если бы не чудом выжившие свидетели, которые при реабилитации в пятидесятых принялись рассказывать такие подробности, что мороз по коже. Такие как Тамми, бывший секретарь Ленинградского обкома.

Он назвал имена следователей НКВД, которые особенно зверствовали на допросах. Александра Карловича допрашивали капитан Карпов и майор Шапиро, можно сказать, сдержанно и деликатно, обращаясь иногда не «гражданин», а по имени-отчеству. Но если возникала проблема, звонили, сами уходили, а вместо них в кабинете появились садисты Федотов и Готлиб.

Те уже ни о чем не спрашивали. Они валили арестованного на пол, били резиновыми жгутами, ремнем с пряжкой, ногами в сапогах. Когда уходили, ремней не надевали — пряжки были в крови, как и сапоги.

Садисты шли отмываться от крови, а потом в соседнюю комнату пить водку. Пока другой следователь не позовет. Говорили, кто не пил, попадали в психбольницу.

И что было делать? Сначала сломали Тамми, и он подписал фальшивку авторов Карпова и Шапиро. Но потом отказался от вынужденных показаний — все это зафиксировано в деле. И вторично сломить Александра Карловича не вышло. Поэтому майор госбезопасности Хатеневер и прокурор Рогинский построили обвинительное заключение на выписках показаний, которые они выбили из других арестованных. И утвердили.

Судили его Ульрих вместе с генералами юстиции Алексеевым и Колпаковым.

Поэтому представьте себе моего деда, генерального секретаря ЦК ВЛКСМ Александра Косарева, который как обычно приходит на работу, встречается с людьми, — это был очень насыщенный год помимо террора: парады, праздники, награждения… А его организация, комсомол, тает день ото дня. Исчезают секретари горкомов, обкомов, и обычные комсомольцы. А об очередных арестах Косарев узнает только от жен или родни узников.

Я думаю, наметив Косарева в жертву, Сталин не считал нужным информировать его об этом — даже циркулярами, которые приносили кремлевские фельдъегеря, лично в руки, под расписку, строго секретно. Ни тем более, по вертушке.

5 июля 1937 года Косареву звонит взволнованная жена Бубекина, близкого друга, шефа «Комсомолки»: Володю взяли!

Собственно, Владимир Михайлович сидел на стадионе «Динамо», болел за любимый «Спартак». И вдруг слышит: его через репродуктор вызывают, просят пройти к выходу из стадиона! Бубекин идет — и у выхода из стадиона видит «людей в штатском» возле «воронка»…

Косарев тяжело переживал арест друга. Он пытался звонить Сталину. Поскрёбышев, узнав о цели звонка, вздохнул и сказал, что вождь занят. Косарев по вертушке набрал Ежова:

— Николай Иванович, ваши люди задержали Бубекина! Может быть, по ошибке? Это же главный редактор нашей газеты!

— Эх, Саша, товарищ Косарев!.. Это у вас в комсомоле бывают ошибки! У нас не бывает! — И, немного послушав сопение Косарева в трубку, продолжил игриво: — Сам-то как? Как себя чувствуешь? Нормально?.. Ну бывай здоров!

Владимира Бубекина приговорили к расстрелу 28 октября 1937 года.

И в тот же день ему пустили пулю в затылок на уже известной Коммунарке, тело столкнули в канавку. Чтобы к утру экскаватор «Комсомолец» присыпал, а бульдозер разровнял красную московскую глину над телами погибших…

Господи, помилуй!

Самым тяжелым для Косарева и всего комсомола, как я говорила, стал 1938 год.

Передовые, а значит, никем не подписанные, почти анонимные, но четко выражающие мнение «верхов» статьи в центральной прессе становились все более грозными и откровенно хамскими.

Когда спустя годы, уже во время оттепели, бывший секретарь ЦК комсомола Валентина Пикина занялась реабилитацией политзэков из комсомольской среды, ее картотека насчитывала почти двадцать имен. Именно этих людей бериевская команда готовила для выступления на «комсомольском процессе». И ее, в том числе. Процесс намечался открытый, правотроцкистский.

Мы бы вряд ли узнали, как это начиналось, если б не письмо бывшего следователя с Лубянки А.С. Козлова, арестованного в декабре 1955 года, Главному военному прокурору СССР Е.И. Барскому.

Он в нем рассказывает, что в октябре 1938 года, когда Берия был еще не наркомом НКВД, а первым заместителем Ежова, он через голову своего начальника созвал секретное совещание следственной части. И там он объявил, будто ЦК партии располагает фактами существования в комсомоле антисоветской правотроцкистской организации, возглавляемой Косаревым и другими секретарями центрального аппарата комсомола. При этом, дескать, Косарев «ведет себя как диктатор» и если что не по нему, терроризирует преданных коммунистов. То есть они сигнализируют «о неблагополучии в комсомоле», а Косарев их давит.

Мы об этих «преданных коммунистах» еще поговорим в другой главе.

Берия не представил список для ареста, держа его в секрете, чтобы, не дай бог, сведения не просочились за стены наркомата. Но сказал, что аресты главных людей он планирует произвести одномоментно. И это надо будет сделать до открытия очередного съезда партии, чтобы успеть организовать открытый судебный процесс.

Вообще-то идея насчет погрома в комсомоле принадлежала Ежову, который одобрил ее у Сталина. Но в данный момент нарком впал в запой, ощутив над собой лезвие гильотины, и его мало что интересовало больше собственной судьбы.

Берия догадывался, что Ежов обречен. И если б с «комсомольским делом» выгорело, как бы он, Лаврентий, поднялся в глазах Сталина! Каким героем мог бы выглядеть! Как укрепил бы свою власть!

А поэтому, чтобы знать точно, быть уверенным, что арестованным определенно все кости переломают, но признание выбьют, он собрал следственную группу из испытанных изуверов и садистов. Им и раньше никого не было жаль. И озвучил решение, согласно которому следствие возглавят «товарищи Кобулов, Родос, Шварцман и Макаров с группой подчиненных им следователей».

— Товарищ комиссар государственной безопасности, — спросил кто-то из «подчиненных», когда перешли к разделу вопросов, — на каком уровне мы имеем право вести допросы подозреваемых?

— Каких подозреваемых? — зловеще обрезал Берия. — Это при царе были подозреваемые! У нас арестованные и обвиняемые! Не церемониться с грязными собаками! Понятно вам? С первых минут допроса дайте им понять, что они не на званом приеме, а в НКВД!

— Так точно! А санкции прокурора?

— Я лично подпишу вам любые санкции! Я и есть санкция! У меня полномочия от Центрального Комитета партии!

Моя героическая бабушка Мария Нанейшвили потом мне расскажет, что они с Косаревым, едва очутившись на Лубянке, поняли, как это все работает. Полнейшее беззаконие. На собственном опыте она убедилась, что документы на арест оформляли, действительно, без санкции прокурора, задним числом. Что в ордерах на арест и в протоколах обысков всегда стояли прочерки, чтобы можно было вписать любую дату. И что никакой «правды» в этом департаменте никогда не сыщешь.

Глава двадцать шестая

Тень леди Макбет

Шла хрущевская оттепель.

На Старой площади, в здании Центрального Комитета КПСС все постепенно привыкли, что каждый день в одно и то же время к подъезду вместе с другими сотрудниками спешит видавшие виды блондинка с немного усталыми, но голодными глазами. Как будто ей пообещали что-то важное, окончательное, что раз и навсегда утвердит ее в своей праведности, а врагов покарает.

— Здравствуйте, товарищи! — бодро приветствовала она работников ЦК КПСС, вышагивая и размахивая портфелем.

Но ей не отвечали, сторонились, и, если она заходила в лифт, никто с нею не ехал, ждали.

Она же поднималась на свой этаж, заходила в пустой кабинет с портретом Сталина на стене. Сидела там до вечера, выходя, как положено, только на обеденный перерыв.

Наверное, нормальному человеку требовалось для этого иметь душевную силу и недюжинную выдержку. Она — выдерживала. Словно знала про себя какую-то правду, о которой никому невдомек.

Ее телефон молчал. Никто к ней не заходил. В столовой, если она подсаживалась за столик с подносом, люди молча вставали и пересаживались. Да и сама она уже месяц как не числилась на работе.

Ее исключили из партии 28 июня 1956 года решением Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, уволили с работы.

Наконец, у нее отобрали пропуск. И в Москве она не жила, поскольку мужа перевели на работу в Рязань. Однако всякое утро она садилась на московскую электричку и весь день стояла у входа в здание.

Мишакова была столь неординарной фигурой, что даже Александр Аронов, крупный русский поэт, в то время журналист «Московского комсомольца», помянул ее в стихах, назвав их «Баллада о сволочи».

Вот она в некотором сокращении:

Я говорю об Ольге Мишаковой.

Чрезмерно хитрой. Слишком бестолковой.

Явившейся сюда издалека.

Она в тридцатых землю рыла носом.

А если проще, — по ее доносам

сажали комсомольское ЦК.

/…/

Меж тем в тридцатых и пятидесятых

Средь комсомольских доблестных вожатых,

По-видимому, не было святых.

Служили парни. Делали карьеру.

Случалось, даже подличали в меру

Еще на поворотах некрутых.

И только эта Мишакова Ольга,

Слепая, как торпеда и иголка,

Вонзиться в мозг мой шла издалека,

И если Бог глядел в Москву густую,

То, может быть, и замечал святую

Единственную в области ЦК.

Я жил бездарно — вздорно и нестрого,

Не знал, за что мне славословить Бога,

А мог бы, если б лучше был знаком

С историей (и всей, и этой бабы),

За то благодарить его хотя бы,

Что никаким я не был вожаком.

Но однажды прямо от дверей ЦК КПСС ее увезли в психиатрическую больницу. Потом выпустили. Она окончила свою странную, страшную жизнь в год московской Олимпиады…

А началась «Баллада о сволочи» с того, что в августе 1937 года, в самый разгар неприятностей, в кабинет Косарева постучалась приятной наружности женщина. Впрочем, вид у нее был вполне девичий, блондинка с голубыми глазами, 31 год.

Протянула руку.

— Мишакова, Ольга Петровна!

Аспирантка, год отработала в Кировском райкоме комсомола, занималась учащейся молодежью, вступила в партию, и вот партия ее направила. Косарев предложил ей вакансию инструктора отдела агитации и пропаганды ЦК комсомола, Мишакова радостно согласилась. Лишь одно тогда чуточку покоробило Косарева.

Прощаясь, Ольга снова панибратски протянула руку и, жестко поглядев в глаза генсеку, сказала:

— Надеюсь, мы с вами поладим!

То есть не начальник с ней поладит, а она с ним! Словно не ее принимали на должность, а она принимала Косарева!

Впрочем, он вскоре об этом забыл.

В конце сентября он поручил Ольге первое большое дело: представлять ЦК ВЛКСМ на отчетно-выборной комсомольской конференции в Чебоксарах. Но уже в начале октября первый секретарь обкома Сымокин, назначенный некогда лично Косаревым, позвонил в Москву.

— Саша, кого вы нам прислали?!

— А что случилось?

— Слушай, эта твоя Мишакова послушала выступающих и потребовала распустить конференцию!

— Но у нее нет на это полномочий! — вскричал Косарев.

— Она обвинила нас в контрреволюции. Жди телеграмму!

По требованию Мишаковой семь человек оказались исключены из комсомола, 36 — лишены депутатских мандатов «за буржуазный национализм». Конференцию она распустила, как «неподготовленную».

Косарев пришел в ярость. Уже тогда у него закралось подозрение: неужели Ольга решилась действовать только от своего имени? Не боясь возможных последствий?

Однако же по ее наводке Сымокина и второго секретаря Чебоксарского обкома Терентьева объявили врагами народа, обвинили в шпионаже, а также «в насаждении вражеских элементов в комитеты ВЛКСМ».

Косарев негодовал, без толку звонил Андрееву, кому-то еще из инструкторов ЦК партии, как бы советовался, пока не услышал, что ЦК в курсе и что, в частности, Георгий Максимилианович Маленков согласен с выводами Мишаковой полностью.

Я не уверена, потому что живу совсем в другом времени, но возможно Косарев напрасно допустил, чтобы подчиненная вывела его из равновесия. Ведь уже был включен и заработал сценарий по разгрому косаревского комсомола.

Косарев не разгадал сценария и решил эту наглость блондинке не спускать. Выждав время, именно 15 марта 1938 года собрал бюро ЦК ВЛКСМ — если помните, за два дня до приема в Кремле по поводу папанинцев и сталинского поцелуя!

Тут Мишаковой досталось по полной программе. Косарев потребовал, чтобы в постановлении, за которое бюро проголосовало единогласно, — у многих еще надменная барышня не вызывала особых симпатий! — чтобы в этом постановлении записали официально: «Мишакова допустила грубейшие ошибки, в силу чего люди, честные перед партией, зачислились в разряд политически сомнительных, а то и пособников врагов».

Постановили: перевести Мишакову на другую работу. Правда, уже в августе, остыв, исправили решение: «Перевести на другую работу по личной просьбе с предоставлением отпуска!»

Когда же маховик репрессий против комсомола уже вовсю раскрутился и по сути судьба Косарева окончательно была решена, Мишакова написала лично Сталину.

Вот этот документ, архивное дело №П 4279, стр. 119.

«Меня за разоблачение врагов народа в Чувашии еще в октябре 1937 года опозорили и уволили с работы в аппарате ЦК ВЛКСМ. Я не могу не сообщить Вам о неправильном поведении секретарей ЦК ВЛКСМ и лично т. Косарева.

Мне от Н. И. Ежова сообщили, что мои сигналы, направленные мною лично Ежову, приняты и послужили началом разоблачения врагов в Чувашии и что мои предположения относительно Чувашии подтвердились.

Но мне при этом был сделан законный упрек, почему я, зная, что в Чувашии работают враги, молчала целый год.

Мне больно было это слышать.

Оказалось, что ранее, в октябре 1937 года, посланные мной сигналы т. Косареву, оставлены без последствия и не были переданы Ежову Н. И.

Я прошу Вас проверить, почему не были приняты меры по моим сигналам. По чьей вине враги народа в Чувашии еще на год остались неразоблаченными, невскрытыми. Почему не была передана моя докладная записка, написанная на имя т. Косарева для т. Ежова?»

Сталин приказал проверить. Проверили. И надо же, какая радость — всё получилось! Всё до последней запятой, до последней точечки!

И наглый вызов всему ЦК в Чебоксарах!

И увольнение Ольги Петровны! А то, что с Маленковым переспала, зачем ей на это пенять? Такую информацию придерживать надо!

И с гневом Косарева хорошо получилось: дров таки-Александр Васильевич наломал, а потом пытался исправить, да было поздно! План удался! Генеральный секретарь комсомола, по мнению Сталина и Берии, как раз только что сменившего Ежова, отлично поддался на провокацию!

Мишакова, согласно книге посещений сталинского кабинета, дважды приходила к вождю — 27 ноября 1938, перед арестом Косарева, Пикиной и других секретарей. Второй раз — 27 декабря. По словам свидетелей, Сталин жал провокаторше ручку, хлопал по блузке, приговаривая: «Мишакова оказала большие услуги Центральному Комитету партии, она лучшая комсомолка СССР!»

Ну еще бы!

На ноябрьском пленуме ЦК партии, к которому мы еще вернемся, Косарева заменили Н. Михайловым, подонком и холуем. Мишакову назначали секретарем ЦК ВЛКСМ. И Ольга Петровна — в те годы всё еще манящая для мужского глаза блондинка, советуясь с любовником Маленковыми и наркомом Берией, продолжила славное дело чистки комсомольских рядов.

«Комсомольские ряды» после разгрома просто онемели. Никто не смел даже пикнуть в защиту Косарева и его товарищей. Тех, кто на собраниях просил разъяснений, — каким образом культовый лидер не только комсомольцев, а всей молодежи страны, чьи портеры даже еще не успели снять из кабинетов и вестибюлей, вдруг стал врагом и шпионом, — этим затыкали рты и брали на карандаш.

Но поскольку вопросы были, в том числе и в анонимных письмах, которые повалили в ЦК ВЛКСМ, Михайлов позвонил в журнал «Смена». И в ноябрьском номере за тот же 1938 год появилась блудливая заметка без подписи.

«Когда честная коммунистка, честный комсомольский работник, тов. Мишакова сигнализировала в ЦК ВЛКСМ о вражеской деятельности в партийных и комсомольских организациях Чувашии, Косарев и Вершков учинили над ней расправу. Тов. Мишакова, не побоявшаяся угроз и преследований бывших руководителей ЦК комсомола, доведшая до сведения ЦК ВКП(б) о вскрытых ею безобразиях, показала пример того, как надо отстаивать дело партии Ленина-Сталина».

Вступиться за Косарева, пока еще его не расстреляли, могли лишь люди, близко знавшие Сталина и говорящие с ним по-грузински.

Таким человеком был А.И.Мгеладзе.

Косарев не раз бывал у него в Тбилиси, где он возглавлял грузинский комсомол. И Мгеладзе, будучи в Москве и как только узнал об аресте Александра Васильевича, сразу же позвонил Поскрёбышеву. Его приняли.

Сталин улыбнулся и вышел навстречу.

— А-а-а? Батоно Акакий!

Сталин вел себя с Мгеладзе так же коварно, как с остальными.

В своей книге «Сталин. Каким я его знал» Акакий Иванович вспоминает.

Сталин как-то пригласил его к себе на дачу, они поехали. Там он отрезал кусочек лимона, угостил.

— Хороший лимон?

— Хороший, товарищ Сталин. Сам выращивал.

Погуляли, поговорили.

Сталин снова отрезает дольку.

Когда Мгеладзе уже стало невмоготу жевать этот лимон, его осенило:

— Товарищ Сталин, обязуюсь, что Грузия будет обеспечивать лимонами всю страну! — И назвал срок.

— Наконец-то додумался! — сказал Сталин.

Но теперь Мгеладзе работал заведующим молодежным отделом ЦК ВЛКСМ у Михайлова. И в таком качестве был принят не на «Ближней даче» в Волынском, а в кремлевском кабинете официально.

Сталин был сдержан и хмур. Поздоровались. Ни коньяку, ни вина, ни чаю.

Вождь покопался в бумагах на столе, достал письмо, прикрепленное к конверту скрепкой, потряс перед посетителем и по-русски спросил:

— Акакий, кого ты собрался защищать?

— Товарищ Сталин, — начал было Мгеладзе, — я знаю Косарева давно, это чистый человек, хороший друг, настоящий партиец…

— Минутку! — перебил Сталин, помрачнев еще больше. — Ты не в курсе! Но вопрос о Косареве мы дважды обсуждали на политбюро! Материалы следствия проверяли Жданов и Андреев. Они подтвердили, что заявление Мишаковой и других соответствует действительности!

На этом аудиенция была закончена.

В тот же вечер в двери Мгеладзе позвонили. Гостям открыла побледневшая жена. Явились чины из НКВД.

— В чем дело? — спросил их Мгеладзе. — Пришли арестовать меня? Тогда я звоню Сталину!

— Не надо звонить товарищу Сталину, — спокойно возразили чины, — вам это не поможет. У нас приказ от наркома безопасности товарища Берии. С этого дня вам надлежит находиться под домашним арестом.

Запертый в квартире под охраной НКВД, Акакий Мгеладзе возможно чувствовал то же самое, что и Косарев двумя неделями раньше.

Он сидел, окончательно измученный и сломленный ожиданием самого худшего, в квартире с отключенным телефоном, пока телефон вдруг не включился и резко не зазвонил.

Это был первый звонок за месяц.

Мгеладзе схватил трубку и сразу же узнал глуховатый голос Сталина.

— Здравствуй, Акакий, — довольно тепло и приветливо сказал генсек, — тебе еще не надоело в этой Москве? — И не дожидаясь ответа, продолжил: — Хотим тебя домой отправить, в Грузию. Скучаешь по дому? Хватит с тебя этого комсомола. Назначаем тебя управляющим трестом «Грузнефть». Собирайся, машину уже выслали. До свиданья.

Акакия Ивановича не посадили: очевидно, Сталин велел Берии — не трогать. И он дожил до наших дней и умер в том же году, что и Мишакова — в 1980-м.

А пока это всё происходило, на Лубянке выбивали показания из Косарева.

Вот что сохранилось в Архиве ФСБ России:

«ШВАРЦМАН. Речь идет не только о расстановке вражеских кадров, но и о прямой предательской работе, которую вы, Косарев, возглавляли в комсомоле. Отвечайте по существу этого вопроса!

КОСАРЕВ. Особенно тяжелым для меня были факты грубого нарушения демократии внутри комсомола, зажимы самокритики, слабости в выдвижении новых молодых кадров, вскрытые на последнем пленуме ЦК ВЛКСМ. Он состоялся за несколько дней до моего ареста. И одновременно наше политическое ротозейство в этом деле, факты вражеской работы в комсомоле.

ВОПРОС. Скажите, что произошло с одним из лучших работников комсомола — Мишаковой?

ОТВЕТ. Мишакова, посланная нами в 1938 году в Чувашию, провела там большую очистительную работу. Однако вместо того, чтобы ее поддержать, Бюро ЦК ВЛКСМ приняло неправильное, политически вредное решение по делу Мишаковой.

ВОПРОС. Вы пытались затравить Мишакову, не так ли?

ОТВЕТ. Получилось так. Вершков, который являлся докладчиком на бюро по делу Терентьева и Сымокина, разоблаченных Мишаковой, превратил обсуждение этого вопроса в избиение самой Мишаковой. Вместо поддержки и защиты честного и преданного работника, сам обрушился против Мишаковой, предложил освободить ее от должности инструктора.

ВОПРОС. Когда вы примкнули к контрреволюционной организации, какую вражескую работу вы вели в комсомоле?

ОТВЕТ. В ходе допроса выяснены тяжелые для меня факты, я отдаю в этом себе отчет, однако я повторяю, что врагом партии не был и ни к какой антисоветской организации не примыкал.

ВОПРОС. Подтверждаете ли показания Вершкова о вашей контрреволюционной деятельности с ним и о террористической деятельности?

ОТВЕТ. Спросите у него, категорически это отрицаю и считаю клеветой.

ВОПРОС. Но мы вас спрашиваем.

ОТВЕТ. Какой смысл я не понимаю, я говорю, никакой! Я говорю, никакого разговора о моей вражеской деятельности быть не может. Как и вообще о совместной контрреволюционной работе или о терроре. С Вершковым или с кем-нибудь другим у меня такой работы никогда в жизни не было. И когда вы ставите этот вопрос, я просто не понимаю, какой смысл Вершкову это говорить, я просто не понимаю».

Что же до блондинки, то получив карт-бланш от самого вождя, она стала одной из самых ярких разоблачительниц, вплоть до «дела врачей» и провокаторши Лидии Тимашук, которая сумела ее затмить.

Над Мишаковой не смеялись, ее боялись. Появление Ольги Петровны, где бы то ни было, не сулило людям ничего хорошего.

По Москве конца тридцатых катились слухи, будто Мишакова жена генерала НКВД и что имеет полномочия от самого Сталина проводить чистку в комсомоле. Теперь ее боялись даже некоторые члены политбюро, особенно Маленков — по вполне понятным причинам, нечего спать с кем попало! Ее опасался и черный иезуит Шкирятов, который курировал Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б). Да, он ей долго покровительствовал. Но тут дело зашло слишком далеко. Шкирятов был встревожен, потому что у него в ЦК накапливались письма с мест, анонимные, как тогда водилось, с жалобами на произвол Мишаковой, «комсомольской леди Макбет». В конце концов, жалобы обобщили и показали Сталину. Он вызвал Ярославского и сказал:

— Давай-ка, окороти эту суку!

Емельян Михайлович Ярославский — в бывшем миру Миней Израилевич Губельман — «окоротил»: побеседовал и оставил блондинку в покое. Правда, Мишакова и сама прекратила копать под комсомол. И предалась работе в сфере пропаганды.

Отсидела она войну инспектором ЦК КПСС, но в сорок шестом снова стала напоминать о себе всякими историями.

Красочнее всего их описывает Корней Чуковский.

«25 июня 1946-го. И. В. Сталин выразил свое неодобрение издающимся в СССР журналам и потребовал, чтобы они повысили свое качество. ЦК ВЛКСМ решил рассмотреть все журналы и каждому сделать свои предложения. Рассматривается каждый журнал дважды: сначала — у Мишаковой, потом, на основе первого рассмотрения, — у Михайлова».

18 апреля 1962 года, уже при Хрущеве, Корней Иванович в письме В.А.Каверину снова поминает Мишакову: «Что же касается меня, я застенчиво храню в памяти и никогда не забываю Вашей великодушной защиты моего «Бибигона» от глупой и распутной Мишаковой».

По этому поводу Каверин, спустя еще двадцать лет, вспоминает:

«Когда — уже в сороковых годах — был написан «Бибигон», его немедленно запретили. И Корней Иванович попросил меня поехать к некой Мишаковой, первому секретарю ЦК комсомола (здесь ошибка, Мишакова была просто секретарем. — А. К.).

Румяная девица (или дама), способная, кажется, только танцевать с платочком в каком-нибудь провинциальном ансамбле, благосклонно выслушала нас — и не разрешила».

Мне кажется, что по-настоящему блондинку «окоротили» во времена оттепели. Может быть, Хрущев лично против нее ничего не имел, но Мишакова могла иметь о нем негативную информацию времен 30-х годов. А Никита Сергеевич таких людей задвигал решительно.

В своих «Воспоминаниях» он пишет:

«Косарев был арестован, а Мишакова стала одним из секретарей ЦК ВЛКСМ и была поднята на щит как борец, с которого надо брать пример. Сейчас многим уже известно, что это были ненормальные люди. Мишакова, безусловно, человек с психическим дефектом, хотя и честный».

И еще:

«…в Москве Мишакова помогла уничтожить комсомольские кадры. Мишакова послала на плаху Косарева и других».

Когда одна из жертв Мишаковой, Валентина Пикина, после полной реабилитации будет работать в Комитете партийного контроля при ЦК КПСС, судьба вновь сведет ее с «леди Макбет».

В Комиссию на нее поступят десятки заявлений, в том числе и коллективных, с требованием исключить Мишакову из партии.

В присутствии Пикиной на коллегии будет расследовано персональное дело Мишаковой. И на вопрос Н. М. Шверника, каким же образом ей удалось оклеветать столько честных людей, Мишакова чистосердечно ответит:

— Ну я тогда ошибалась, товарищи! Я попала в тяжкую колею, искренне верила, что кругом враги!

В этот день, 28 июня 1956 года, Мишакову исключат из КПСС «за клевету на руководящих комсомольских и партийных работников».

Старую стукачку странным, почти маниакальным образом тянуло в старые места, где она раньше работала.

Когда ее погнали из любимой партии, она первым делом пришла на Маросейку, позвонила снизу заведующему общим отделом ЦК ВЛКСМ, просилась зайти в тот кабинет, который она с помощью доносов заняла в 1938 году — после сдачи Косарева. Зачем? Что ей хотелось? Снова хоть ненадолго вернуться в шкуру довоенной блондинки с голубыми глазами и глумливым выражением лица? Чтобы еще раз ощутить то сладкое, полузабытое ощущение, что никто не может слова супротив молвить, никто не станет спорить, если у тебя право крутануть ручку вертушки и попросить соединить с товарищем Сталиным…

Путь предателей жалок, смерть безымянна, и на их могилах, говорят, даже не хотят расти цветы, только сорняки.

Глава двадцать седьмая

Между молотом и наковальней

Валентина Федоровна Пикина не только играет важную роль в этой истории с настоящим разгромом, уничтожением косаревского комсомола, его нравственных принципов, его традиций, его человеческого достоинства и независимости. Мы с ней сумели не раз поговорить, потому что она, пока была жива, часто навещала мою бабушку, ведь их знакомство, их дружба тянулись десятилетиями.

К тому же для Пикиной лишний раз увидеться с Марией Викторовной Нанейшвили, с Машей, женой Косарева, означало окунуться вновь во времена своей молодости, когда обе, и Валя, и Маша, были красивы и мужчины не могли отвести от них глаз.

Их встречи во времена брежневского застоя, и во времена горбачевской вольницы, и при свободолюбивом Ельцине означали не только очередное погружение в сталинское болото, ссылки, лагеря. Напротив, обе как можно меньше старались о нем говорить.

Зато вспоминали шедевры «Москвошвея», платья, расползавшиеся по швам, и оперетту, которая нравилась Косареву, и Лепешинскую в Большом, и Машину эмку, которую она заправляла прямо на Серафимовича, напротив своего дома. И какие были конфеты, и какие на них с Машей заглядывались лейтенанты, и речные трамваи на Москве-реке, и духовые оркестры в Парке культуры и отдыха имени Горького. То есть всё то пространство, которое и мне представлялось поверхностью блестящего моря, шуршащих волн. Типа «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер!»

Я готовила для Валентины Федоровны и Марии Викторовны чай, подавала на стол печенье с вареньем, сваренным на нашей даче, эклеры. Московские сладкие палочки из булочной. А иногда и берлинское печенье из кулинарии «Метрополя» с лимонной глазурью, которое любила Валентина Федоровна.

Я держалась в стороне, чтобы не мешать общаться.

Но что странное я подметила, наблюдая за ними… А ведь всё было интересно! И манера наливать чай в блюдце, дуть на него, и варенье из розеток. И манера общаться. При этом надо сказать, что обе они были жесткого, крепкого покроя.

Особенно Пикина, которая — стоило лишь заговорить о власти, о политике — сразу менялась в лице. Оно становилось строгим, хотя и подвижным, глаза смотрели исподлобья, строго и пристально, и мне становилось понятно, откуда эта строгая решимость в случае чего сразу переходить в оборону.

Да, они с Косаревым знали друг друга по Ленинграду. И поэтому, когда в марте тридцать шестого Косарев увидел ее среди делегатов X съезда комсомола, он обрадовалась, они обнялись.

— Признавайся, Саша, ты меня сюда вытащил?

— Есть такое дело, — сказал Косарев. — Не хочешь со мной поработать? Выдвигаем тебя секретарем Центрального комитета комсомола.

— А как же Ленинградский обком, ребята, родители, квартира?

— Переедешь в Москву, всё будет, а квартира положена тебе по должности.

Стала Пикина работать под руководством Косарева среди обновленного состава секретарей: пришли в ЦК Таня Васильева, Женя Файнберг, Паша Горшенин, Володя Лукьянов, Петя Вершков, так она их называла и бабушке, и мне. Пикина занималась студенческой молодежью, возглавляла комиссию по приему и исключениям из комсомола, вела бюджет. К тому же ее выбрали депутатом Верховного Совета СССР, членом комиссии законодательных предположений. Интересной, захватывающей была эта работа.

Пока не настал 1937 год.

Потому что по Москве, по всей стране поехал огромный и черный паровой каток и стал все прессовать.

3 марта. Из выступления Сталина на Пленуме ЦК ВКП(б): «Людей способных, людей талантливых, нас десятки тысяч. Надо только их знать и вовремя выдвигать, чтобы они не перестаивали на старом месте и не начинали гнить. Ищите да обрящите».

21 марта. Жданов — на собрании актива Ленинградской партийной организации: «Политическая подкованность в борьбе с врагами революции решает всё».

А 21 июля, как я уже писала выше, Сталин вызывает секретарей ЦК ВЛКСМ к себе в Кремль по поводу «борьбы с врагами».

Оглушенные, подавленные, не в силах расстаться сразу, зашли они после разговора со Сталиным в Александровский сад. Косарев курил папиросу за папиросой.

— Никак не могу понять, — повторял он Пикиной и Горшенину, удрученно мотая головой, — откуда у нас взялось столько врагов?

Он искренне недоумевал. Ведь прошло чуть больше года, когда Косарев выступал с большим отчетным докладом на комсомольском съезде. Сталин просматривал текст, не сделал ни одного замечания. А этот подозрительный, исподлобья, какой-то тяжелый взгляд Сталина, когда они покидали кабинет…

Косарев искренне верил вождю, каждому его слову, и, казалось, Сталин платил взаимностью. Косарев мог в любое время по вертушке набрать сталинский номер и бывал без промедления принят. Эту глубокую веру в вождя не смог поколебать даже неожиданный, как раз накануне съезда, арест родного брата его жены, секретаря Копыльского райкома партии в Белоруссии Павла Нанейшвили, которого обвинили в организации покушения на Сталина. Когда Косареву передали эту новость, он был в ярости, горячо упрекал жену: «Как твой Павел мог?! Он же враг, он виноват, а ты еще смеешь плакать о нем?»

Но вернувшись после беседы в Кремле домой, Косарев хмуро советовался с женой, Марией Викторовной: «Что делать, Маша? Сталин требует людей, он требует голов… Кого я могу назвать? Где враги?»

За день до этого, 20 июля, Вышинского наградили орденом Ленина за «успешную работу по укреплению революционный законности органов прокуратуры». Если так подумать, то орден к пиджаку Вышинского, возможно, привинтили за следующие его слова: «Сталин подчеркивает, что репрессии — этот обязательный элемент принуждения — является необходимым элементом наступления, но элементом вспомогательным, а не главным».

Ну конечно! До какой степени этот «элемент» был «вспомогательным» мы уже сегодня хорошо знаем!

И еще: «Сталинское учение о социалистическом государстве кладет конец недооценки роли и значения нашего государства, его механизма, его разведки».

В конце августа по требованию партийного начальства Косарев созвал четвертый пленум ЦК комсомола.

Из резолюции: «Вина Центрального Комитета ВЛКСМ, секретарей ЦК состоит в том, что они прошли мимо указаний партии о повышении большевистской бдительности, проявили нетерпимую политическую беспечность и проглядели особые методы подрывной работы врагов народа в комсомоле через бытовое разложение».

29 августа тон в печати резко изменяется. «Правда», передовая статья «Ленинский комсомол — верный помощник партии»: «Оголтелые враги народа Салтанов, Лукьянов, Файнберг, Бубекин, Андреев и другие, пользуясь идиотской болезнью политической слепоты ряда руководящих работников из Бюро ЦК ВЛКСМ и в первую очередь товарища Косарева, делали свое грязное дело, подлое дело».

Косарев, вернувшись из Донецка и Харькова после проверки работы комсомольских организаций, направляет 3 октября 1937 года записку Сталину.

Из записки: «Самостраховка выгодна врагам партии, потому что честных людей на основании простых слухов, без разбора, без надлежащей проверки выгоняют из наших рядов, тем самым озлобляют их против нас. Отказ от разбора предъявляемых обвинений, имеющих место в Харькове, выгоден только врагам нашей партии».

Валентина Федоровна Пикина считала, что всё это было началом погрома.

— Нынешняя молодежь, — говорила она, — к счастью, не пережила это время. И ей трудно до конца понять, какого мужества и самообладания требовал этот поступок — письмо Косарева к Сталину. Вместо того чтобы с перепугу публично каяться, начать стряпать доносы, как некоторые, увы, и делали, Косарев бросил вызов самому «вождю всех народов»! Фактически он подписал себе смертный приговор. Спросите, а чего же Александра Васильевича не арестовали тотчас, еще в 1937-м? Я много думала над этим. Еще в лагере, а потом в ссылке. И я теперь абсолютно уверена, что у Сталина созрел обширный и весьма конкретный план по уничтожению руководства ВЛКСМ и многих комсомольских работников страны. Так называемое «комсомольское дело». И всё шло своим чередом. На репрессии, аресты, казни, похоже, существовала какая-то дьявольская очередь.

Многие были перед сложнейшим выбором.

Определила свои позиции, как я уже писала, также инструктор ЦК ВЛКСМ Мишакова.

А попутно шла и другая жизнь: встречи, собрания, приемы в Кремле. Иногда Косарев шел туда с Машей, иногда один. Чаще всего, один.

— За 11 лет нашей совместной жизни, — рассказывала бабушка, — у Саши никогда не было стремления рассказывать мне о каких-то закулисных делах в правительстве, посплетничать о верхах. Он был начисто лишен лукавства, как думал — так и действовал. Саша не был приспособленцем. Если произносил в речах здравицы Сталину, то от души, поскольку верил ему, он был совершенно открыт и поэтому неосторожен.

29 октября 1938 года — уже после всей грязной истории с доносами Мишаковой — «Правда» в передовице «Комсомолу 20 лет» писала:

«Успехам комсомола радуется весь народ. Однако эти успехи были бы более значительными и всесторонними, если бы ЦК ВЛКСМ не допустил в последнее время ряд серьезных ошибок в деле… очищения комсомола от враждебных элементов».

То есть капля дегтя в бочке меда. Зато какая капля! И какого дегтя! Смертоносного!

А потом ноябрь, и этот самый роковой пленум, собранный по инициативе Сталина… И понеслось.

— Примерно за неделю до этого пленума, — рассказывала Пикина, — меня начали обрабатывать. Сначала секретарь ЦК партии Андреев. Потом Мишакова: «Советую вам, Валентина Федоровна, отмежеваться от Косарева, иначе и Вам будет плохо». Затем пожаловал Михайлов, ответственный редактор «Комсомольской правды», которым потом заменят Косарева.

— На пленуме, — продолжала она, — Сталин сразу взял под свою защиту Мишакову. Не помню уж, кто из ораторов, по его мнению, заклеймил нас чересчур мягко, сказав, что в работе комсомола «имеется еще много ошибок». Сталин тут же сердито бросил с места: «А может, это система, а не одни ошибки? Слишком уж после всего происшедшего. Два года вредительство ликвидируется, а ошибок всё еще очень много. Нет ли тут системы?» Стало быть, для запланированной акции по нашему уничтожению просто ошибки «не подходили», не устраивали вождя. Требовалось концептуальное обвинение в последовательном вредительстве.

Я, разумеется, защищала Косарева, решения Бюро нашего ЦК. Жданов назвал мое выступление оппортунистическим.

Краток был Косарев: «Лично я чувствую себя абсолютно спокойно, потому что совесть моя чиста. Никогда я не изменял ни партии, ни советскому народу. Вот это я и должен заявить».

Стенограмма этого VII комсомольского пленума, наверное, где-то есть в архивах. Но ее, по крайней мере, полностью, пока нигде не напечатали. Я слышала, что некоторых аспирантов, которые писали диссертации по истории комсомола тридцатых, знакомили с некоторыми материалами. Капля в море. Но даже по ним какое представление об этом пленуме получить можно.

Даже за отрывками из стенограммы встает гнетущая атмосфера в зале. Те, кого критиковали, вроде бы имели право голоса, и слово им давали. Но дальше все происходило примерно в такой же хамской манере, как современные ток-шоу по телевизору — то у Соловьева, то у Киселева. Те же крики и беспредел. Им не давали говорить. Их оскорбляли с мест. Улюлюкали. Перебивали почти на каждом слове. Ясно, что даже не от природной наглости — от биологического страха, что, если они смолчат, завтра повяжут их.

Не брезговали ничем.

Выходит к трибуне Жданов, — вроде не дурак, вполне себе так компетентный партиец, — читает протокол допроса уже арестованного секретаря ЦК ВЛКСМ Горшенина.

Типа, вот, товарищи, послушайте, особенно те из вас, кто считает, что Косарев ни при чем! А вот Горшенин признался, что именно Косарев завербовал его в антисоветскую организацию! И в частности — вы послушайте только! — «давал ему „вредительские установки на распыление мелкокалиберных патронов, путем их передачи в деревню“».

В наши дни известно, что Горшенин подписал эту галиматью под чудовищными пытками. Но тогда, в тридцать восьмом, на пленуме, люди принимали это всерьез!

По воспоминаниям Пикиной, Александр Васильевич не сидел в оцепенении. Он то и дело вскакивал с места, выкрикивал, что это бред, клевета, требовал проверки фактов — никто не слушал, обрывали, не давали говорить.

Маленков поглядывал на блондинку Мишакову с восторгом кобеля, а на Косарева и Пикину — с открытым сарказмом.

Жданов назвал выступление Пикиной оппортунистическим.

Наконец, избранник Сталина Михайлов, который уже знал, что займет место Косарева, вышел и изрек партийный приговор:

— Косарев как политический деятель обанкротился!

Моей бабушке было не страшно и не стыдно рассказывать, что после моего деда комсомолом руководил стукач, карьерист, потому что это правда. И такие люди чаще всего выживают. В 1955 году Хрущеву зачем-то понадобилось угнездить Михайлова в качестве министра культуры СССР. Он служил пять лет, пока его не сменила легендарная мадам Фурцева.

Как только Пикина вернулась из ссылки и пока еще только присматривалась к послевоенной Москве, Михайлов пригласил ее к себе. Все еще красивый, с проседью, такой типичный киношный «секретарь парткома». Встал навстречу Пикиной, пошел навстречу, усадил в кресло, организовал чаю с печеньем, сам присел рядом.

— Валентина Федоровна, дорогая, замом к себе взять, конечно, не смогу, нет вакансий. Но просите любую другую должность, сразу решим вопрос!

— Спасибо, Николай Александрович, — сказала Пикина, — мне Хрущев предлагает работу в Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС.

— Ага, ага, ну ладушки… А знаете, что я вам скажу, вспоминая то время? Вы, Валентина Петровна, оказались дальновиднее и умнее многих! За это вас уважаю!

— Это верно, — молвила Пикина, горько усмехнувшись, — дальновиднее… Спасибо! Давно решила: как только выберусь из лагерей и ссылок, сразу к вам!

— Не обижайтесь, Валя, — помолчав, сказал Михайлов, — правда в конечном счете оказалась на вашей стороне. А я вот недооценил, не понял ту обстановку… (Обратите внимание, какое легкое и простое объяснение, недооценил, не понял ту обстановку, зато выжили и он, и Мишакова. Вопрос, какой ценой? — А. К.)

Валентина Федоровна вспоминала:

— Вышли мы с этого пленума уже снятые с должности. Ради правды и памяти погибших моих товарищей должна сказать, что, вне всякого сомнения, в этом погроме под ширмой демократии сыграл свою роль Маленков. А первым дал санкцию Мишаковой на расправу с секретарями Чувашского обкома комсомола Шкирятов.

Еще в начале марта Косарева вызвал к себе член Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Шкирятов: «Мишакова написала нам жалобу. Ставлю Вас в известность. Примите меры». Но на пленуме перепуганный Шкирятов стал говорить о том, что Косарев «совершил крупную политическую ошибку», что мы, Бюро ЦК ВЛКСМ, «хотели убить в Мишаковой всё сталинское, большевистское…»

22 ноября после последнего заседания этого черного пленума, когда они вернулись на Ильинку, Пикина позвонила по внутреннему телефону Косареву. Могла и зайти, их кабинеты находились рядом, но она понимала, в каком состоянии находится Александр Васильевич, поэтому решила выждать.

В зале, где столько раз проходили пленумы ЦК ВЛКСМ, Косареву обычно долго не удавалось вырваться из круга комсомольских работников. Ему жали руки, задавали вопросы, хлопали по плечу, брали автографы.

После ноябрьского пленума к нему не подошел никто. Никто ни о чем не спросил, не протянул руки. Он шел через проход между рядами стульев. В лучшем случае, некоторые смотрели ему вслед сочувственно. Но большинство просто отворачивалось.

Да и как тут подойдешь, как пожмешь руку, как ободришь словом, если человек не то что признан совершившим ошибки, которые еще можно исправить, для того и существует критика. Нет! Этот человек только что назначен врагом! И пять минут назад эти десятки людей — многие его ученики, соратники, коллеги, его протеже и назначенцы — краснели, опускали глаза. Слава богу, не с чувством справедливого, классового, революционно-большевистского гнева, но со страхом и неуверенностью.

Потому что в те времена никто из них не мог быть уверен, что завтра вот по этой же ковровой дорожке, кровавой дорожке — от президиума до выхода из зала — не пойдешь ты сам. А из выхода зала — со всей неизбежностью — в казенные, выкрашенные охрой камеры Внутренней тюрьмы на Лубянке.

Пикина зашла к Косареву, потому что он сразу на ее звонок ответил:

— Валюша? Конечно, заходите!

Они всегда и до самого конца были на «вы».

Поставили электрочайник, заварили чайку, но, поставив перед собой чашки, так к чаю и не притронулись.

— Что вы обо всем этом думаете, Александр Васильевич? — спросила Пикина.

Косарев был темнее тучи, даже физически он еще не успел отойти от этого заседания. Но при Пикиной бодрился.

Мой дедушка был хороший человек. Не потому что мы родня, а объективно хороший. И как хороший человек, он пытался утешать ее.

Говорили тихо. Хотя оба знали: в кабинете стоит под-слушка. Оба еще не знали, что хотя ордера не подписаны, уже принято решение об их аресте.

— Ну что я думаю, — Косарев бодрился, пытаясь улыбаться, — какой-то сумасшедший дом! Тряханули, конечно, как током! Но мне кажется, не смертельно, будем жить…

— Вы уверены, что этим все закончится?

— Валюша, я завтра же позвоню Сталину. Мне кажется, я надеюсь, что мы еще с вами поработаем…

И тут у Косарева, как рассказывала Пикина, в глазах блеснули слезы, а до этого она за многие годы никогда не видела его плачущим.

— Послушайте, у меня есть единственная дочка, Леночка. Я клянусь вам своим ребенком, что ни в чем перед партией не виноват.

— Я верю и знаю, Александр Васильевич, — тихо сказала Пикина.

С этого дня им уже не суждено будет больше никогда встретиться.

За Косаревым, за Пикиной, за другими секретарями ЦК комсомола пришли примерно в одно и то же время — около двух часов ночи.

Глава двадцать восьмая

Не отрекаясь от себя

В беседе для журнала «Огонек» в 1988 году — после чего вышел очерк Анатолия Головкова «Не отрекаясь от себя», наделавший много шума в коридорах ЦК КПСС, — Валентина Федоровна Пикина по памяти восстановила допрос, который учинил ей Берия на второй или третий день после ареста. По памяти потому, что и тогда в СССР, и сейчас в Российской Федерации сложилась странная традиция: власти не желают раскрывать архивы полностью.

По крайней мере, вот как это выглядело со слов Пикиной.

БЕРИЯ. Вы вели себя на Пленуме неправильно, защищали Косарева. А мы располагаем материалами, что он завербован иностранной разведкой в Польше, в зоологическом саду. (Можно подумать, моего деда завербовали гамадрилы или слоны! Простите, не удержалась! — А.К.) Сейчас вы должны проанализировать его поведение, дать правильную политическую оценку его нежеланию выполнять решение партии о борьбе с врагами народа в комсомоле. А что вы сделали с Мишаковой? Человек боролся с врагами, а вы сняли ее с работы и навешали ярлыков!

ПИКИНА. Комсомол всегда помогал органам НКВД. Вот совсем недавно по решению ЦК партии мы отобрали пятьсот самых лучших комсомольцев на курсы для работы в органах.

БЕРИЯ. Конечно! Кого вы мне дали? Шпионов? Думайте и давайте правдивые показания по Косареву!

ПИКИНА. Косарева я знаю, как преданного большевика-ленинца, признанного вожака молодежи.

БЕРИЯ. У вас есть родные, сын. Еще раз подумайте.

По какой-то немыслимой и еще не до конца разгаданной программе комсомол хотели уничтожить руками молодых.

И все-таки многие из тех пятисот парней, направленных комсомолом в органы НКВД, приходили на прием к Косареву, Пикиной, умоляли:

— Заберите нас обратно, не хотим там работать!

Они-то сначала шли в органы, свято веря, что им выдали комсомольские путевки и вправду «для ловли иностранных шпионов».

Так перешел на работу в НКВД Александр Волчок, секретарь Бакинского горкома комсомола, член ЦК, дослужился до хорошей должности.

Его жена, Зина, которую Пикина хорошо знала по Ленинграду, однажды сказала ей при встрече:

— Не пойму, что делается с Сашкой! Как-то стирала его гимнастерку, нашла чью-то окровавленную записку. Чем они там занимаются? По всему телу у мужа пошла нервная экзема, ночами бредит.

Волчок готов уже был уволиться из органов, уехать куда угодно. Не успел.

Завели дело.

Арестовали.

Приговорили к расстрелу.

Где-то за толстыми, непроницаемыми стенами тюрьмы кипела жизнь, пестрели лозунгами стены цехов. Поднятый Александром Косаревым комсомол строил дороги и порты, пробивал тоннели для метро, учился летать и прыгать с парашютом. Рвался на войну в Испанию. Соревновался, спорил и пел. Совершал подвиги с именем Сталина на устах. Казалось, никто ни в чем не сомневался.

Косарев? Пикина? Горшенин? Поделом! Оторвать собачьи головы врагам!

По безбрежным просторам страны прокатилась волна комсомольских собраний, митингов, гремели грозные резолюции: комсомолец, помни, враг подстерегает повсюду! Учиться сталинско-большевистской принципиальности у товарища Мишаковой!

Смерть предателям — и точка!

На Лубянке после лейтенанта Аршадской перед Пикиной предстал Кобулов Богдан Захарович, начальник следственной части НКВД, комиссар госбезопасности.

Желтые волчьи глаза, почти как у вождя. Его потом расстреляют, уже при Хрущеве.

— Мы тут готовим молодежный процесс. Вам нужно выступить и рассказать, как вы, девушка из рабочей семьи, докатились до такого безумия — участия в организации, направленной против партии? Вас Косарев вербовал?

Пикиной временами казалось, что она теряет сознание.

— Поймите, Пикина, ни у кого бы из вас волос с головы не упал, если б не прямая санкция Сталина! Мы тут с вами такое можем сделать! А отвечать не будем!

Стойки, побои, психические атаки, 240 дней одиночки.

Однажды Пикина сказала — впрочем, похожие слова мог бы произнести и мой дед, Александр Косарев, они были и остались людьми своего времени:

— Я часто вспоминала Ленина, с какой стойкостью он переносил царские тюрьмы. Нам еще в ЦК комсомола приходилось иногда через Коммунистический интернационал посылать товарищей на нелегальную работу за границу. Думала о них и внушала себе: мобилизуйся. Надо было отречься от себя, себя не жалеть!

Она вспоминала Ленина… «С какой стойкостью» Ильич переносил «царские тюрьмы» хорошо известно, особенно ссылку в Шушенском. Но что мы хотим? Пикина человек своей эпохи. Они были такими, они так думали, это не поза, не фрондерство — образ мыслей.

Но героев и трусов, людей чести и негодяев, умных и глупых — всех, если они попали в лапы НКВД, ждало Особое Совещание.

Его создали после смерти Кирова в 1934 году, и вот что написали в постановлении ЦИК СССР: «При Народном комиссаре внутренних дел СССР организовать Особое Совещание, которому на основании Положения о нем, предоставить право применять в административном порядке высылку, ссылку, заключение в исправительно-трудовых лагерях на срок до 5 лет и высылку за пределы СССР».

Что-то я не слышала, чтобы НКВД кого-то выслало за пределы СССР «в административном порядке». Все лишь сбегали, как могли. И у Судоплатова можно прочесть в мемуарах об особом отряде «киллеров-международников», которые были способны устроить расправу по заказу Сталина в любой стране мира. И не все были такими шумными, как убийство Троцкого в Мексике.

Конечно, авторы «молодежного процесса» вряд ли могли себе представить, что план открытых судебных заседаний, который так глубоко прорабатывался сначала Ежовым, потом Берией и Кобуловым, сорвется. Они такого не ожидали.

Тот же бывший следователь НКВД Козлов в своей «исповеди» называл некоторые причины. Это случилось потому, что «большинство арестованных либо давали очень слабые показания, либо, дав таковые, отказывались от них. Последних часто вызывали на допрос к Родосу и Шварцману, которые иногда «восстанавливали» показания, но уверенности в том, что эти арестованные повторят их в суде, не было».

Тут ожидается законный вопрос: а почему же тогда правых троцкистов Сталин не побоялся выставить на открытое судилище? Пусть они даже были уже порядочно затравлены и запуганы на следствии. Но стоило им открыть рот и начать говорить правду… Не случайно же Сталин, наподобие римских цезарей, тайно наблюдал за ходом процесса. Он боялся. И все же риск его был оправдан. Судили старых партийцев-ленинцев. Людей, о «железной воле» которых и о том, что можно было из них делать гвозди, слагались мифы. К концу своей карьеры это были малодушные трусливые нытики, а вовсе не герои.

Другое дело — гвардия Косарева! Эти молодогвардейцы, когда реально столкнулись с проблемами социализма, научились задавать себе неудобные вопросы. И эти вопросы были не всегда в пользу политики Сталина. Они видели свое будущее, за которое хотели бороться, свои пути достижения цели по своим методам и традициями. Они были растущая реальная оппозиция гуталиновому, суконному и твердолобому политбюро.

Вот почему Сталин не решился на открытые процессы, и правильно сделал. Судилище оказалось сорвано.

Однако аресты шли по всей стране.

Берии пришло в голову свезти арестованных комсомольских работников в Москву из других мест, из городов, куда Косарев ездил в командировки. Свезли. Те, кто раскололся под нажимом, принялись потом бунтовать и отказываться от прежних показаний. Требовали передать наверх написанные ими жалобы о незаконных методах. Но были и такие, кто ни разу не прогнулся перед палачами и не захотел подписываться под тем, чего не совершал.

Заведующего отделом ЦК ВЛКСМ Виктора Сорокина отозвали из командировки и арестовали в поезде, который еще даже не доехал до Москвы. На ордере дата — 5 ноября 1938 года, еще до ареста Косарева.

Владимира Александрова и Виктора Козлова арестовали сразу после скандального VII пленума.

Романа Владимирова взяли в его кабинете Петрозаводского горкома партии. Он бывший секретарь Ленинградского обкомам комсомола.

Все они не дали никаких показаний, были, естественно, репрессированы, а в 50-е годы реабилитированы.

Ребята послабее духом подписали придуманную следователем «рыбу», ожидая открытого суда, чтобы там уж рассказать истинную правду. Но это понимали и следователи, понимал и шеф Берия.

Однако, как на таких людей можно было полагаться, а тем более, опираться на них на таком громком процессе? Сегодня бы просто «зарядили» взятками, но при Сталине, да еще на уровне политических процессов это было слишком рискованно.

Перед нами, вообще-то, странный феномен: абсолютно изолированные друг от друга молодые люди, комсомольские работники разных рангов, которые изредка сталкивались лишь на очных ставках, не сговариваясь, повели себя одинаково.

Наверное, дело здесь не в их любви к Косареву или к Пикиной.

Они защищали человеческое достоинство.

Конечно, были и другие: кто и подписал, и назвал имена. Не стоит ли их осуждать? Силы человека, его воля не беспредельны. Помянем и их, зажжем и по ним свечи: они ни в чем не повинные люди, они такие же жертвы сталинского произвола.

Когда Берия понял, что докладывать вождю особенно нечего, потому что открытый суд невозможен, ибо в этом случае их со Сталиным ждет фиаско, он решил перемолоть жертвы поодиночке. Берия приказал своей команде не тянуть, быстрее закрывать дела и направлять их в другие судилища. Одни — в Военную коллегию, другие — через Особое Совещание, «двойки», «тройки». Причем на эти мероприятия обвиняемых даже не вызывали — им «выписывали» приговоры почти по той же схеме, по которой Сталин с Ежовым рассматривал и чиркал красным карандашом расстрельные списки 1936–1937 годов.

Оставалось только проставить нужные статьи Уголовного кодекса, по которым полагались определенные сроки лишения свободы.

Парадоксально, но вся эта банда следаков и костодробителей, которые уже видывали в своих кабинетах и молодую партийную элиту, и старых большевиков, друзей Ленина, и видных полководцев, — эта банда вынуждена была отступить перед комсомольским активом Александра Косарева! Лубянка сдалась перед силой духа оклеветанных и беззащитных людей, которые хотели хоть письмами, хоть записками, хоть ржавым гвоздем по стене донести правду до молчащего и запуганного общества…

Еще нескоро, 11 июля 1953 года, в «Красной Звезде» появится передовая статья «Несокрушимое единение партии, правительства, советского народа»: «Разоблаченный ныне враг народа Берия различными карьеристскими махинациями втерся в доверие, пробрался к руководству».

В том же очерке из перестроечного «Огонька» автор приводит слова важного свидетеля по делу Берии — конструктора и исполнителя «молодежного процесса» 1938 года.

Это заслуженный юрист РСФСР, государственный советник юстиции 2-го класса Геннадий Афанасьевич Терехов, которому довелось вести следствие по делу Берии.

— Официальная его биография 1917–1920 годов, — рассказывал Терехов, — конечно, переврана в прижизненной печати. Берия являлся одним из агентов контрреволюционной буржуазно-националистической организации «Мусават» в Азербайджане, что он тщательно скрывал, а после ее разгрома в апреле 1920 года перекинулся к большевикам. Знал ли об этом Сталин? Во всяком случае, Берии, выдающемуся авантюристу, поначалу казалось, что удалось замести следы. Беспокоило одно, архивы разведки «Мусавата», которые остались где-то в бакинских подвалах.

Поэтому, продолжает Терехов, когда Берия стал наркомом НКВД и получил практически неограниченную власть, он приказал своему заму, Меркулову, доставить в Москву эти архивы. Что и было сделано.

Правда, Берия их почему-то не уничтожил, а до самого ареста держал в сейфе своего кабинета.

Валентина Федоровна уже работала после освобождения в Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС, когда ее неожиданно вызвали на очную ставку со следователем, который допрашивал ее и Косарева в рамках «комсомольского дела».

Эту очную ставку Пикиной тоже удалось восстановить по памяти.

Вот в каком виде она ее сохранила.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (указывая на Пикину). Знаете ли вы эту женщину и когда с ней познакомились?

ШВАРЦМАН. 27 ноября 1938 года меня, Родоса и Аршадскую вызвал к себе Берия, дал указание, что 28 ноября должны быть арестованы бывшие секретари ЦК ВЛКСМ. Распределил, кто за кем должен ехать. Начиная с 29 ноября я был следователем по делу Пикиной и тогда с ней познакомился.

ВОПРОС. Применяли ли вы к Пикиной недозволенные методы следствия?

ОТВЕТ. Да, применял. Всё, что было, всё правильно. И я прошу прощения у гражданки Пикиной.

ВОПРОС. Почему вы через месяц перевели Пикину в лефортовскую тюрьму?

(Туда же, если читатель помнит, перевели и Александра Косарева. — А.К.)

ОТВЕТ. Всё это делалось по указанию Берии. И еще потому, что во Внутренней тюрьме НКВД, несмотря на длительные стойки, Пикина никаких показаний не давала.

ВОПРОС. Какие же показания и на кого она дала вам в Лефортове?

ОТВЕТ. Никаких показаний Пикина там тоже не дала.

ВОПРОС. В таком случае, какими же фактами нарушения законности располагало следствие, чтобы арестовать Пикину?

ОТВЕТ. Никакими. Кроме приказа Берии арестовать Пикину.

ВОПРОС. Почему же вы путем недозволенных методов пытались выбить из нее показания?

ОТВЕТ. Если б я не делал того, что приказывали Берия и Кобулов, то оказался бы там же, где она.

После этого Валентина Федоровна попросила следователя разрешить ей задать несколько вопросов Шварцману. И он согласился.

Дело в том, что даже в 1950-е годы ходили противоречивые слухи о судьбе Косарева. Например, утверждали, что он жив.

ПИКИНА. Правда ли, что Косарев жив, отбывает наказание в лагере и работает при этом в бане?

ШВАРЦМАН. Нет, это неправда. Косарев расстрелян 23 февраля 1939 года.

ПИКИНА. Какая последняя просьба была у Косарева, когда он находился в камере смертников?

ШВАРЦМАН. Косарев вызвал меня, попросил бумагу и карандаш. Я ему дал. Он написал заявление на имя Сталина, где сообщал, что он ни в чем не виноват, просил создать комиссию в ЦК партии, чтобы пересмотреть дела, сфабрикованные против комсомольских работников. Это заявление Косарева я отнес Берии. Ознакомившись с заявлением, Берия стал на меня кричать: «Что он, с ума сошел? Чтобы я об этом доложил Сталину?!» В порыве гнева он разорвал заявление Косарева в клочки, бросил в корзину, сказав: «Вот ему ответ!»

Присутствовала Валентина Федоровна и на суде, как свидетель, где Шварцман признал себя виновным и вновь со слезами просил прощения у Пикиной «за всё, что пришлось ей пережить».

…Когда исчезают, растворяются тени мучителей, доносчиков и палачей, хочется поскорее захлопнуть вслед могильные плиты, развеять прах, но так, чтобы не попал на подходящую почву: не ровен час, полезут новые всходы.

Как надеялись они, палачи, будучи при власти, что жертвы их останутся в нашей памяти лишь как «враги партии и народа»!

— Пройдет время, — восклицал Вышинский, произнося речь по делу правотроцкистского блока в марте 1938 года, — могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном и чертополохом, покрытые вечным презрением честных советских людей, всего советского народа!

История распорядилась по-другому.

Ничего не зная о судьбе друг друга, секретари ЦК комсомола 1937–1938 годов не дали никаких показаний — ни на себя, ни на других. Ни в чем не раскаялись, не признались. Большинство из них погибло. Но жертвы не были напрасны. Выполняя гражданский долг, они своим подвигом сберегли, быть может, тысячи парней и девушек.

Берия проиграл.

«Молодежный процесс» был сорван.

Глава двадцать девятая

Палачи и жертвы

Иногда рассматриваешь старые дореволюционные фотографии. Вот семьи офицеров, дамы в шляпах, учителя гимназий, профессора, да и просто извозчики, работные люди… Но сколько благородства на лицах! Сколько достоинства, воспитанности и внутреннего покоя! Какие глаза у священников! Не заплывшие жирком, лживые насквозь, — ясные лица, как будто вот сейчас заговорят, и поверишь всякому слову!

А вот фотографии тридцатых годов. После того, как треть населения огромной бывшей, старой империи была раскулачена, экспроприирована, обворована, унижена или вышвырнута за границу. Еще хуже — расстреляна, задушена, утоплена на баржах, замучена в лагерях ГУЛАГа. Когда остались только жертвы и палачи… Что за лица?! Эти низко посаженные глазки, узкие лбы, плохие волосы, женские лица, скованные мукой мученической из-за советского быта, эти кривоногие рахитичные дети, эти запуганные мужики, которые разучились работать артелью, выпить на копеечку и петь песни, разучились улыбаться жизни…

И понимаешь со смущением, смятением в душе и страхом — разве это мы, великая русская нация? Пусть даже ее гордые остатки, перемешанные с басурманами?

Выходит, сталинизм — это не только индустриализация, каналы, гидростанции, балет, кинокомедии и атомная бомба. Это еще и генетическая катастрофа, потому что даже уже к 1938 году страна получила поколение с мозгами набекрень. И с такими «ценностями», от которых иностранцев, рискнувших посетить «солнечный СССР», при встречах с так называемыми «советскими людьми» охватывала оторопь.

Потому что к этому времени самые лучшие представителями поколения моего деда, Косарева, были уничтожены, а на смену им пришли дети 1919–1923 года рождения, которые никогда не жили в царской России, но слышали только проклятия в ее адрес. Они никогда не жили при нормальном либеральном режиме, в сытости, имея гражданские права, свободу пересекать границы империи, как и куда захочется.

И это были почти сплошь именно комсомольцы.

Тысячи, миллионы комсомольцев, которыми при помощи райкомов, обкомов руководил ЦК ВЛКСМ под руководством генерального секретаря Александра Косарева.

Коммунистический идеализм — это вечное противоречие между тем, о чем мечтается, и тем, что получается на самом деле. Мечтали о равенстве и братстве — получили рабство, перед которым бледнеет нероновский Рим. Мечтали о богатой стране, где каждый будет «сыт и одет», — получили безбрежную зону с колючей проволокой, от Бреста до Сахалина, от пустыни Каракумы до Таймыра.

Вот и 1938-й, двадцать первый год тоталитарной власти чекистов и большевиков.

Анатолий Рыбаков в мемуарном «Романе-воспоминании» передает свои ощущения об этом времени, когда он учился в институте и его исключали из комсомола.

«Большинство студентов безлики. Масса пассивная и безропотная. Энтузиазм? Был энтузиазм толпы: все навалились — и я навалюсь, все одолеют — и я одолею. Самое страшное — безучастность к чужой судьбе.

Меня исключали из института на общем собрании, я стоял на трибуне и видел перед собой ряды людей, смотревших на меня без всякого сочувствия, но с любопытством: зрелище!

В виновности моей не сомневались. Зря на трибуну не вытащат, зря такое обвинение не предъявят. Нам не предъявляют, на трибуну не вытаскивают. А его вытащили! Вот как вмазывают, как лупят! Умеют ребята! Им не попадайся! А он чего-то вякает… Потеха! Никто слова не сказал в мою защиту, кроме декана Абола и студента Рунушкина».

Но дальше следуют еще более важные слова, поскольку здесь Анатолий Наумович формулирует: «Это равнодушие к людям, к чужим судьбам обернулось массовой жестокостью, стало знаменем эпохи, обездушило наш народ, обесценило человеческую жизнь, позволило Сталину истребить десятки миллионов людей, расстрелять, сгноить в лагерях, уморить голодом, сжечь в пекле войны».

Равнодушие «трудящихся масс» позволило Сталину сначала провести раскулачивание с последующим голодомором. Потом геноцид с весьма промышленным, я бы сказала, уничтожением населения: со рвами, книгами учета и газовыми камерами — задолго до Освенцима. Равнодушие стало символом той эпохи, которая отзывается эхом и в наши дни.

Сажают — значит так надо, за дело ведь?

Расстреливают? А что, мы еще должны их по тюрьмам кормить? Пусть сами червей кормят!

Равнодушие до такой степени, что даже вопли из-за границы, призывы Ватикана, Далай-ламы, либеральная пресса, высказывания нобелевских лауреатов, призывы мировых организаций — ничего не доходило до советских мозгов, до сознания оболваненных людей с партбилетами, с утопической и весьма опасной идеей добиться своего даже за счет пыток и казней.

А значит, как же было не появиться специалистам в этой отрасли?

Когда общество и власть нуждается в палачах — появляются палачи.

Мы пока оставим Александра Косарева — с его размышлениями о жизни, тоской по родным и поздним раскаянием из-за слепой веры Сталину — в тюремной одиночке Военной тюрьмы в Лефортово зимой 1939 года.

Оставим моего деда, хотя именно сейчас, через время, так хочется взять его за руку, чтобы ему не было так страшно сидеть одному, чувствовать, как саднят раны после побоев. И не заснуть, если даже ночью слышны вопли о пощаде избиваемых людей…

Он еще не знает, что дальше произойдет. Но нам-то известно, что утром 23 февраля, в День Красной армии, камеру откроют и Косарева поведут на казнь.

Знаем мы, и от чьей руки он падет — от руки лефортовского палача, генерал-майора госбезопасности Блохина…

Справедливости ради стоит сказать, что Блохин, заплечных дел мастер, не единственный высокий профессионал в НКВД.

Служил там такой латыш Петер Янович Магго, бывший батрак, чекист, с 1931 года добровольно попросился в палачи еще при Ягоде. Петер Янович (по архивным документам!) лично расстрелял около десяти тысяч человек, в среднем по 1000 человек в год. «Почетный работник ВЧК-ГПУ», орден Ленина, ордена Красной Звезды и Красного Знамени — «за особые заслуги в борьбе за упрочение социалистического строя».

Сразу возникает мысль: чем больше трупов, тем прочнее строй!

Начальник этого Магго — некто Исай Берг — накатал жалобу Ежову, что под пистолетом Магго многие приговоренные умирают со словами: «Да здравствует Сталин!» Безобразие! И что же ему ответили? А вот что: «Надо проводить воспитательную работу среди приговоренных к расстрелу, чтобы они в столь неподходящий момент не марали имя вождя!»

Палач много пил, и в 1941 году в белой горячке покончил с собой. Ему было 62 года. А где же его похоронили? Может, зарыли, наконец, как собаку, где-нибудь на пустыре? Отнюдь. Алкаша и садиста погребли на Новодевичьем, в двух шагах от Гоголя и Чехова…

Исай Давидович Берг — тоже был парень не промах. Командир группы палачей НКВД, которые приводили в исполнение решения «троек» в 1937–1938 годах.

Вот он как раз прославился созданием машин-душегубок. Людей сажали в эти фургоны, наподобие хлебных. Однако люди не знали про отверстие в полу, куда шел шланг от выхлопной трубы, и отравлялись угарным газом еще до прибытия к месту казни. Везли их, как правило, на Бутовский полигон. Процедура была мерзкой: приговоренных к расстрелу раздевали догола, связывали, затыкали им рты и бросали в машину, имущество арестованных расхищалось…

Берга арестовал Берия в тридцать девятом, якобы в рамках расследования по «ежовским перегибам». И на допросе Исай Давидович объяснил причины душегубства. По-другому, считал он, «невозможно было исполнить столь большое количество расстрелов, к которым приговаривали три «тройки» одновременно».

Палач обвинен в терроризме и расстрелян 7 марта 1939 года. Захоронен на Донском кладбище — опять-таки там же, где и его жертвы, где могила Косарева.

И как насмешка: Военная коллегия Верховного суда реабилитировала Берга «по ходатайству семьи» 6 июня 1962 года.

Что же до Блохина, палача Александра Косарева, то он казнил не только его. Под его пистолетом пали многие прославленные люди, полководцы, писатели, драматурги. Он лично расстрелял Тухачевского, Якира, Уборевича, Смилгу, Чубаря, Эйхе, Косиора, Михаила Кольцова, Бабеля, Мейерхольда. Ну и, конечно, ему спокойно доверили бывших его начальников, Ежова с Фриновским, которых Василий Михайлович, признаться, на дух не переносил и прикончил с большим удовольствием!

У Блохина биография человека, какие всегда нравились Сталину ввиду своей прозрачности и немудреной судьбы.

Блохин, на восемь лет старше Косарева, происходил из бедных крестьян Владимирской губернии. В Гавриловском его помнили как пастуха, был каменщиком в московской артели, воевал с немцами в Первую мировую, потом в Красной армии Троцкого. Попросился в чекисты, в расстрельную команду, где азартно и даже как-то с любовью убивал русских офицеров, иконки целовать подносил.

Эту любовь к своему делу заметили, и с 1926 года Блохин стал комендантом ОГПУ-НКВД. После чего он 30 лет (тридцать!) руководил расстрелами.

Ну и сам себе в удовольствии не отказывал, тоже расстреливал.

История чекистов-большевиков знает только одного палача, который так вдохновенно подходил к своей службе! Другие спивались, сходили с ума, попадали в дурку или умирали от алкогольного цирроза. Только не Блохин! Он поистине наслаждался процедурой!

Он где-то заказал униформу по своему эскизу. И ему специально пошили (за его счет!) кожаные брюки, кожаную же куртку, перчатки до локтей, похожие на краги, кепку с длинным козырьком. Василий Михайлович готовился к работе не спеша, одевался, любовался собой перед зеркалом, проверял «Вальтер» и шел на работу.

— А почему «Вальтер», Василий Михайлович? — спрашивали подчиненные.

— Дык объем работ какой! Токарев перегревается и его клинит. «Вальтер» никогда! Ладно, приведут тридцать, пятьдесят человек, это, считай, две-три обоймы. А бывает и двести! Тогда как?..

Если бы ни в чем не повинных людей — впрочем, повинных лишь в том, что им выпало жить в эпоху Сталина! — не закапывали как в скотомогильнике, а хоронили по-человечески, то, думаю, кладбище людей, застреленных только Блохиным, было бы не меньше, чем старое Ваганьково… Сплошные, до горизонта, ряды могил…

Однако же Блохин, как ветеран революции и Гражданской войны, иногда перед ноябрьскими надевал форму, садился в подаренную ему «Победу» и ехал к пионерам.

Там он рассказывал детям о боевом пути. Впрочем, о боевом пути до того момента, пока Феликс Эдмундович не предложил ему оригинальную службу. И пионеры рассматривали боевые награды на кителе генерал-майора: орден Ленина, целых три — Красного Знамени, Отечественной войны первой степени, череду всяких медалей.

А именные золотые часы! А именное оружие!

В этом кителе палач стоял возле гроба своего кумира Сталина в Колонном зале в марте 1953 года, тащился за лафетом на Красную площадь. Он очень горевал. Говорят, плакал натурально.

А как же не горевать и не плакать? Ушел главный работодатель! Ушел тот, на кого он молился, потому что именно покойник однажды раз и навсегда навел порядок в его голове — как, кстати, и в головах тысяч своих подданных! Подмел самосознание, как метлой! Сделал жизнь осмысленной. Придал железной уверенности в том, что не казнит он, а карает. Не истребляет, а избавляет советских людей от нечисти, которая не желает идти к светлым далям за Сталиным.

И вот когда перестреляют всех, перевешают, передушат в газовых фургонах, забьют кирками в лед на Колыме, тогда и наступит счастье народное. Пусть даже, как говаривал Бухарин, придется половину истребить. И самого Бухарчика пустили в расход.

Сталин умер. Что с Блохиным будет теперь? Никакие кровавые мальчики у него в глазах не бегают, никакие мертвецы с ним по ночам беседы не ведут, нервы крепкие, всё в порядке. А вот сердце пошаливает и гипертония заела — почитай, вёдра водки выпиты за службу.

Пришел Хрущев, уволили старого палача «по состоянию здоровья». Думал, может быть, еще вызовут, когда для особо сложных поручений, но никто не звонил. А в 1954-м пригласили Блохина на Лубянку, допросили всячески, подивились необычной жизни. Мог бы книжку написать, будь грамоте обучен.

Шла оттепель, борьба с культом личности.

И тут Василию Михайловичу нанесли оскорбление безмерное.

Кто бы не обиделся? Тридцать лет верой и правдой-согласно утвержденному плану и по первому же вызову уничтожал врагов! А его, оставив, впрочем, цацки на кителе, лишили погон генерал-майора. И написали, что отняли погоны, поскольку Блохин «дискредитировавший себя за время работы в органах… и недостойный в связи с этим высокого звания генерала». И вместо персональной пенсии союзного значения дали обычную, гражданскую.

Да он бы и так на нее прожил, много ли нужно старику? В пятьдесят четвертом Блохину было уже под шестьдесят. Дачка, рыбалка, гречка. Но был нанесен чудовищный удар по самолюбию его.

И тут он решил, что эпоха палачей закончена.

По-моему, он ошибся. Но таково было мнение Василия Михайловича Блохина, палача Александра Косарева, а также еще сотен честных людей, прославивших свою страну.

И зимним днем, в феврале 1955 года, он все-таки надел китель с погонами генерала, выпил напоследок стакан водки и засунул ствол своего именного оружия в рот…

А в феврале тридцать девятого, 23-го числа, шестнадцать лет назад, он еще как раз гордо натягивал набекрень свою знаменитую кепку перед зеркалом, чистил семизарядный «Вальтер», заталкивал в магазин патроны. Готовился к казни очередного очень известного в стране человека — Александра Васильевича Косарева. Ему нужен был один, ну два, но Блохин всегда имел полный магазин, на всякий случай.

Но мой дед не ожидал смерти, у него были на это серьезные основания.

Когда Косарева привезли на Лубянку, то на первом же допросе 29 ноября 1938 года он всё отрицал. А как было не отрицать, когда большая часть обвинений выглядела абсурдно? Измена? «Предательская работа против партии и государства»? Они что тут все с ума сошли? Какая измена? Да, он сразу признал ответственность за свои ошибки по поводу кадров. То есть по поводу выдвижения комсомольского актива.

И как же отреагировал Шварцман? Начал побои, чтобы добиться признания. Косарева избивала целая группа следователей под руководством садиста Влодзимирского.

Первые допросы на Лубянке — 29 ноября и 5 декабря — отличаются друг от друга по архивным документам, по протоколам. Из них вытекает, что после ареста Косарев шел в отказную, а в декабре вдруг во всем сознался. Это оказалось фальшивкой. И разъяснили ситуацию не историки или писатели, а сам Шварцман после ареста в пятидесятых годах.

В протоколе рукой Шварцмана написано, что «арестованный, поняв безвыходность своего положения, согласился давать показания о своей вражеской работе».

Ни на что Косарев не соглашался, потому что первые пять страниц протокола от 5 декабря 1938 года, который подписали Берия и Шварцман, перепечатаны из протокола от 28 ноября, когда он отрицал обвинения, а затем уже добавили показания о якобы признании им своей вражеской деятельности.

А для чего эта муть была затеяна? А для того, как показал потом Шварцман, чтобы Сталин и его окружение, которые тщательно следили за «комсомольским делом», особенно в первые дни после арестов, «видели процесс активного разоблачения Косарева». Дескать, эвон как славно трудятся ребята!

Дичь для западной демократии! Но абсолютная норма для сталинской империи, где привыкли выдавать желаемое за действительное во всех сферах жизни!

Надо, чтобы Сталин увидел, что в результате нажима, «допроса с пристрастием» Косарев признал себя виновным в том, что являлся руководителем контрреволюционной правотроцкистской организации в комсомоле, где и проводил террористическую и шпионскую деятельность.

Между прочим, даже без признаний Шварцмана, когда читаешь этот «документ», дикая неграмотность и разухабистый провинциальный стиль с канцеляризмами выдают авторов сполна!

Это тоже странно, чья лапа правила текст, ведь Шварцман когда-то начинал как журналист.

Сами сравните! Я уже цитировала подлинное письмо Косарева Берии по поводу поведения Ежова при расследовании убийства Кирова — совсем другой стиль! Мой дед был не таким уж образованным, но от природы грамотным человеком, прекрасно чувствующим русский язык!

А тут… вы только послушайте, как они пишут от имени Косарева.

«Мы вели работу по политическому разложению комсомола, притуплению его боевых качеств, разбуханию и засорению его рядов, сведению на нет идейно-воспитательной работы, вместо чего поднимали на щит гармошку и галстух. (Именно «галстух», цитирую дословно. — А.К.) Направляли внимание молодежи в сторону культурничества, отвлекая ее от насущных политических задач дня.

Мы выдвигали к руководству комсомолом наших сторонников, враждебных партии и ведущих борьбу с ней, сеяли в рядах молодежи недовольство существующим положением в стране и формировали кадры, готовые в нужный момент к открытой вооруженной борьбе против советской власти…»

Или вот еще от 5 декабря. Косарева спрашивают: каковы были цели его вражеской работы? И он отвечает, как запрограммированный на самоуничтожение робот: «Свержение советской власти, восстановление капитализма в стране, приход к руководству блока из правых и троцкистов, включая в этот блок антисоветские силы и нас, представителей контрреволюционной молодежи…»

Просто готовая программа.

Пройдет еще много лет, пока 28 июля 1954 года Шварцман не признает: «…в результате расследования и общения с Косаревым у меня не сложилось убеждения о причастности его к шпионажу и террору. По этой причине запись показаний по этим обвинениям… я производил так, чтобы несостоятельность этих обвинений была более или менее очевидна. Опять-таки по этой причине я стремился при записи показаний Косарева избегать упоминания лиц неарестованных и неосужденных во избежание новых арестов по делу…»

Отчего же тогда на закрытом суде, когда дело его рассматривала Военная Коллегия Верховного суда СССР, Александр Васильевич вдруг снова признал свою вину?

Ему давали слово. Это был не открытый, а закрытый процесс, без публики. Но он все равно мог встать и бросить в лицо обвинителям, что ни в чем не виноват, никаких преступлений перед страной не совершал, никогда не был врагом родины и народа. А напротив, делал всё для того, чтобы очеловечить сталинский социализм, добиться, чтобы люди жили сытно, свободно, хорошо, смело рожали детей, в уверенности, что у детей есть нормальное будущее. И то, что написано в приговоре, выжато из него под нечеловеческими пытками, угрозами расправиться с семьей, уже арестованной.

Но он не просто смолчал, он признал себя виновным полностью и подтвердил фальшивые «признания» из протокола. И обвинитель озвучил решение: смертная казнь.

Почему?

Мария Викторовна Нанейшвили, размышляя над этими документами, — а ей после реабилитации первой показали дело Косарева, — подозревала, что дело тут нечисто, что мужа обманули. И оказалась права.

Уже в Лефортово в январе тридцать девятого Шварцман как бы от имени своего шефа Берии предложил избитому в очередной раз узнику:

— Значит, так, Косарев! Либо вы будете дальше упорствовать, и мы вас расстреляем! Либо напишите чистосердечное признание, и мы заменим вам вышку на лагерь! Вам решать!

Ему дали на раздумье сутки, а когда что-то решит, пусть позовет надзирателя, и его поведут на допрос. Намекнули, что тянуть дальше нет времени. Вышло время. И наверху настаивают, что пора Косарева судить.

Александр Васильевич подумал и решил…

А что бы решили вы в такой ситуации? Как бы вы поступили, даже зная, что справедливого суда не дождетесь, что решение-то будет по закону, однако законы этой страны заточены в пользу власти, в пользу безграничной власти Сталина, но отнюдь не в вашу?

Вы бы догадывались, что, если вас наметила в жертву высшая инстанция, сам Сталин, вы будете казнены вне всякого сомнения! Но в то же время на вашей памяти были случаи, когда «вышку» в последний момент заменяли лагерем. А значит, оставляли в живых.

Разве это не подвигло бы любого разумного человека, владеющего формальной логикой, согласиться на предложение следователя? А вдруг?..

Косарев согласился.

Наша семья никогда бы не узнала подробностей из последних дней жизни Александра Косарева, если бы не арест и допрос его следователя Шварцмана в 1954 году.

Он показал:

«При вызове Косарева — до или после заседания Военной Коллегии Верховного Суда СССР, не помню, — я, вопреки существовавшему порядку, сам дал Косареву бумагу. И предложил написать заявление на имя Берии о сохранении ему жизни. Такое заявление было Косаревым написано, и его я лично, минуя непосредственных начальников, доложил Берии. Однако Берия, прочитав заявление, выругался, просьбу Косарева отклонил, а заявлению дальнейшего движения не дал…»

Дело по реабилитации Косарева попало в 1954 году в руки Генерального прокурора СССР Р.А. Руденко. И он, изучив, в частности, допросы Шварцмана, Влодзимирского и других, в качестве основания для реабилитации выбрал следующую формулировку: «приведенные выше обстоятельства свидетельствуют о том, что Берия расправился с Косаревым как с неугодным и опасным для него человеком».

Отчасти можно было бы с этим и согласиться. Но только отчасти, потому что Берия никак не смог бы отомстить семье Косарева — фактически разрушить нашу семью, разгромить ее вместе с ЦК комсомола, сделать так, чтобы и после гибели генерального секретаря ЦК ВЛКСМ страдали поколения, кто физически, кто морально…

Не смог, если бы ни воля Сталина.

Глава тридцатая

Предки и потомки

Мне нравится наблюдать за моей дочерью Надей. И я сейчас объясню почему. Любой, у кого есть дети, меня поймет. Я сижу в углу кухни, ничего особенного, а она двигается, что-то делает: варит кофе, намазывает тосты, подходит к раковине, что-то моет, открывает холодильник… Потом поправляет волосы одним движением руки, оборачивается, смотрит на меня чуточку насмешливо…

И я вдруг осознаю, что где-то когда-то у кого-то видела и эту повадку, и взгляд, и манеру улыбаться…

А потом вспоминаю: ну конечно! В точности таким же движением руки поправляла волосы моя мама! И таким же пристальным взглядом иногда смотрела на меня, а мама не была строгой и жесткой. Вернее было бы сказать, что она была очень яркой и целеустремленной личностью, любила настоять на своем, иногда очень твердо, что уравновешивалось острым умом, сообразительностью и природной иронией, обаянием и доброжелательностью. Ну может быть, такая и Надя.

Да и не только внешность и манеры наследуются. А характер?

Думаю, не одна Надежда из нашего рода переняла черты Александра Васильевича Косарева. Ставить перед собой цель и добиваться своего, как бы ни было трудно… Сочетание жесткости и нежности… Самолюбивая жадность самосовершенствования, жажда справедливости.

Надя живет в Германии не потому, что не любит Россию. А потому, что Европа открывает для нее новую ступень профессионального роста. Она приехала туда с тремя языками: немецким, английским и французским; сейчас свободно говорит и пишет, прислушивается к итальянской речи, ей нравится.

Она выбрала профессию юриста, отучилась шесть лет в России. А потом еще семь лет для допуска к адвокатуре в Германии. В Германии каждый ее учебник по праву толщиной с кирпич. Гражданское право, к примеру, давалось ей легко, а налоговое и административное — очень тяжело.

Когда ей казалось, что больше невмоготу, она звонила в Россию. Ей думалось, эта учеба никогда не закончится. Семь лет постоянно учить новое очень тяжело. Но по ходу разговора успокаивалась, и не я ей, а она сама себе принималась твердить: я справлюсь, по-другому быть не может. Другие же справляются, я же не хуже! И шла сдавать экзамены немецким профессорам, которые вообще ни одной оплошности, ни одной неточности не прощают. Горжусь силой воли и упорством моей дочери! В ней есть даже некая несгибаемость ее прабабушки Марии Нанейшвили.

Я отдаю себе отчет в том, что пишу эти слова для дочери, для ее детей и внуков. А поэтому хочу сказать то, что по телефону, бывает, не скажешь. Ее прабабушка Маша, дедушка Петя и бабушка Лена отдали ей столько любви, что ее хватит согревать сердце Нади на всю жизнь. Может быть, нашей семье и выпало столько страданий, чтобы хоть, наконец, четвертое, пятое поколение Косаревых зажило достойно. Хотела написать: «и счастливо», но к чему обманы, это так на открытках пишут. Полноценное счастье выпадает лишь самым избранным из нас.

И — да, да, пожалуй, у Нади характер моей матери, Елены Александровны Косаревой.

Что касается бабушки Марии Нанейшвили, я о ней написала целую главу в этой книге, но вот что еще хочется о ней сказать: хоть она и женщина, но я бы назвала ее патриархом нашей семьи. Было в ней еще удивительное жизнелюбие, как будто и сейчас она говорит мне: «Никогда не сдаваться, не унывать!»

В свое время она вышла из декрета, когда ее дочери, моей маме, было всего два месяца. И когда Косарев пытался ее переубедить, дело доходило… ну не до ссор, дедушка всегда старался беречь ее, но до серьезных споров.

Косарев говорил:

— Маша, к чему спешить? Лена еще младенец, за ней материнский уход нужен! Я пока нормально зарабатываю, нам на жизнь хватает. Впереди лето, поедешь с малышкой на дачу, будете на свежем воздухе!

— Саша, нет! Хочешь из меня домохозяйку сделать? Я выхожу на работу! А пока мы заняты, за Леной присмотрит няня!

Она победила, и появилась няня. Никто тогда не знал, какую важную роль предстоит сыграть этой няне в судьбе нашей семьи.

У грузинок не зря до старости прямые спины. Независимость и крайняя степень честолюбия в хорошем смысле, целеустремленность, амбициозность, железная воля, как ни странно, помогли бабушке и на Лубянке, и в ссылке, и после реабилитации. Она продолжила работать инженером.

И мама получила диплом Института тонкой химической технологии имени М.В. Ломоносова. Правда, она мало работала по специальности и позже стала главным редактором журнала «Химия в школе». Мама много лет возглавляла журнал, смело беря на себя ответственность за сложные передовицы и за все публикации журнала, что для беспартийной в советские времена было очень непросто. Ее любили и уважали сотрудники журнала за профессионализм, великолепные знания в разных областях, умение сглаживать острые углы и создавать хорошую творческую атмосферу.

Все они: и бабушка, и мама с папой — сохранили прекрасное чувство юмора и доброту к людям, близким и не очень.

У Марии Викторовны было немного подруг. В тридцатые, наверное, из-за высокого поста в руководстве страны, который занимал муж. Может быть, самая близкая подруга — и через всю жизнь! — Елена Алексеевна Джапаридзе.

Джапаридзе, дочь одного из 26 бакинских комиссаров, Алеши Джапаридзе, в 1937 году жила в том же Доме на набережной, в сером доме на Серафимовича, 2, где и Косаревы. Она там жила с матерью и сестрой. В 1938-м, из-за дружбы с Марией Викторовной, которую арестовали, думала, и ей несдобровать. Но сталинская машина распорядилась по-другому, и ее только перевели в Наркомат судостроительной промышленности начальником отдела.

После освобождения бабушки она ей помогла наладить жизнь, поскольку доросла до заместителя министра черной металлургии.

В конце концов, в квартире все поумирали, и Джапаридзе осталась одна. Тогда Елена Алексеевна и решила переехать из «серого дома», который многим принес столько несчастий, на Фрунзенскую набережную, поближе к подруге, Марии Викторовне.

Она так и осталась убежденной сталинисткой, несмотря на то что ее сестра Луция отсидела в ГУЛАГе. В отличие от моей бабушки, которая, как только это стало возможным, особенно в 60-е годы пробивала и проводила многочисленные вечера памяти Саши Косарева и на этих вечерах осыпала Сталина такими проклятиями, что одни слушатели приходили в восторг, а у других холодели руки.

Думаю, она имела на это полное право! Однако разные взгляды на Сталина не помешали Марии Викторовне и Елене Алексеевне сохранить сестринскую любовь друг к другу. Это тоже очень интересно, не спорили, не орали никогда и не ссорились, а всего лишь с одинаковой чуткостью никогда не касались спорных вопросов.

Вторая ее подруга — Мира Полякова. С ней бабушка познакомилась благодаря Косареву, который знал Миру по Коминтерну в 1925–1932 годах. А потом она ушла в Красную армию, стала разведчицей, и они с бабушкой снова встретились только в 1956-м, когда удостоенная многих наград разведчица вышла в отставку.

Конечно, о Мире можно тоже писать книгу, столько там у нее всяких историй. Мне запомнилась одна, когда Мира чуть не засыпалась, чисто машинально положив в чай ломтик лимона. Немцы тут же заметили, что таким способом пьют чай только русские, но Мира согласилась и на ходу придумала: да, так пьют чертовы русские, чему ее научила русская подруга.

О бабушке упоминает нобелевский лауреат Александр Солженицын в своем бестселлере «Архипелаг ГУЛАГ».

Когда Рой Медведев задумал книгу о Сталине, он зимой 1979–1980 годов с великими предосторожностями пробирался к бабушке, отрывался от хвоста: КГБ следило за ним постоянно, а Рой не желал подставлять Марию Викторовну.

Я помню его тайные приходы. Каждый его визит был огромной радостью для всей семьи. В итоге он оставил нам черновик своей книги, и мы все читали эту правду о репрессиях.

Мы живем в странном обществе, среди людей, которые не изменяют своим слабостям никогда, годами, до самой смерти.

Я представляю, о чем шептались соседи по дому на Серафимовича, 2, по даче в Волынском, когда бабушку и дедушку в 1938 году арестовало НКВД. Одни жалели Косаревых, вспоминали, что люди, дескать, хорошие. И надо же, какая неожиданность — оказались врагами народа, выступали против товарища Сталина.

Другие, напротив, перемигиваясь, толковали о том, что и правильно арестовали! Раз наши органы кого-то сажают, значит провинились! Не бывает, дескать, дыма без огня! Да к тому же — эвон, как жировали! У Косарева персоналка, у жены своя машина, квартирища, дача с яблоками, считай, рядом со Сталиным, почти в самой Москве.

Но стоило бабушке и маме пройти реабилитацию… Когда сняли с них все обвинения, извинились на уровне Генерального прокурора, Комиссии партконтроля при ЦК, правительства… Когда стали выплачивать компенсацию за отсидку без вины… Те же люди заговорили по-другому. Типа, ну что ж, бывают ошибки в правосудии, неправильно посадили. Ну так и выпустили! Все же политические статьи! А теперь эвон столько благ! Опять-таки за что?

Это еще один миф про реабилитацию, который живет по сей день.

Если уж говорить о материальной стороне, то власти не вернули Косаревым даже половины того, что было отобрано при аресте.

В Дом на набережной бабушке вернуться не дали, все вещи куда-то исчезли, квартиру заняли другие люди. Марии Викторовне, слава богу, предоставили однокомнатную квартирку. Видимо, большего она за свои муки не заслужила. Мои родители и няня получили небольшую — двухкомнатную. А когда родилась я, решили съехаться, и только так все мы оказались в просторной квартире на Фрунзенской. А дачку построили в пятидесятых сами.

Правда, земельный участок выделило правительство, все-таки, но тогда рядом был санаторий, который вскоре переделали в онкологическую больницу, так и живем рядом с бедными больными все годы… Хочется здесь сказать слова благодарности Анатолию Нахимовичу Махсону, который очень много лет был главным врачом этой больницы, всегда содействовал нашей семье в решении различных хозяйственных вопросов. А деньгами на строительство дома помогал очень много отец моего папы, мой дед Мерзон Давид Львович.

Бабушка была довольна, что ее прикрепили к «Кремлёвке», правда, не к первой, ко второй поликлинике. Ну хоть что-то! Была в ее распоряжении и кремлевская столовая. Давали путевки в санатории, в третьих рядах и не в сезон, потому что она не «контингент». Так что одной рукой давали, другой зажимали.

Бабушка нередко в разговорах благодарила Хрущева за то, что при нем реабилитировали Косарева, многих других людей, а выживших вернули к нормальной жизни.

Но что для меня странно? Пройдя такие суровые испытания: аресты, пересыльные тюрьмы, этапы в поездах и на пароходах, долгую ссылку под надзором вертухаев разных чинов, — ни бабушка, ни мама, ни друг нашей семьи Валентина Пикина не озлобились. Не ожесточили свои сердца ненавистью к власти. И даже к тем людям, следователям НКВД, которые пытали и унижали их на Лубянке и в Лефортово, а потом сами были арестованы: Влодзимирский, Аршадская, Шварцман!

Ну вот взяли Шварцмана, бывшего лютого дознавателя, при одном имени которого многие заключенные приходили в ужас, такие пытки и побои устраивал! Но на очной ставке перед Пикиной сидел уже старый, седой, шмыгающий носом и слезливый еврей, который, хотя и отлично понимал, что расстреляют, готов был на колени встать перед бывшими подследственными. Даже на суде извинялся.

А теперь и подавно незачем душу точить: убили и зарыли, что же дальше? Терзать себя до гроба, вспоминать старые унижения, не спать ночами, глотать валокордин?

Нет. Бабушка и мама выбрали другой путь: работали, воспитывали меня, старались достойно прожить остаток свой жизни. И у них получилось.

Не знаю уж как, но в нашей жизни сохранились письма. И бывает, что несколько строчек из частного письма говорят о человеке больше, чем целая книга.

М. В. НАНЕЙШВИЛИ — Е.А. КОСАРЕВОЙ

Апрель 19… года

Дорогая Лена!

С приездом тебя и началом отдыха. Очень надеюсь, что ты уже хоть немножко пришла в себя, главное, как ты перенесла дорогу! Нам уже без тебя скучно! С вокзала поехала на троллейбусе в магазин, отоварилась, привезла домой, дитё пообедало, что не помешало ей накинуться на привезенный харч.

Вела себя нормально, без дерзостей, потом читала ей вслух Белинского. Сейчас уже 11 вечера, а негодница смотрит «Небесный тихоход». Завтра в 10 утра субботник, у Пети тоже, у Ольги Яковлевны — свечение кулича. Потом буду готовить обед.

Живи спокойно, постарайся поправиться, отдохнуть, ждем твоих писем.

Мать.

А вот еще одно ее письмо, когда все волновались по поводу первой заграничной командировки моего отца в Германию.

М. В. НАНЕЙШВИЛИ — Е.А. КОСАРЕВОЙ

Апрель 1982 года

Дорогая Лена!

Вчера проводили Петю. Собрали его хорошо, дали колбасу, сыра, яиц, огурец, он купил моченых яблок.

Думаю, до Берлина доедет без голода. Одел синий костюм, очень элегантный!

Саша, как водится, вчера ничего не делала! (Это про меня! — А.К.). Сначала мы с ней сидели на воздухе, вероятно, час, потом вызвали Машу (Маша Спиридонова — внучка Николая Вознесенского, которого тоже расстреляли в 1949 году, жили в соседних подъездах, моя подруга. — А.К.), они гуляли, потом она устроила чай, а после чая пошла провожать Машу.

Усадила потом ее читать, наконец, она в порядке одолжения сделала алгебру. В кровати что-то почитала, но хотелось утвердить свою свободу, поэтому долго не тушила свет.

Сейчас хочу идти на почту, но Чапик (карликовый пинчер. — А.К.) спит, и я не могу его тревожить. Подожду, потом пойдем вместе отправлять тебе бандероль с орехами, начистила тебе целую банку орехов.

Неужели на рынке нет яблок?

Саша просила передавать тебе большой привет.

Мать.

А вот и письмо мне прямо в роддом.

13 мая 1985 года появилась на свет моя дочь Надя.

Моя дорогая Сашенька!

Еще раз поздравляю тебя с благополучным исходом и для тебя, и для маленькой. Какое счастье, что ты не мучилась, я так боялась этого! Единственное, что ты теперь скажешь — могу второго.

Все родные и друзья поздравляют тебя, желают и тебе, и девочке хорошей, легкой жизни. Масса звонков по телефону.

У нас дома всё в порядке, тихо, спокойно. Мама поглощена целую неделю версткой, папа очень устает, не высыпается.

Я очень тщательно изучаю Спока, там так много важного!

Меня очень огорчает, что ты отказываешься от передач. Почему? Никак не могу тебя представить в роли мамы, для меня ты всё еще девочка.

Когда приблизительно тебя выпишут?

Я тебя обнимаю, целую твои щечки.

Прабабушка Маша.

Иногда, листая семейные альбомы, — не всё еще отсканировано и переведено в цифру! — читая семейные письма, я всё чаще прихожу к выводу, что гены Александра Косарева очень сильны. И поэтому они передаются потомкам из поколения в поколение.

У Александра Косарева был родной брат, Матвей Косарев. Сразу после ареста Косарева он был исключен из Военно-Политической академии, где учился. В 1949 году был арестован и сослан в Казахстан, реабилитирован только в 1955 году.

29 июня 1933 года у него в семье родился сын, которого он назвал в честь брата. Получился второй Александр Косарев, но не Васильевич — Матвеевич.

Он умер в декабре 2001 года. И вот что вспоминает о нем его вдова, В. П. Косарева.

Они познакомились тоже в таком комсомольском духе — на ударной стройке в Ачинске.

«В 1961 году, где Саша работал начальником штаба стройки, — писала мне Валентина Павловна, — а я была каменщицей и комсоргом в стройуправлении. Саша приехал недавно, но комсомольцы уже знали, если есть проблемы — иди к Косареву.

Когда мы поженились, наша маленькая однокомнатная квартира стала вечерним филиалом его кабинета. Активисты приходили, кто с докладом, кто с выпуском стенгазеты, кто просто на огонек, поговорить.

Был у нас магнитофон катушечный, друзья из Москвы присылали пленки с песнями Окуджавы, Визбора. Песен Саша знал очень много, пел прекрасно, это у них семейное».

И еще несколько строк о том, что Саше Косареву-младшему передались тщательность и скромность старшего.

«Могу рассказать случай из того времени, который открывает еще одну черту косаревского характера. Саша был в командировке на шахте «Воркутауголь», сумел решить в Совмине много вопросов по поставкам оборудования для снабжения Воркуты. Потом приехали представители шахты оформлять документально всю продукцию в Москву. Конечно, он пригласил их домой, они пришли такие счастливые, такие благодарные, а Саша в Воркуте заказал мне унты оленьи, получить не успел, они их привезли. Он мне наказал отдать деньги, кажется, стоили они 35 рублей (может быть, я ошибаюсь). Вот, он пошел покурить, я стала отдавать им деньги. Замдиректора шахты, огромный грузин, аж вскочил из-за стола, можно себе представить, каково ему, да, они готовы для него всё что угодно сделать! А тут…я спокойно сказала им: «Если хотите остаться с ним в хороших отношениях, возьмите деньги!» И никогда в жизни ни копейки не взял ни у кого!»

Точно так же он вел себя и когда перешел в «Главзарубежстрой» — в Монголии, во Вьетнаме, когда СССР помогал социалистическим странам.

«Он был исключено честным, преданным работе, стране всю жизнь, — пишет в заключение Валентина Павловна. — Поэтому ему было нелегко ужиться с подхалимами и карьеристами. Он и не уживался, уходил, чтобы остаться в ладу с собой, со своей совестью.

На эту борьбу за справедливость и здоровье положил. Разочарования, предательство не проходят бесследно».

Сын Александра Матвеевича, Василий Косарев, родился как раз на этой комсомольской ударной стройке, где работали его родители, в 1963 году. Он стал отличным доктором, детским хирургом. В тридцать лет защитил кандидатскую диссертацию и работал главным хирургом в Ленинградской областной детской больнице.

Но пик карьеры Василия Александровича Косарева пришелся на трудные 90-е годы.

Зарплаты врачей упали, многим приходилось брать взятки из следующей установки Минздрава: нечего повышать зарплату хирургам, они и сами справятся. Они-то справлялись, потому что медицина — это не только профессия, это еще и призвание, и образ жизни. Но вокруг шло воровство бюджетных денег.

Закупили импортное оборудование, а деньги на обучение персонала пропали. Оборудование стоит, ржавеет. Кабинет физиотерапии заняли под аппаратную, откуда предстояло поддерживать связь с другими больницами для консилиумов, помощи при операциях. Протянули кабели, а дальше всё — денег нет. И самое главное, лечить больных приходилось по строго разработанным методикам, ни шагу в сторону.

Василий также с косаревским характером: взяток брать не мог и ни на какие махинации не шел.

В конце 1990-х годов в медицине произошли большие перемены, как и во всей стране, платили врачам мало, начались случаи взяток, мириться с этим он не мог. Но и бороться тоже было практически невозможно.

Он говорил:

— В Медицинской военной академии курсантов учили лечить больного, человека, а не болезнь. А теперь обязывают лечить болезнь. И никого не волнует, подходит ли конкретному больному такое лечение.

Студенты, которые приходили к нему на занятия (он преподавал на пятом курсе), удивляли и огорчали его: на пятом курсе не знают того, что мы знали на втором! Он очень тяжело переживал то, что происходит в его любимой медицине. Пытался, как мог, помогать людям. Ему часто звонили домой матери больных детей. Он мог мчаться в любое время на помощь. Но слишком ранимой оказалась его душа и сердце, которое не выдержало, и он ушел от нас 19 августа 2015 года.

Александр Васильевич Косарев был очень хорошим семьянином, иных отношений не признавал, переживал за сестру Клавдию, когда она рано пошла работать, очень хотел, чтобы сестры учились, но так уж получилось, что высшее образование смогла получить лишь сестра Нина.

Сестра Клавдия превосходно пела, даже сама Русланова ценила ее пение. У нее было двое детей, дочь Люся, к счастью, жива, сын умер. С братом Матвеем, младшим (о его сыне и внуке рассказала выше), Саша Косарев был очень дружен, всегда интересовался его семьей, они часто проводили время все вместе.

Видимо, эта дружба через годы перешла на следующие поколения, мама моя очень любила своего двоюродного брата Александра Матвеевича, я — его сына Васю.

Сейчас очень дружим с его вдовой Валентиной Павловной Косаревой. А вот со старшим братом Михаилом у деда произошла размолвка. Тот оставил семью — жену с двумя сыновьями, и Саша не мог ему этого простить, даже отношения прервал. И это при том, что все они, Косаревы, были сплочены, детство у пятерых братьев и сестер было несладкое. А потом жизнь, прерванная на долгие годы разлукой, оторвала несколько бабушку мою от сестер мужа, к сожалению, конечно.

Эпилог

Иногда мне кажется, что я иду, невидимая, из другого времени, из другой страны по мрачному, полуосвещенному коридору военной тюрьмы вслед за последним конвоем, что ведет моего деда на расстрел.

Он уже знает, что его обманули.

Он шаркает по коридору, бывший молодой цветущий мужчина 35 лет, которого НКВД превратил почти в старика. И какой-нибудь паренек, надзиратель с наганом, комсомолец, отлично знающий Косарева по портретам, на прощание угощает его папиросой.

Для меня и моих близких, наверное, никогда не сгустится мрак Лефортова образца тридцать девятого года. И всегда в конце коридора будет тлеть огонек последней папиросы в жизни Косарева…

Так что пока мы все живы и помним, нам будет светить этот огонек памяти.

Я убеждена, что мой дед не плакал, не молил о пощаде, не падал на колени, выкрикивая здравицы в честь Сталина, — он принял смерть достойно. Наверное, будучи уверен в том, что имя его будет вписано в историю страны.

Останется в энциклопедиях, тысячах книг, кинофильмах, мемуарах современников.

Даже если бы у меня была возможность узнать о последних минутах жизни Косарева 23 февраля 1939 года, я бы вряд ли захотела этого.

Не у кого больше узнавать, нет больше в живых никого — ни свидетелей, ни жертв, ни палачей.

Если, конечно, не поискать в архиве Федеральной службы безопасности. У людей, которые до сих пор называют себя «чекистами». Славят Дзержинского. Жалеют, что вместо железного истукана, которого сдернули тросами с постамента в девяносто первом, лежит Соловецкий камень. Считают себя наследниками ВЧК-ГПУ-НКВДМГБ-КГБ. То есть всей той системы, которая ставила себя над правительством и правящей партией и загнала в состояние страха миллионы людей.

Но разве они покажут? Разве они расскажут всю правду?

Мне и мужу разрешили познакомиться с делом Косарева, спасибо «чекистам». Но при этом запретили что-либо сканировать или даже фотографировать. Сказали, заказывайте, мы сами скопируем.

Даже при беглом знакомстве с материалами дела мы заметили, что не хватает многих документов. Вернее, они есть в деле, но листы скреплены таким образом, что их нельзя смотреть, засекречены.

Когда в пятидесятых годах, во время оттепели, дело Косарева показывали моей маме, она, увидев много несоответствий и нестыковок, сделала у себя многочисленные пометки. Они, кстати, сохранились. И прежде всех исследователей и биографов Косарева мама убедилась в главном: обвинения против ее отца сфальсифицированы.

Ссылки на допросы, очные ставки есть. Многие страницы скрыты. Нам сказали, они до сих пор засекречены.

Что в них?

Впрочем, по большому счету, почти всё, что потребовалось мне для создания этой книги, я получила. Сохранилась часть домашнего архива, кое-какие фотографии, письма. Но самое главное, что я получила, — это моральную поддержку многих людей.

Одни помнили Косарева при жизни, для других его имя — символ честной стойкости, искренности, силы духа и служения своей правде.

Нашлись, правда, и такие люди, которым идея написания этой книги показалась странной.

Ну хорошо, Александра Петровна, — говорили они, — понятно, что вам дорога память о своем деде. Но о нем и так уже много написано. Стоит ли снова ворошить прошлое? Стоит ли погружать читателей в этот мрак тридцатых годов, о котором никому не хочется вспоминать? А тем более, так ли уж важно людей первой половины совсем другого, XXI века, посвящать в совсем чуждую им эпоху, о которой они кое-как знают разве что по школьным учебникам?

Я бы добавила, по совершенно бездарным школьным учебникам с претенциозным изложением событий.

Убеждена, что стоит и нужно погружать людей в это, посвящать. Вовсе не потому, что обстановка 1937 года в одной только Москве была покруче, чем самые крутые сериалы, которыми мы нынче лакомимся из Интернета. И не потому, что самые подлые в своей изощренности методы управления обществом будто бы перекочевали из сталинской эпохи. А портреты и скульптуры Сталина всё еще маячат на улицах наших городов, а их количество увеличивается.

Это важно потому, что даже спустя многие годы после Октябрьского переворота, братоубийственной Гражданки, раскулачивания, голода, репрессий, после равнодушного уничтожения миллионов людей — не последовало ни одной попытки, не считая хрущевского доклада, хотя бы одного, но внятного признания сталинских преступлений, осуждения их.

Признания свершения геноцида против своего же народа.

Ни одного намека на раскаяние, процедуру которого могла бы взять на себя, например, Православная церковь.

Покаяния, после которого только лишь и возможно какое-то движение вперед. А такой рюкзак камней, который мы имеем нынче за плечами, в гору не потащишь!

Вот почему эта моя книга выходит за рамки мемуаров, семейных сказаний, некоей саги о Косаревых.

Дело, может быть, и не в нашей семье. Не только в нашей семье. А в сотнях, тысячах таких же русских семей и не русских, на которых отразилась реальная история России и Советского Союза. Известных и не очень. Потому что, когда я писала об Александре Косареве и о том, как Сталин уродовал судьбы моих предков, я думала, что ничуть не легче сегодня потомкам из семей Косиоров, Блюхеров, Тухачевских, из семей жертв, замученных в застенках НКВД, — писателей, философов, ученых. И потомкам самых обычных семей — людей самых разных профессий, но самое главное людей нашей страны, которые были убиты или замучены не на территории врага, а у себя дома, и не врагами, а своими!

Мы дети совсем другой, тотально цифровой цивилизации.

И поэтому нам необязательно стучаться к соседям, чтобы от души угостить их горячими пирожками или блинами. И никому не доверяем детей.

Мой дед Александр Косарев сильно любил свою страну.

Эта книга есть напоминание о том, что может сделать со страной диктатор и в кого могут превратиться люди в этом случае! Нам всем хорошо бы объединиться, чтобы подобного никогда не могло возникнуть.

Впереди 2037 год, хочется его увидеть и убедиться, что он отличается от 1937-го. Хочется, чтобы страна наша стала процветающей, государство уважало права своих граждан и каждая человеческая жизнь считалась бесценной.

А пока настороженные и одинокие, готовые, скорее, к нападению, чем к защите, к осуждению, чем к рукопожатию, тем более, после пандемии, готовые более к частной свободе и конформизму, чем к собраниям и совместным праздникам, — мы уже мало похожи на нацию, «народ» (вот слово, от которого меня иногда тошнит!). Но все-таки мы — сообщество людей, которые надеются, что человеческие праздники вернутся, и которые желают доброго будущего своим детям.

Если только даже одно это способно объединить нас, то у нас неплохие шансы. Да уж, дамы и господа, совсем неплохие шансы научиться, наконец, не тяготиться прошлым, не жаловаться на настоящее, не беспокоиться о будущем. Но жить с единым ощущением Времени, подаренным Богом для того, чтобы стало ясно: тьма уйдет, а мир за твоим окном пребудет всегда, дети и внуки неизбежно вырастут.

И в каждое утро жизни славный и в чем-то наивный дед мой Александр Васильевич Косарев, нацепив на голову кепку, все так же выходит во двор серого дома по улице Серафимовича, чтобы сесть в эмку и отправиться на Ильинку. Навстречу неизвестному, но исполненному лучших надежд дню.

Москва, февраль 2021 г.

Цитируемая литература

1. Светлана Аллилуева. «Двадцать писем другу».

2. Андрей Старостин. «Встречи на футбольной орбите».

3. Карл Штайнер. «7000 дней в ГУЛАГе».

4. Павел Басинский. «Смерть Горького».

5. Феликс Чуев. «Беседы с Молотовым».

6. Павел Судоплатов. «Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы».

7. Александр Орлов. «Подлинный Сталин».

8. Корней Чуковский. «Дневник 1930–1969».

9. Алан Буллок. «Гитлер и Сталин».

10. Варлам Шаламов. «Москва 20-х — 30-х годов».

11. Александр Яковлев. «Воспоминания о людях и событиях».

12. Юрий Ерзикян. «Невыдуманные истории. Веселые страницы из невеселого дневника кинорежиссера».

13. Михаил Ботвинник. «Портреты».

14. Борис Бажанов. «Я был секретарем Сталина».

15. Дмитрий Волкогонов. «Сталин».

16. Илья Эренбург. «Люди, годы, жизнь».

15. Алексей Рыбин. «Рядом со Сталиным».

16. Михаил Веллер. «Маузер Папанина».

17. Николай Трущенко. «Косарев».

18. А. И. Мгеладзе «Сталин, каким я его знал».

19. Н. С. Хрущев. «Воспоминания».

20. Анатолий Рыбаков. «Роман-воспоминание».

Указатель имен

1. МОЛОТОВ Вячеслав Михайлович (настоящая фамилия Скрябин).

Родился 25 февраля (9 марта) 1890 года в селе Кукарка. Революционер, политический, государственный и партийный деятель. Председатель Совета народных комиссаров СССР в 1930–1941 годах. Народный комиссар, министр иностранных дел СССР, один из высших руководителей партии большевиков по 1957 г. Умер 8 ноября 1986 года на своей даче в Москве.

2. ШКИРЯТОВ Матвей Федорович.

Родился (3 (15) августа 1883 года в деревне Вишняково Тульской губернии в Российской империи. Советский государственный и партийный деятель, член Президиума ЦК КПСС, председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС с 1952 по 1954 годы. Один из самых гнусных сталинских опричников. Многолетний деятель высших контрольных органов партии, руководивший партийными чистками и избиением партийных кадров. Работал рука об руку с НКВД-МГБ, имел «свою» тюрьму, где лично допрашивал особо важных арестантов. Так и не был осужден. Умер 18 января 1954 года.

3. ЕЖОВ Николай Иванович.

Родился 19 апреля (1 мая) 1895 в Санкт-Петербурге. Советский партийный и государственный деятель, генеральный комиссар госбезопасности с 28 января 1937 года по 24 января 1941 года. Председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), член Оргбюро, секретарь ЦК ВКП(б). Народный комиссар внутренних дел СССР (1936–1938), затем народный комиссар водного транспорта.

На посту наркома внутренних дел Ежов стал одним из главных организаторов массовых репрессий 1937–1938 годов, известных как Большой террор. В 1939 году арестован. Расстрелян 4 февраля 1940 года по обвинению в подготовке антисоветского государственного переворота.

4. АНДРЕЕВ Андрей Андреевич.

Родился 30 октября 1895 года в селе Кузнецово Смоленской губернии. Русский революционер, советский партийный и государственный деятель. Член партии большевиков с 1914 года, член ЦК при Ленине, член Политбюро ЦК ВКП(б) (1932–1952); кандидат 1926–1930), член Оргбюро ЦК ВКП(б) (1922–1928, 1939–1946). Секретарь ЦК ВКП(б) (1924–1925, 1935–1946). В сталинском окружении слыл «умеренным». Типичный партийный функционер. Завещал не быть захороненным в Кремлевской стене. Умер 5 декабря 1971 года в Москве, похоронен на Новодевичьем кладбище.

5. ЖДАНОВ Андрей Александрович.

Родился 14 (26) февраля 1896 года в городе Мариуполе Екатеринославской губернии. Советский партийный и государственный деятель. Член Политбюро ЦК ВКП (б) с 1939 года, генерал-полковник. В годы Большого террора стал одним из членов Политбюро ЦК, визировавших расстрельные списки. Умер 31 августа 1948 года в доме отдыха «Валдай» Новгородской области.

6. МАЛЕНКОВ Георгий Максимилианович.

Родился 23 ноября (6 декабря) 1901 года в Оренбургской губернии. Маленков — соратник Сталина.

Член ЦК КПСС (1939–1957), кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) (1941–1946), член Политбюро (Президиума) ЦК (1946–1957), член Оргбюро ЦК ВКП(б) (1939–1952). Курировал ряд важнейших отраслей оборонной промышленности, в том числе создание водородной бомбы и первой АЭС в мире. После смерти Сталина — фактический руководитель Советского государства с марта 1953 по февраль 1955 года.

Организовал «Ленинградское дело», выступил против героев блокады, лично устроил погром в Музее истории блокады Ленинграда. На Пленуме ЦК в июне 1957 года, рассматривавшем дело об «Антипартийной группе», Маленков был выведен из состава ЦК, переведен на должность директора в ноябре 1961 исключен из партии. Умер 14 января 1988 года в Москве.

7. БУХАРИН Николай Иванович.

Родился 27 сентября (9 октября) 1888 года. Профессиональный революционер, друг и соратник Ленина, советский политический, государственный и партийный деятель. Член ЦК партии (1917–1934), кандидат в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937). Кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) (1919–1924), член Политбюро ЦК ВКП(б) (1924–1929). Кандидат в члены Оргбюро ЦК РКП(б) (1923–1924). Лидер так называемой правой оппозиции в партии, противник политики коллективизации. Теоретик социализма, академик АН СССР. Расстрелян в 1938 году на полигоне Коммунарка под Москвой.

8. КАМЕНЕВ Лев Борисович (Розенфельд).

Родился 6 (18) июля 1883 года.

Российский революционер, советский партийный и государственный деятель. Видный большевик, один из старейших соратников Ленина. Председатель Моссовета (1918–1926); с 1922 года — заместитель председателя СНК и СТО, а после смерти Ленина — председатель СТО до января 1926 года. Член ЦК в 1917–1927 годах, член Политбюро ЦК в 1919–1926 годах, а затем кандидат в члены Политбюро. Член ЦИК и председатель ВЦИК СССР.В 1936 году осуждён по делу «Троцкистско-зиновьевского центра» и расстрелян 25 августа 1936 года. Посмертно реабилитирован в 1988 году.

9. ЗИНОВЬЕВ Григорий Евсеевич (Радомысльский).

Родился 11 (23) сентября 1883 в Елизаветграде, Российская империя. Российский революционер, советский политический и государственный деятель, масон. Член Политбюро ЦК Партии (1921–1926), кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) (1919–1921). Член Оргбюро ЦК РКП(б) (1923–1924).

После смерти Ленина один из главных претендентов на лидерство в партии. Активный участник внутрипартийной борьбы 1920-х гг. Трижды (в 1927, 1932 и 1934 гг.) исключался из ВКП (б) и дважды восстанавливался в ней. Расстрелян 25 августа 1936 года в Москве. Посмертно реабилитирован в 1988 году.

10. МИКОЯН Анастас Иванович (Ованесович).

Родился 13 (25) ноября 1895 года в селе Санаин. Революционер, государственный и партийный деятель СССР. Член партии с 1915 года, член ЦК с 1923 года (кандидат с 1922 года), в 1935–1966 годах член Политбюро ЦК КПСС (кандидат с 1926 года).

В 1964–1965 годах Председатель Президиума Верховного Совета СССР. С 1937 года заместитель, в 1955–1964 гг. первый заместитель главы правительства СССР. В 1926–1955 годах (за исключением 1949–1953 годов) последовательно занимал ряд министерских (наркомовских до 1946 года) должностей, преимущественно в сфере торговли, в особенности внешней. Микоян начал свою карьеру при жизни В. И. Ленина и ушел в отставку лишь при Л. И. Брежневе. В конце 1970-х годов про него была сложена поговорка: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». Герой Социалистического Труда (1943). Кавалер шести орденов Ленина. Скончался 21 октября 1978 года в Москве.

11. КАЛИНИН Михаил Иванович.

Родился 7 (19) ноября 1875 года.

Революционер, советский государственный и партийный деятель. В 1919 году Л. Д. Троцкий назвал его «всероссийским старостой», после 1935 года его стали называть «всесоюзным старостой», также «рабоче-крестьянским президентом» и просто «дедушкой Калининым», поскольку с 1919 года и до года своей смерти Калинин занимал должность формального главы государства (в разные годы именовалась по-разному) в РСФСР, а затем и СССР. Член ЦК ВКП(б) (1919–1946). Умер 3 июня 1946 года в Москве.

12. КАГАНОВИЧ Лазарь Моисеевич.

Родился в Киевской губернии 10 (22) ноября 1893 года. Советский государственный, хозяйственный и партийный деятель, близкий сподвижник Сталина. Член Политбюро (Президиума) ЦК (1930–1957). Во время Большого террора Каганович в числе других приближенных Сталина участвовал в рассмотрении так называемых «списков» — перечней лиц, репрессированных с личной санкции верхушки ЦК. Подписи на списках означали вынесение обвинительного приговора. Подпись Кагановича стоит на 189 списках, по которым были осуждены и расстреляны более 19 000 человек. В качестве члена Политбюро ЦК ВКП(б) Каганович утвердил большое количество так называемых «лимитов» (это были квоты на количество репрессированных согласно приказу НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов»). Например, 26 апреля 1938 года он вместе со Сталиным, Молотовым, Ворошиловым и Ежовым завизировал утвердительную резолюцию на запросе и. о. секретаря Иркутского обкома ВКП(б) о выделении дополнительного лимита по первой категории (расстрел) на 4 000 человек. Скончался 25 июля 1991 года в Москве — за полгода до развала СССР.

13. СТЭН Ян Эрнестович.

Родился 9 (21) марта 1899 года. Советский политический деятель, философ, специалист по диалектике, гносеологии, социальной философии. В октябре 1932 года Стэн был исключен из партии и арестован по делу «Союза марксистов-ленинцев». Один из членов «Союза» в ходе следствия сообщил, что передавал документы для ознакомления Рокхину и Стэну, причем последнего просил познакомить с ними Зиновьева и Каменева. Около двух месяцев провел в Бутырской тюрьме. Коллегией ОГПУ во внесудебном порядке был приговорен к ссылке. Отправлен в Акмолинск Казакской АССР. В 1934 году, после формального признания своих ошибок, был освобождён, работал в редакции Большой советской энциклопедии. Второй раз арестован 3 августа 1936 года. Обвинялся в «участии в контрреволюционной право-левацкой организации и в создании боевой группы для подготовки терактов против руководителей партии и советского правительства». Расстрелян 20 июня 1937 года по приговору Коллегии Верховного суда. Посмертно реабилитирован и восстановлен в партии в 1988 году. На Введенском кладбище в Москве Яну Стэну установлен кенотаф с изображением тернового венца.

14. АЛЛИЛУЕВА Надежда Сергеевна.

Родилась 9 (22) сентября 1901 года в Баку. Вторая жена Сталина. Член ВКП(б) с 1918 года. Работала в Наркомате по делам национальностей, в секретариате В. И. Ленина, сотрудничала в редакции журнала «Революция и культура» и в газете «Правда». Во время чистки 10 декабря 1921 года была исключена из партии, но уже 14 декабря 1921 года была восстановлена кандидатом в члены РКП(б). С 1929 года училась в Промакадемии на факультете текстильной промышленности. Была однокурсницей Хрущева, познакомила его со Сталиным. После ареста восьми ее однокурсниц по Промакадемии Аллилуева позвонила главе ОГПУ Генриху Ягоде и потребовала их немедленного освобождения. Ягода ответил, что ничего не может сделать, так как арестованных уже нет в живых, они скоропостижно скончались в тюрьме от инфекционной болезни.

Из-за непрекращающихся конфликтов со Сталиным, будучи недовольна его внутренней политикой, Надежда Сергеевна покончила собой в Кремле 9 ноября 1932 года. Похороны прошли 11 ноября на Новодевичьем кладбище. В 1933 году на её могиле был поставлен памятник из белого мрамора «от Сталина» Автор надгробия — И. Д. Шадр, архитектор — И. В. Жолтовский.

15. АЛЛИЛУЕВА Светлана Иосифовна. Родилась в Ленинграде 28 февраля 1926 года. Дочь Иосифа Сталина, советская переводчица, филолог, кандидат филологических наук, мемуаристка. В 1967 году эмигрировала из СССР в США. 20 декабря 1966 года приехала в Индию, сопровождая прах своего гражданского мужа Браджеша Сингха. 6 марта 1967 года попросила советского посла позволить ей остаться в Индии. После отказа она попросила политического убежища в Посольстве США. Разрешение на выезд из СССР ей дал член Политбюро ЦК КПСС А. Н. Косыгин.

В эмиграции она опубликовала мемуары «Двадцать писем к другу», где Аллилуева вспоминала о своем отце и кремлевской жизни. Книга вызвала большой общественный резонанс и принесла большие гонорары.

В конце ноября 1984 года Аллилуева появилась в Москве с дочерью. С энтузиазмом была встречена советскими властями, ей восстановили советское гражданство. Но Аллилуева не смогла найти общий язык ни с детьми, которых она оставила в СССР в 1967 году. Её отношения с советским правительством ухудшались, и она вернулась в Америку. Последнее время жила в доме престарелых на окраине города Мэдисон (штат Висконсин) под именем Лана Питерс. Скончалась 22 ноября 2011 года на 86-м году от рака толстой кишки.

16. ЯГОДА Генрих Григорьевич (Енох Гершенович).

Родился 7 (19) ноября 1891 года в Рыбинске Ярославской Губернии. Революционер, советский государственный и политический деятель, один из главных руководителей советских органов госбезопасности нарком внутренних дел СССР (1934–1936). Первый в истории «генеральный комиссар государственной безопасности». В июле 1934 года возглавил только что образованный НКВД СССР. По свидетельству некоторых чинов НКВД, Ягода высказывался за необходимость более либерального курса в карательной политике. Он говорил прямо: «Пора, пожалуй, прекратить расстреливать людей». Аналогичным образом высказывались тогда Ворошилов и Каганович. Тем не менее, Ягода — вдохновитель и организатор сети карательных лагерей ГУЛАГ. По воле Сталина, Ягода был арестован 15 марта 1938 года на расстрельном полигоне, где раньше у него была дача. Перед казнью Ягоду по указанию Ежова избил начальник 1-го отдела ГУГБ НКВД СССР Израиль Дагин. Затем Ягоду заставили наблюдать за расстрелом остальных осужденных и казнили последним.

17. ВОРОШИЛОВ Климент Ефремович.

Родился 23 января (4 февраля) 1881 года в селе Верхнее Бахматского уезда Екатеринославской губернии.

Революционер, советский военный, государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны, один из первых Маршалов Советского Союза (1935 год). С 1925 года — нарком по военным и морским делам, в 1934–1940 годах нарком обороны СССР. В 1953–1960 годах — Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Дважды Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда. Член ЦК партии в 1921–1961 и 1966–1969 годах. Член Оргбюро ЦК ВКП(б) (1924–1926). Член Политбюро ЦК ВКП(б) (1926–1952), член Президиума ЦК КПСС (1952–1960). Ворошилову принадлежит рекорд продолжительности пребывания в Политбюро ЦК ВКП(б) (ЦК КПСС), Президиуме ЦК КПСС — 34,5 года! Во время Большого террора участвовал в рассмотрении так называемых «расстрельных списков». Подпись Ворошилова присутствует на 185 списках, по которым были осуждены и расстреляны более 18 000 человек. Настаивал об увеличении числа расстрелянных по всей стране.

Как народный комиссар обороны Ворошилов принимал активное участие в репрессиях против командного состава РККА. Например, на списке из 26 командиров Красной армии, направленном из НКВД в НКО 28.05.1937 г., он поставил резолюцию «Тов. Ежову. Берите всех подлецов. 28.V.1937 года. К. Ворошилов». Более краткая резолюция Ворошилова — «Арестовать. К. В.» — стоит на похожем списке из 142 командиров. С марта 1953 года по май 1960 года — председатель Президиума Верховного Совета СССР.

Умер на 89-м году жизни 2 декабря 1969 года в Москве Похоронен на Красной площади у Кремлевской стены. Похоронам Ворошилова придали беспрецедентный государственный уровень — впервые за двадцать лет после похорон Жданова была вырыта могила за Мавзолеем.

18. КИРОВ Сергей Миронович.

Родился в городе Уржуме Вятской губернии 15 (27) марта 1886 года. Киров — русский революционер, советский государственный и политический деятель. В 1919 году — как председатель Астраханского ревкома возглавил подавление «контрреволюционного мятежа». На самом деле, — расстрелял участников-рабочих и красноармейцев, которым не нравилась советская власть. 24 мая того же года расстрелял крестный ход в прославление святого Иосифа Астраханского, организованный митрополитом Митрофаном (Краснопольским). Крестный ход направлял в кремль, где был собор, но там же и штаб Красной армии. Это дало повод Кирову рассматривать крестный ход как провокацию. Митрополит Митрофан (Краснопольский) и викарный епископ Леонтий в были им арестованы и расстреляны. 8 января 1926 года Кирова избирают первым секретарем Ленинградского губкома и горкома партии и Северо-Западного бюро ЦК, кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б). В Ленинграде он борется с зиновьевской оппозицией. Киров посещает собрания на заводах. За год сделано более 180 выступлений. Он заметно отличался от других членов сталинского Политбюро талантливый оратор, был демократичен, прост и доступен людям. В конце 1929 года группа ленинградских функционеров потребовала у Москвы снять Кирова с должности за дореволюционное сотрудничество с «левобуржуазной прессой». Во многом благодаря Сталину Киров вышел из этого столкновения победителем. Его противники были сняты со своих постов в Ленинграде.

В 1933 году вместе с начальником ГПУ по г. Ленинграду Ф. Медведем и членом ВКП(б) И. Кодацким входил в состав «тройки» Ленинградской области по рассмотрению дел о повстанчестве и контрреволюции с правом вынесения расстрельного приговора.1 декабря 1934 года был убит Леонидом Николаевым, что послужило поводом для начала массовых репрессий в СССР, известных как «Большой террор. Урна с прахом С. М. Кирова 6 декабря 1934 года была помещена в Кремлевской стене на Красной площади.

19. ВЛАСИК Николай Сидорович.

Родился 22 мая 1896 года в селе Бобыничи Слонимского уезда Гродненской губернии. Начальник охраны И. В. Сталина (1931–1952). Генерал-лейтенант. В ноябре 1917 года он поступил на службу в московскую милицию. С февраля 1918 года — в Красной Армии, участник боёв на Южном фронте под Царицыном. Член РКП(б) с 1918 года. С сентября 1919 года работал под руководством Дзержинского в центральном аппарате ВЧК. В 1927 году возглавил охрану Кремля и стал фактическим начальником охраны Сталина. С середины 1930-х годов — начальник отделения 1-го отдела (охрана высших должностных лиц) Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. В начале декабря 1952 года был арестован по делу врачей (а 16 декабря и исключен из партии), поскольку «обеспечивал лечением членов правительства и отвечал за благонадежность профессуры».

17 января 1953 года Военная коллегия Верховного Суда СССР признала его виновным в злоупотреблении служебным положением при особо отягчающих обстоятельствах, приговорив по ст. 193-17 п. «б» УК РСФСР (злоупотребление властью, при наличии особо отягчающих обстоятельств) к 10 годам ссылки, лишению генеральского звания и государственных наград.

По амнистии 27 марта 1953 года срок Власику был сокращен до пяти лет, без поражения в правах. Отбывал ссылку в Красноярске.

Вернувшись из ссылки, жил в Москве. Скончался 18 июня 1967 года от рака легких. Похоронен на Новом Донском кладбище.

20. КОБУЛОВ Богдан Захарович.

Родился 1 марта 1904 года в Тифлисе, Российская империя. Деятель советских спецслужб, один из активных организаторов сталинских репрессий (большого террора), генерал-полковник. В 1943 году его переаттестовали в комиссара государственной безопасности 2-го ранга. Заместитель народного комиссара внутренних дел Грузинской ССР (1937–1938), НКВД СССР (1941–1943) и НКГБ (1941, 1943–1945), 1-й заместитель министра внутренних дел СССР (1953). Входил в ближайшее окружение Л. П. Берии. Кобулов — организатор (по поручению Л. Берии, с санкции Сталина) ликвидации полпреда СССР в Китае И. Т. Бовкуна-Луганца и его жены в Цхалтубо, 1939 год. В 1940 году входил в состав «тройки» по вынесению смертных приговоров пленным польским офицерам — расстрел в Катыни. В 1953 года Кобулов был арестован вместе с Берией по обвинению в измене Родине в форме шпионажа и заговоре с целью захвата власти. 23 декабря 1953 года приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР по ст. 58 УК РСФСР к смертной казни и расстрелян. Тело его было кремировано в печи 1-го Московского крематория, по некоторым сведениям, прах захоронен на Донском кладбище.

21. РАДЕК Карл Бернгардович.

Родился 31 октября 1885 года в городе Лемберге, Австро-Венгерская империя. Советский политический деятель, участник международного социал-демократического и коммунистического движения, журналист, революционер. С 1923 Радек — активный сторонник Л. Д. Троцкого. В 1927 году исключен из ВКП(б) и Особым совещанием при ОГПУ приговорён к 4 годам ссылки в Красноярске. Автор доноса на Якова Блюмкина, за которым последовал арест и расстрел этого чекиста. Радека стали считать стукачом. В 1925–1927 годах был ректором Университета трудящихся Китая имени Сунь Ятсена в Москве и членом главной редакции Большой советской энциклопедии, занимал ответственную должность секретаря Исполкома Коминтерна, жил в Кремле.

В 1927 году за выступление против курса партии за коллективизацию его исключают из ВКП(б). В сентябре арестован. В качестве одного из главных обвиняемых был привлечен к открытому процессу по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» (Второй Московский процесс). Стал центральной фигурой процесса, в результате сделки с НКВД давал подробные показания о заговорщицкой деятельности — своей и других подсудимых. Отрицал применение пыток на следствии.

30 января 1937 года Радека приговаривают к 10 годам тюрьмы вместо смерти. От него хотели получить дополнительные показания против Николая Бухарина, с которым ему была устроена очная ставка, и против других фигурантов готовящегося Третьего Московского процесса). После суда Радек был отправлен в Верхнеуральский политизолятор, где его убил подсадной агент НКВД 19 мая 1939 года.

22. ТУХАЧЕВСКИЙ Михаил Николаевич.

Родился 4 (14) февраля 1893 года в селе Александровское Смоленской губернии. Советский военный деятель, военачальник РККА времён Гражданской войны, военный теоретик, Маршал Советского Союза (1935). В 1914 году окончил Александровское военное училище, стал офицером гвардейского Семеновского полка. Участвовал в Первой мировой войне в чине подпоручика, неоднократно награждался за личную храбрость. В феврале 1915 года на Северо-Западном фронте попал в плен под Ломжей. В 1917 году, после нескольких неудачных попыток, бежал из Германии в Россию. После революции перешел на сторону советской власти, в 1918 году вступил в партию большевиков. В марте 1921 года подавил штурм мятежного Кронштадта, в 1921 году — жестоко подавил массовое крестьянское восстание против большевиков на Тамбовщине. В 1930 году на Тухаческого поступили в НКВД доносы о его принадлежности к правой оппозиции. В 1937 году он был снят с поста заместителя наркома обороны и назначен на должность командующего войсками Приволжского военного округа. Арестован 22 мая 1937 года, объявлен главой «разветвленного военно фашистского заговора в РККА». Был осужден 11 июня 1937 года и приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение 12 июня 1937 года.

23. СТАРОСТИН Николай Петрович. Родился 26 (13) февраля 1902 года в Москве. Выдающийся футболист, один из создателей московского клуба «Спартак». В футбол начал играть в 1917 году в клубной команде РГО (Российское гимнастическое общество). В 1934 году Николай Старостин вместе со своим другом, генеральным секретарем ЦК ВЛКСМ Александром Косаревым, и при его непосредственной поддержке решают создать мощную футбольную команду, сильнейшую в СССР. 19 апреля 1935 года Косареву удается получить все необходимые документы и финансирование для создания Всесоюзного спортивного общества «Спартак», частью которого стала футбольная команда.

В течение 1935–1936 годов Николай Старостин играл в «Спартаке», был игроком сборных Москвы (1922–1935) и РСФСР (1928, 1930). Неоднократно становился чемпионом РСФСР (1922, 1927, 1928, 1931).

За сборную СССР сыграл в шести неофициальных матчах, забил один гол.

В 1936 году Николай Старостин стал одним из руководителей Московского городского совета общества «Спартак», а в 1938 году его назначили на должность начальника команды. В 1941 году Николай Старостин по ложному доносу в связи с планами Берии был арестован НКВД и сослан в сибирские лагеря (ГУЛАГ). В 1955 году был реабилитирован.

После реабилитации Старостин в течение 40 лет практически безотлучно занимал должность начальника футбольной команды московского «Спартака». Он был награжден тремя орденами Ленина, орденом «Дружбы народов», «За заслуги перед Отечеством» III степени Герой Социалистического Труда. Скончался выдающийся футболист 17 февраля 1996 года. В Москве на Аллее Дружбы в Лужниках установлен памятник Николаю Петровичу Старостину работы скульптора Александра Рукавишникова.

24. СТАРОСТИН Андрей Петрович.

Родился 9 (24) октября 1906 года в Москве. Советский футболист, защитник. Заслуженный мастер спорта СССР (1940). Чемпион III Летней Рабочей Олимпиады в Антверпене (1937, Бельгия).

Родился в семье потомственных охотников-егерей. Старшее поколение Старостиных — выходцы Псковской губернии. Многие годы занимались охотой, выращивали специальных охотничьих собак, многие из которых становились чемпионами на Всероссийских полевых испытаниях охотничьих собак. В детстве Старостин любил лыжи, лёгкую атлетику, бокс, теннис и настольный теннис. Наибольший интерес вызвали футбол, хоккей и конный спорт. В 1920 году отец умер от сыпного тифа, после чего Андрей Старостин вернулся в Москву и поступил на работу. После работы вместе с братьями Николаем и Александром, ходил играть в футбол на Девичье Поле в детскую футбольную секцию РГО. Также с братьями играл в театральной секции при Боткинской больнице. Начал играть в 1922 году в Москве в клубной команде МКС. Выступал за московские клубы «Красная Пресня» (1923–1925), «Пищевики» (1926–1930), «Промкооперация» (1931, 1934), «Дукат» (1932–1933), «Спартак» (1935–1942, капитан команды в 1937–1940). Чемпион РСФСР 1931 г. Неоднократный призер чемпионатов СССР. Обладатель Кубка СССР 1938, 1939 г. г.

Награждён орденами Знак Почёта (1937), Дружбы народов (1980), Трудового Красного Знамени (1985). Автор книг «Большой футбол» (М., 1957, 1959, 1964), «Повесть о футболе» (М., 1973), «Встречи на футбольной орбите» (М., 1978, 1980), «Флагман футбола» (М., 1988). Скончался 24 октября 1987 года в Москве. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

25. АЛКСНИС Яков Иванович.

Родился 26 января 1897 года в Лифляндской губернии (Латвия), сын батрака. Известный деятель Военно-воздушных сил СССР, командарм 2-го ранга. Образование получил в Одесской военной школе, Военной академии РККА. В 1916 вступил в партию большевиков. В 1917 призван в армию, активно занимался большевистской пропагандой в войсках. В мае 1919 вступил в Красную армию. Во время Гражданской войны — Орловский губернский военный комиссар. Осенью 1919 года — комиссар 55-й стрелковой дивизии, которая была полностью разгромлена под Орлом. Затем военный комиссар Донской области, пом. командующего Орловским военным округом. Один из создателей и организаторов советской военной авиации. Начальник ВВС РККА, с 1937 года одновременно заместитель наркома обороны СССР. Входил в состав Специального судебного присутствия, которое приговорило к смертной казни группу военачальников во главе с М.Н. Тухачевским, И.Э. Якиром, И.П. Уборевичем. А в ноябре 1937 года сам арестован как руководитель «латышской фашистской организации». Основанием для ареста послужили в частности показания командира корпуса Ингауниса, командующего ВВС Отдельной Дальневосточной армии. На следствии к Алкснису применялись избиения и пытки. Признал себя виновным, приговорен к смертной казни и расстрелян 27 июля 1938 года. В 1957 году полностью реабилитирован.

26. БОТВИННИК Михаил Моисеевич. Родился 17 августа 1911 года в селе Куоккала Выборгской губернии (ныне поселок Репино Ленинградской области) в семье зубного техника. Первый советский чемпион мира, основатель советской шахматной школы. В 1931 году окончил Ленинградский политехнический институт, где прошел курс электротехники, теоретической механики, физики. Победы в чемпионатах Ленинграда (1931–1932), турнирах ленинградских мастеров (1930, 1932–1933), чемпионатах СССР (1931, 1933) выдвинули Ботвинника в число сильнейших шахматистов страны. Встречи с ведущими зарубежными шахматистами подтвердили высокий класс его игры. Звание гроссмейстера он получил в 1935 году, международного гроссмейстера — в 1945 году. Играть в шахматы начал в возрасте 12 лет. Увлекшись этим видом спорта, он начал самостоятельно заниматься по книгам и уже через два года имел первую категорию (ныне первый разряд). В 1925 году Ботвинник одержал победу над чемпионом мира Хосе Раулем Капабланкой в сеансе одновременной игры.

Неоднократный чемпион мира по шахматам. Последние 30 лет жизни Михаил Моисеевич посвятил шахматному программированию. Работал над созданием компьютерной программы «Пионер». Закончив в 1970 году выступления в турнирах, Ботвинник в течение многих лет руководил шахматной школой, в которой занимались наиболее одаренные юные шахматисты. Ботвинник воспитал многих гроссмейстеров, в том числе Анатолия Карпова и Гарри Каспарова. Скончался 5 мая 1995 года в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

27. МЕДВЕДЕВ Рой Александрович. Родился 14 ноября 1925 года в Тифлисе. Советский и российский публицист, педагог, писатель-историк, автор многих политических биографий. Представитель левого крыла в диссидентском движении в СССР. Член ЦК КПСС до 1991 года, депутат Верховного Совета СССР. Кандидат педагогических наук, брат-близнец ученого-геронтолога и диссидента Жореса Медведева. Рой Медведев был назван в честь индийского коммуниста Манабендры Роя, члена Исполкома Коминтерна и одного из основателей Компартии Индии. Отец Роя и Жореса Медведевых — Александр Романович Медведев, советский военный деятель, полковой комиссар. После XX съезда КПСС и реабилитации репрессированного в тридцатые годы отца вступает в партию. С начала 1960-х годов Медведев редактировал самиздатовские издания: журнал «Политический дневник», альманах «XX век». В 1969 году он был исключен из КПСС за книгу «К суду истории», посвящённую Большому террору. 19 марта 1970 года Рой Александрович с академиком Сахаровым и Валентином Турчиным опубликовал открытое письмо к руководителям СССР о необходимости демократизации советской системы.

Книги Роя Медведева «К суду Истории» и «Они окружали Сталина» были изданы на Западе, где стали бестселлерами. В 1989 году Комитетом партийного контроля при ЦК КПСС Медведев восстановлен в рядах партии с сохранением стажа с 1959 года. В годы перестройки стал народным депутатом СССР, членом Верховного Совета СССР. Получал предложение войти в Межрегиональную группу, которое отверг. Способствовал принятию постановления Съезда народных депутатов о «Секретных протоколах».

28. КАВТАРАДЗЕ Сергей Иванович.

Родился 15 августа 1885 года в селе Зоврети Кутаисской губернии. Активный участник революционного движения в Грузии и России, государственный деятель. С мая 1920 по февраль 1921 года был советником Полномочного представительства РСФСР в Грузии, до мая 1921 года работал председатель Батумского и Аджарского ревкомов, после установления Советской власти в Грузии — заместителем председателя Ревкома Грузии и наркомом юстиции, а с 28 февраля 1922 по январь 1923 года Кавтарадзе работал председателем Совнаркома Грузии.

В 1922 году вместе с Ф. Махарадзе, Б. Мдивани выступил против Сталина по вопросу об автономизации Грузии, за что был обвинён в национал-уклонизме. С 1923 по 1924 годы работал советником советского посольства в Анкаре, а с 1924 по 1927 годы — первым заместителем прокурора Верховного суда СССР. С 1923 года Кавтарадзе принадлежал к Левой оппозиции, а в декабре 1927 года, на XV съезде ВКП(б), в числе 75 «активных деятелей троцкистской оппозиции» был исключён из партии и выслан в Оренбургскую губернию. 24 декабря 1928 года был арестован в ссылке и 5 января 1929 года выслан на 3 года в Среднюю Азию, но 25 января 1929 года постановление о высылке было отменено, Кавтарадзе был осужден к 3 годам лишения свободы и помещён в Тобольский политизолятор. После подачи заявления об отходе от оппозиции в 1931 году Кавтарадзе был освобожден. С 1931 по 1936 годы работал в редакции художественной литературы в Москве. 7 октября 1936 года Сергей Кавтарадзе был вновь арестован, но, в отличие от других оппозиционеров, был приговорен к расстрелу по обвинению в попытке убийства Сталина и провел в камере смертников один год. 13 декабря 1939 года освобожден. В 1940 году был восстановлен в партии

С 1941 года Кавтарадзе на службе в министерстве иностранных дел СССР. Принимал участие в Ялтинской и Потсдамской конференциях. С 15 августа 1945 по 7 июля 1952 года посол СССР в Румынии. В 1954 году ушёл в отставку. В 1961 году принимал участие в качестве делегата в 22-м съезде КПСС. Сергей Иванович Кавтарадзе умер 17 октября 1971 года в Тбилиси.

29. МЕХЛИС Лев Захарович.

Родился 1 (13) января 1889 года в Одессе.

Советский государственный и военно-политический деятель, генерал-полковник. Член ЦИК СССР 7-го созыва, депутат Верховного Совета СССР 1–2-го созывов. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937), член ЦК ВКП(б) (1937–1953), член Оргбюро ЦК ВКП(б) (1938–1952). Доктор экономических наук (1935). Один из организаторов массовых репрессий в РККА. В 1918 на фронтах гражданской войны вступил в партию. До 1920 был на политической работе в Красной армии: комиссар бригады, затем 46 дивизии, группы войск. Учился в первом Московском государственном университете. В 1921–1922 годах — управляющий административной инспекцией в Народном комиссариате рабоче-крестьянской инспекции при наркоме И. В. Сталине. В 1922–1926 годах — помощник секретаря и заведующий бюро секретариата ЦК, фактически личный секретарь И. В. Сталина. В 1926–1930 годах учился на курсах при Коммунистической академии и в Институте красной профессуры. Доктор экономических наук.

21 июня 1941 года вновь назначен начальником Главного политуправления и заместителем наркома обороны. С 12 октября 1939 года — член ЦК ВКП (б) (кандидат с 1934 года), с 19 января 1938 года по 5 октября 1952 года — член Оргбюро ЦК.С 6 сентября 1940 года по 21 июня 1941 года — нарком Государственного контроля. С 27 октября 1950 года на пенсии из-за инсульта. После смерти от болезни сердца 13 февраля 1953 года был кремирован. Урна с прахом помещена в Кремлёвской стене на Красной площади в Москве.

30. БУДЁННЫЙ Семен Михайлович.

Родился 13 (25) 1883 года на хуторе Козюрин Сальского округа Войска Донского. В 1903 г. был призван в армию, участвовал в Русско-японской и в Первой мировой войне, награжден «полным бантом» Георгиевского креста. В октябре 1917 г. вернулся к родителям в станицу Платовскую. В феврале 1918 г. сформировал конный отряд, впоследствии развернутый в конный корпус, который сражался против П. Н. Врангеля, К. К. Мамонтова и А. Г. Шкуро. В 1919 г., после долгих уговоров, Будённый вступил в РСДРП(б) и с ноября того же года командовал Первой конной армией на фронтах Гражданской войны. За успешные действия командарм был награждён тремя орденами Красного Знамени, почетным революционным холодным и огнестрельным оружием.

Будучи блестящим кавалерийским тактиком, Будённый не обладал стратегическим талантом полководца. В 1923–1940 гг. он занимал различные должности в армии. С августа 1940 г. — первый заместитель наркома обороны СССР) и советском правительстве, с 1939 г. член ЦК ВКП(б). Во время Великой Отечественной войны Будённый показал неумение приспособиться к изменившейся военной стратегии. В 1942 г. он был отстранен И. В. Сталиным от командных должностей. В 1943 г. Будённого назначили на почетный, но формальный пост командующего кавалерией РККА и члена Высшего военного совета Народного комиссариата обороны СССР. После войны Будённый также занимал должность заместителя министра сельского хозяйства СССР по коневодству (1947–1953 гг.). В 1954 г. он был отправлен в почетную отставку — назначен в состав Группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Умер 26 октября 1973 г. в Москве, похоронен на Красной площади.

31. МИХАЙЛОВ Николай Александрович.

Родился в Москве 27 сентября (10 октября) 1906 года. Убежденный сталинист. Советский партийный и государственный деятель, член Президиума ЦК КПСС, Секретарь ЦК КПСС (1952–53). Родился в Москве в семье кустаря-сапожника. Русский. До Октябрьской революции окончил четырёхклассную церковно-приходскую школу, затем поступил в школу второй ступени, но не окончил ее. В советское время окончил вечерний рабочий университет (1928–1929) и три курса факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова (1935).

Начинал мальчиком-подмастерьем в сапожной мастерской отца. Затем на поденных работах. С 1924 года — чернорабочий, подручный вальцовщика на заводе «Серп и Молот» в Москве. С 1930 года служил в 1-м Кавказском артиллерийском полку. С 1931 г. снова на заводе «Серп и Молот»: вальцовщик, секретарь партийной ячейки учебно-производственного комбината. С 1932 г. — редактор многотиражной газеты завода «Мартеновка». В 1933 г. работал заведующим сектором печати Пролетарского райкома ВКП(б) г. Москвы. С 1933 г. редактор многотиражной газеты завода «Динамо». В начале 1937 г. по рекомендации МГК ВКП(б) направлен в редакцию газеты «Правда»: литературный сотрудник, затем заведующий отделом. В 1937–1938 гг. ответственный редактор газеты «Комсомольская правда». В 1938 году сменяет репрессированного Александра Косарева на посту генерального секретаря ЦК ВЛКСМ. В 1938–1952 гг. — первый секретарь ЦК ВЛКСМ. В 1955–1960 гг. — министр культуры СССР. Народная артистка СССР, актриса Людмила Гурченко в своем последнем интервью назвала Михайлова одним из своих «гонителей». По словам свидетелей и самой Гурченко, Михайлов вызвал ее в свой кабинет и сказал: «Фамилии такой не будет — Гурченко! В пыль сотрем!» После выхода фильма «Карнавальная ночь» ей 9 лет пришлось зарабатывать на жизнь, выступая в провинциальных городах с концертами и не имея возможности сниматься в кино. Умер в Москве 24 мая 1982 года.

32. ЧКАЛОВ Валерий Павлович.

Родился 2 февраля (20 января) 1904 года в селе Василево (ныне — город Чкаловск Нижегородской области) в семье мастера-котельщика. Учился в ремесленном училище в городе Череповце. В 1918–1919 годах работал молотобойцем, кочегаром. Осенью 1919 года вступил в Красную армию, был слесарем по ремонту и сборке самолётов Канавинского авиационного парка в Нижнем Новгороде. В 1921 году Чкалов получил путевку в Егорьевскую военно-теоретическую школу военно-воздушных сил (ВВС). В 1922 году, после ее окончания, был переведен в Борисоглебскую авиационную школу. В ноябре 1930 года он был зачислен на работу летчиком-испытателем в Московский научно-испытательный институт ВВС. За два года совершил более 800 испытательных полетов, освоив технику пилотирования 30 типов самолетов, участвовал в испытаниях авиазвена из тяжелого бомбардировщика, несшего на своих крыльях до пяти самолетов истребителей.

18-20 июня 1937 года на самолете АНТ-25 экипаж в составе Чкалова, Байдукова и Белякова совершил беспосадочный перелет Москва — Северный полюс — Ванкувер (штат Вашингтон, США) протяженностью 8 504 километра, продолжительность полета — 63 часа 16 минут)

Всего Валерий Чкалов испытал свыше 70 типов самолётов.

15 декабря 1938 года Чкалов разбился в ходе испытательного полета на истребителе И-180 конструкции Поликарпова. При заходе на посадку у самолета отказал мотор. Стараясь избежать падения на жилые постройки, летчик столкнулся с высоковольтной опорой и через 2 часа скончался в Боткинской больнице. Урна с прахом Валерия Чкалова находится в Кремлевской стене на Красной площади в Москве.

33. МГЕЛАДЗЕ Акакий Иванович. Родился в селе Мелекедури Озургетского уезда Кутаисской губернии в 1910 году. Советский партийный деятель, первый секретарь ЦК КП Грузинской ССР, член ЦК КПСС.С 1934 по 1937 год — первый секретарь ЦК Комсомола ГССР. С 1937 по 1938 год — заведующий молодежным отделом ЦК ВЛКСМ.С 1938 по 1942 год — управляющий трестом «Грузнефть». С 1942 по 1943 год — военный комиссар управления тыла Закавказского фронта, старший батальонный комиссар, заместитель начальника тыла Закавказского фронта в звании подполковника. Почти сразу после смерти Иосифа Сталина был снят с поста 1-го секретаря ЦК компартии Грузии, а позднее арестован. После ареста Лаврентия Берии обвинения против Акакия Мгеладзе были сняты. Тогда же он был восстановлен в КПСС, оставшись в политической опале.

С 1953 по 1973 год работал директором Бебнисского совхоза-питомника в Грузии. В этот период совхоз считался в республике образцово-показательным хозяйством. В 1973 году Э. А. Шеварднадзе вызволил его из «политической ссылки». С 1973 по 1978 год — управляющий трестом «Грузплодовощ», управляющий трестом овощно-молочных совхозов ГССР, председатель аграрно-промышленно-торгового объединения Министерства сельского хозяйства, заместитель министра сельского хозяйства ГССР.

Скончался в 1980 году в селе Озургети.

34. ВЫШИНСКИЙ Андрей Януарьевич.

Родился 22 ноября (10 декабря) 1883 года в Одессе, Российская империя. Советский государственный деятель, юрист, дипломат. Прокурор СССР (1935–1939), министр иностранных дел СССР (1949–1953), постоянный представитель СССР при ООН (1953–1954). Также занимал ряд других должностей.

Доктор юридических наук, профессор, ректор Московского государственного университета, академик АН СССР. Организатор массовых репрессий, которые оправдывал в своих теоретических трудах. В 1920 году Вышинский вышел из меньшевистской партии и примкнул к большевикам. С 11 мая 1931 года — прокурор РСФСР, с 21 мая того же года также заместитель наркома юстиции РСФСР. С июня 1933 года — заместитель Прокурора, а с марта 1935 по май 1939 года — Прокурор СССР.

Выступал как государственный обвинитель на всех трёх Московских процессах 1936–1938 годов. В 1935–1939 гг. входил в состав секретной комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам. Комиссия утверждала все приговоры о смертной казни в СССР. В июне — августе 1940 года уполномоченный ЦК ВКП(б) по Латвии.

С 6 сентября 1940 по март 1946 года первый заместитель наркома иностранных дел СССР. Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза. Участник Потсдамской конференции в составе советской делегации.

В 1949–1953 годах министр иностранных дел СССР. После смерти Сталина Вышинский был назначен представителем СССР в ООН.

Скоропостижно скончался от сердечного приступа в Нью-Йорке 22 ноября 1954 года, был кремирован, прах помещён в урне в Кремлёвской стене на Красной площади в Москве.

Об авторе

Александра Косарева — коренная москвичка, внучка знаменитого Александра Васильевича Косарева, генерального секретаря ЦК комсомола, погибшего в годы сталинских репрессией. Она родилась 12 сентября 1963 года, получила аттестат зрелости, а в 1986 году закончила Гуманитарный университет. После чего несколько лет работала в Центральном архиве ВЛКСМ.

Повышение квалификации в Московском институте иностранных языков имени Мориса Тореза позволило ей работать в иностранных компаниях. Последние годы занималась арендой и продажей недвижимости в Москве. С 2018 года — на пенсии.

Александра Петровна Косарева до настоящего времени нигде не публиковалась. «Запомните меня живым» — первая книга автора.

Литературную запись воспоминаний выполнил замечательный писатель Анатолий Головков.

Content

Александра Косарева
«Запомните меня живым». Судьба и бессмертие Александра Косарева

Слово от автора

Глава первая Волынское, ноябрь

Глава вторая Арест

Глава третья Что такое комсомол?

Глава четвертая Выбор

Глава пятая Допрос

Глава шестая То, что дозволено Юпитеру…

Глава седьмая Пикина

Глава восьмая Мария

Глава девятая Кесарю — кесарево, а Косареву — косарево!

Глава десятая «Нас утро встречает прохладой»

Глава одиннадцатая «Красная стрела»

Глава двенадцатая Мать

Глава тринадцатая Крылья

Глава четырнадцатая Партия в шахматы

Глава пятнадцатая Особенности сталинской охоты

Глава шестнадцатая Стаканчики граненые

Глава семнадцатая Испытание правдой

Глава восемнадцатая «Что в имени тебе моем?»

Глава девятнадцатая Поцелуй Иуды

Глава двадцатая Моя мама, Елена Косарева…

Глава двадцать первая Отец

Глава двадцать вторая «Золотая рамка»

Глава двадцать третья Метро

Глава двадцать четвертая По сценарию Сталина

Глава двадцать пятая Донос

Глава двадцать шестая Тень леди Макбет

Глава двадцать седьмая Между молотом и наковальней

Глава двадцать восьмая Не отрекаясь от себя

Глава двадцать девятая Палачи и жертвы

Глава тридцатая Предки и потомки

Эпилог

Цитируемая литература

Указатель имен

Об авторе