А. Г. Иванов, С. В. Тихонова, А. А. Линченко, И. П. Полякова

Мифы о прошлом в современной медиасреде

Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования

Предисловие

В руки читателя попала замечательная книга — коллективная монография, речь в которой идет о мифах в современной медиасреде. Два неоднозначных понятия — медиа и миф — пересеклись здесь друг с другом и образовали собой новое смысловое сочетание «мифы о прошлом в современной медиасреде». Каждое из этих понятий имеет свою историю, а потому является сложным, многослойным и многогранным.

Понятие «медиа» (лат. medium), на что указывают авторы книги, описывает не только средства коммуникации, но и медиальное пространство, в котором курсируют знаки и символы, формируется медиальная общественность и рождаются социальные сети.

Также слово «миф» (древнегр. μῦθος и лат. mythus) имеет свою собственную, уходящую в далекое прошлое, историю. Под мифом сегодня мы понимаем не только философско-мировоззренческие концепции, но и вымышленные, необоснованные и искапознания мира, они выполняют важную эпистемологическую функцию, ибо облегчают восприятие реальности или даже, если речь идет о мире трансцендентного (потустороннего) бытия, открывают к ней доступ. Мифы обладают уникальным когнитивным потенциалом, ибо они находятся на границе реального и фантастического, вымышленного и фактического, призрачного и осязаемого, недоступного и открытого мира. Для них, в принципе, не существует никаких границ — ни темпоральных, ни событийных, ни процессуальных. Они включают в себя не только то, что произошло, но и то, что может произойти. Они не только излагают и объясняют, но и по аналогии со следами прошлого символизируют и обозначают, а потому, по выражению Поля Рикера, «показывая, скрывают». Мифы о потустороннем существовании уже сами по себе являются воспринимаемыми символами не воспринимаемого мира. Замечу, что не только мифы, но и следы могут иметь сакральный характер и скрывать за собой мифологическое прошлое.

След, несомненно, является медиальной категорией. Ведь он не только несет в себе определенную информацию, но и делает возможной коммуникацию между прошлым и настоящим. Он, как и любые другие медиа, является «посредником», который связывает друг с другом самые различные времена и эпохи. Однако любые времена и эпохи, как правило, пересекаются и встречаются в том настоящем, где находится (ис)следователь, то есть читающий следы следователь.

Любой миф, где бы он не находился, сложился и сформировался в условиях своего настоящего, а потому является специфическим продуктом своей собственной эпохи. Можно сказать, что мифы являются «зеркалом» своей эпохи. С другой стороны, все дошедшие до нас мифы являются и презентуют нам себя в одном и том же «мифологическом зеркале» исторических восприятий. Достоинство монографии заключается в том, что она обращается не только к конкретным мифологическим образам, но и к этому символическому «мифологическому зеркалу», в котором самые различные мифы — от архаических до современных — постоянно сменяют друг друга. При этом даже самые древние из них не исчезают с зеркальной поверхности, а лишь отступают на ее задний план. Под «зеркалом» мы здесь, конечно, подразумеваем те когнитивные структуры, которые в кантовском смысле являются необходимыми условиями создания мифов, а в более широком плане и «условиями познания мира». Для древнего человека мифы были действительно условиями познания мира. Мифы жили и живут в человеческом сознании, которое само по себе обладает специфической способностью «отражать мир». В этом смысле также сознание является своего рода «зеркалом мира». Однако человеческое сознание, и это особо подчеркивают авторы, может быть и «кривым зеркалом», ибо оно способно не только адекватно отражать действительность, но и искажать, коверкать и искривлять, одним словом, «мифологизировать» ее.

Внимательный читатель уже заметил, что действительность позволяет себя мифологизировать как в позитивном, так и негативном смысле. Древняя мифология была специфическим средством познания мира и человека, то есть его уникальным и неповторимым «зеркалом». Современная мифология является, скорее, средством искажения мира, его «кривым зеркалом». Она уже не познает мир, а вступает в конкуренцию с наукой, ставя под вопрос ее знания. Авторы книги исследуют именно попытки сознательной и целенаправленной деформации мира, которые предпринимаются современной мифологией. Мы последуем их аргументации.

Проблема мифологизированного мира лежит в том, что граница между мифическим и реальным, что нам, между прочим, наглядно демонстрируют сакральные следы, размывается и исчезает. Определенные следы нашего прошлого приняли для нас сакральный или легендарный характер (священные места и объекты). В восприятии сакрального следа, однако, переплетаются как реальные (предметные), так и мифологические (воображаемые) элементы. В этом и заключается функция символа, который сам по себе, являясь доступным, символизирует собой недоступное, непостижимое и недосягаемое («показывая скрывает»).

То же самое происходит и с мифом, который включает в себя вполне реальные события, явления и процессы, которые он, однако, описывает в сакральной или легендарной форме. Миф тоже содержит в себе как реальное, так и сакральное. По этой причине он, кстати, является символом не только человеческого прошлого, но и человеческого будущего. Именно эта непреодолимая и ничем неограниченная нацеленность мифа на будущее отличает его от обыкновенного следа прошлого, который, как правило, никуда не устремлен, который в своей функции «остатка прошлого» просто доживает свои последние дни. И если смысл существования следа мы ищем в его прошлом, то миф имеет в наших глазах четкую ориентацию на будущее. Создается впечатление, что миф существует здесь только для того, чтобы покорить настоящее и построить новое (мифологическое) будущее. В этом заключается его миссия и его непосредственная цель. Эта цель настолько важна для него, что требования научной корректности, беспристрастности и объективности не играют для него никакой роли. Для мифа важна одна только цель и больше ничего. Ради нее он искажает, деформирует или же, как замечают авторы, «замещает действительность в эмоционально — образной форме». И на это он имеет полное право, ведь он есть миф!

Миф использует «слабости» исторической науки, которая сама по себе, в силу своего специфического характера, является очень удобным объектом для лженаучных построений, искажений и фальсификаций. Уткнувшись в конкретное прошлое историческая наука не в состоянии вдохновить, увлечь и повести за собой людей. Да она и не стремится к этому, ибо ее задача состоит в познании истины, а не в мотивации к действию. Вдохновить, увлечь и повести за собой массы способен один только миф, который, по этой причине крайне нуждается в средствах презентации. И это примечательный факт: в широкой медиальной презентации нуждается не наука, а миф, цель которого лежит не в познании истины, а мифологизации прошлого.

Было бы ошибкой считать, что попытки мифологизации мира принадлежат только прошлому, что они навсегда остались в прошлом. Нет. Также современный человек нуждается в собственных мифах. Ведь какими бы великолепными, замечательными и превосходными мифы прошлого не были они не в состоянии удовлетворить потребности современной эпохи. По этой причине каждое настоящее создает для себя свои собственные мифы. Именно к ним и обращаются авторы книги, несомненное достоинство которой состоит в том, что она не ограничивается теоретическим анализом попыток мифологизации мира, а обращается к его конкретным историческим примерам. Значительная часть книги посвящена проблеме мифологизации советского прошлого — распаду СССР, героизации Сталина и медиализации истории космоса. Читателю, не сомневаюсь, будет интересно ознакомиться с интерпретацией современных, время от времени становящихся объектом горячей дискуссии мифов, которая с необыкновенной силой воспламеняется именно в медиальном пространстве.

Медиальная дискуссия отличается от научной дискуссии, ибо последняя предполагает наличие строгих правил и принципиальное отсутствие эмоций. Но медиальная дискуссия является, как правило, эмоциональной дискуссией. Особого эмоционального накала медиальная дискуссия достигает в вопросах Второй мировой войны, мифы которой еще в советское время пытались развенчать писатели — фронтовики Виктор Астафьев и Николай Никулин. Однако демифологизация прошлого является проблемой не только национальной, но и сакральной истории, о чем свидетельствует вечное стремление человека «развенчать религиозные мифы». Еще в недавнем прошлом подобное стремление сопровождалось строгими запретами или жесткими преследованиями. В тех случаях, когда мифы образуют идеологическую или политическую основу общества, они становятся для общества неприкосновенными. Разрушители устоявшихся или системообразующих мифов уподобляют себя в этом случае преступникам. Но дело может обстоять и наоборот. Человек может стремиться разрушить с помощью мифов общепризнанные истины. Ярким примером подобных вызывающих попыток являются действия отрицателей Холокоста, которые ставят под сомнение массовое уничтожение европейских евреев гитлеровским режимом.

Но каким бы образом роли между мифом и наукой не менялись, речь во всех вышеописанных случаях идет об одном и том же — вечной борьбе между истиной и ложью, средством которой является «миф», а ареной борьбы — современные медиа. Науке, видимо, никогда не достичь той силы убеждения, какой обладает эмоциональный, наполненный яркими образами, доступный пониманию самых широких масс миф.

Но может быть ей, все — таки, стоит последовать совету незабвенного и давно уже мифологизированного певца Владимира Высоцкого, который предрек, что

«Чистая Правда со временем восторжествует,

Если проделает то же, что явная Ложь».

Андреас Буллер,

доктор философии (г. Штутгарт, Германия)

11.01.2020 г.

Введение

«Televangelist: Do you believe in a better day? Do you have faith in a golden way? If you do, then we must come together this day.

Come together as one united television audience. Brought together by the sound of my voice. United! United financially! United socially! United spiritually and all possible ways!»[1]

Роджер Уотерс («Amused to Death», 1992)

В середине XX века в работе «Мифологии» Р. Барт писал, что «…миф всегда, независимо от потребляющей его публики, постулирует неизменность Природы. Возможны, однако, разные степени его завершенности и распространенности; те или иные мифы лучше всего зреют в той или иной социальной среде; у мифа тоже бывают свои микроклиматы»[2]. Не будет преувеличением заметить, что таким особым «микроклиматом» для мифов о прошлом выступает медиасреда. Вряд ли Р. Барт предполагал, что в первые десятилетия XXI века общество взерьез будет занято обсуждением так называемых фейковых новостей, а слово «постправда» (post — truth) из — за большого числа использования в течение года будет объявлено Оксфордским словарем английского языка словом 2016 года. Но французский исследователь, размышляя об означающем мифа, совершенно точно предположил, что «…бой идет уже не за критическую дешифровку, а за оценку»[3]. Обобщая очерки, в которых демонстрировались циркулировавшие в середине XX века во французском обществе буржуазные мифы («мифы у правых») Р. Барт выделил несколько повторяющихся фигур, названных им риторическими. В таких риторических фигурах (прививка, изъятие из Истории, тождество, тавтология, нинизм, квантификация качества, констатация) были представлены формы означающего мифа (мифического означающего). Однако Р. Барт тут же сделал важное дополнение: «В моем перечне риторических фигур нет какого — либо порядка, и возможно, существуют и другие фигуры; одни из них могут изнашиваться, другие возникать вновь»[4]. Используя терминологию Р. Барта («означающее» мифа и «означаемое» мифа), заметим, что современная медиасреда, безусловно, становится полигоном для испытания новых риторических фигур, в которых означающее мифа может демонстрироваться в самых изощренных форматах. Основной вопрос, однако, в том, насколько другим может оказаться означаемое таких новых, продуцируемых медиасредой означающих.

Циркулирующие в пространстве медиасреды мифы способны оказывать как позитивное, так и негативное влияние на общественные процессы. Учитывая, что в последнее время медийная среда развивается чрезвычайно стремительно, становится особенно актуальной проблема осмысления возможностей и условий сохранения конструктивных функций мифа, изучение особенностей и механизмов воздействия мифов о прошлом на массовое сознание в контексте интернет — ресурсов, телевизионных и печатных средств массовой коммуникации.

В последние десятилетия общество сталкивается с новыми вызовами, сопровождаемыми информационными войнами, размыванием культурных ценностей, кризисом национальных идентичностей. Успешно противостоять вызовам современности возможно через консолидацию, поиск объединяющей идеи. При этом во всех — и деструктивных, и конструктивных — вышеуказанных процессах и явлениях значимую роль играют мифы о прошлом, циркулирующие в пространстве масс-медиа.

Являясь одним из ведущих инструментов воздействия на ключевые общественные процессы, социальный миф остается при этом как бы в тени основных событий. Такое «теневое» положение мифа двойственно: с одной стороны, многими открыто заявляется о существовании, например, мирового заговора, чьих — то происков, манипуляций; с другой стороны, мало кем осуществляется конкретный анализ, «разбор» источников мифов, оценка его ресурсного потенциала. Это связано с тем, что теория социальной мифологии находится на стадии формирования; соответственно, нет и целостного подхода к изучению социальных мифов и, в частности, мифов о прошлом.

В настоящей книге осуществлена попытка разрушения стереотипов о таинственности мифа и приведена оценка его ресурсного потенциала через изучение различных форм проявления мифов о прошлом в современных масс-медиа. Представленное авторами понимание специфики мифа как способа реактуализации исторического бытия и особенностей механизмов трансляции мифов о прошлом в сравнении с другими формами социальной памяти расширяет представления о мифе, а также делает возможным его рационализацию и использование для реализации государственной политики памяти в Российской Федерации. Данная работа также позволяет расширить область исследований «memory studies» в аспекте изучения контента современной медиасреды на предмет наличия мифов.

Книга подготовлена в соавторстве: параграфы 1 и 3 первой главы, параграф 1 четвертой главы, параграф 1 пятой главы подготовлены А. Г. Ивановым; параграф 2 первой главы, параграфы 1 и 2 третьей главы, параграф 4 четвертой главы подготовлены С. В. Тихоновой; параграф 1 второй главы, параграф 3 третьей главы, параграфы 2 и 3 четвертой главы подготовлены А. А. Линченко; параграф 2 второй главы подготовлен И. П. Поляковой; параграф 2 пятой главы подготовлен А. Г. Ивановым и С. В. Тихоновой в соавторстве; парагараф 3 пятой главы подготовлен А. Г. Ивановым и А. А. Линченко в соавторстве.

Авторы выражают благодарность рецензентам монографии — профессорам Василию Николаевичу Сырову и Валерию Аркадьевичу Незамкину за ценные критические замечания, существенно повлиявшие на корректировку работы, а также доктору философии Андреасу Буллеру за оригинальное предисловие к данной книге. Авторы выражают глубокую благодарность Российскому гуманитарному научному фонду и Российскому фонду фундаментальных исследований, без поддержки которых эта книга не была бы завершена и опубликована.

Глава 1. Современная социальная мифология в пространстве масс-медиа

1.1. Социальная мифология как предмет философского осмысления

Социальная мифология — это аксиологически нагруженный феномен, образующий систему мифов о процессах общественного развития, обществе в целом, оказывающий существенное влияние на общественное сознание и приводящий к активизации деятельности отдельных социальных групп, всего социума. Социальная мифология имплицитно существует с древности, являясь аспектом архаической мифологии, объясняющим общественные явления и процессы. К Новому времени социальная мифология начинает существовать эксплицитно и содержит значительную долю идеологических конструктов.

Современная социальная мифология — сложное явление, при рассмотрении которого можно выделить два уровня: «архаический» и «инструментальный» («конъюнктурный»). Двухуровневость социальной мифологии отличает ее, соответственно, от архаической мифологии и идеологии. «Архаический» уровень содержит устойчивые архетипические образы, мифологемы, ритуалы, выработанные коллективно. «Инструментальный» («конъюнктурный») уровень предстает в качестве «мифологии идей», содержит результаты рациональной целенаправленной деятельности отдельных мифотворцев.

Следует заметить, что выделение «архаического» и «инструментального» («конъюнктурного») уровней современной социальной мифологии, так же, как и в случае с идеологией, предполагает взаимосвязь, взаимодействие между ними. Фактически речь идет о постоянном взаимодействии мифологии и идеологии в каждом социальном мифе. В частности, такое взаимодействие составляет главную особенность проявления социальной мифологии в политике в целом. Наглядные иллюстрации специфики функционирования социальной мифологии в политической сфере дают нам примеры таких «глобальных» мифов, влияющих на практику государственного управления и политические процессы, как имперский миф и миф о герое.

Так, в мифе о герое, актуальном практически во все времена, можно четко выделить, с одной стороны, ядро архетипического образа (происхождение героя, качества героя, предназначение героя, взаимодействие героя со сверхъестественными силами, борьба героя с врагами, испытания героя), относящегося к «архаическому» уровню социальной мифологии, и, с другой стороны, конкретные коннотации образа героя, продиктованные текущими социально — политическими процессами, относящиеся к «инструментальному» («конъюнктурному») уровню социальной мифологии. В частности, отмечается, что в российском общественном сознании миф о герое имеет ряд поправок, среди которых выделим следующую: «Герой — это всегда лидер протеста против бездушной государственной машины, которую он ради общего блага призван победить и подчинить своей воле»[5]. Ярким примером мифа о герое, позволяющим увидеть специфику развертывания мифа о герое в современной российской действительности, является миф о И. В. Сталине.

Наличие «инструментального» («конъюнктурного») уровня является определяющим для понимания сущности современной социальной мифологии. Одна из особенностей «инструментального» уровня социальной мифологии заключается в том, что делается акцент в основном на осмыслении социальной реальности с учетом интересов конкретных социальных групп; выражается отношение данных социальных групп к социальной реальности через формирование интерсубъективных для группы ценностей и идеалов. Также на «инструментальном» («конъюнктурном») уровне современной социальной мифологии значительное место занимает идеология, что сближает ее с любой из современных форм общественного сознания и, особенно, с политикой. Между тем политическая сфера общественной жизни, и, что не менее важно, медиасреда лишь предоставляют возможность наиболее полно увидеть практические проявления социальной мифологии.

Социальной мифологии свойственны процессы мифотворчества (запечатление социального бытия в виде мифов, построение мифологических сюжетов) и мифологизации (придание социальной реальности мифологической образности). При этом мифотворческий потенциал социальной мифологии проявляется тогда, когда в мифе начинают видеть социальные функции, что в дальнейшем приводит к конструированию циркулирующих в пространстве масс-медиа устойчивых социальных мифов. Однако для обретения социальными мифами большей значимости им лишь простого функционирования в медиасреде, лишь включения в медиаконтент недостаточно: необходимо, чтобы был раскрыт мифологизационный потенциал социальной мифологии, что происходит в случае массового увлечения социальными мифами, когда они становятся неотъемлемыми атрибутами как повседневной жизни человека, так и актуальной повестки дня.

Сегодня, на наш взгляд, следует выделить три направления в исследованиях социальной мифологии как явления современности: структуралистско — семиотическое (Р. Барт), феноменологическое (А. Ф. Лосев), психоаналитическое (Д. Кэмпбелл, М. Элиаде, Д. Холлис и др.). Но данные направления сложно оценивать как достаточно проработанные теории. Виной тому целый ряд причин: в частности, метафоричный стиль изложения материала у Р. Барта, расплывчатость категориального аппарата у А. Ф. Лосева, преимущественная апелляция к архаике у сторонников психоаналитической концепции. Затрудняет изучение современной социальной мифологии и следующее обстоятельство: часто имеет место практически уподобление социальной мифологии идеологии, утопии, другим политическим построениям (Ж. Сорель, К. Манхейм, П. С. Гуревич и др.). То есть происходит специальное сужение сферы развертывания современного мифа: поле социального мифа занимает лишь политическая сфера. В целом, можно заключить, что в настоящее время фактически отсутствует подробно разработанная теория современной социальной мифологии.

Стоит, однако, заметить, что А. Ф. Лосев, как Р. Барт и приверженцы психоаналитической концепции мифа довольно ясно выражали свою позицию по вопросам, связанным со сферой бытования социального мифа, исходя из того, что все общество выступает полем функционирования современных и даже архаических мифов. Кроме того эти авторы с уверенностью давали ответы на вопросы, связанные с внутренним единством социальной мифологии.

В этой связи мы хотели бы предложить системный подход к изучению социальной мифологии. Предполагая рассмотрение социальной мифологии как системы, мы исходим из понимания системы, предложенного И. В. Блаубергом, который считал, что понятие «система» «…служит для воспроизведения в знании целостного объекта с помощью специфических принципов, определенных понятийных и формальных средств…»[6]. И. В. Блауберг и Э. Г. Юдин отмечали, что «…системный объект обычно не дается исследователю прямо, непосредственно в качестве системы. Его системность схватывается поначалу лишь интуитивно, лишь как результат сопоставления сложных, противоречивых и вместе с тем взаимосвязанных свойств и характеристик объекта»[7]. Соответственно и мы попытаемся в первую очередь проанализировать системность социальной мифологии, и только потом уже перейдем к сопоставлению сложных взаимодействий, к характеристике компонентов (мифо — ритуальных практик: церемонии, парады), к описанию взаимодействия уровней социальной мифологии и так далее.

Дальше, говоря уже об особенностях системного подхода, отечественные исследователи отмечали следующее: «Системный же подход исходит из того, что специфика сложного объекта (системы) не исчерпывается особенностями составляющих его элементов, а коренится прежде всего в характере связей и отношений между определенными элементами»[8]. Также отметим следующее замечание авторов, касающееся социальных систем, которое нам представляется особенно важным, так как социальная мифология — это, прежде всего, социальная система: «…наличие ценностных регулятивов составляет одну из принципиальных особенностей социальных систем, отличающих их от всех других типов систем»[9].

Рассмотрение социальной мифологии в качестве системы приводит к выделению в ней нескольких подсистем или частей, которые состоят из определенных элементов и образуют некую упорядоченную функциональную структуру. Такими подсистемами (частями) являются онтологическая, гносеологическая, аксиологическая, практическая (праксиологическая), антропологическая.

Онтологическая часть содержит следующие элементы, как представления о времени, пространстве, части и целом, причинно — следственной связи; гносеологическая часть — уровни: мифологическое сознание (мифологизация и мифотворчество), мифопоэтическое мировосприятие, мифомышление; аксиологическая часть — веру, представления о сакральном и профанном; и, наконец, практическая (праксиологическая) часть включает в себя миф (в смысле мифологического повествования) и ритуал. Особого пояснения требует отсутствие антропологической части. Человек, по нашему мнению, находится в центре всей системы социальной мифологии; антропологическое измерение охватывает все части социальной мифологии.

Ответ на вопрос о степени восприимчивости общества к социальным мифам кроется в понимании того, какими могут быть направления функционирования системы социальной мифологии — созидательными или разрушительными, какими могут быть последствия реализуемых социальной мифологией функций. В конечном счете само общество, его история могут дать ответ на данный вопрос. Проводниками основных функций социальной мифологии выступают такие элементы системы социальной мифологии как мифы и ритуалы, в которых сконцентрировано все многообразие потенциальных направлений функционирования социальной мифологии.

Направления и особенности функционирования системы социальной мифологии можно в целом показать через функции социальной мифологии. Анализируя социально — философские характеристики основных функций социальной мифологии, и, исходя из системного представления о социальной мифологии, мы полагаем, что разделы философского знания могут быть использованы для выделения соответствующих функций. Кроме того, миф как форма мировоззрения предшествовал в исторической ретроспективе философии, и, как и философия, сталкивался с необходимостью осмысления окружающего мира, процесса познания, формирования ценностных ориентаций людей, извлечения ими практической пользы, информации. Отсюда — части системы в теории социальной мифологии и функции — онтологическая, гносеологическая, аксиологическая, праксиологическая и, конечно, антропологическая.

Социальная мифология представляет собой онтологически автономную систему, стремящуюся поддерживать один единственный уровень бытия, к которому сводятся сущности всех явлений и предметов мира, где генезис любых вещей связывается с вещным наличным бытием. Более того, социальная мифология способна «с нуля» оформить и создать социальное бытие. При этом все общественные явления и процессы отражаются в мифе с позиции их генетической обусловленности, что позволяет говорить о присущей мифу «абсолютной онтологичности».

Онтологическая функция социальной мифологии проявляется также и в том, что истиной в мифе считается не познанность сущности объекта, а то, в какой степени человек приблизился к объекту через ритуал, жертву или другой мифоконтентный феномен. Истина объекта определяется еще и тем, насколько хорошо известна история его происхождения, насколько хорошо человек способен воссоздать объект, совершив проверенные многими поколениями действия. Такого рода актуализация распространяется не только на значимые для народа моменты истории, но и на важные социальные события, которые, таким образом, вовлекаются в процесс создания мифологической картины мира. Данная функция социальной мифологии коррелятивна интегрирующей (связующей) функции ритуала.

Гносеологическая функция социальной мифологии восходит к такому свойству мифа, как отождествление реальности со всевозможными представлениями о ней. Миф дает человеку возможность познания мира таким, каков он есть, безо всяких дополнительных пластов знания, опосредованных, например, законами, нормами, правилами. Социальные мифы отражают общественные явления и процессы, дают им свою интерпретацию через мифологические сюжеты, делая акцент на важнейших и судьбоносных моментах общественной жизни. В гносеологической функции социальной мифологии важен дескриптивный, интерпретационный аспект. Именно познание через объяснение, регламентацию является основным в гносеологической функции социальной мифологии и позволяет соотнести данную функцию с такой функцией ритуала, как функция социализации индивида (дисциплинирующая, подготовительная).

Аксиологическая направленность функционирования социальной мифологии обнаруживается уже в тотемизме, который посредством табу и тотемов задавал ценностные ориентиры для всего общества. Тотем выступал в качестве некоторого смыслообразующего и ценностного основания человеческого бытия и мотивировал жизнь общества, деятельность людей. Аксиологическая функция социальной мифологии задает определенную ценностную шкалу общественным явлениям и отношениям, дает ценностные ориентиры для последующего общественного развития. Аксиологическая функция оказывается осуществимой как в индивидуальных мифах, на уровне восприятия человеком определенных архетипов, так и в социальных мифах. В первом случае речь идет о психотерапевтическом аспекте аксиологической функции, что делает возможным соотнесение этой функции с психологической функцией ритуала, во втором случае — об идентификационном аспекте.

Праксиологическая функция социальной мифологии отвечает за трансляцию, усвоение, воспроизводство мифов, а также способствует передаче знаний от поколения к поколению. Такая передача обязательно происходит в рамках определенной группы людей, где в социальных мифах, в историях о происхождении вещей, героев отражены знания об обществе. В полную силу данная функция проявляется во время обрядов, ритуалов, во время инициаций и посвящений, когда знания передаются самым непосредственным образом. Праксиологическая функция социальной мифологии способствует осуществлению практических действий, гармоничной социализации человека, приобщению к накопленным коллективом знаниям и навыкам, что позволяет сравнивать такую функцию с воспроизводящей функцией ритуала.

Что касается антропологической подсистемы, отражающей такое важнейшее направление как социальная антропология (или культурная антропология), то, на наш взгляд, человек находится в центре всей системы социальной мифологии и, соответственно, человеческое измерение охватывает все подсистемы социальной мифологии.

Коллективный характер социальной мифологии обусловливает общую направленность функций: необходимость воздействия на коллектив с целью регулирования общественной жизни. Хотя функции социальной мифологии способствуют поддержанию стабильности и обеспечению целостности общества, в отдельных сферах общества в определенные исторические моменты общественного развития социальная мифология может выполнять деструктивную роль.

Социальная мифология как система функционирует при постоянном взаимодействии между ее частями, их структурными компонентами. Кроме того, происходит непрекращающийся обмен между системой социальной мифологии и внешним окружением, прежде всего, политической, религиозной и эстетической сферами. Социальная мифология предстает как условие целостности общества, как важный компонент целостной структуры общества.

Оставаясь в рамках системного социально — философского осмысления феномена социальной мифологии, предположим, что и спектр решаемых с помощью теории социальной мифологии вопросов также должен включать онтологическую, гносеологическую, аксиологическую и праксиологическую проблематику.

Онтологическая проблематика социальной мифологии актуализируется в следующих вопросах:

— сфера бытования социального мифа;

— можно ли говорить об обществе как объекте социальной мифологии или же произошел распад единой социальной мифологии на мифологию отдельных сфер общества;

— особенности существования социального мифа на уровнях и в формах общественного сознания;

— в каких сферах общественной жизни имеется более рационализированный миф, а в каких сферах миф содержит значительную долю архаических компонентов;

— миф в исторических типах научной рациональности;

— существует ли некая готовая структура социальной мифологии (мономиф);

— как соотносятся межу собой нелинейные процессы и мифологическое сознание.

Что касается гносеологического аспекта, то, прежде всего, необходимо понять, чем в настоящее время становится социальный миф; насколько укоренены в общественном и индивидуальном сознании мифологические компоненты; в какой степени социальный миф используется субъектом в качестве определенного идеологического инструмента; насколько мифологизированным предстает познающему субъекту объект, какую роль при этом играет контекст, среда? Прояснение сущности современного мифа нам видится в обращении к конструктивистским теориям познания.

Вопрос о присутствии мифологических составляющих компонента в этическом сознании разбивается на следующие подвопросы: могут ли мифы выступать в качестве альтернативы этических норм; можно ли, полагаясь на мифы, достичь морального абсолюта. Конечно, сфера морали подвержена изменениям в меньшей степени, но и здесь могут происходить необратимые процессы (например, размывание христианских ценностей в результате либерализации западноевропейского общества). Так, белорусский исследователь Е. В. Беляева выделяет следующие предпосылки изменения нравственности в современном мире: интернационализация экономики; информационное общество[10].

«Живучесть» мифа, его распространенность, практическая применимость, объясняются, прежде всего, тем, как долго миф будет представлять ценность для общества. Поэтому необходим поиск формальных признаков, индикаторов, по которым можно будет определять тренды любого мифа. Большое практическое значение будет иметь и прогнозирование динамики конкретного мифа, его жизненного цикла в социуме, конструктивности или же деструктивности результатов от осуществляемых социальной мифологией функций, так как «…в социально ориентированном общении, включая массовую коммуникацию, конструктивная функция такого общения может — в определенных случаях — подменяться деструктивной. Например, в ситуации так называемой „психологической войны“ целью общения как раз является дестабилизация общества, его внутренняя разобщенность, дезинформация, вообще нарушение оптимального функционирования этого общества»[11]. Поэтому особое внимание необходимо уделять мифотворческим процессам, развивающимся по своим собственным законам.

Концентрированное выражение основных проблем, решаемых теорией социальной мифологией, представлено в заметке А. В. Перцева, в которой он комментирует идеи Э. Бертрама:

«Все предметы, сделанные ремесленниками, и все картины мира, созданные учеными разных специальностей, могут быть постигнуты их коллегами. Но невозможно постигнуть принципиально только четыре вещи — мир в целом (поскольку люди делают только свои частные или корпоративные миры), Бога, душу (сознание) и свободу. Постигая их с помощью разума, мы впадем в неразрешимые противоречия.

Ни одного научного суждения, основанного строго на опыте, на фактах, до сих пор не было произнесено — ни о Боге, ни о душе, ни о мире в целом, ни о свободе человеческой. Но люди все равно будут размышлять об этом, создавая себе мифы, чуждые науке, зато придающие человеческой жизни смысл. Без такого смысла человек впадает в невроз и оказывается нежизнеспособным.

По Канту, философия (метафизика, существовавшая ранее), теология и психология — это не науки, а формы мифотворчества. Но они психологически необходимы человеку, поскольку удовлетворяют какие — то его важнейшие жизненные потребности. Как говорят ныне, он способствуют успешной самоидентификации и придают психологическую устойчивость»[12].

И действительно, например, социальное мифотворчество развертывается вокруг теоретизирования относительно вышеуказанных проблем: мир в целом, сознание, свобода и Бог. При этом можно условно разбить эти направления на следующие аспекты: онтологический (выстраивание новой мифологической картины мира), гносеологический (поиск наилучшего способа познания человеком окружающего мира и самого себя), этико — аксиологический (конструирование положительных социальных мифов, отражающих ценностные ориентации народа, социальных групп, такие связанные со свободой как, например: «свобода, равенство и братство», «освобождение пролетариата», «демократические свободы»), праксиологический (разрастание социальной мифологии через проникновение в отдельные сферы общественной жизни, конкурентная борьба мифов, выявление степени «живучести» тех или иных мифологем в массовом сознании).

К этому следует добавить процессы мифологизации: происходят ли они нелинейно; приводят ли они к формированию исключительно уникального представления об окружающей действительности у каждого отдельного человека на основе имеющихся у него знаний и опыта; представляют ли мифы, которыми живет человек, для него абсолютные ценности; и, наконец, какое место отводится процессам мифологизации в повседневной жизни человека и общества, имеет ли социальная мифология какое — то практическое значение.

Для демонстрации отличий мифологии от стереотипов и иллюзий массового сознания рассмотрим соотношение с социальным мифом, соответственно, иллюзии, стереотипа. Современный исследователь иллюзий П. А. Плютто разграничивает социокультурные иллюзии на те, которые «…бытуют на уровне массового общества и массовой культуры (стихийные социокультурные иллюзии или так называемые „социальные мифы“), и на социокультурные иллюзии, существующие на уровне элиты общества (рационализированные социокультурные иллюзии — утопии и идеологии прежде всего)»[13]. Более того, автор считает следующее: «…социокультурные иллюзии обладают собственной парадоксальной реальностью, — реальностью социокультурного виртуального»[14]. Иной точки зрения придерживается Л. В. Шукшина, считающая, что социальные и иные мифы выступают социокультурными основаниями социальных иллюзий[15].

Вышеуказанные дефиниции иллюзии и их сравнение с социальным мифом необходимо дополнить следующей характеристикой. Полагая что — то иллюзорным, мы подспудно поминаем, что иллюзия — это не реальность, или, что иллюзия есть специфическая, условная реальность (по П. А. Плютто — реальность социокультурного виртуального). С социальным мифом, однако, все по — другому: им можно жить, считая, что он и есть самая настоящая реальность, не задаваясь вопросами о соотношении социального мифа и объективной реальности, о соответствии мифа реальности.

Так, если рядовому гражданину задать вопрос, как он относится к власти, то в его оценках зачастую будут фигурировать распространенные клише, штампы, стереотипы, которые, в свою очередь, транслируются средствами массовой коммуникации, прямо влияя тем самым на уровень мифологизированности конкретного государства и общества.

Далее, сравнивая социальный миф и стереотип, следует отметить распространенное мнение о стереотипе как внутреннем основании социальной мифологии, мнение о стереотипе «…организованном по принципу достаточности для участников политического процесса заключенной в нем информации о политической реальности в ее прошлом, настоящем и будущем состояниях. Стереотипе, имеющем, в силу включенности в политический процесс, повышенную эмоциональную нагруженность и меняющем ее (что часто выглядит как рождение или угасание мифа) в зависимости от свойств и потребностей конкретного этапа политического процесса»[16]. Однако, на наш взгляд, ставить в один ряд социальный миф и стереотип не следует, так как это может привести к обеднению смысла социального мифа, к выхолащиванию из социальной мифологии «архаического» уровня. То есть акцент будет делаться в основном на режиме трансляции социального мифа при текущей конъюнктуре, а базовые ценностные основания мифа, восходящие к «архаическому» уровню, будут неизбежно редуцироваться.

Отдельно остановимся на выявлении отличий социальной мифологии от идеологии. Начнем, прежде всего, с утверждения, что идеологией осуществляется активное использование ряда свойственных мифу характеристик, что наглядно видно на примере мифотворческой деятельности. В частности, Г. Н. Оботурова полагает, что распространение идеологии было крайне важно для мифа: «…мощным фактором утверждения мифологического сознания в массах является идеологическое „навязывание“, сознательная экспансия в обыденное сознание определенных идеалов и ценностей»[17].

Для легитимации какой — либо идеологии желательно стремиться к такому положению дел, когда основная масса населения станет считать идеологию «своей», соответствующей собственным ожиданиям, внутреннему мироощущению и надеждам. Зачастую так происходит в случае использования мифов в политической сфере: политические субъекты исходят из того, что какие — то измерения мифов могут оказаться близкими человеку, фундаментальными для него. Все это приводит к глубокому проникновению политической мифологии в структуры общественного сознания. Особенно, если речь идет об этиологических мифах. Применительно к России здесь можно привести пример мифа о смутном времени как периоде, предваряющем рождение и строительство нового государства. При этом не важно, о каком периоде идет речь — о Смуте конца XVI — начала XVII вв., о революциях начала XX в. или же о развале СССР — характерной чертой являются общественные умонастроения, связанные с ожиданием чего — то значимого и грандиозного, касающегося каждого жителя. Не последнюю роль в таком процессе играет отмечаемая Р. Бартом бесконечная суггестивность мира[18].

Важность рассмотрения политической идеологии подтверждается глубоким выводом американского антрополога К. Гирца, который, в одной из своих статей рассматривая государства так называемого третьего мира, пришел к выводу, что там вместо детализированных мифов, разработанных ритуалов стали использоваться комплексные представления, обладающие большей абстрактностью, произвольностью и аргументированностью: «Записанные ли в официальной конституции, воплощенные ли в новой совокупности институтов государственного управления, возведенные ли в ранг универсального вероучения (или, что не редкость, сразу во всех трех видах), эти представления, которые я назвал бы идеологией в собственном смысле этого слова, играют ту же самую роль, какую до этого играли гораздо менее теоретически разработанные доидеологические представления, преемниками которых они являются»[19]. Стоит отметить, что К. Гирц допускал довольно сильное влияние вышеупомянутых комплексных представлений, считая, что и в XX веке на жизнь государств более сильное влияние оказывают культурные традиции и производные от них идеологические установки, чем системы управления обществом и государством с соответствующими исторически наследуемыми организационными особенностями.

Далее рассмотрим определение идеологии и ее связь с социальной мифологией (преимущественно, в части мифотворчества) и политикой в целом. Идеологию принято определять следующим образом: «Идеология — понятие, посредством которого традиционно обозначается совокупность идей, мифов, преданий, политических лозунгов, программных документов партий, философских концепций; не являясь религиозной по сути, идеология исходит из определенным образом познанной или „сконструированной“ реальности, ориентирована на человеческие практические интересы и имеет целью манипулирование и управление людьми путем воздействия на их сознание»[20]. Общественное сознание, таким образом, оказывается главным предметом идеологического воздействия. Во времена бурных социальных преобразований общественное сознание становится крайне уязвимым перед разного рода идеями, часто далекими от рационального наполнения. Интересно, что от способности государства держать под контролем такие идеологизированные общественные представления (назовем это идеологической функцией государства), зависит в итоге эффективность самого администрирования и государственного управления в целом.

В XX веке идеология стала интерпретироваться главным образом через политическое преломление, атрибутивными характеристиками чего оказывались пропагандистские и агитационные компоненты. Отдельно стоит отметить, что термин «идеология» сегодня часто употребляется в негативном смысле, что объясняется историческими событиями, бросившими тень на само понятие идеологии: коммунизм, германский национал — социализм. По этой же причине затруднено и обсуждение темы «политика и миф».

Специфика сегодняшних идеологий связана с тем обстоятельством, что сейчас нередко имеет место взаимопроникновение между идеологиями и различными политическими программами, что фактически делает невозможным проведение четкой демаркационной линии между сферами политики и идеологии. В результате мы начинает считать идеологически заданными любые внятные траектории политического поведения.

Во многих странах современного мира можно зафиксировать отсутствие реального непосредственного воздействия идеологических составляющих на функционирование государства и общества. Это объясняется широким распространением отлажено работающих демократических институтов и процедур, обеспечивающих действенность так называемой системы сдержек и противовесов, в частности, при принятии тех или иных определяющих политических решений. При этом скорее исключениями являются государства с тоталитарным и авторитарным политическим режимом, в которых идеологические воздействие приобретает четкие, институционализированные формы, зачастую восходящие к эпохам становления государства в целом или отдельных его социальных классов.

Нельзя сбрасывать со счетов и мнение о возникновении идеологии вместе с классовым обществом, в результате чего идеология начинает характеризоваться как обслуживающая интересы определенного класса. В частности, К. Маркс отмечал следующее: «Класс, имеющий в своем распоряжении средства материального производства, располагает вместе с тем и средствами духовного производства, и в силу этого мысли тех, у кого нет средств для духовного производства, оказываются в общем подчиненными господствующему классу»[21].

Далее уже к М. Селиджеру[22] восходит традиция разграничения фундаментальной идеологии, предстающей в теоретических трудах, и идеологии оперативной, состоящей в системе аргументации, которая поддерживает проводимую политику.

Обобщая идеи М. Селиджера, К. Флад приходит к выводу, что фундаментальная и оперативная идеология структурно схожи, с тем лишь различием, что «…если в фундаментальной идеологии доминируют предписания морального характера (основные аксиомы, ценности, конечные цели), то в оперативной идеологии не меньшее, а то и большее значение приобретают технологии, т. е. принципы действия»[23]. Кроме того, К. Флад задается вопросами о содержании взаимосвязи между идеологией и формированием реальной политики, полагая, что ориентация идеологии на практические действия становится причиной ее связи с организованными участниками политической жизни, например, с партиями или прессой[24].

Вслед за М. Селиджером и К. Фладом ряд исследователей (С. Малешевич[25], В. Н. Первушина[26]) также, но уже под несколько иным углом зрения, выделяет в идеологии два уровня — ценностно — нормативный и операциональный. При этом ценностно — нормативный уровень охватывает идеальные универсальные конструкции (публикации, рукописи и тексты, которые имеют существенное значение для общества), и «сильное ядро утопического мышления»[27]; а операциональный уровень идеологии охватывает повседневную жизнь, социальную психологию, обобщенно выражающие «…устойчивое образование типа социального или национального характера, а также нравы, традиции, обычаю, вкусы»[28].

Тесную связь двух отмеченных выше уровней идеологии В. Н. Первушина характеризует следующим образом: «Идеология не может стать универсальной, если не „овладеет массами“, а ее ценностно — нормативное ядро не будет воспринято, если оно не пережито на уровне группового и индивидуального поведения, не станет привычкой и не трансформируется в обычаи и традиции, не будет проявляться в массовых типичных ситуациях рутинной жизни, не приобретет характера стереотипа»[29].

В современной социальной мифологии, как было отмечено ранее, мы выделяем два уровня — «архаический» и «конъюнктурный» («инструментальный»). И, как и в случае с идеологией, между выделенными уровнями существует тесная взаимосвязь, происходит постоянное взаимодействие. Фактически (учитывая, что «конъюнктурный» («инструментальный») уровень почти тождественен современным политическим идеологическим конструктам) речь идет о постоянном взаимодействии мифологии и идеологии в каждом социальном мифе. Такое взаимодействие и составляет главную особенность проявления социальной мифологии в политике. Наглядные иллюстрации специфики функционирования социальной мифологии в политической сфере дают нам примеры таких мифов, влияющих на практику государственного управления и политические процессы, как имперский миф и миф о герое. Такого рода мифы можно назвать «глобальными», так как они достаточно органично осуществляются на двух вышеуказанных уровнях (наиболее ярким примером здесь выступает миф о герое).

Современная мифология и идеология имеют ряд общих характеристик, позволяющих рассматривать их в определенном смысле как схожие феномены, способные быть важными факторами социально — политического развития. С одной стороны, идеология занимает значительное место в современной социальной мифологии, фактически определяя содержание выделяемого нами «конъюнктурного» уровня социальной мифологии. Это сближает социальную мифологию с любой из современных форм общественного сознания, особенно с политической. С другой стороны, на теоретическом уровне общественного сознания осуществляется как бы использование или своеобразная эксплуатация свойственных мифу черт и характеристик, что наглядно можно увидеть на примере мифотворческих процессов.

Далее можно отметить распространенное мнение о том, что миф, как и идеология, принадлежит определенной группе. Такое мнение разделял Х. Тюдор, характеризуя политический миф как нарратив конкретной группы, у которой есть свои герои, представляющие соответствующую группу и символизирующие политическую судьбу общности[30].

Определение Б. Линкольном[31] мифа как идеологии в нарративной форме и мнение К. Флада[32] о том, что миф представляет собой идеологически маркированный нарратив, продолжают традицию рассмотрения мифа и идеологии как фактически синонимичных феноменов, но также и открывают простор для рассуждений о повествовательной форме мифа.

Справедливым представляется утверждение, что идеология и миф являются отличающимися друг от друга, но взаимодополняющими видами политических текстов, которые используют различные механизмы воздействия: «…рационально — логическую аргументацию, призванную убедить, — в случае идеологии и хроно — логическое изложение, позволяющее представить нечто как очевидное — в случае мифа»[33].

Нарративная форма мифа, однако, оказывается почти всеохватывающей, и здесь мы соглашаемся с Р. Бартом, полагавшим, что «…носителем мифического слова способно служить все — не только письменный дискурс, но и фотография, кино, репортаж, спорт, спектакли, реклама. Миф не определяется ни своим предметом, ни своим материалом, так как любой материал можно произвольно наделить значением…»[34].

При этом миф не просто наделяет вещи значением и смыслом, но и, в отличие от других символических форм, придает вещам значимость (signifciance), делая их близкими человеку[35].

В целом, соглашаясь с мнением вышеуказанных исследователей, отметим также, что главным, по нашему мнению, критерием, определяющим отличие между социальной мифологией и идеологией, выступает не способ трансляции, механизм воздействия и адресаты, и даже не контекст, а само содержание, наполнение этих явлений: содержание социальной мифологии обладает глубиной, восходит к архаике, а идеология пытается только «подражать» мифу, используя его потенциал в обслуживании текущих интересов, замыкаясь в актуальной современности.

Конечно, для общества всегда будет существовать потенциально высокий уровень угрозы от проникновения социальных мифов в сферу политики. Однако, фиксация данного обстоятельства не означает обязательно того, что социальный миф в политической сфере, в политических институтах выполняет исключительно негативные, деструктивные функции. Так, встречаются точки зрения, абсолютизирующие конструктивное значение идеологии именно в связи с мифом: «Миф, воспринимаемый как иносказание о коллективном опыте не может сам по себе исказить идеологию, наоборот — только он в полной мере способен насытить ее всем совокупным историческим опытом народа, стремящегося быть господином самого себя, сувереном, почитающим трансцендентного Бога как духовного отца и любящим свою семейную традицию как духовную мать. Без идеологии нация перестает быть нацией, парализуя свою политическую волю и безропотно отдавая власть, и рискует вовсе прекратить свое историческое бытие даже как народ, не воспроизводя свою национальную мифологию в политической сфере»[36].

Нам представляется, что социальная мифология имеет двоякий характер, и более правильно говорить о ее конструктивно — деструктивной роли в жизни общества. Утверждая это, мы, тем более, соглашаемся и с оценкой неоднозначной роли мифологии в политической сфере. В частности, К. Ф. Завершинский отмечает, что «…авторы могут расходиться в понимании „позитивного“ и „негативного“ влияния процесса политической мифологизации. Одни авторы подчеркивают позитивную роль политического мифа в обеспечении исторической преемственности в формировании и поддержании политической идентичности, другие тяготеют к критике негативных (манипулятивных) последствий использования мифологизации политической реальности как стратегии политического доминирования элит, порождающей патологии массового политического сознания»[37].

Как и в случае с обществом в целом, лучше понять значение социальной мифологии позволяет рассмотрение функций последней. Интересным в этом смысле представляется указание О. Ю. Малиновой на политические функции мифов: мифы как когнитивные схемы, облегчающие восприятие реальности за счет упрощения и селекции того, что вписывается в освоенные смысловые модели; мифы как неотъемлемый элемент политики идентичности; мифы как фактор легитимации власти и оправдания ее действий; мифы как средство формирования солидарности, в том числе и в условиях отсутствия консенсуса; мифы как «лекарство» в условиях кризисов[38].

Следует отметить, что отмеченные политические функции мифов, очевидно, носят конструктивный заряд, но, как показывает, политическая практика, это далеко не всегда приводит к позитивным результатам. Имеет место именно двойственность социальной, в частности политической, мифологии. Так, миф как фактор легитимации власти, может, достигнув небывалого расцвета в тоталитарных режимах, одновременно оказаться неуправляемым орудием в политической борьбе.

Выделение Г. И. Мусихиным[39] четырех функций политического мифа — упорядочивания, смыслонаделения (обоснования), интеграции и легитимации/делегитимации — лишь подтверждает, в более практическом плане, разделяемую нами социально — философскую парадигму осмысления функций социальной мифологии, где основными функциями социальной мифологии являются онтологическая, гносеологическая, аксиологическая и праксиологическая. При этом отмеченные функции политического мифа можно соотнести с основными функциями социальной мифологии следующим образом: функцию упорядочивания с онтологической функцией, функцию смыслонаделения (обоснования) — с гносеологической, функцию интеграции — с аксиологической, функции легитиматции/ делегитимации — с праксиологической (практической).

Концентрируясь на роли социальной мифологии в политике, можно сделать следующее обобщение: ключевое значение в политике приобретает легитимирующая функция мифа в силу, прежде всего, природы политической сферы как поля практического столкновения интересов, и практического претворения идей в жизнь. Легитимирующая функция мифа, по мнению Г. И. Мусихина, наиболее отчетливо проявляется в ходе национально — государственного строительства[40]. Это обстоятельство позволяет нам в дополнение к отмеченным функциям политического мифа и социальной мифологии выделить прогностическую функцию (функцию развития, проектную функцию). Можно даже сказать, что политическая сфера дает жизнь прогностической функции социальной мифологии, выступающей как реальное выражение всех основных функций социальной мифологии в политике.

Провозглашая развитие, изменение, мифы и идеологии и сами сталкиваются с быстро меняющимся обществом. Более того, само содержание идеологии может меняться: в частности, в последнее время появляются так называемые «молекулярные» идеологии[41], делающие акцент на конкретных направлениях деятельности (наличие таких узконаправленных идеологий и политических движений лишь подтверждает идеи Ж. — Ф. Лиотара[42] о закате метанарраций). То есть идеология может «встречать» перемены в сферах жизни общества, сама находясь в измененном состоянии, что справедливо и для социальной мифологии.

Перемены в общественной жизни ставят перед идеологией и социальной мифологией ряд вопросов: каким образом идеология может способствовать дальнейшему развитию общества; почему в периоды социальных трансформаций активизируется мифотворчество; учитывает ли государственная идеология кризисные состояния общественного сознания? Вопросов много, но несомненно, что общественный запрос на новую социальную мифологию и, возможно, идеологию, должен ощущаться, прежде всего, политическими элитами и трансформироваться в осязаемые программы и конкретные действия. При этом не последнюю роль в трансляции идей и социальных мифов играют современные масс-медиа.

Такм образом, было дано определение социальной мифологии, был предложен системный подход к изучению социальной мифологии. Направления и особенности функционирования системы социальной мифологии были показаны через функции социальной мифологии. Также в рамках социально — философского осмысления феномена социальной мифологии была предложена соответствующая теория, включающая онтологическую, гносеологическую, аксиологическую и праксиологическую проблематику. Было осуществлено сравнение социальной мифологии и социальных мифов со стереотипами и иллюзиями, с идеологией.

1.2. Сущность и структура современных масс-медиа: теоретико — методологический анализ

Понятие масс-медиа сформировано в дискурсе критики индустриального общества, в котором массовая коммуникация трансформировалась в средство формирования «моделей» социальной реальности, в важнейший источник нормативных образцов, циркулирующих в обществе. Переход к информационному обществу сопровождался концептуализацией двух аспектов социального бытия медиа (от лат. mediale — середина, сердцевина; medianus — находящийся посреди; mediator — посредник): 1) «среднем положением»; 2) «опосредованностью». Во — первых, cредства коммуникации занимают среднее, промежуточное положение в коммуникационной цепочке коммуникатор — канал — реципиент. Медиа представляют собой механизм связи между коммуникатором и реципиентом. Посредством медиа замыкается цикл информационного обмена, создаются условия для реализации массовой коммуникации. Во — вторых, при этом медиа выступают в качестве некоторого посредника, организующего представления индивидов о мире в самых разных его проявлениях.

Каждое национальное государство в ХХ веке создавало свою систему массовой информации, начиная с технических стандартов применяемых устройств и заканчивая нормативными моделями цензуры. Медиа индустриальных обществ были асимметричными. Среди ключевых их особенностей можно выделить следующие: 1) коммуникатор является частью организованной группы, а зачастую представителем института; использование понятия «институт» указывает, что массовая коммуникация представляет собой деятельность, основанную на системе правил и норм, а также развитом контроле за их исполнением; 2) в качестве принимающей стороны выступает индивид; вместе с тем этот индивид зачастую рассматривается коммуникатором как часть группы, с присущими ей общими характеристиками; 3) канал сообщения представляет собой технологически сложные системы распространения информации; эти системы включают в себя значимую социальную компоненту, поскольку их функционирование зависит от правовых норм общества, привычек и ожиданий аудитории; 4) сообщения массовой коммуникации обладают обычно достаточно сложной структурой, подготовка которых невозможна без опоры на современные технологии[43].

Вертикальный медиаансамбль Модерна стал стремительно трансформироваться в период глобализации в связи с планетарным расширением сети Интернет. Интернет является неотъемлемым элементом социального мира в новом тысячелетии, его распространение ознаменовало новую волну в коммуникационной революции, вызванной процессами информатизации. История Интернета может быть интерпретирована как непрерывное расширение пространства горизонтальных интеракций, вызванное эволюцией и сменой интернет — сервисов. Появление новых типов социальных сетей, распространение инструментов организации и управления социальными сетями (устройств и сервисов), появление новых поколений таких инструментов непосредственно отражается на процессах мифотворчества. Новым рубежом в развитии последних стало появление сервисов социальных сетей, вызвавших рост и модификацию сетевого взаимодействия в Интернете.

Методологическое исследование современных масс-медиа требует сопряжения двух подходов — коммуникационно — сетевого и социально — эпистемологического. Первый направлен на выявление структуры сети, характеристик акторов, ее составляющих, особенностей взаимосвязей и ролей[44], однако он акцентирует роль канала в процессе коммуникации, ее технико — технологическую основу и последствия коммуникационных инноваций. Второй позволяет учесть конкурентные преимущества различных типов знания, производимого и распределеямого в социальных сетях.

Коммуникационно — сетевой анализ основан на гипотезе о том, что коммуникативные стратегии акторов электронной сетевой коммуникации детерминированы каналом — посредником не только на операциональном, но и на нормативно — ценностном уровне. Использование конкретных медиа требует существования ролевых схем[45], поддерживающих совокупности норм, предписывающих акторам «правильную», «стандартную» модель коммуникации с помощью данного канала, включающую правила выбора кода интерпретации сообщения, установления и прекращения контакта, телеологию (набор допустимых целей взаимодействия). Чем сложнее использование канала, тем специфичней характерные для него ролевые схемы. Упрощение использования, сближение его по легкости с «естественной» коммуникацией, снижает востребованность специализированных коммуникативных схем, актуализуя нормативно — ценностные системы «естественных» социальных ролей. Технологическое развитие Интернета приводит к появлению новых видов социальных сетей, особенности взаимодействия в которых отличается от предыдущих форм.

Рассмотрим нормативную систему «классического» Интернета. Социальная среда киберпространства во многом стала культурным продуктом калифорнийской идеологии — «гетерогенной ортодоксии грядущего информационного века», причудливого сплава культурной богемности Сан — Франциско с высокотехнологичными индустриями Силиконовой Долины[46]. При ее анализе обычно уделяют внимание вошедшим в нее ценностям и идеям хиппи и яппи — культурному бунту, либерализму, прогрессизму и технологическому детерминизму, предприимчивости, индивидуализму. Однако фундаментом утопического мышления, на наш взгляд, является если не сциентизм в чистом виде, то, как минмум, идеологемы научного этоса. Близкую позицию выдвинул М. Кастельс, подчеркивающий, что «…Интернет был рожден в результате кажущегося невероятным пересечения интересов большой науки, военных исследований и либертарианской культуры»[47]. Инновативную открытость Интернета он прямо связывает с «…техномеритократической культурой, уходящей своими корнями в мир науки. Это культура веры во врожденную полезность научно — технического развития как ключевой составляющей прогресса человечества. Таким образом, она является прямым продолжением Просвещения и современности»[48].

Далее М. Кастельс подчеркивает, что культура Интернета укоренена в традиции совместного занятия наукой, приобретения репутации за счет высоких научных достижений, критического анализа работы коллег и открытости всех результатов научных исследований с оказанием должного доверия авторам каждого из открытий. Исторически Интернет создавался в академических кругах и обслуживающих их научно — исследовательских подразделениях, на профессорских «командных высотах» и в аспирантских «окопах», откуда соответствующие ценности, обычаи и знания проникли в культуру хакеров.

Американские университеты, давшие начало Интернету, породят и хакерскую субкультуру, авангард Интернет — культуры, с ее требованием подчинения развития IT — технологий реализации личной свободы и верой в то, что информация должна быть свободной для всех.

Изначально Интернет — культура (часто ее описывают как контркультуру благодаря явно выраженному протесту против вмешательства государства и корпораций в регулирование Интернет — пространства) настаивала на том, что Интернет должен быть свободным от дискриминации по возрасту, полу и т. п. Он должен быть плацдармом свободы, в котором нет места цензуре, государственному принуждению, любым другим ограничениям поиска информации, открытого к инновациям и будущему. Эти установки продолжают линию развития научного этоса, встраивая в субкультурную аксиологию свободу, прогресс, равенство и творчество на правах ценностей высокого порядка.

Важно, что очень быстро был найден способ гарантирования этих ценностей для каждого конкретного актора, участвующего в Интернет — взаимодействии. Им стала анонимность пользователей, произвольно конструирующих свою публичную идентичность.

Анонимность — базовый принцип коммуникации в виртуальном мире Интернета. Чаты и форумы как коллективные сетевые ресурсы сформировали модель анонимного общения, в котором участники пользуются Интернет — псевдонимами (никнеймами). Эта модель, учитывая дату ее появления (1974), уже стала транспоколенческой. Разумеется, раскрытие анонимности пользователя в условиях Интернет — форумов не является чем — то экстраординарным, но оно определяется собственной инициативой пользователя и трактуется как право, а не обязанность. Характерная для Интернета возможность анонимного комментирования и совершения анонимных действий была идеализирована пользователями имиджборд, давших началу хактивистскому движению Анонимус. Анонимусом называют: 1) само движение «Анонимус», трактуемое как цифровой коллективный разум, возникший в 2003 г.; 2) посетителей анонимных форумов, не предусматривающих регистрации и учетных записей. Энциклопедия современной культуры, фольклора и субкультур «Луркморье» так характеризует последних: «Любой Анонимус может высказывать самые сокровенные и смелые мысли, не боясь последствий и преследований IRL со стороны обиженных, униженных и оскорбленных им конкретных личностей»[49]. Для этого ему нужна анонимность, гарантированная наличием возможности публиковать сообщения без регистрации, система прокси — серверов, позволяющая устанавливать анонимное сетевое соединение, защищенное от прослушивания и «дружественная атмосфера интеллектуальной развязности».

Таким образом, длительное время Интернет — сети конструировались пользователями на основе модели анонимных интеракций, а пользователи Интернета относились к довольно обеспеченным слоям населения с высоким уровнем образования. Анонимная элитарность сетевых активистов передавалась через «сервисные» поколения пользователей. Развитие Интернета имело как экстенсивные (рост числа пользователей), так и интенсивные (рост числа служб, сервисов) характеристики. За более чем полувековую историю Интернета различные сервисы приобретали популярность, многие забыты, некоторые только начинают входить в фазу расцвета.

Наиболее распространенными Интернет — сервисами являются: хранение данных; передача сообщений и блоков данных; электронная и речевая почта; организация и управление диалогом партнеров; предоставление соединений; проведение сеансов; видео — сервис[50].

Через возникшие в разное время сервисы Интернет объединил доступ к разным типам коммуникации — массовой, групповой и личной. Однако доступ этот очень долго не был синкретичным. Одни сервисы обеспечивали существование сегментов Интернета, предназначенных для массовой коммуникации, — электронные издания, новостные ленты, реклама. Другие предназначались для личной коммуникации — почта, чаты, форумы, мессенджеры, блоги. Разумеется, все массовые сегменты Интернета предусматривали обратную связь с реципиентом (гостевая книга, электронная почта и т. п.), а личная коммуникация включала в себя возможность массовой и групповой. Например, электронная почта и сегодня предполагает как адресные, так и групповые или массовые (подписка) публикации, а также мобильные уведомления (SMS). Общение в чате, несмотря на личностные характеристики, всегда способно стать источником массовой коммуникации, поскольку читатели в любой момент по своему выбору могут выступить в роли собеседников.

В этих условиях доминирования парадигмы анонимности и фрагментарности (хотя и предполагавшей априорно «кротовые норы» обратной связи) различных инструментов управления коммуникацией и осуществлялось построение пользовательских сетей — горизонтальных структур социальных интеракций.

Социологи, начиная с классиков, не раз обращали внимание на существование горизонтальных социальных связей, обладающих структурой сети. Равный статус участников, отсутствие вертикальных элементов властеотношений позволяли связывать этот феномен с жизненным пространством личности, со средой интерперсонального общения и самореализации. Самостоятельным объектом исследования сети стали во второй половине ХХ века. Методологическая установка на понимание сети как источника макроструктуры начинается с исследований М. Грановеттера[51], считавшего, что анализ процессов в межличностных сетях позволяет объединить разрыв между пониманием социологическим процессов в макро— и микроуровнях. М. Грановеттер утверждал, что «…тем или иным способом, но именно при помощи этих сетей происходит перевод микровзаимодействий в макроструктуры и обратный переход к малым группам»[52]. Дифференциация социальных связей на сильные (комбинация продолжительности, эмоциональной интенсивности, близости, или взаимного доверия, и реципрокных услуг, которые характеризуют данную связь) и слабые позволила ему доказать, что слабые связи есть механизм социальной мобильности. Чем меньше у субъекта непрямых контактов, тем более ограниченными будут его знания о мире, находящемся за пределами его дружеского круга. При этом те, с кем мы связаны слабо, с большей вероятностью входят в те круги, в которые не входим мы сами, и тем самым они имеют доступ к информации, которой мы не располагаем[53]. Соответственно, слабые, непрямые связи открывают лифты социальной мобильности. Хотя М. Грановеттер говорит о манипулировании социальными сетями и анализирует различные стратегии построения сетей разными сообществами, он описывает сети как данность: потенциальные узлы сети заданы числом реально включенных в социум индивидов. Индивид определяет силу связей в сети, но он не выбирает саму сеть, поскольку люди выбирают друзей и супругов, но большинством знакомых они обзаводятся по факту попадания в тот или иной микросоциум, будь то семья или производственный коллектив. И уж тем более они не выбирают знакомых знакомых.

Поскольку речь идет о межличностных сетях, спектр слабых связей прямо замкнут на психологических характеристиках индивида, в первую очередь, на коммуникабельности. Чаще всего для самого индивида слабые связи формируются объективно, стихийно и ситуативно. Он может только научиться обращать внимание на циркулирующую в них информацию и обратить ее себе на пользу. Вопрос об управлении социальными сетями и их конструировании М. Грановеттер готов поставить на уровне сообществ, но не индивидов. Однако прямо он его не рассматривает.

Возможности построения сетей увеличиваются в условиях применения дистантной коммуникации, максимально упрощающей процедуру установления контакта. Интернет в этом отношении радикально превысил возможности стационарной телефонии: если первая обеспечивает доступ к абоненту, то второй одновременно выступает источником разнообразной информации о пользователе (имя/псевдоним, профессиональный статус, круг интересов и проч.).

Действительно, появление компьютерно — опосредованной коммуникации само по себе существенно повысило долю горизонтального сетевого взаимодействия в общем объеме интеракций, изменило масштаб и уровень его эффектов. Рост социальных, эстетических и политических движений, использующих сначала Интернет, а затем — технологии «умных толп», стал одним из признаков глобализации.

Именно поэтому М. Кастельс обозначил информационное общество как сетевое. Сеть, по его определению, — это комплекс взаимосвязанных узлов, конкретное содержание каждого из которых зависит от характера той конкретной сетевой структуры, о которой идет речь[54]. Рост числа и видов сетевых структур переводит информационное общество в стадию сетевого, этот переход М. Кастельс подробно рассмотрел в работе «Восхождение сетевого общества», первой части трилогии «Информационная эпоха: экономика, общество и культура»[55], опубликованной в 1996 г. В ней М. Кастельс отмечает базовые социальные изменения «новой волны»: глобальность, децентрализация, переход от массового производства к гибким формам (включая удаленную занятость). Сетевое общество (сетевую структуру) он определил как социальную структуру, характеризующую, пусть и с большим разнообразием проявлений в зависимости от культурной и институциональной специфики, информационную эпоху развития общества[56]. Сетевые структуры обеспечивают гибкость фирм, индивидов и стран, без которой невозможна адаптация к вихреподобной смене конъюнктуры в области капитала, спроса и технологий. В целом позицию М. Кастельса можно свести к следующему: децентрализованные, сетевые и глубоко укорененные процессы социального изменения, использующие информационные и коммуникационные инструменты и создающие новое общество, находясь внутри его, являются новым алгоритмом социальной трансформации. Электронная коммуникация вызывает массовый рост социальных сетей и сетевых интеракций.

От изучения сетевого общества М. Кастельс переходит к анализу их основного генератора — Интернета, публикуя в 2001 г. «Галактику Интернет»[57]. Один из главных посылов работы — демифологизация Интернета, развенчание сложившихся в конце ХХ века стереотипов о том, что Интернет — это альтернативная виртуальная реальность, противостоящая традиционному социальному миру, несущая ему аномию и отчуждение. Стремясь объективно оценить социальные плюсы и минусы Интернета, М. Кастельс приходит к следующему выводу: «В противоположность заявлениям, сводящимся к тому, что Интернет — это либо источник обновления общества, либо причина отчуждения людей от реального мира, социальное взаимодействие в Интернете, вообще говоря, не оказывает непосредственного влияния на образ повседневной жизни, за исключением привнесения в существующие общественные отношения онлайнового взаимодействия»[58]. Иначе говоря, Интернет не деформирует сложившуюся до его появления систему социальных ролей, он лишь включается в сами роли как канал — посредник. Но он существенно и инновационно расширяет тот самый сектор слабых связей, о котором писал М. Грановетер. Более того, он трансформирует индивида в субъекта эгоцентрических слабых сетей, позволяя ему целенаправленно устанавливать слабые связи, подыскивая и выбирая подходящих для его целей контрагентов. Любой пользователь Интернета может вступать в контакт и обмениваться информацией с любым другим пользователем, согласным на общение.

Существенным вкладом в трансформацию Интернета в инструмент управления социальными сетями стало сращение Интернет — технологий и мобильной телефонии, открывший доступ к сетям не только пользователям персональных компьютеров, но и владельцем мобильных телефонов, обменивающихся смс — сообщениями и использующим приложения мобильного Интернета. Гаджеты, обеспечивающие доступ к Интернету, обеспечили новые возможности для создания уникальных сетей, облегчили управление ими, повысили их общую мобильность и, наконец, расширили сети — телефонами пользуется значительно большее число людей, чем компьютерами.

Тотальная массовизация Интернета нанесла сокрушительный удар по его элитарности. В XXI веке социологи довольно быстро обнаружили, что качества, считавшиеся традиционными для интернет — пользователей — установка на самообразование, гражданская и политическая активность — таковыми не являются. Наиболее радикальные перемены начались с распространением специализированных сетевых услуг, оптимизировавших управление инструментами Интернет — коммуникации. За такими услугами и закрепилось название «социальные сети». (Разумеется, социальные сети — не единственный инновационный тренд в развитии Интернет — технологий. Мы полностью оставляем за рамками анализа конвергенцию технологий, технологии дополненной реальности и развитие нательных гаджетов, массовизация которых весьма перспективна в отношении радикальных социальных и политических эффектов).

Они представляют собой платформы, онлайн — сервисы или вебсайты, предназначенные для построения, отражения и организации социальных связей и интеракций, визуализируемых через социальные графы. Первая социальная сеть появилась в 1995 г. (Classmates.com), однако бум на Западе социальных сетей пришелся на 2003–2004 гг., когда были запущены LinkedIn, MySpace и Facebook. В нашей стране сетевой бум был связан с появлением сетей Одноклассники и ВКонтакте (2006 г.). В настоящее время в мире существует десять социальных сетей, чья аудитория превышает 100 млн. человек: Facebook; Google+; Tumblr; Twitter; LinkedIn; Tencent Qzone; Sina Weibo; ВКонтакте; Одноклассники; Renren. При этом, например, Facebook насчитывает более 1 млрд. активных пользовательских профилей. Разумеется, частично аудитории различных сетей перекрываются. Однако в целом их распространение отражает тенденцию массовизации Интернета, противостоящую прежнему, элитарному по сути рекрутингу пользователей из околоакедимической среды и когорты белых воротничков. Анонимный мир лидеров прогресса, равных в поиске информации, свободе самовыражения и вере в технологии, уходит в прошлое. Мир социальных сетей оказался так же удобен для мейнстрима, как киберпространство — для техноэлит.

Сегодня исследователи отмечают не только рост самих сетей, появление и специализацию их новых видов, но и социализацию традиционных сайтов: любой сайт теперь создается хотя бы с минимальным социальным функционалом[59]. Существующие сети, включая мобильные, пересекаются и объединяются в соответствии с потребностями пользователей: «После эйфории участия ради участия, нынешние социальные сети становятся инструментом для ведения деятельности, будь то бизнес или творчество, но более всего они служат площадкой для неформального общения. Социальные сети являются базовыми инструментами, с помощью которых пользователи постоянно отслеживают и наращивают свою сеть контактов»[60].

Социальные сети предоставляют возможности для обмена практически любой информацией (фото, видео, аудио, тексты) и поддержания списков пользователей, сформированных на основе типовых социальных отношений (дружба, родство, конфессии, аффилиативные сообщества, деловые связи и т. п.). Но, самое важное, социальные сети требуют создания личных профилей, содержащих реальные персональные данные и различную информацию личного характера (хобби, религиозные, политические взгляды, любимые кино— и литературные произведения и т. п.). Как отмечает Е. Г. Ефимов, в социальных сетях поддержание существующих и завязывание новых отношений базируется на размещении в сети большого количества достоверной информации о себе[61]. Причиной этой тенденции является сближение офлайновой коммуникации «между живыми людьми» и онлайн — коммуникацией в социальных сетях. Популярность и востребованность «живой» модели общения объясняет высокую степени достоверности и количества информации, размещенной в сетях. Достоверная личная информация служит сигналом реальности виртуальной личности пользователя. Таким образом, распространение социальных сетей, совпавшее с пиком распространения Интернета и его демократизацией, означает перенос в его пространство традиционных моделей «живого общения». Интернет благодаря социально активным пользователям социализируется, вбирая в себя те модели взаимодействия, которым прежде предлагал альтернативы. Более того, он адаптируется к потребностям поддержания сильных социальных связей, нередко связывая тех, кто ежедневно общается вне сети. Начинается процесс социализации Интернета.

В теоретической социологии и социальной психологии термин «социализация» традиционно применяется к акторам, означая процесс усвоения индивидом на протяжении его жизни социальных норм и культурных ценностей того общества, к которому он принадлежит[62]. Методология Интернет — исследований часто сталкивается с естественным ограничением традиционных дефиниций социальной теории, разработанных для других социальных условий, не знавших массово доступного киберпространства. Одновременно фиксируется давление практик словоупотребления, характерных для массовых пользователей Интернета. Так, например, социальную реальность Интернета и «обычную» социальную реальность, реальное и виртуальное, маркируют посредством слов «онлайн» и «офлайн», и этот вариант входит в традицию, несмотря на изначально сленговый характер терминологии. В Интернет — практиках термин «социализация» в конце минувшего десятилетия появился в веб — разработке для обозначения распространявшейся тенденции усиления коммуникативных инструментов веб — сайтов. Что может дать его переход с уровня профессиональной лексики на уровень научной терминологии? Он может расширить представления о базовом участнике социализации, позволив отнести к нему пространства и среды. Радикальная версия такой методологической позиции развивается акторно — сетевым анализом, рассматривающим артефакты в качестве действующих, активных единиц социальных отношений. В нашем случае речь идет о более умеренной позиции, не настаивающей (но и не отрицающей такой возможности) на том, что социальные пространства могут быть социальными субъектами. Ее задача — акцентировать то обстоятельство, что социальное пространство неоднородно, различные его сегменты, различные социальные среды, аккумулируют циркуляцию разного нормативно — ценностного материала, упорядочивающего протекающие в данном топосе интеракции. Взаимодействие норм и ценностей разных культур исследовалось в теориях аккультурации, мультикультурализма и субкультур, наглядно показавших, что ценности и нормы, регулирующие исполнение социальных ролей, не являются статичными и неизменными. В конкретных ситуациях соприкосновения нормы и ценности могут вытеснять, замещать или трансформировать друг друга, вступать в отношения конкуренции или синергии.

Интернет, выступая видом социального пространства, не является нейтральным, пустым вместилищем интеракций. Он способен трансформировать исполняемые с его помощью социальные роли, влияя на них не только через технических ограничения, но и на аксиологическом уровне. При этом сами доминирующие в Интернете нормы и ценности не являются константными, и процесс нормативно — аксиологической трансформации ролей не может быть линейным и однонаправленным: в процессе взаимодействия меняются не только роли, но и меняющие их ценности. По мере распространения Интернета и включения в Интернет — коммуникации подавляющего большинства членов общества характерная для Интернета профессионально — субкультурная система норм и ценностей будет вытесняться «естественными» нормами и ценностями, свойственными социальной системе в целом. Разумеется, это вытеснение будет сопровождаться сложными и многомерными процессами диффузии, которые в итоге приведут не к смене двух ценностных систем, а к появлению качественно новой третьей системы. Но пока осмысления требует сам процесс экспансии норм и ценностей, характерных для социального пространства офлайна и регулирующих «традиционное» (в противовес «инновационному», использующему информационно — коммуникационные технологии) социальное взаимодействие, в онлайн — пространство Интернета. Для обозначения этой экспансии, распространения и доминирования в Интернете социальных норм и культурных ценностей того общества, к которому он принадлежит, а также «традиционных» схем коммуникации, оправданным представляется использование термина «социализация Интернета» (По крайней мере, можно говорить о соотнесенности национальной социальной системы и национальной доменной зоны через единый национальный язык общения).

Концепция личных профилей полярна концепции анонимных пользователей. Показательно, что чаще всего пользовательские соглашения предписывают пользователю указывать подлинные персональные данные при регистрации. Требования эти носят скорее декларативный характер, прямые санкции за их нарушения применяются редко. В результате некоторая часть пользовательских профилей является аккаунтами — дублями, созданными владельцами по ошибке, а часть — «фейковыми» аккаунтами известных людей или вымышленных персонажей, созданных ради развлечения, в коммерческих или криминальных целях. Целенаправленное создание фейков во многом продолжает традицию Интернет — анонимности, но не в меньшей степени объясняется карнавальными элементами приватного общения. Косвенным, но очень серьезным инструментом связи владельца и профиля является привязка профиля к номеру мобильного телефона в условиях включения в договор о продаже сим — карт паспортных данных покупателя.

В целом, уход парадигмы анонимности отражает динамику соотношения приватного и публичного в Интернете. Киберкультура долго позиционировала Интернет как серую зону, в которой официальные сайты корпорации могут соседствовать с бурлеском частных домашних страниц, и где каждый может скрывать свою реальную личность под личиной личности виртуальной. Но, что более важно для нашего исследования, социализация Интернета имела определенные когнитивные эффекты, прямо отражающиеся на мифотворчестве. И здесь мы переходим к социально — эпистемологическому уровню анализа современных масс-медиа.

Перенастройка коммуникативных практик Интернета, сопоставимость по численности и влиятельности интернет — аудитории и аудиторий традиционных СМИ (дневная аудитория Яндекса превысила аудиторию Первого канала в апреле 2012 г.), повышение общей медиаграмотности населения (благодаря усилиям образовательной политики государства, распространению цифровых гаджетов и естественной смене поколений) приводят к новым конфигурациям отношений научного и мифологического знания, а также меняют эпистемический статус мифотворцев.

Современное научное знание трансдисциплинарно. Тело науки теряет свое четкие границы там, где развитие исследовательских направлений или применение их результатов входит в сферу интересов общественности, политической власти или бизнеса. Социальное согласие здесь достигается тогда, когда в основу принятия решения закладывается не только чисто научная аргументация, но и аргументы общегражданской дискуссии, основанные на этических, политических или экономических доводах. В принятие решений, имеющих значение для развития научного знания, все чаще включаются гражданские эксперты. В экономической и политической плоскостях их решения чаще носят поощрительный характер, поскольку они связаны с предоставлением льготных условий для тех направлений исследований, которые определены гражданским обществом и/или государством как «приоритетные». В этической плоскости они могут принимать характер прямого запрета, блокируя исследования, оцениваемые как аморальные (например, евгеника или клонирование человека).

Четкие контуры функций гражданской экспертизы в трансдисциплинарной науке пока не определены. Очевидно одно — область ее вмешательства в дела науки становится все шире, что делает актуальным вопрос о компетентности гражданских экспертов, современных лидеров мнений, создающих свое паблисити посредством социальных сетей.

Отметим, что научные тексты слабо пригодны для трансляции через социальные сети на массовою аудиторию. Сложность научных текстов, включающая и использование специализированного языка, требует объемных письменных текстов — сообщений, нуждающихся в длительном восприятии. Оценка качества сложных текстов сама по себе предполагает наличие специализированных знаний разного уровня — как содержательных, так и формальных. Если первые позволяют сделать собственный вывод по тексту, то вторые позволяют судить об источнике сообщения. И те, и другие дефицитны на массовом уровне и характерны для представителей научного сообщества. Более того, одним из результатов современного методологического плюрализма в науке является толерантность к разнообразию различных точек зрения на возможные решения тех или иных научных проблем. Внутри науки эта ситуация особой сложности не представляет, так как результаты разных подходов сопоставляются и интегрируются с точки зрения их эвристического потенциала. Но за ее пределами у обывателя складывается ложное впечатление, что в науке также существует демократическая свобода выражения мнений, каждое из которых равноценно и в своем праве на существование, и в своей конечной продуктивности. Однако мнение обладает качественно иной природой, нежели научное знание: научное знание отличается от любого другого тем, что было получено в результате применения научного метода, обеспечивающего конечному продукту такие свойства, как объективность, достоверность, воспроизводимость, непротиворечивость, эмпирическую проверяемость, логическую или эмпирическую обоснованность. Каждый день обыватель сталкивается с разнообразными знаниями, которые вовсе не обязательно являются научными.

В классической советской теории познания знание как результат процесса познания было принято классифицировать на следующие виды: донаучное, житейское, художественное и научное[63]. Критерием этого разделения выступает метод познания. Постепенное формирование типов познания, представляющих собой автономные когнитивно — культурные системы, выполняющие специфические функции (повседневный опыт, магия, миф, искусство, религия, право, философия, мораль, идеология, наука[64]), привело к появлению предметной классификации знания, подразделения его на повседневное, магическое, мифологическое, эстетическое, религиозное, юридическое, философское, этическое, идеологическое, научное. Наибольшее внимание исследователей традиционно привлекает проблема демаркации научного знания, однако это не означает бесконфликтности сосуществования остальных типов познания и их результатов. Процесс познания сложно вычленить из процессов коммуникации и деятельности, которые он обслуживает. Нередко он является вспомогательным по отношению к осознаваемой и конструируемой телеологии, что акцентирует конечный результат и затемняет противоречия в разнотипной методологии познания. Но там, где важна чистота методологии познания, эти противоречия становятся очевидными (проблема веры и разума в средневековой теологии, конфликт долга и страсти в искусстве классицизма и т. п.). Сложность взаимопереходов и взаимной блокировки различных типов знания раскрывается в диалектике субъективного и объективного, индивидуального и коллективного, локального и универсального опытов.

Разнообразие видов знания было усложнено научно — технической и промышленными революциями, когда изменилась роль научного знания благодаря его переходу в знание технологическое, трактуемое как прикладное естествознание без собственных познавательных задач, средств и методов: «…целью ученого является создание проверенных знаний. Целью инженера или технолога является преобразование знаний в методы или продукты, в которых у людей есть потребность. Ученые действуют в сфере знаний. Инженеры и технологи действуют в сфере практики»[65]. Движение от научного к технологическому знанию стало ключевым для поддержания и развития цивилизации и привело к массовизации основ научного знания благодаря повсеместному включению его трансляции в институт образования.

Научное знание сегодня является формальным, то есть оно имеет письменную (текстовую) форму, отличающуюся специфическим стилем и жанрами, а также специализированной сетью периодики и книгоиздания. Формальность знания зависит от институционального характера науки, структурные связи внутри которого формализованы, а неформальные сети отношений наслаиваются на структуры вертикальных иерархий. Не случайно итальянские исследователи Д. Дози и М. Лабини подчеркивают, что «…в большой своей части знание — это не „информация“, а организация, люди и „кластеры“. Академическое исследование — это корпоративная практика, осуществляемая в рамках публичного финансирования, на страницах престижных, т. е. общественно — признанных научных журналов»[66]. Кластер научной корпоративной практики охватывает как формальные иерархии научно — исследовательских организаций, так и неформальные исследовательские сети — коллаборации и тематические группы исследователей, знающих друг друга, в первую очередь, «по трудам».

Формальность научного знания не отменяет роли неформального общения в производстве научного знания, опорой которого являются научные мероприятия различного формата и уровня. Важно отметить, что иерархии и сети в любых социальных институтах никогда не бытуют автономно: «Иерархия возникает как бы „поверх“ сети, надстраивая ее, но никоим образом не деструктурируя — иными словами, любая иерархия имеет как минимум два механизма принятия решений, формальный, предопределенный правилами иерархии, и неформальными, сетевыми, базирующегося на прежде выстроенных сетевых связях»[67]. Ценностные установки этих механизмов различны — иерархия ориентирована на процедуру, а сеть — на результат. Наука в этом отношении не исключение, она развивается там, где есть живое общение, творческий и продуктивный обмен идеями между специалистами. Но окончательная формализация зарождающегося в неформальных сетях формального знания нуждается в процедурах верификации, осуществляемых вертикальными институциональными структурами.

Что же противостоит формальному знанию науки? В классических схемах теории познания донаучное, художественное и житейское знание не верифицировано специализированными иерархиями, субъективно и, в первом приближении, неформально. Однако автономные миры типов познания легко формируют каноны, типизируя производство соответствующих знаний именно благодаря появлению специализированных иерархий — корпораций юристов, служителей культа, правящих политических партий и т. п. В разных обществах эти корпорации имеют различное социальное значение — римские юристы периода античности, западноевропейские богословы, советская партийная номенклатура формировали различные механизмы влияния и формы контроля на производство социального знания через производства своего собственного «эпистемологического продукта». Иначе говоря, специализация типа познания всегда влечет за собой производство формального знания, и только в мире повседневности, на уровне индивидов, знание становится неформальным. В современном обществе формальное научное знание играет доминирующую роль, что не мешает ему подвергаться атакам в зонах притязаний других корпораций (идеологических или религиозных, например). Тем не менее, пока государства нуждаются в развитой науке для обеспечения собственной безопасности, эти атаки не принимают критического характера.

Замкнутость неформального знания в индивидуальных жизненных мирах остается правилом до тех пор, пока коммуникационные революции не обеспечивают индивидов инструментами формирования собственных сетей.

Повседневное знание транслируется как по сильным, так и по слабым связям, в терминологии М. Грановеттера. Знание в сильных сетях, очевидно, имеет первостепенное значение для формирования индивидуальной картины мира и формирования стереотипов, поскольку оно подпитывается авторитетом и закрепляется повторением. Но знания из слабых сетей, несмотря на свою случайность и однократность, также могут оказывать радикальное влияние на мировоззрение, принося инновационную информацию. Важно, что структура слабых и сильных сетей жестко ограниченна пространственно — временными рамками, а также спецификой социального пространства (плотностью населения, типом поселения, процедурами этикета), которые фактически замыкают неформальное знание локальными рамками социальной группы.

Ситуация меняется коренным образом с распространением компьютерных сетей. Их развитие обеспечивает пользователей все более совершенными инструментами управления коммуникацией, с помощью которых они могут развивать свои собственные сети любой конфигурации, обладая минимальными знаниями о контрагентах. Современные информационно — коммуникационные технологии предоставляют пользователям небывалую свободу общения и сотрудничества, но развиваемые на их основе коммуникативные пространства не гомогенны. С одной стороны, они не похожи на конгломераты дискретных жизненных миров. С другой стороны, далеки от нисходящих коммуникационных потоков институциональных иерархий, подпитывающих корпоративные сети. Они меняют способы рекрутирования и численность лидеров общественного мнения. Последние перестают быть представителями корпоративных институтов, обладающими уникальными знаниями, и становятся гражданскими экспертами, обладающими высокой коммуникативной компетентностью и производящими мнения. Так блогосфера сегодня в России основана на культуре углубленного комментария на любые темы. Наиболее популярные блогеры — это сформировавшиеся люди, с хорошим образованием, нередко — филологическим[68]. Их информированность и осведомленность практически не отличается от той, которой обладают их читатели (в отличие от профессиональных журналистов). Над читателем блогера возвышает больший коммуникативно — информационный опыт, навыки работы с потоками информации, субъективно окрашенная подача материала и текстового оформления мыслей. Блоги интересны как площадка самовыражения с позиций читателя только тогда, когда таковое эстетически состоятельно, автор владеет литературным языком (включая субкультурные жаргоны) и способен развлекать и привлекать читателя, открывать новые горизонты предсказуемого ракурса интерпретации («я бы и сам пришел к таким выводам, если бы у меня было время на освоение материала»). Блогер предлагает свою субъективную оценку, и если форма ее выражения вызывает эстетический, эмоционально окрашенный, отклик у реципиента, то реципиент примет и ее содержательную систему аргументации. Гражданский эксперт от социальных сетей эксплуатирует иллюзию сильной связи, конструируя широкую слабую сеть.

Рациональное, объективное, эмоционально нейтральное, сложное для восприятия научное знание может быть включено в формат блогосферы только при особом популяризаторском таланте блогера. Требуется серьезная жанровая работа для адаптации научного знания к продвижению в условиях социальных сетей. Лженаука, изобилующая красочными примерами, риторическими приемами, «историями из жизни», пренебрегающая информированием ради убеждения, чувствует себя комфортнее в среде сетевого неформального знания и быстро в ней распространяется.

Блогосфера как «сеть сетей» аккумулирует усилия массы безвестных блогеров, почти мгновенно откликающихся на злободневные события, тиражируя информацию о них, наращивая ее новостную плотность и укрепляя общественный интерес, то есть наделяя событие резонансом. Известные блогеры (гражданские эксперты) дают оценку сложившимся резонансным событиям, формируя тем самым повестку дня и воздействуя на общественное мнение. То есть фактически мнение в блогосфере производит горстка избранных экспертов, хотя эта совокупность всегда остается открытой и любой рядовой блогер, удачно на старте осветивший резонансное событие, может оказаться в топе. Высокая работоспособность, привлекательность авторского стиля, актуальность тематики — все это способствует быстрому вхождению рядового блогера в топовый круг, что осуществляется весьма быстрыми (по меркам традиционной социальной мобильности) темпами. Важно, что приобретаемый авторитет конвертируем для внешних медиасред — СМИ и других социальных сетей, в первую очередь, Фейсбука и Твиттера.

Принципы формирования неформальной гражданской экспертизы, сформировавшиеся в блогосфере, работают и во всех остальных сетях. Однако важным отличием сетей «последнего поколения» является резкое снижение объемов печатного текста в сообщениях. Постепенная, но неуклонная эволюция Интернет — сообщений от электронного гипертекста через медиатекст, интегрирующий вокруг печатного сообщения видео, аудио и графические элементы, к видеотрансляции приводит к тому, среда социальных сетей становится все менее пригодна для трансляции научного знания и все более удобна для мифотворческих практик, питательной средой для которой она и становится.

1.3. Миф в структуре масс-медиа

В настоящее время в медиасреде получили распространение мифотворческие процессы, в которых социальному мифу отводится роль инструмента воздействия на общественное сознание. При этом тиражируемые в медиапространстве социальные мифы способны оказывать как конструктивное, так и деструктивное влияние на общественно — политические процессы, на жизнь каждого человека. Исследование механизмов трансляции социального мифа в медиасреде даст возможность увидеть современное измерение социальной мифологии, мифологического сознания, мифотворческой и мифологизационной деятельности. Дело в том, что зачастую в настоящее время трансляция социального мифа происходит в парадигме «мы — они», в которой улавливаются отголоски известного архаического противопоставления сфер на «сакральную» и «профанную», где сегодня в качестве сакрального, священного выступает «мы» как некий кластер, инспирирующий консолидацию, интеграцию, идентификацию и даже патриотизм, а «они» — это нечто неосвоенное, неупорядоченное и почти враждебное. Это обстоятельство позволяет нам вновь — уже с учетом развития пространства масс-медиа — обратить внимание на такие дихотомии как «мы — они», «свой — чужой», «герой — злодей».

Для того, чтобы понять современное пространство масс-медиа, необходимо, на наш взгляд, проследить его генезис. Это было осуществлено С. В. Тихоновой, выделившей несколько этапов развития коммуникационного пространства, где критериями деления выступали средства коммуникации. «В развитии коммуникационного пространства могут быть выделены четыре этапа, сопряженные с появлением новых средств коммуникации: этап устной коммуникации, этап письменной коммуникации, этап массовой коммуникации и современная коммуникационная революция. <…> Мифология выступает формой социальной коммуникации, структурирующей все уровни коммуникационных взаимодействий. Появление письменности приводит к процессам текстуализации мифа, становящимися механизмами контроля мифотворческих практик, а также к появлению светской, несакральной мифологии, создателями которой оказываются индивидуализированные субъекты. Массовая коммуникация делает мифотворчество дистантным, анонимным, страндартизированным, дискретным, вписывает его в технологические и рациональные процессы производства, основанного на разделении труда и подчиняет функции обслуживания потребления. <…> Современная коммуникационная революция является сетевой, детерминируется изменением роли цифровых технологий в коммуникационном процессе…»[69].

По нашему мнению, социальный миф и коммуникационный формат обнаруживают тесную взаимосвязь уже с первого этапа — с устной коммуникации. Стоит вспомнить, хотя бы, Платона и Аристотеля, которые полагали, что мифы можно использовать с пользой для общества как средство управления народом. Далее — на этапе письменной коммуникации — взаимосвязь коммуникационного пространства и социального мифа наглядно демонстрирует распространенность памфлетов в Новое время. По яркости, доходчивости и степени воздействия памфлет фактически оказывается самым настоящим письменно оформленным социальным мифом новоевропейской эпохи. Так, в работе Б. Бейлина «Идеологические истоки Американской революции» этому обстоятельству уделяется особое внимание, когда он отмечает, что именно в виде памфлетов «… увидели свет многие важнейшие политические сочинения Американской революции. В глазах этого поколения, как и многих других, начиная с начала XVI века, памфлет как средство сообщения обладал определенным достоинством: он освобождал от многих ограничений, накладывавшихся иными печатными формами»[70]. Отмечая вариативность размера памфлета, автор заключает, что его объем соответствовал потребностям сочинителей: «Он позволял развить аргументацию: рассмотреть посылки, объяснить логику и обосновать выводы; он без труда вмещал столь свойственные XVIII столетию литературные ухищрения; он давал достаточно места для неспешных проповедей с их риторическим инструментарием, государственных документов, газетных выписок и эпистолярных подборок. <…> Вместе с тем памфлеты такого объема редко были абстрактны. Даже самые серьезные и широковещательные сочинения имели конкретные, постоянно менявшиеся цели, связанные с вновь возникшими трудностями, неожиданными спорами или стремительно возвышавшимися политическими фигурами. Благодаря этому лучшие памфлеты отличались редким сочетанием основательности и сиюминутности, напора и аргументированности, тщательности и случайности»[71]. Интересно заметить, что лучшие социальные мифы также отличаются таким редким сочетанием: органичным сочетанием архаического и конъюнктурного (инструментального) уровней.

История развития коммуникационного пространства показывает, что медиасреда выступает в качестве дополнительного средства или звена при воздействии социального мифа на общественное развитие, важнейшего инструмента такого воздействия. Однако здесь всегда речь идет об опосредованном воздействии. На таких «посредников» прямо указывает К. Флад: «Структуры, прецеденты, профессиональные нормы, внешние воздействия, взаимоотношения людей на всех уровнях — все это приводит к эффектам идеологического толка, которые, возможно, непосредственные участники процесса не замечают, но которые очевидны для наблюдателей, ориентированных в ином идеологическом ключе»[72].

При характеристике этапа массовой коммуникации, нам представляется интересным обратить внимание на оформившиеся в течение XX века модели коммуникативного подхода — трансмиссионную и экспрессивную или ритуальную. Они были удачно описаны в работе А. И. Черных «Ритуалы и мифы медиа». Согласно трансмиссионной модели, «…массовая коммуникация представляет собой саморегулирующийся процесс, целью которого является удовлетворение интересов и запросов аудитории. Основной коммуникативной проблемой является однонаправленный — от источника к получателю — линейный характер процесса передачи, в рамках которой отсутствует полноценная „обратная связь“ (feedback), а также, до некоторой степени, ее „происхождение“… <…> В рамках этой модели масс-медиа выступают как относительно открытые и нейтральные организации, обслуживающие секулярное общество в кооперации с другими социальными институтами. И хотя трансмиссионная модель подвергается значительной критике прежде всего в силу ее ограниченности (она плохо работает применительно к новым электронным медиа), а также одного из ее исходных тезисов, состоящего в том, что целью медиа является удовлетворение интересов аудитории, она, тем не менее, остается наиболее „ходовой“ моделью, когда речь идет о традиционных новостных медиа, прежде всего газетах и журналах, а также о размещении рекламы»[73]. Что касается другой модели — экспрессивной или ритуальной, то она «…ориентирована на выражение устремлений и чувств отправителя (или получателя), а не на некую инструментальную цель. Ритуал или экспрессивная коммуникация базируется на общности понимания или общности эмоций, выступая часто как цель в себе, и нередко включает определенный элемент перформанса как неотъемлемой части коммуникации. Коммуникация направлена на удовольствие от ее осуществления в большей мере, чем на достижение некой вне ее лежащей цели. Послание в ритуальной коммуникации обычно латентно и амбивалентно, оно основывается на ассоциациях и символах, которые не выбираются участниками, но уже присутствуют в культуре. Медиум и мессидж, как правило, трудно разделить. Ритуальная коммуникация относительно вневременна и неизменна»[74]. Интересно, что к принципам ритуальной коммуникации автор относит значимые символы, скрытые апелляции к культурным ценностям, совместному прошлому, мифы, традиции. Справедливо полагая, что в рамках данной модели речь уже не может идти о традиционном понимании медиа как средства трансляции информации, А. И. Черных заключает, что приобщение к медиа в экспрессивной или ритуальной модели — это «…идентификация индивидом самого себя как участника культуры. Это и есть ритуал, цель которого — сплочение группы»[75]. Становится очевидной тесная связь, с одной стороны, механизма трансляции социального мифа в медиасреде, с другой стороны, содержания экспрессивной (ритуальной) модели коммуникативного подхода: прежде всего, их объединяет то, что они способствуют конструированию новой реальности, в которой разделяются общие ценности, функционируют интерсубъективные символы, объединяются противоположности.

Все большее распространение экспрессивной (ритуальной) модели коммуникативного подхода во многом является следствием современной коммуникационной революции, которая привела к также к такому положению дел, что роль cредств массовой коммуникации существенно возрастает.

В начале XXI века процесс нашего знакомства с историей стал почти полностью медиатизированным. Медиа в форме печати, телевидения, кино, фотографии, радио, Интернета — основные источники для записи, создания, архивирования и распространения публичных и частных историй. Они обеспечивают наиболее удобный доступ к информации как недавнего прошлого, так и более отдаленного, когда соответствующих медиасредств еще не существовало. Кажется, мы не в состоянии понять прошлое без его медиаверсий. Весь XX век демонстрирует нам, что средства массовой информации и исторические события практически неразделимы[76].

Интересно, что бурное, если не сказать революционное (не случайно С. В. Тихонова пишет о современной коммуникационной революции), развитие коммуникационного пространства оказало решающее влияние на такое существенное и чувствительное мифологическое отношение как дихотомия «сакральное — профанное», впрочем, равно как и на уже обозначенные выше дихотомии («мы — они», «свой — чужой», «герой — злодей»): они стали «переплетаться».

И здесь мы возвращаемся к осмыслению пространства масс-медиа в современных его проявлениях. Известно, что многие современные масс-медиа, особенно традиционные их формы, не скрывают своих политических ориентаций и пристрастий, работают на определенную социальную группу — на правых или левых, на рабочий класс или истеблишмент. Не стоит сбрасывать со счетов и изначальную готовность и настроенность на восприятие информации, разделяемое многими членами общества доверие к средствам массовой информации (например, в Великобритании).

Возможности медиасреды оказываются гораздо шире, если учесть их способность и потенциальную готовность мифологического сознания инициировать мифотворческие и мифологизационные процессы: все непознанное, рационально не воспринимаемое в обществе следует считать вовлеченным в мифологическую картину мира, транслируемую, иногда даже создаваемую, в том числе и современными средствами массовой коммуникации. При этом, до какой бы степени мы ни рационализировали что — либо, всегда будет оставаться место для мифологического, и такая «неотрационализированная пустота», сопряженная с готовностью общества к восприятию новых мифов, будет тут же заполняться социальной мифологией. Возможностям для реализации социальных мифов во многом способствует контекст, который, применительно к пространству масс-медиа, следует называть медиаформатом.

Масс — медиа способствуют погружению человека в некую новую реальность, достаточно схожую с мифологической реальностью или с тем, что Е. Я. Режабек называет мифической реальностью: «Мифическая реальность начинается там, где индивид не контролирует собственные действия, а приписывает реальности свои субъективные ощущения, даже не подозревая об этом»[77]. Мифологической реальностью человек может жить, не подозревая, что она не соответствует объективной реальности. Имеет место определенного рода отождествление с транслируемыми средствами массовой коммуникациями событиями, представляемыми готовыми образами, иллюзиями, стереотипами. Можно сказать, что мифотворческие процессы оказываются более действенными в случае активного использования всевозможных клише, стереотипов; мифологизационные же процессы инспирируются иллюзиями, образами.

Важно также отметить, что современные масс-медиа претендуют на то, чтобы транслировать определенные ценности, вторгаясь в пространство повседневной жизни. Успех мифа сегодня во многом объясняется тем, миф состоит в союзе, с одной стороны, с масс-медиа, с другой стороны, с повседневностью. Впервые в истории, — пишет известнейший теоретик постиндустриального общества Д. Белл, — телевидение создало то, что греки некогда называли ойкуменой, — единое сообщество, или то, что М. Маклюэн назвал «глобальной деревней»[78]. Масс — медиа не только дает определенные знание, но и учит, как применять их в различных видах деятельности в практике повседневности. «Доместикация телевизора привела к распространению экранной медиакультуры, стандарты которой: окуляроцентризм (или доверие увиденному), информационная мобильность (или способность „перемещаться“, наблюдая на экране весь мир), синхронизация частного времени в пользу всеобщего, индивидуализация сознания, мозаичный характер восприятия информации. Опыт первых телезрителей заключался в привыкании к приватному экрану, в переходе к новой аудиовизуальной насыщенности дома, что постепенно изменило отношения в семье»[79]. На сегодняшний день можно с уверенностью утверждать, что масс-медиа «незримо» сопровождает повседневную жизнь человека и общества: «…медиасреда — это то, что нас окружает повседневно. Это совокупность условий, в контексте которых функционирует медиакультура, то есть сфера, которая через посредничество СМК связывает человека с окружающим миром, информирует, развлекает, пропагандирует те или иные нравственно — эстетические ценности, оказывает идеологическое, экономическое или организационное воздействие на оценки, мнения и поведение людей»[80].

Рассмотрим более подробно, как развитие коммуникационного пространства повлияло на такое существенное для мифологического сознания отношение как «сакральное — профанное».

Дело в том, что соотношение «сакральное — профанное» выступало как основополагающее для архаического мифа. Для того чтобы ориентироваться в окружающем мире, человек архаического общества придавал определенные акценты всем окружающим явлениям и социальным процессам, которые в результате обретали более ясные очертания, надолго сохраняясь в коллективной и индивидуальной памяти. Ключевой особенностью данного процесса стало сведение всех социальных явлений к относящимся либо к сакральной, либо к профанной сферам. Сакральное — это то, что содержит трансцендентное, божественное, священное. Профанное же относится к обыденной, повседневной жизни. Э. Кассирер отмечал в этой связи следующее: «Проекция всякого бытия и всего происходящего на одну оппозицию „священного“ и „профанного“ позволяет… обрести в самой этой проекции новое содержание…»[81]. Р. Кайуа, рассуждая об общих отношениях сакрального и профанного, писал, что они представляют собой два мира, где один мир определяется через другой, полагая, что оппозиция сакрального и профанного «…предстает поистине как непосредственная данность сознания»[82]. Основной момент, по нашему мнению, здесь заключается в том, что такое противопоставление сакральной и профанной сфер распространяется на все без исключения окружающие явления и процессы, на все, что включается в мифологическую картину мира.

Длительное время считалось, что миф противостоит повседневности, так как он связан с пространством сакрального, а повседневность, в силу своей обыденности, относится к миру профанному, миру конкретных ситуаций, в которых живет человек. Тем не менее, именно, находясь в пространстве повседневного, человек сначала творит миф, а потом подчиняется его законам. Так, в пространстве повседневного происходит переплетение различных порядков, двух миров. В «посюстороннем миру» миф получает дополнительные формы, видоизменяется, иногда образуя новые мифы и порождая новые смыслы. Со временем миф становится хранилищем представлений и стандартов поведения, которые помогают человеку ориентироваться в пространстве повседневной жизни: «В мире повседневного бытия, как и в мифе, „следование правилу“ выступает высшей нормой — ценностью. Миф способствует закреплению однажды возникших „божественных заповедей“»[83]. Окружающий человека мир остается прежним, но меняется его восприятие. Повседневность, посредством ритуальных действий, переходит в мир сакрального, наделяя людей, события и предметы особым смыслом. Создавая миф, человек начинает строить свою повседневную жизнь по его законам. Мифотворчество таким образом выступает в качестве неотъемлемой части жизнедеятельности людей. Невозможно провести четкой грани между системой мифов и повседневностью. Изучение мифа вне пространства повседневности делает неполным представление о нем. В свою очередь изучение мифов того или иного народа, формирует представление об их повседневной жизни, значении тех или иных обычаев и ритуалов в практике повседневности. Миф содержит в себе информацию, необходимую для развития общества, так как она содержит опыт многих поколений, которая транслируется в виде готовых бытийных основ и моделей повседневного поведения от рождения до смерти. «…Миф — это духовная неотъемлемая основа повседневного бытия общества, раскрывающая событийную природу социума и онтологическую связь между социальной жизнью и архетипическими структурами мышления»[84].

Повседневная жизнь человека является динамичным образованием, она меняется с появлением новых предметов, процессов, явлений, которые медленно, но верно проникают в нашу жизнь, какие — то легко и быстро, а какие — то требуют от человека усилий и дополнительного времени. «Медиа „встраиваемы“ в повседневную жизнь человека, и это „встраивание“ есть социокультурный процесс: вещи наделяются смыслом, а человек под влиянием новой вещи переосмысляет свои действия»[85]. В повседневную жизнь современного человека входит все больше и больше технологических приспособлений, которые делают нас потребителями специальных знаний, умений и навыков обращения с технологией и многочисленными гаджетами.

Повседневность имеет свою структуру ценностей, которая «… тесно связана с важными изменениями в социальном опыте, происходящими в XX веке»[86]. Так как структура повседневной жизни складывается в кругу семьи, коллег и друзей навыки пользования современной техникой, как правило, приобретаются внутри данного ближнего круга. Помимо этого, знания о чужой повседневной жизни и о том, чем она наполнена мы можем получать из масс-медиа, приобщаясь к незнакомой культуре, чему — то удивляясь, а что — то и заимствуя (например, блюда японской кухни, интерьерный стиль Прованс и т. п.). Сфера повседневности является тем социальным пространством, где происходит аккультурация медиатехнологий, когда техника из непонятной новинки превращается в значимый предмет, а ее использование — в потребность. Те социокультурные образцы, которые в данный период времени на групповом или общесоциальном уровне принимаются как наиболее значимые для организации повседневной жизнедеятельности людей представляют собой ценности повседневной жизни. Культурные ценности всегда носят групповой характер, будучи продуктом коллективного, а не индивидуального опыта. В повседневной культуре ценности часто утверждаются через медиакультуру, в частности через рекламу. В популярном сознании та или иная культурная ценность занимает место в иерархии и ассоциируется с ее потребительскими качествами. Таким образом, ценности обыденного сознания во многом формируются масс-медиа.

Функционирование социального мифа в медиасреде придает общественной жизни, включая и такое ее измерение как повседневность, дополнительные характеристики. Речь идет, прежде всего, о том, что особая реальность масс-медиа, в которую погружается современный человек, несет в себе черты мифологической картины мира, где сакральное и профанное вновь обретают синкретичное единство; где мифологизационные процессы имеют не меньшее значение, что мифотворческая деятельность; где новые образы прошлого и будущего дополняют бесконечную суггестивность мира.

Для понимания механизма трансляции социального мифа необходимо взглянуть на него с позиций нескольких субъектов: живущий мифом («мифичный»), создатель мифа (мифотворец); критик мифа (мифолог) и, наконец, пространство масс-медиа. Такое понимание социального мифа сразу актуализирует несколько проблем, особенно важных для понимания механизма трансляции мифа в медиасреде — субъект и объект познания; означающее и означаемое; первичная и вторичная мифология. Для «мифичного» социальный миф является безусловной реальностью, неотъемлемой частью его картины мира; миф определяет здесь онтологические основы. Мифотворец акцентирует внимание на целях социального мифа и степени принятия социального мифа аудиторией (количестве «мифичных» относительно конкретного мифа), он, в некотором смысле, определяет этические аспекты мифа. Для мифолога определяющее значение имеют эпистемологические аспекты, средства познания социального мифа: комбинации различных теорий мифа, теоретические и эмпирические методы исследования — он ищет «истину мифа». Пространство же масс-медиа оказывается полем развертывания бытия социального мифа, неким контекстом, оказывающим влияние на содержание, наполнение каждого конкретного социального мифа; оказывается коллективным и в то же время анонимным автором, создателем или творцом мифологической реальности.

Рассмотрим, как нам видится процесс трансляции социального мифа. Схематично это можно представить следующим образом: (1) мифотворческая деятельность элит — (2) использование социального мифа как инструмента реализации властных функций — (3) учет социального контекста — (4) применение социального мифа в качестве призыва и руководства к действию — (5) тиражирование социальных мифов в виде шаблонов — (6) функционирование социальных мифов — (7) конкуренция социальных мифов / конкуренция мифотворцев (элит) — (1) появление новых мифотворцев (новой элиты). Ключевая роль, безусловно, принадлежит мифотворцам, в роли которых сегодня могут выступать далеко на только элиты.

Что же меняется в отмеченном выше механизме трансляции социального мифа, если пространством будет выступать медиасреда. С учетом развития коммуникационного пространства и его превращения фактически в «четвертого» субъекта мифа, соперничающего на равных, так сказать, с классическими мифотворцами, в роли которых выступают преимущественно элиты, можно диагностировать коренное изменение смысла «feedback». Явление «feedback», известное как обратное воздействие мифов на самих мифотворцев, обретает в пространстве масс-медиа поистине повсеместный характер и гибридные формы. Теперь оказывается практически невозможно обнаружить настоящего создателя социального мифа. Социальный миф эпохи современной коммуникационной революции, как и архаический миф далекой древности, не имеет автора. Он возникает вместе с разделяющей определенные ценности социальной группой; и в этом смысле похож на архаический миф, который появлялся одновременно с народом. Кроме того, следует добавить, что с совершенствованием средств массовой коммуникации тиражирование социальных мифов происходит гораздо более интенсивно: социальным мифам не обязательно теперь принимать форму шаблонов, достаточно, например, «привязать» то или иное повествование к автору, группе или событию в социальной сети.

В настоящее время тема активной деятельности мифотворцев становится одной из центральных при разговоре о современном мифе. Усложнение традиционных и появление новых форм масс-медиа невольно отсылает к известному тезису Р. Барта о бесконечной суггестивности мира[87]. Анализ трансляции социального мифа в медиасреде предполагает понимание значимости для общественного развития как механизмов мифотворчества, так к мифологизационных процессов.

Среди современных социальных мифов, на наш взгляд, наибольшую опасность для развития общества могут нести функционирующие политические и исторические мифы: в результате мифотворческой деятельности в политической сфере и соответствующей «работы с историей» могут происходить такие мифологизационные процессы как сакрализация политических лидеров, политических партий, ремифологизация исторической памяти. Как правило, именно интерпретация политических и исторических событий сопряжена с достаточно сильной восприимчивостью масс к результатам мифотворческой деятельности. Такое развитие событий может приводить к формированию устойчивых представлений о политических, исторических событиях, а зачастую — к демонтажу исторической памяти, ценностей, политических предпочтений; при этом существует опасность потери нравственных ориентиров.

Механизм трансляции социального мифа в современной медиасреде имеет много общего с механизмом «работы» социального мифа в политической сфере; в медиапространстве социальный миф лишь приобретает несколько иные — более сложные и изощренные — формы. Существующее разнообразие форм проявления социального мифа свидетельствует о том, что выделить конструктивные функции мифа, так сказать, в «чистом виде» оказывается практически невозможно. Виной тому именно современная медиасреда, в которой легко искажаются смыслы и содержание одних и тех же мифологических сообщений.

Отдельно следует упомянуть так называемые популярные мифы («поп — мифы»). Популярный миф, с одной стороны, может являться продуктом деятельности мифотворцев, с другой стороны, «живет» в народе (и в этом смысле «поп — миф» можно называть массовым мифом и даже народным мифом), и, что самое главное, народ живет этим мифом. То есть, популярный миф в полной мере отвечает данной нами выше характеристике социального мифа как состоящего из двух уровней — «конъюнктурного» («инструментального») и «архаического».

Кроме того, ключевое значение для того, чтобы современный социальный миф обрел настоящую популярность и даже стал модным, имеет присутствие в структуре мифа мифологемы героя. Данная мифологема в действительности является неустранимым, необходимым компонентом общественного развития. Не случайно, поэтому в истории фигура героя часто выходила на первый план: как в античную эпоху, так и в эпоху Возрождения и далее — в эпоху Романтизма отношение общества к феномену героизма демонстрирует, помимо всего прочего, и отношение общества к мифу и социальной мифологии. Фигуру героя можно даже назвать зеркалом социальной мифологии.

Залогом же успешности «поп — мифа», в конечном счете, является канонический, устойчивый и при этом широко тиражируемый образ. И здесь нам хотелось бы остановиться на следующих четырех «полях» проявления современного популярного мифа, которые с учетом развертывания мифологемы героя, в полной мере раскрывают признаки (качества) популярного мифа и его секреты. Такими «полями» выступают: 1) политика; 2) история (история происхождения); 3) масс-медиа; 4) художественное творчество. Популярность и массовость мифа фактически означает его «присутствие» во всех выделяемых нами «полях» проявления.

Рассмотрим, оттолкнувшись от четырех «полей» проявления современного мифа, каким образом обретали популярность мифы, сопровождающие творчество британской музыкальной рок — группы «Queen». Отметим также, что все перечисленные ниже случаи в дальнейшем получали громкую огласку в средствах массовой информации, сопровождались бесчисленными спекуляциями, домыслами, интерпретациями, то есть приобретали все то, что характеризует «конъюнктурный» («инструментальный») уровень современного мифа.

Политика:

— неоднозначное впечатление произвела на общественность серия из девяти выступлений группы «Queen» в ЮАР в октябре 1984 году, более того, группа даже попала в черный список ООН как коллектив, нарушивший культурный бойкот, объявленный стране в связи с поддержкой апартеида;

— когда вокалист группы появился на сцене в мантии, водрузив на голову корону, под песню «God Save the Queen» — это тут же стало одним из самых известных образов фронтмена и группы в целом;

— культовым для целой страны — Венгрии — стал один из первых концертов западной рок — группы в пространстве соцлагеря, состоявшийся 27 июля 1986 года; и, несмотря на то, что прошло уже свыше 30 лет с того знаменательного события, рок — группа «Queen» остается для Венгрии самым главным музыкальным коллективом.

История (история происхождения):

— все участники группы имели высшее, но, что самое примечательное, не музыкальное образование; этот факт были практически уникальным для музыкальной индустрии того времени;

— вокалист группы Фредди Меркьюри, хотя его инкультурация и происходила в лоне западной цивилизации, все же был выходцем из зороастрийской общины;

— история создания гитары Брайана Мэя, гитариста группы, была уникальной: гриф гитары был сделан из куска красного дерева, взятого из дома музыканта.

Масс — медиа;

— известный альбом группы имел название «News of the World», такое же, что и у одного из главных британских таблоидов. Это был своеобразный ответ группы на критику со стороны средств массовой информации. Уже тогда в конце семидесятых годов XX века существовало поминание важности взаимоотношений с прессой;

— видео — клип на песню «I Want to Break Free», состоит из трех частей, одна из которых представляет собой пародию на знаменитую британскую «мыльную оперу» «Coronation Street», когда все участники рок — группы переоделись в женскую одежду; после трансляции этого клипа гастролям в США был положен конец, а музыкальный канал MTV убрал клип из ротации;

— с одной стороны, скандалы в прессе (одноименная песня «Scandal» как раз об этом); с другой стороны — например, сверхуспешное выступление на благотворительном концерте в помощь голодающим жителям Эфиопии «Live Aid» в 1985 году, после которого один из участников коллектива (басист Джон Дикон) признался, что почувствовал гордость от того, что участвует в музыкальном бизнесе.

Художественное творчество:

— «Bohemian Rhapsody» — данная композиция, содержащая оперный кусок, фактически перевела рок — музыку на новый уровень;

— «Горец» («Highlander») — художественный фильм, музыку к которому написала группа, и основная часть музыкального материала вошла в альбом «A Kind of Magic». Это — фэнтези — история о бессмертных воинах, сражающихся друг с другом до тех пор, пока в живых не останется кто — то один. При этом актер Кристофер Ламберт в главной роли хорошо вписывался в канонический, устойчивый и широко тиражируемый образ героя. О популярности фильма свидетельствует, например, тот факт, что после успеха «Горца» у фильма появилось несколько фильмов — продолжений, а также два телесериала, в которых неизменно присутствовала музыка «Queen»;

— «Innuendo» — видео — клип, снятый на эту песню, получил «Золотую камеру» на Американском фестивале кино и видео в 1992 году.

Как видим мифы о рок — группе «Queen», безусловно, можно считать популярными в силу их успешной тиражируемости, апеллированию к неизменным человеческим ценностям (свобода, благотворительность и т. п.).

В какой — то момент, к примеру, само существование рок — группы становится значимым социальным явлением и, видимо, уже как магнит притягивает мифы различных видов (из все тех же «полей» — политика, история, масс-медиа, художественное творчество).

Вершиной «поп — мифа», фактически приводящей его к новому качеству, является достижением мифом космогонического масштаба. Или: плох тот социальный миф, который не претендует на космогонический масштаб, даже если речь идет о «поп — мифе».

И в мире рок — музыки такое явление, способствующее достижению «поп — мифом» своей вершины, есть — это стадионный рок. Стадионный рок представляет собой культурный феномен, возникший в 1960 — х годах, претендующий на космогонический масштаб: из музыкального хаоса вдруг возникает необычайное по мощи явление, способное увлекать за собой десятки и даже сотни тысяч людей, объединяя их силой музыки и поэзии. Следует отметить, что рок — группа «Queen» является настоящим продолжателем традиций стадионного рока, особенно сильно это стало проявляться в конце 1970 — х — середине 1980 — х годов.

Таким образом, творчество рок — группы «Queen», обрело мировую популярность, и, соответственно, мифы, сопровождающие творчество группы, можно считать «поп — мифами». Более того, мифы сопровождают группу и после смерти одного из главных ее лидеров Фредди Меркьюри: возникают все новые так называемые придуманные биографии.

Обрела подлинную популярность и поэзия рок — коллектива. Так слова из песни «Who Wants to Live Forever», прозвучавшей в фильме «Горец»

(Что за чувство заполняет наши сны? И почему оно ускользает наяву?

Кому нужна вечность?

Все предрешено, лишь краткий миг блаженства дарован нам судьбой.

Кому нужна вечность?

Кто осмелится любить вечно, если любовь должна умереть?) стали ярким свидетельством того, что и поэтическое творчество «Queen» способно на вселенский масштаб.

После слов из песни «Who Wants to Live Forever», остается лишь отметить, что популярные мифы многообразны и, наряду с мифами, требующими разоблачения, существуют такие, которые занимают достойное место в истории культуры, охватывая все выделяемые нами «поля».

В дальнейшем реализовавшийся в вышеуказанных полях, утвердившийся в своей популярности миф выкристаллизовывается и приобретает так важный для него широко тиражируемый образ, схожий с фольклором в определении Ю. Е. Березкина. Когда Ю. Е. Березкин сравнивал фольклор и мифологию, он отмечал следующее важное обстоятельство: «Фольклор состоит из текстов, которые истолкования не требуют, переводимы на любой язык и могут изучаться в отрыве от породившей их культурной среды („этный“ подход). Текст может восприниматься буквально, как рассказ именно о тех событиях, о которых в нем идет речь. Если же он служит знаком или метафорой чего — то другого, он превращается в миф. Мифология требует понимания, истолкования, возможных лишь в контексте определенной культуры и предполагающих хорошее владение соответствующим языком („эмный“ подход). Один и тот же текст может служить основой различных мифов в зависимости от того, кто его интерпретирует. Смысл, ценность и эмоциональность в мифологические тексты вносят слушатели и рассказчики. Исследователь, пытающийся реконструировать процесс осмысления мифа в отсутствие полноценного контакта с носителями традиции, берется за невыполнимую задачу»[88]. Стоит добавить, что в своем стремлении к универсальности социальная мифология и современный миф скорее схожи с фольклором, чем с традиционной мифологией. Тиражируемость, известная доля интерсубъективности, накладываемые на модность, способствуют перманентной популярности мифа. Популярные мифы многообразны и среди них, наряду с мифами, требующими разоблачения, существуют такие, которые занимают достойное место в истории культуры, охватывая все выделяемые нами «поля», включая, конечно, поле масс-медиа.

Трансляция социального мифа в медиасреде сегодня приводит к существенному размыванию традиционных способов освоения мира с присущими им закономерностями, например, к нивелированию противопоставления «мы и они». Специфическая реальность масс-медиа имеет много общего с мифологической реальностью, и именно с такими «реальностями» нам в последнее время приходиться все чаще иметь дело.

Таким образом, нами было показано место и роль мифа в истории развития коммуникационного пространства, где медиасреда выступает в качестве дополнительного звена при воздействии социального мифа на общественное развитие. Были показаны широкие возможности медиасреды в воздействии на общественное сознание с учетом способности и потенциальной готовности мифологического сознания инициировать мифотворческие и мифологизационные процессы как в повседневной жизни человека, так и в обществе в целом. Были выявлены изменения в механизме трансляции социального мифа в медиасреде и сделано заключение, что развитие коммуникационного пространства повлияло на такое существенное для мифологического сознания отношение как дихотомия «сакральное — профанное». Был высказан тезис о двойственной, обусловленной мифологизационным потенциалом, функции медиасреды в процессе формирования и распространения представлений о прошлом.

Глава 2. Прошлое как объект мифологизации

2.1. Онтология прошлого в современном мифе

Проблемы онтологического статуса прошлого традиционно входят в круг вопросов, изучаемых философией и теорией истории, которые претерпели существенные изменения в минувшем столетии в связи с целым набором культурных поворотов в социально — гуманитарных науках[89]. С одной стороны, в зарубежной философии истории давно уже сложилась вполне устоявшаяся традиция, отрицающая наличие неких определенных метафизических оснований философии истории и критически воспринимающая всякую онтологическую (или субстантивную) философию истории. С другой стороны, философия истории в XXI веке существенно расширила круг своих интересов. Так, традиционные вопросы аналитической, герменевтической и нарративной философии истории на Западе оказались дополнены темами политического присвоения прошлого, проблематика исторических коммемораций, медийный дискурс об истории, проблемы коллективной памяти и идентичности, национальные образы времени и исторического опыта, этическое измерение истории. По мысли Ю. А. Кимелева, «…в настоящее время философия истории предстает как собрание отчасти независимых друг от друга, отчасти пересекающихся постановок вопросов, проблем, подходов, а также связанных с ними философских концептуализаций»[90]. Вместе с тем, в современной зарубежной литературе неоднократно предпринимались попытки «реабилитации философии истории», понятой как этическая установка относительно хода и содержания исторического процесса (К. Ролдáн)[91], как набор различных метатеорий, только несколько из которых (гегелевская, марксистская, теория локальных цивилизаций) подверглись существенной критике (Г. Нагл — Досекал)[92], как «философия истории среднего масштаба», сопоставимая с философией техники (Й. Робек)[93]. Один из наиболее успешных вариантов в этой связи был реализован в проекте метаистории Йорна Рюзена, который на основе культурно — антропологического подхода предложил говорить о материальной (теория исторического процесса), формальной (теория и методология историописания) и функциональной (теория исторической памяти) разновидностях философии истории[94].

Тем не менее, какой бы проект «возрождения» философии и теории истории сегодня не появился, он не может не учитывать последствий влияния в первую очередь лингвистического поворота на историографию второй половины XX века[95]. Важнейшее влияние данного культурного поворота на сферу размышлений об истории, как известно, состояло в признании невозможности объективной оценки событий прошлого в связи с важной ролью языковых конструкций и стратегий интерпретации прошлого. Прошлое и его следы оказывались зависимыми от тех требований, которое предъявляло к нему настоящее. «Историческая реальность» в таком случае оказывается между сферой бытия и сущего. Л. П. Станкевич писал: «историческая реальность — есть нечто исторически сущее, часть исторического бытия, которое именно в данный момент, здесь и сейчас, а не в будущем, в котором возможно окажется еще более или менее реальным осознается и признается как именно таковая, а не какая то другая реальность прошлого»[96]. Подобное понимание исторической реальности естественным образом трансформировало представления об историческом смысле. По мысли Ю. В. Перова: «рассчитывать на обретение (хотя бы в будущем) универсального и безусловного, окончательно постигнутого на веки смысла истории, оснований нет. Смысл истории …конструируется внутри истории ею самою, и сам историчен»[97].

При этом, несмотря на существенное влияние постмодернизма и активное развитие такого междисциплинарного направления как memory studies, появление public history, среди исследователей сохраняется мнение о важной роли исторической науки в формулировке того, что можно было бы назвать «онтологией прошлого». Это означает, что пытаясь понять особенности онтологических оснований конструирования представлений о прошлом в современном мифе мы неминуемо будем сопоставлять данный процесс с тем, как данные онтологические основания представлены в исторической науке и в методологии историзма в целом. В этой связи мы попытались выделить те категории, которые характеризуют метод историзма и посмотреть на них в свете их трансформации в контексте мифологии современной медиасреды.

Попытка анализа архаической мифологии сквозь призму категорий исторического сознания уже предпринималась в отечественной научной литературе. Так, в работе М. Н. Чистанова обосновывается мысль о необходимости выделять в мифологическом сознании элементы, свидетельствующие о присущей ему начальной форме историзма[98]. Данный вывод он делает на основе анализа архаического мифологического сознания в контексте базовых категорий исторического сознания: время, прошлое, причинно — следственное отношение, индивидуальность, тотальность. В этой связи мы взяли за основу его подробный анализ и постарались применить его к особенностям современной медийной мифологии.

Относительно категории времени М. Н. Чистанов отмечает следующее: «развернутость во времени обряда и мифологического повествования — вот потенциальная возможность вторжения исторического измерения в миф»[99]. Он также подчеркивает, что «проблематизируется в мифологическом сознании даже не само время изложения мифологического нарратива, а соотношение времени рассказчика (нарратора) со временем архетипа, действия, совершаемого легендарным первопредком»[100]. В этой связи ритуальные действия оказываются не только формой «вечного повторения», но и актуализируют соприкосновение темпорального (профанного) и сакрального (вечного) контекстов мифологического опыта. Стоит согласиться с цитировавшимся выше автором в том, что «циклическая концепция в мифе является попыткой сгладить противоречие между двумя временными слоями мифологического повествования, спасти его пространственную, синхроническую структуру»[101].

Вместе с тем, ситуация в некоторой степени изменяется, когда мы переходим к современному медийному мифу. В данной связи первостепенное значение имеет дискретность и дискурсивный характер самого современного мифа, на которые указывал Р. Барт. Современный миф в отличие от архаического не стремится быть целостным повествованием, что естественно меняет специфику и характер темпоральности. Время в современном медийном мифе может дробиться и сегментироваться в зависимости от заказчика медийного продукта, от избранного канала коммуникации, а также от особенностей личных представлений производителя медийного контента. Дискурсивный характер медийных практик также проявляется в произвольном характере выбора некоего мифологического первоначала. Другими словами, современный медийный миф может избрать своей начальной точкой любую эпоху и любое историческое событие. Специфику этой начальной точки задает сама цель мифологического сообщения. В отличие от архаического мифа современный медийный миф более отчетливее разделяет рассказчика и само описываемое мифологическое событие. Более того, если в архическом мифе нарратор стремится погрузиться во время описываемого события, то в современном медийном мифе рассказчик продолжает оставаться в привычном для него времени, конструируя при этом мифологическое время события. Более того, современный миф в медиасреде также допускает определенное слияние сакрального и профанного под видом новой хронологии события. Мифологическое время оказывается «встроено» в обычное историческое время, что особенно заметно при мифологическом описании крупных исторических катастроф и разрушении государств[102].

Не менее интересна аргументация в отношении категории «прошлое». М. Н. Чистанов справедливо подмечает, что «сама компоновка мифа приобретает характер ретроспективы… миф однозначно ассоциируется именно с прошлым»[103]. Далее он резонно замечает, что «мифологическое прошлое — понятие весьма расплывчатое, границы его весьма подвижны, поэтому и говорится о нем достаточно неопределенно: давным — давно, в стародавние времена, давно это было, когда твой дедушка еще не родился и так далее. Тем не менее — проникновение прошлого в структуру мифа — факт сам за себя говорящий»[104]. Соглашаясь с позицией цитируемого исследователя укажем, что ситуация изменяется в случае обращения к современному медийному мифу и присутствию прошлого в нем. Вне всяких сомнений, ретроспективность мифа, о которой говорилось выше, остается. Однако, изменяется сам характер этой ретроспективности. Как и в случае с мифологическим временем, прошлое в современном мифе уже не имеет однозначной отсылки к «стародавним временам». Современный медийный миф не интересует прошлое вообще. Предметом его интереса является конкретное прошлое, актуальное только в контексте текущего мифологического сообщения. В данном случае еще более заметным становится указанный выше произвольный характер выбора не только изначальной точки отчета, но и самих исторических событий, необходимых для формирования мифологического сообщения в современных медиа.

Произвольный характер обращения с событиями и следами прошлого в современном медийном мифе становится еще более заметным в случае обращения к категории «причина» и к факту наличия причинно — следственной связи в мифологических конструкциях. Так, в отношении архаического мифа М. Н. Чистанов подчеркивает, что в случае мифа «причиной в подлинном смысле может быть только первоначальный образец, архетип, а любое явление обыденной действительности является его прямым следствием»[105]. Казалось бы, архаический миф вообще может обойтись без разделения событий на причину и следствие даже в рамках повествования. Это связано с тем, что первоначало и явление в архаическом мифе имеют вневременную основу. В данном случае Р. Д. Коллингвуд резонно замечал, что «миф, рассказывая о событиях как следующих одно за другим в определенном порядке, облекается в некоторую на первый взгляд временную форму. Но эта форма является, строго говоря, не временной, а квазивременной: рассказчик пользуется здесь языком временной последовательности как метафорой для выражения отношений, которые не мыслятся им как временные в подлинном смысле слова»[106]. Вместе с тем, нельзя не согласиться с позицией М. Н. Чистанова, который предлагает говорить об особой причинно — следственной связи между первоначальном и явлением, называя ее генетической. Он отмечает, что «генетическая связь необходимо предполагает тождество причины и следствия в каком — то отношении… следствие в мифологическом сознании воспроизводит первопричину, становясь этой первопричиной. Поэтому причинность в мифе — причинность генетическая, порождающая, а применительно к человеку — генеалогия. Поэтому этногония в мифе возможна лишь как геналогия»[107].

Обращаясь к причинно — следственным связям в современном медийном мифе, мы также находим существенные изменения в сравнении с мифом архаическим. С одной стороны, генетическая причинность в современном мифе сохраняется. Это связано с тем, что в современном медийном тексте, как правило, трудно отделить желаемое видение события и собственно само описываемое событие. С другой стороны, причинно — следственная связь подается в виде нескольких версий, один из которых изначально доминирует над другими. Более того, современные мифы о прошлом, транслируемые в медиасреде не могут избежать убедительности, поскольку вынуждены конкурировать с имеющимися научными знаниями. Эта убедительность достигается с помощью выстраивания ложной цепочки причинно — следственных связей, апеллирующей к эмоциональным аргументам, содержащий различные формы логического сорита. В данном случае может также иметь место произвольный характер выбора аргументации.

Центральную роль в понимании прошлого и его онтологического статуса играет сама историческая событийность, которая получила существенное исследование в работах отечественных[108] и зарубежных[109] исследователей. Историческое событие выступает в качестве своеобразной «минимальной единицы» описания исторической реальности и в полной мере воплощает в себе категорию «индивидуальность» в исторических науках. Цитируемый выше М. Н. Чистанов справедливо полагает, что как историческая категория индивидуальность может быть интерпретирована в двух значениях: как неповторимость самих исторических событий и как индивидуальность восприятия и интерпретации данных событий субъектом исторического сознания. По его мнению, если первое значение не характерно для архаического мифологического сознания, то второе — достаточно наблюдаемый факт в случае обращение к фигуре культурного героя в мифе. Он пишет: «герой мифологического повествования — безусловно, не историческая личность … культурный герой — выразитель коллективного, прежде всего родового Я, и этим объясняется значимость его действий и поступков которые … не могут носить случайный характер»[110]. Другими словами, под индивидуальностью в мифологии он понимает феномен избирательности коллективной памяти, рассказывающей о каком — то конкретном (а не о каком — то ином) культурном герое.

Достаточно обоснованной в современной литературе является мысль о важной роли мифа о герое в современной социальной мифологии. В чем же состоит решающее отличие феномена героического в современном мифе от архаических вариантов? И. М. Суравнева и В. В. Федоров в работе «Феномен героизма» отмечали, что героический миф постоянно порождается архетипом героя, спроецированным в сферу самоорганизации общества. «Героический миф — миф о рождении, смерти и возрождении героя, в котором воплощены чаяния поколений и сплетены высшая форма коллективности и высшая форма индивидуальности — постоянно циркулирует в любом обществе. Это мифы о власти, стоящей на страже Правды, о добром царе — герое или царе — мученике, о герое — избавителе (миф о сильной руке) и пр. Фигура героя является стержневым элементом многих социальных процессов в современном обществе, поскольку является средством представления сути происходящего. В частности с помощью представлений о герое массам вновь и вновь транслируется духовно — нравственное измерение политики»[111].

Культурный герой сохраняет свое значение и в современном мифе. В силу особенностей самой современной социальной мифологии образ героя фрагментируется и в большей мере оказывается зависимым от контекста медийного сообщения и особенностей его визуализации в соответствующем канале коммуникации. Механизм исторической избирательности сохраняется, но в современном мифе наблюдается тенденция к выделению тех сторон культурного героя, которые в первую очередь востребованы в актуальном социально — политическом или экономическом контексте.

Вместе с тем в сферу современных медийных мифов о прошлом попадает не только культурный герой. Мифологизации может быть подвержено как отдельное историческое событие, так и эпоха. В этом отношении современный медийный миф постоянно соприкасается с другими формами знания о прошлом и в том числе с научными историческими знаниями, заимствуя у них контент и зачастую маскируясь под научное историческое знание. В данном случае необходимо вновь согласиться с Роланом Бартом, указывавшим, что миф является именно формой, а не содержанием. Причем, формой, которая по новому маркирует сами «следы» прошлого как часть одновременно исторического и медиального пространства[112].

В завершении позволим себе кратко обратиться еще к одной категории, которая выступает для нас инструментом анализа — категории «тотальность». М. Н. Чистанов указывает на то, что данная категория «может подразумевать единство исторического процесса, может указывать на связность и замкнутость исторического повествования, наконец тотальность может означать единство сознания постигающего историю субъекта»[113]. Другими словами, речь идет о некоей объединяющей интерпретационной схеме, конструкции исторического сознания, привносящей в набор исторических событий определенную целостность. В данном случае возможности архаической мифологии становятся более заметными. Отмеченный выше российский исследователь связывает это с включенностью нарратора в структуру мифологического повествования, когда тот в качестве рассказчика заявляет о своей личной позиции: одобрения или неодобрения, страха, волнения, восхищения. Он отмечает: «в результате такого позиционирования образуется неразрывное единство, включающее в себя акт первого творения как всеобщее первоначало, образец; совокупность событий, связанных с этим первоначалом генетически и образующих цепь взаимно порождающих друг друга явлений; наконец, самого рассказчика, повествующего обо всем вышеизложенном»[114]. Более того, можно было бы указать также и на законченность самого мифологического нарратива, не разложимого на отдельные сегменты и представляющего определенную пронизанную единым смыслом цепь описываемых событий. Данные характеристики, позволяющие выделить категорию «тотальность» в архаическом мифе в полной мере могут быть обнаружены и в мифе современном. Здесь также в полной мере присутствует позиция нарратора, который не только не стремится уйти в тень повествования, но наоборот активно позиционирует себя в тексте мифологического сообщения. Однако, еще более важным для современных медийных мифов о прошлом является специфика их отношения с историческими событиями. Современные мифы о прошлом создают достаточно произвольные конструкции исторических событий, стремясь объединить различные по своему содержанию и логическому объему исторические факты в общую сюжетную линию. Более того, сами факты могут быть напрямую взяты из исторической науки, однако характер их компоновки и интерпретации могут носить мифологизированный характер. Причем именно медиасреда усиливает данный мифологизационный эффект за счет активного использования визуального ряда, не всегда соответствующего тексту сообщения. Эстетическая целостность сюжета оказывается доминирующей над логической системностью аргументации. Можно также было бы сказать, что в некоторых случаях эстетическая целостность мифологического сообщения может вообще обходиться без отсылки к научно — историческим фактам, используя различные фейки или данные, продолжающие оставаться предметом обсуждения.

Также укажем на важный тезис о двойственной функции медиасреды в процессе формирования и распространения представлений о прошлом. Двойственность функции медиасреды в отношении системы общественных представлений о прошлом связана с ее мифологизационным потенциалом. Надо заметить, что сами исторические мифы, не тождественные историческим фальсификациям, при этом трактуются как «… представления о прошлом, воспринимаемые в данном социуме как достоверные „воспоминания“ (как „история“), составляющие значимую часть картины мира и играющие важную роль как в ориентации, самоидентификации и поведении индивида, так и в формировании и поддержании коллективной идентичности и трансляции этических ценностей»[115].

И здесь мы обнаруживаем достаточно парадоксальную и вместе с тем предсказуемую ситуацию. Определение, данное Л. П. Репиной историческим мифам, по сути, позволяет говорить о двойственной функции социальной мифологии в процессе трансформации и воспроизводства исторической памяти. Двойственность функции социальной мифологии для исторической памяти состоит в том, что в условиях кризиса исторического сознания и утраты определенной целостности коммеморативного пространства социальная мифология и исторические мифы оказываются одним из наиболее эффективных (и зачастую быстрых) инструментов выработки защитного механизма, препятствующего полному распаду как индивидуальных, так и коллективных форм памяти. Как пишет Е. М. Мелетинский: «… мифология ориентирована на преодоление фундаментальных антиномий человеческого существования, на гармонизацию личности, общества и природы… мифологическому мышлению свойственно неотчетливое разделение субъекта и объекта, предмета и знака, вещи и слова, происхождения и сущности, безразличие к противоречию…»[116]. И в то же время, миф искажает действительность. Вспомним Р. Барта: «… миф представляет собой коммуникативную систему, некоторое сообщение. Отсюда явствует, что это не может быть ни вещь, ни понятие или идея; это форма, способ обозначения»[117]; и далее: «Миф ничего не скрывает и ничего не демонстрирует — он деформирует; его тактика — не правда и не ложь, а отклонение»[118]. Если миф вообще замещает действительность в эмоционально — образной форме, то социальный миф с одной стороны компенсирует недостаток информации о социальной действительности и тем самым неизбежно искажает ее, а с другой стороны — выступает средством согласования и сближения позиций различных компонент социальной сферы. При этом дополнительной проблемой является тот факт, что мифология как слово, как форма: «…миф — система двойная; он как бы вездесущ — где кончается смысл, там сразу начинается миф. <…> Миф же имеет ценностную природу, он не подчиняется критерию истины, поэтому ничто не мешает ему бесконечно действовать по принципу алиби; если означающее двулико, то у него всегда имеется некая другая сторона; смысл всякий раз присутствует для того, чтобы через него предстала форма, форма всякий раз присутствует для того, чтобы через нее отстранился смысл»[119]. Созидание и разрушение исторического смысла постоянно происходит и чередуется в науке, политике, праве, религии, рекламе, искусстве, образовании и пр. Последний тезис, с одной стороны сразу отметает всякую претензию на единственно верную роль науки в процессе демифологизации общества. Даже если и возможности исторической науки велики, все же нет никаких оснований полагать, что они могут занять собой все пространство исторического смысла, целостность которого в стабильные и тем более в переходные эпохи во многом обретается через локальные мифологии, отсылающие к какому — либо базовому социокультурному мифу[120]. Так как же отделить конструктивные стороны в мифологии от деструктивных?

Полем различения конструктивного и деструктивного является сама историческая культура общества (совокупность всех форм и способов артикуляции времени в культуре, порождения и трансляции исторического опыта, исторической памяти и исторического сознания), а вернее ее способность вырабатывать исторический смысл и адаптировать его к постоянно изменяющимся условиям исторического бытия. Другими словами, стремление исторической культуры преодолевать конфликты в отношении оценок прошлого может быть представлено в качестве некоего основания для различения конструктивного и деструктивного в исторической мифологии.

Можно также сказать, что конструктивное в исторической мифологии есть оборотная сторона деструктивного, а вернее обе стороны постоянно присутствуют в едином процессе мифотворчества или мифологизации. Более того, в каждом конкретном случае, в каждой составляющей исторической культуры мы наблюдаем подобную двойственность функции мифологии. С этих позиций мы будем рассматривать специфику конструктивных и деструктивных форм мифологизации массового исторического сознания в медиасреде, сущность которой может быть раскрыта в контексте понятия «массовая коммуникация». Общим контекстом для нас будет позиция А. Ассман, полагающей, что «…СМИ дают важные импульсы для культурной памяти, но сами по себе они ее не создают ее. Они необходимы, чтобы активизировать культурную память, но для ее формирования нужны другие инстанции. Наибольшая часть медийных контекстов безвозвратно утрачивается; лишь небольшая их часть входит в состав функциональной культурной памяти»[121].

Конструктивное и деструктивное в практиках мифологизации массового исторического сознания взаимосвязаны. Так, конструктивный потенциал медиасреды, связанный с усилением внимания общественности и активизацией общественной рефлексии может оборачиваться деструктивными формами популяризации и упрощения версий прошлого. Расширение возможностей индивидуализации и визуализации прошлого может оборачиваться «измельчанием» и искажением прошлого. Децентрализация и деиерархизация различных версий прошлого в медиасреде может оказаться источником разрушения исторического смысла, прямыми историческими фальсификациями. Вопрос, таким образом, перетекает в плоскость тех социальных рамок (мемориальная рамочная конструкция), в которых оказываются встроены медийные практики мифологизации исторического сознания. Ведущими ценностями подобной мемориальной рамочной конструкции могут быть только историческая истина и гуманизм. В противном случае, может быть сформирован совершенно иной и более агрессивный тип исторического сознания.

Таким образом, проведенный нами анализ позволяет утверждать о формировании в пространстве медийных мифов о прошлом особой онтологии прошлого. При этом в отличие от архаической мифологии, современный миф активно использует не только вымышленные или слабоподтверждаемые данные, но и может включать в сферу мифологизации прошлого научно — исторические факты, помещая их в мифологический контекст, актуальный социально — экономическим и политическим вопросам повестки дня. Конструктивное в исторической мифологии есть оборотная сторона деструктивного, а вернее обе стороны постоянно присутствуют в едином процессе мифотворчества или мифологизации. Полем различения конструктивного и деструктивного является сама историческая культура общества и ее способность вырабатывать исторический смысл и использовать его для преодоления конфликтов в обществе.

2.2. Мифы о прошлом в современном медиадискурсе: основания и классификация

Актуальность исследования мифологизации прошлого в современных СМИ вызвана не только слабой научной разработанностью данной проблемы, но и процессами, протекающими в обществе, когда необходимо определить вектор его дальнейшего развития. Миф оказывается не «недоразвитой» формой культуры и преодоленным этапом в развитии человечества, он, являясь одной из первых форм общественного сознания, постоянно присутствует в культуре, будучи одним из ее оснований — первичной формой «конструирования» собственно человеческой реальности и устойчивым элементом социальной коммуникации. Сегодня мифологические компоненты обнаруживаются практически во всех сферах социальной жизни: искусстве и религии, политике и науке, в пространстве масс-медиа, а «логика» мифа определяет мышление и действия человека независимо от того, осознается это им или нет[122].

В мифе переплетаются рациональное и эмоциональное постижение действительности, что позволяет использовать его как эффективный инструмент воздействия на массовое сознание. В то время как классическая мифология базируется на архаических формах ментальности, современная мифология является продуктом сознательного целеполагания. Даже научное знание, в частности квази и паранаучные его формы не «чураются» мифологии. И в целом современное научное мировоззрение не способно вытеснить мифологию, которая делает картину мира доступной и понятной большому количеству людей, в отличие от той же научной картины мира.

Мифы и мифологемы циркулируют в коммуникативных потоках современного общества как в качестве элементов различных идеологий и мировоззренческих концепций, так и в качестве относительно самостоятельных явлений. Значительное число мифов являются продуктом сознательного мифотворчества, причем такие «порожденные» мифы позволяют эффективно манипулировать массовым сознанием, что эффективно используется в политической практике[123]. М. Мамардашвили определял миф как машину культуры, а человека как искусственное существо, самопорождаемое через ритуалы, мифы, магию, которые являются способом конструирования человека из природного, биологического материала[124]. Миф, транслируемый медиа, создает особую реальность, которая начинает восприниматься как объективная реальность, которая может существенным образом отличаться от действительности. Иногда грубая подмена реальности зачастую заканчивалась трагически, но без разрушения иллюзий, по мнению Г. Лебона, не было бы и величия нашей цивилизации. Он отмечал, что главным фактором эволюции народов никогда не была истина, но всегда заблуждение[125].

Разумеется, задача историка заключается в максимально достоверной передаче событий, но писать историю, а зачастую переписывать ее в угоду политике, по — иному расставляя акценты и меняя оценку происходящего на противоположную стало уже распространенным явлением. Миф, благодаря его эффективному воздействию на рациональную и эмоциональную сферу, становится предметом сознательной манипуляции в политике.

Особенную актуальность мифологизация получает в процессе исторических переломов, когда общество находится в поиске ориентиров, социокультурных ценностей, самоидентификации[126]. Благоприятными условиями для внедрения мифов в сознание людей способствует нехватка знаний о политическом устройстве, доверие к лжеавторитетам и СМИ, нежелание критически оценивать поступающую информацию, а также низкая медийная компетентность и разобщенность общества, мешающая восстановлению и развитию исторической памяти. Под исторической памятью понимается «важнейшая составляющая самоидентификации индивида, социальной группы и общества в целом, ибо разделение оживляемых образов исторического прошлого является таким типом памяти, который имеет особенное значение для интеграции социальных групп в настоящем»[127]. При этом роль исторической памяти как для отдельного индивида, так и общества в целом сложно переоценить. «Человек, не являющийся носителем исторической памяти, выпадает из социума, становясь желанной мишенью для манипуляций его сознанием и поведением»[128].

Сам социальный миф является не столько средством общения или сообщения, то есть трансляции информации, сколько инструментом влияния и мотивации к определенным действиям, так как мифы влияют непосредственно на эмоциональную сферу, апеллируя к бессознательному. Инструментом распространения мифов является масс-медиа, чье влияние оказывается на широкую аудиторию.

Это воздействие ускользает от внимания именно в силу его обыденности и повсеместного присутствия масс-медиа, а информация, которую создают и транслируют последние, признается информацией о реальности даже несмотря на то, что действующий в них «механизм селективности» тем и сюжетов выявлен, проанализирован и ни для кого не является секретом. Масс — медиа обладают способностью конструировать символическую реальность, у которой может не быть оснований в окружающей действительности, но которая из — за многократного повторения образов и значений воспринимается как гиперреальная — еще более реальная, чем объективный мир[129].

На сегодняшний день у СМИ есть огромный арсенал влияния на общественное сознание, среди которых А. А. Гаврилов выделяет наиболее действенные: 1) средства эмоционального воздействия — сенсационность, медианасилие, метод запугивания; 2) изменение коммуникативно — содержательной стороны информации — искажение, утаивание информации, манипуляция со временем и местом ее подачи, мистификация; 3) лингвистические приемы — фрагментация, упрощение, повторение, эвфемизация, метафоризация[130]. Также масс-медиа создают актуальную повестку дня, делая акцент на отдельных политических проблемах, обращая на них внимание с помощью лозунгов, призывов, публичных церемоний и визуальных символов. В настоящее время широкое распространение получил прием «мнение авторитетных специалистов», внушающих публике определенную позицию по политическому вопросу. Противоположный данному, но не менее эффективный трюк, это свидетельства простых людей, которые стали очевидцами событий, а иногда и их непосредственными участниками. Таким образом, создается видимость широкого охвата мнений, от эксперта до обывателя, что оказывает большое влияние на аудиторию. При этом зачастую пользуются гиперболизацией фактов действительности и наделение объектов действительности сверхъестественными свойствами, в частности, лидера. В исследованиях подчеркивается, что только таким образом возможно создать идеальную действительность[131].

Было бы существенным упрощением предлагать некую классификацкию медийных мифов о прошлом, полагая ее как некое завершенное явление. Скорее, к подобной классификации следует подходить как к открытой системе, анализируя различные способы мифологизации прошлого применительно как к конкретным контекстам мифологии, так и, собственно, к медийным технологиям.

Двигаясь на пути к классификации, мы могли бы указать на тот факт, что по масштабу охвата и длительности существования выделяют несколько видов мифологии: абсолютная мифология, вечные мифы, национальные мифы, мифы — технологии[132]. Абсолютная мифология — это высшая точка существования мифа, применительно к политическим в качестве иллюстрации можно привести тоталитарные и авторитарные режимы. Вечные мифы существуют во всех культурах и представляют модель борьбы Добра со Злом, Героя со Злодеем. Эти мифы архитипичны и запечатлены в ментальных структурах человека. Разделение мира на «белое» и «черное» делает мир понятным и человеку не приходится разбираться в полутонах и оттенках реальности. К этим мифам можно отнести миф о герое, миф о вечном возвращении, миф о золотом веке и др.

На разных этапах общественного развития актуализируются разные мифы, так накануне выборов актуализируются мифы о герое. СМИ всячески пытаются создать положительный образ кандидата, побуждающий большинство избирателей сделать выбор в его пользу. Он лишен недостатков, в отличие от других кандидатов и в полной мере обладает социально одобряемыми качествами, необходимыми для решения задач, стоящих перед обществом на определенном этапе исторического развития (например, быть хорошим охотником, бойцом, наездником, иметь дар пророка, проявлять высокие моральные качества, любить и защищать свой народ)[133].

При этом достаточно распространенным является процедура развенчания мифов, в частности образа умершего героя н фоне которого образ действующего лидера меркнет. Поэтому задачей приемника является разоблачить проступки предшественника и обесценить его заслуги, чтобы на его фоне выглядеть достойнее. В период перестройки М. Горбачев, придя к власти, выстроил собственную концепцию, которая была направлена на развенчание существовавшей советской идеологии. Герои советской эпохи становятся антигероями, например, Павлик Морозов, предавший родного отца, а «враги народа», расстрелянные при Сталине, напротив, стали героями и жертвами кровавого режима. В скором времени ситуация снова повторится, но уже с разоблачением неправильных политических решений М. Горбачева.

Интересным является образ Б. Ельцина, который благодаря усилиям политтехнологов превратился в сакральный. В 1986 г., после выступления Б. Ельцина на XXVI съезде партии с требованием «восстановления ленинских норм партийного товарищества», по Москве стали расходиться перепечатки его речи, которые не имели практически ничего общего с текстом настоящего выступления: в них резко обличались привилегии партаппарата и осуждалась чрезмерная бюрократизация государства, что было очень благосклонно воспринято обществом. Так было положено начало созданию образа культурного героя, несущего народу ценности либерализма и бунтующего против костной социальной системы. Сплотив вокруг себя либерально — демократическую интеллигенцию, Б. Ельцин создал новую политическую реальность — Российскую Федерацию, обладающую новым символическим наполнением (герб, гимн, флаг, изображения на банкнотах, военная форма, Конституция как священный текст. Все это закреплялось через развитую систему церемониалов — ежегодное послание к Федеральному Собранию, празднование Дня независимости, Дня российского флага, Дня Конституции и др[134].

Герои позволяют себе яркие неординарные поступки, которые отпечатываются в сознании как символические и знаковые. Хотя через некоторое время мифологема «герой — злодей» снова становится актуальной. Так, в 1991 году Б. Ельцин «взобрался» на танк. В 1999 году В. Путин произнес фразу о намерении «мочить террористов в сортире». После чего оба становятся «героями — защитниками». Мифологема «героя» придает смысл индивидуальному существованию «массового человека», создавая для него некие «идеальные» образцы поведения. Роль мифологемы героя, с одной стороны, состоит в адаптации человека массового общества к существующему социальному порядку, с другой — приводит массы в движение, порождает и закрепляет социальные инновации[135]. А в 2000 году на президентских выборах был создан безупречный образ президента страны, как «современного, серьезного, мужественного в меру жесткого патриота»[136], лидера, героя, борца и защитника. Образ национального лидера подразумевает персональную ответственность перед людьми, а не формальные обязательства, а для этого лидеру нужна ничем не ограниченная власть. Его политическое господство строится на принципах «символического насилия». Он аккумулирует внерациональную энергию масс, канализируя ее в утопическом образе «нового мира»[137].

Если речь зашла о мифе о героях, то герою нужен внешний враг, геополитический соперник, оппозиционер, которого побеждает герой. Яркий пример это отношение США к таким странам как Ирак, Иран, Сирия, Ливия как образ врага, который не только несет внешнюю угрозу всему миру (оружие массового поражения, терроризм и пр.), но и представляет угрозу для собственного народа (тоталитаризм). Во всех обществах, даже в самых развитых, в кризисные периоды возникает потребность в сильном лидере, сверхчеловеке. «Тяга к сильному лидеру, — отмечает Э. Кассирер, — возникает тогда, когда коллективное желание достигает небывалой силы и когда, с другой стороны, все надежды на удовлетворение этого желания привычными, нормальными средствами не дают результата. В такие моменты чаяния не только остро переживается, но персонифицируется. Они предстают перед глазами человека в конкретном индивидуальном обличье. Напряжение коллективной надежды воплощается в лидере[138]. Условием магического восприятия власти и ее носителя является убеждение подданных, что все в стране зависит от первого лица государства. Далее простая логика подсказывает, что все проблемы страны может решить только сверхчеловек, наделенный неограниченной властью. Так миф готовит почву для диктатуры»[139].

Помимо мифа о героях большой популярностью в медийном дискурсе пользуется миф о вечном возвращении. И здесь мы также обнаруживаем целый набор мифов более «инструментального порядка». По мнению С. Македонова есть три основных проявления мифа о вечном возвращении в нашей стране[140]: 1) Советский Союз — как золотой век нашей страны; 2) миф о необходимости возрождения имперского прошлого России; 3) миф о возвращении к истокам. В статье А. В. Кияшко приводится анализ публикаций, иллюстрирующих проявлениях данных мифов в общественной практике[141].

В номере «Московского комсомольца» от 17 февраля 2010 г. описывается действо, происходящее возле деревни Борисовка: «На лесной опушке построены ворота, за ними капище. Больше 60 человек в аутентичных одеждах древних славян славят своих предков, свой род, передавая деревянную братину с медовым квасом по кругу. Здесь и пожилые люди, и совсем малыши − родноверы, как они себя называют. В деревню Борисовку на окраине района приехали славяне не только из округи, но и со всей территории бывшего Союза»[142].

В номере «Русского репортера» от 4 декабря 2007 г. в материале «Хочу обратно в СССР» читаем: «Анализ молодежных ресурсов Интернета и других текстовых источников показывает: отношение к жизни в СССР поменялось с резко негативного на резко позитивное. За последние пару лет в Интернете появилась масса ресурсов, посвященных повседневной жизни в Советском Союзе. „Энциклопедия нашего детства“, пожалуй, наиболее популярный из них. Само название говорит о том, кто является аудиторией данного ресурса, − все, кто родился в период между 1976−1982 годами. Одноименное сообщество в ЖЖ входит в тридцатку наиболее популярных. Его завсегдатаи с искренней любовью обсуждают фильмы про Электроника, гэдээровские „вестерны“, лезвия „Нева“ для безопасных бритв и напиток „Буратино“»[143]. Мифологема коммунизма являлась фундаментальной мировоззренческой мифологемой ХХ века[144]. Она связана с такими мифологемами как «путь к светлому будущему», трудовыми мифологемами (трудовой подвиг, ударник, передовик и пр.), дружба народов, мифологемы «враг народа» (загнивающий капитализм, агрессивный империализм, американская угроза и пр.). Советские мифологемы в масс-медиа имеют ряд отличительных особенностей. Например, клишированность, номинация (слова, фразеологизмы, предложения и пр.), отнесенность к советскому прошлому, магическая функция и эмоциональный заряд.

Е. А. Кожемягин и Е. С. Артамонова провели анализ советских мифологем в современном российском медиадискурсе, а именно в современных российских изданиях «Завтра», «Коммерсант» и «Известия»[145]. В газете «Завтра» советская культура адаптируется к современной российской культуре, гордость за великое прошлое, причем за ленинской и сталинский период. Это периодическое издание оперирует большинством советских мифологем. Цель издания вернуть в массовое сознание советские мифологемы в первозданном виде.

В газете «Коммерсант» больше представлена либо нейтральная оценка советской эпохи, либо ироничное повествование. Так, в газете «Известия» публикации нацелены на опровержение советских мифологем, отчуждение от них. Авторы до сих пор пытаются убеждать аудиторию, что возвращение к прошлому ни к чему хорошему н приведет и иные точки зрения на страницах газеты даже не прослеживаются.

Также можно отметить четвертый аспект мифа о вечном возвращении: ностальгия по девяностым. В номере псковской «Комсомольской правды» от 19 июня 2012 г. читаем: «Если помните, то в 90-х вы были во вполне сознательном возрасте. До сих пор ностальгия по 90-м − большое и, как водится, светлое чувство. Поэтому музыкальный формат клубных мероприятий, получивший название „дискотеки 90-х“, безошибочно попадает в цель и пользуется высокой популярностью. „Ретро FM“ снова приглашает!»[146].

Достаточно долгое время сохраняет свою актуальность миф о русском варварстве, то есть идея о правовом нигилизме, дикости и непросвещенности русского народа. Этот миф бытует со времен Просвещения.

Как уже нами отмечалось в предыдушей главе, особым измерением социальной философии является политическая мифология. В контексте акутивного влияния политики на масс-медиа можно совершенно справедливо утверждать о том, что еще один вариант классификации медийных мифов может быть развернут в контексте анализа политических мифов в медиасреде. Отдельная категория политических мифов, которую можно назвать «миф — религией» была представлена в коммунистической системе общественных представлений, где тексты классиков марксизма — ленинизма рассматривались как Священное писание, с особым трепетом и абсолютной некритичностью. Благодаря их усилиям был создан квазирелигиозный культ со своей системой мифов. Этот миф включает в себя целый пласт других известных мифов: миф о герое — вожде, миф о могущественном враге (кто не с нами, тот против нас), миф о золотом веке, который ожидается в будущем. В сложные исторические периоды особенно актуализируются мифы о враге и заговоре. «Дружба против» сплачивает народ и позволяет смещать акценты с внутренних проблем, на политического оппонента. При этом легко снимается ответственность с тех, кто реально виновен в возникших трудностях. Ксенофобия и ментальная установка «свой — чужой» имеет глубокие корни и вызывает эмоции страха и ненависти. «Чужие» отождествляются с абсолютным злом, а «свои» с абсолютным добром. Этот миф тесно связан с мифом о герое, потому что все подвиги героя его заслуга, а все его промахи — происки врагов. Очень интересной является мифологема золотого века. Золотой век уже был в прошлом как идеал общественного устройства, он же нацелен и в будущее. Его можно достичь на новом витке исторического развития при соблюдении определенных условий. При достаточно мрачном настоящем мысль о прекрасном будущем является необходимой и поддерживающей. Социальный идеал («золотой век») — это представление, присутствующее в мифологии практически всех народов. На данном архетипическом образе основываются все утопии. Золотой век предстает в сознании людей как идеал, которого можно достичь благодаря историческому прогрессу.

Использование этого мифа характерно для националистических, тоталитарных идеологий первой половины ХХ века, а также для программ партий, идущих во власть, или же наоборот, потерявших власть и снова к ней стремящихся[147]. Так например, Т. Б. Коваль отмечает, что ключевыми тезисами советской пропаганды было, что советское государство во всем заботилось о своих гражданах, боролась за мир во всем мире, открывало дорогу талантам, защищало от преступности, карало изменников и предателей, славило героев. И все это подкреплялось культом В. И. Ленина[148].

Если говорить о современном государстве, то в наши дни активно транслируется миф о демократическом обществе и народовластии. Н. Б. Кириллова также выделяет ряд мифов, которые можно обнаружить в СМИ, касающихся современной России[149]: миф о правовом государстве, миф о нормальной рыночной экономике, миф о переходе на «магистральный путь» развития, миф о российском «среднем классе», российское общество после падения СССР стало вновь страной «всеобщей религиозности».

Национальные мифы учитывают специфику национального менталитета, так в политическое сознание россиян СМИ начали активно внедрять противопоставление России и развитых стран (условно именуемых «Западом»). Их ценности, направленные на развитие общества потребления, чужды российскому менталитету. Кроме того, в политическом сознании россиян активно насаждаются конспирологические мифологемы о заговоре западных стран против России, об угрозе «оранжевой» революции, поддерживаемой Западом. Массовому человеку навязывалось переосмысление исторического прошлого. В связи с этим демократический ельциновский период рассматривался как период нестабильности, кризиса и распада. А наиболее существенные символы и ритуалы советской эпохи, такие как гимн, национальные праздники были модернизированы[150].

Если говорить о мифах — технологиях, то, по мнению Н. В. Шульги, главное отличие современных мифов (и политических в том числе) от архаических мифов — их искусственность, созданность. Э. Кассирер писал, что «двадцатому веку было предназначено развивать новую технику мифа, и теперь миф можно сфабриковать с таким же успехом, как любое современное оружие»[151]. В американской и британской прессе также немало публикаций посвящены созданию современного мифа о России и лидере государства. Так, Т. В. Харламова, проанализировав ряд зарубежных изданий, таких как «The New York Тimes», «The Washington Post», «New York Magazine», «The Guardian», «The Telegraph», и «The Times» за период с 2014 по 2015 год всего 540 статей, в данных источниках, используя всевозможные приемы воздействия на аудиторию, происходит развенчивание положительного героического российского мифа и создание негативного ложного в соответствии с определенными западными установками. Автор выделяет определенную модель создания западного мифа: 1) упоминание/ссылка на мнимый российский миф (с помощью использования метафорических средств, литературных аллюзий и др.); 2) развенчание этого мифа посредством иронических комментариев, статистики, исторических фактов, ссылок на авторитеты и проч.; 3) итоговый посыл аудитории об обсуждаемом российском мифе. К инструментам демифологизации относятся маркеры разоблачения, ненормативная аксиологическая лексика, цитация известных личностей и простых людей, исторические и литературные аллюзии[152].

В процессе реализации в 2013–2014 гг. научного проекта «Демифологизация истории России XX века» рядом участников не раз отмечалась двойственность природы мифа, необходимость разграничения естественно возникающих и развивающихся массовых исторических представлений от умышленных фальшивок на исторические темы[153]. Прежде всего это касалось истории Великой Отечественной войны. «В советский период имена героев мифологизировались. В каждой школе был пионерский отряд, носивший имя юного героя. Пионеры изучали его биографию, занимались краеведческой работой, встречались с оставшимися очевидцами событий. Конечно, во всем присутствовала идеологическая составляющая. Но она не умаляет подвига, совершенного юными героями. Допустим, на каком — то этапе нашей истории и начался процесс позитивного мифотворчества. Но история любой страны должна иметь своих героев»[154]. Задачи мифотворчества советской эпохи были связаны с необходимостью сохранения послевоенной стабильности в советском обществе и в странах так называемого социалистического лагеря — новых союзников СССР. В какой — то мере эта мифологизация явилась фактором сдерживания в глобальном масштабе. «Поэтому не будем ни в коей мере осуждать поколение наших дедов за эту деликатную „забывчивость“, памятуя старую истину: „победителей не судят“. Победителям, в конце концов, нужна хотя бы передышка после боя»[155].

Одной из наиболее популярных мифологем в современном мире, касающейся внешней политики России является «русская угроза», на протяжении не одного века определявшую теории неограниченной российской экспансии и идеологию холодной войны и т. п. Несмотря на многочисленные и авторитетные критические замечания в адрес подобных теорий, их основные постулаты прочно зафиксировались в общественном сознании и политическом дискурсе, превратив их в своего рода исторические мифы, которые и в XXI веке активно используются во внешнеполитических стратегиях в отношении России. Характерно, что корни западной идеологии холодной войны уходят в старую анти — русскую традицию, связанную с реакцией на политику царского империализма в конце XIX — начале XX века[156].

Мифологизация сознания имеет под собой ряд оснований, так как общество само создает благоприятные возможности для внедрения мифа, и созданные мифы являются успешным инструментом манипулирования сознанием народа. Можно говорить о политической мифологии как инструменте, который вполне осознанно задействован в информационных войнах и основан на знании человеческой природы. Политика становится рациональной формой использования иррациональной сущности масс, которые свои интересы готовы осознавать только в ярких образах и мистических откровениях. Действительно, масса не способна к абстрактным суждениям, массе можно только внушить, но не доказать. Ее истина — миф. Поэтому управление массой опирается на знание мифологем и архетипов, древнейших психических установок, основополагающих эмоциональных состояний. Этим занимаются вожди и политическая пропаганда. Политика «…должна опираться на какую — то высшую идею (революции, родины), даже своего рода идею — фикс, которую внедряют и взращивают в сознании каждого человека — массы, пока не внушат ее. Впоследствии она превращается в коллективные образы и действия»[157]. В современных политических мифах на каждом историческом этапе повторяется существующий набор архаических мифологем (идеи, мотив, сюжеты, образы) и их модификации. Различие лишь в техниках конструирования мифов. Как уже говорилось выше, это зависит от таланта и «рукотворности» современных политтехнологов[158].

Сложность современных социальных мифов нашла отражение в различных попытках их классификации. Так, отечественный исследователь Б. Дубин считает, что современные мифы следует типологизировать по нескольким основаниям:

— по содержанию, составу и генезису компонентов — от познавательно — мировоззренческих элементов и функций до идеологических, властно — статусных (в конечном счете политических и национальных). Среди них будут, например, собственное социальные или цивилизационные мифы (скажем, у прерафаэлитов с их новым средневековьем), мифы об иных мирах (земных или космических, как исчезнувших, так и «будущих», с пришельцами, «таинственными существами» и т. п.); неорелигиозные (богоискательские — теософские и антропософские; спиритизм; движения вокруг и по поводу духовидцев Нового и Новейшего времени, начиная со Сведенборга и Блейка; «старые» религии или практики в «новом» мире — вроде каббалы, астрологии, оккультизма); национальные (национально — культурные автопредставления, включая локальные — миф фронтира в США, Наполеона во Франции и проч.); мифы о других культурах (западный, прежде всего американский битнический, миф о дзен, тибетская мифология в эзотерических художественных кружках и молодежной субкультуре; латиноамериканская мифология в Европе; негритюд у Сартра и левой молодежи 60 — х; кельтская мифология, не без влияния Толкина; мусульманская, в частности суфийская, в современной Европе); конспирологические мифы (о всемирном заговоре, тайных силах); миф о бессознательном (современный теософским мифам и обозначающий «конец Просвещения», как герметический миф обозначал конец схоластического, рационалистического Средневековья); миф машины, технократический миф (у Юнгера, Мамфорда); «миф ХХ века» А. Розенберга, его единомышленников и последователей; досуговые, масскоммуникативные мифы (туристический, спортивный, медицинский — гигиенический, всеобщего здоровья и т. п.);

— по социальному контексту, масштабу и использованию — от кружков до национально — политических движений;

— по характеру самоопределения и функционального самопонимания выдвигающих групп, соответственно консервативно идеологические (ностальгические), миссионерски — утопические, мобилизационные, защитно — компенсаторные и прочее[159].

Разумеется, данная классификация не исчерпывает все многообразие мифов о прошлом, вызывающих такой сильны интерес исследователей в последние годы. В связи с этим предлагаем свою классификацию мифов в зависимости от природы, предмета мифологизации и целей, которые будут достигнуты в случае актуализации и трансляции в масс-медиа мифов о прошлом.

Если в качестве основания для классификации брать природу мифов о прошлом, то следует выделить: 1) «естественные», то есть порождаемые массовым сознанием народа, как ответ на определенные общественные потребности, например, связанные с формированием национальной идентичности; 2) «искусственные», то есть, быть результатом социального конструирования политиками, идеологами или политтехнологами, преследующими политические и социальные цели. Следует также заметить, что с природой мифов о прошлом тесно связана также классификация мифов на научные, антинаучные и фолк — мифы. При этом научные и антинаучные мифы могут быть отнесены к искусственным мифам, тогда как фолк — мифы являются результатом процессов мифологизации.

Взяв в качестве основания основные цели, на достижение которых направлены сконструированные и транслируемые масс-медиа мифы о прошлом, мы получаем следующую классификацию:

1) Экономические мифы о прошлом. Например, деструктивный миф, задачей которого является усилить недовольство социально — экономической политикой современной России: россияне живут беднее, чем в СССР. Для опровержения этого мифа достаточно изучить макроэкономические индикаторы. Уровень ВВП и промышленного производства сейчас примерно соответствуют советскому уровню. Однако реально он, конечно, выше, так как в советское время в ВВП включалось много неконкурентных товаров низкого качества, которые на рынке никто никогда не купит за нормальные деньги. Плюс конвертируемость рубля сделала доступными импорт и поездки за рубеж. Тем не менее социальное расслоение стало существенно заметнее: в СССР не было нищих и не было супербогатых. Исследования в целом показывают, что 25 % россиян сейчас живут хуже, чем в советское время. В эту цифру легко поверить, посмотрев на результаты выборов. Именно данные люди прежде всего составляют электорат левых партий[160].

2) Политические мифы о прошлом. О них мы достаточно подробнее рассказали ранее, в зависимости от задачи, которую ставят перед собой мифотворцы, политические мифы делятся на конструктивные и деструктивные.

3) Культурные мифы о прошлом, способствующие воспроизводству и дальнейшей трансляции культурных образцов. Стереотипные представления о культурном наследии России как о водке, медведе, ушанке и балалайке, постепенно вытесняются из массового сознания. Наиболее устойчивыми остаются наиболее древние культурные мифы, затрагивающие самые значимые для человека вехи его жизни: рождение (н показывать младенца до определенного времени), смерти (ритуал подготовки и обряд погребения), свадьбы (брачные традиции), вступление в совершеннолетний возраст и пр.

4) Задачей научных мифов является в доступной форме для большой аудитории пояснить научную картину мира, причем эти мифы наиболее активно создаются для трансляции лженауки, так как она с легкостью объясняет те факты, события и явления, которые академическая наука пока неспособна объяснить. При этом не берется в расчет искажение действительности и сомнительные методы, применяемые при создании и трансляции данных мифов.

Можно классифицировать мифы по субъекту мифологизации: 1) мифы о прошлом, связанные с отдельной личностью — миф о богоизбранном царе, герое, мессии; 2) мифы о социальных группах — пролетариат, элита, олигархи, народ в целом как предмет мифологизации; 3) мифы об исторической эпохе — темное Средневековье, эра высоких технологий и пр.

Такое сложное и многоаспектное явление как мифология, требует всестороннее и глубокого исследования, что подразумевает рассмотрение природы мифов, предмета мифологизации, ее целей, конструктивного и деструктивного вектора, которые позволят определить масштаб распространения и степень влияния мифов о прошлом, транслируемых масс-медиа на общественное мировоззрение.

По мнению большинства исследователей современной социальной мифологии, исторические мифы всегда представляют собой манипулятивный инструмент, подразумевающий наличие у них таких обязательных признаков, как искусственный характер и наличие политических целей. Анализ большого количества примеров мифов в современном медиапространстве позволяет утверждать, что современное информационное пространство изобилует широким спектром искусственных социальных исторических мифов, оправдывающих современную политику и вектор развития государства.

Следует заключить, что характеристика мифов о прошлом в медиасреде связана с определенной классификации различных типов и видов медийных мифов о прошлом. Если рассматривать процесс формирования данных мифов как определенную деятельность, то наиболее общая классификация могла бы учитывать особенности целей и средств формирования данных мифов, предмет самой мифотворческой деятельности, а также ожидаемый результат. Если исходить из перспективы целей мифотворчества, то здесь можно было бы выделить мифы о прошлом, связанные с решением определенных экономических (маркетинг), политических (манипуляция общественным мнением, управление обществом), культурных (воспроизводство и трансляция культурных образцов), информационных (передача знаний о прошлом в популярной форме) задач. Вместе с тем медийные мифы о прошлом могут быть классифицированы и исходя из самих средств их производства. В данном случае могут быть выделены мифы о прошлом, созданные в зависимости от технических средств (аудио —, видео— средства, дигитальные средства), а также от особенностей жанровой специфики создаваемого медийного мифа о прошлом. Наконец, важным критерием классификации выступает сам предмет мифотворчества. Здесь можно указать на мифы о прошлом, связанные с отдельной личностью, социальной группой или целой исторической эпохой. Еще одна классификация мифов о прошлом может быть связана с результатом воздействия мифа на социальные отношения. В данном случае можно было бы выделить конструктивные и деструктивные медийные мифы. Очевидно, что мифы о прошлом являются неотъемлемым атрибутом медиасреды как таковой, поскольку само их существование «встроено» в особенности целей, средств и результатов деятельности по производству медийного продукта.

Таким образом, была представлена существующая классификация мифов о прошлом по самым разным основаниям: масштабу охвата и длительности существования, по содержанию, составу и генезису компонентов, по социальному контексту, масштабу и использованию, по характеру самоопределения и функционального самопонимания выдвигающих групп и т. п. Вместе с тем, мы хотели бы особо выделить такой классификационный критерий как природа мифов: мифы могут быть естественными и искусственными. Применительно же к современным медийным мифам оказываются актуальными такие критерии как цель, средство и результат деятельности по конструированию мифов в меда — среде.

Глава 3. Наука vs лженаука в историческом сегменте медиасреды: конкуренция и интерференция

3.1. Конкуренция науки и лженауки в пространстве социальных сетей

В нашей стране научное сообщество весь постсоветский период констатирует широкое распространение лженаучных учений в массовой аудитории. Лженаука — социокультурный феномен, существование которого определяется не только психологическими причинами. В рамках данной работы нас будут интересовать социальные механизмы распространения лженауки.

Начнем с определения. Лженаука может быть определена как социокультурный феномен имитации коммуникаторами атрибутивных характеристик кода научного знания (терминологичность, рациональность, эмпирическая проверяемость и социальная значимость) для продвижения сообщений, содержание которых не признается научным сообществом соответствующим критериям научности. Дефиниция С. А. Лебедева («лженаука — идеи и концепции, выступающие от имени науки, мимикрирующие под нее путем имитации некоторых ее внешних черт (дискурсность, рациональность, апелляция к опыту, практике и социально — важным целям), однако не выдерживающие серьезной критики со стороны соответствующего профессионального научного сообщества на соответствие ее заявок общепринятым стандартом научности знания»[161]) позволяет разграничивать два варианта лженауки. Первый связан с выступлением от имени науки ненаучных форм знания, второй — с преждевременной «легитимацией» теоретических концепций, не прошедших экспериментальную проверку.

Первый вариант является внешней по отношению к науке «узурпацией». Второй имеет внутринаучный характер. Если содержательно лженаука всегда предполагает отвергнутые в качестве ошибочных научным сообществом идеи, то ее формальное развитие зависит от социальной среды и ее связи с социальным институтом науки. Социальные эффекты лженауки зависят от того, кто и кому транслирует лженаучные взгляды. Именно институциональный критерий был использован В. А. Леглером для демаркации категорий лженауки и квазинауки. Квазинаука — «отрицание мировой науки» национальным научным сообществом, организованным в иерархическую структуру. Лженаука — это ошибка отдельного индивида, вызванная низким уровнем его образования, интеллекта или психической болезнью[162], маргинальная, периферийная по отношению к науке в целом.

Маргинальность лженауки означает, что выдвигать ее может профессиональный ученый, но его идеи не найдут поддержки среди коллег. Критичность и скептицизм представителей научного сообщества приведут к своевременной идентификации лженауки. Поэтому для существования науки сама по себе лженаука особой угрозы не представляет.

Ситуация меняется, когда распределение статусных позиций внутри института определяется внешними для института силами. Тогда лженаука может находить подкрепление со стороны ненаучных форм мировоззрения, доминирующих в конкретном обществе, например, религиозной или политической идеологии.

Так, выдвинутое В. А. Леглером определение квазинауки относится к конкретно — историческому явлению — советской науке, существовавшей в известной идеологической ситуации. В тех условиях лженаучная идея или концепция, противопоставленная западной «буржуазной» науке, могла служить культурным капиталом для продвижения в научной иерархии при поддержке государства. В основании квазинауки лежала лженаука, тиражирование которой осуществлялось в результате подчинения научного сообщества государству и устанавливаемой им государственной идеологией.

В современных условиях в рамках науки квазинауку сменила псевдонаука, заключающаяся в фальсификации научных исследований, плагиате и прочих формах научной недобросовестности. Как и у квазинауки, у псевдонауки есть естественные пределы роста: квазинаучное и псевдонаучное знание не решает новых практических задач, соответственно, рано или поздно научное сообщество от него откажется.

Однако в развитии псевдонауки роль лженауки минимальна. В современном обществе трансформируется сама институциональная структура, и, соответственно, смещается источник лженауки. Сегодняшний тип общества обозначают как информационное общество или общество знания. Эти термины фиксируют как возрастание объемов социально значимой информации, так и включения профессиональных научно обоснованных экспертиз в базовые процессы институализации.

В предшествующие эпохи логика последних определялась формированием корпоративных норм. Корпоративные институциональные нормы регулировали процедуры получения профессионального знания, его трансляции и применения, превращая профессию в маленький социальный мир. Не исключением является и институт науки, формирование которого пришлось на XVII в. А. Строев отмечает, что братства масонов и ученых, характерные для XVIII в., формировались на платформе утопических и мистических идей XVII в., среди которых «Описание христианской республики» И. В. Андреэ, «Новая Атлантида» Ф. Бекона, «Дорога света» Я. А. Каменского[163]. Все эти трактаты связывают воедино построение идеального общества и восхождение к высшему знанию. Отдельные их положения были использованы в Англии при создании первых научных обществ, а в целом они стали основой характерного для Просвещения представления о том, что все ученые — граждане единой Республики Словесности, где все равны, все дружат и помогают друг другу, стремясь к одной цели — знанию[164]. Этот идеал довольно быстро перешел в имплицитную фазу. Тем не менее, в любой современной работе, посвященной этосу науки, мы найдем ее отголоски. Известно, что Р. Мертон концептуализировал нормы науки, полагаясь на свою интуицию, тестируя свои идеи на высказываниях ученых (начиная с XVII в.) о своей работе и данных об их поведении[165]. Этос науки он определял как эмоционально насыщенный комплекс ценностей и норм, разделяемый учеными[166]. Ядром этоса являются четыре императива (для их обозначения используется аббревиатура CUDOS) — коммунизм (результат научного познания должен быть доступной для всех общественной собственностью), универсализм (внеличностный характер научного знания, его независимость от классовых, национальных, расовых особенностей), бескорыстность (ученый должен действовать так, как если бы познание истины было его единственным интересом) и организованный скептицизм (критичность к любому вкладу в науку, чужому и собственному). Таким образом, наука на уровне идеалов оказывается автономным сообществом равных, занимающихся бескорыстным познанием истины.

Как отмечает Е. З. Мирская, классический научный этос продолжал и до сих пор продолжает существовать в самосознании ученых как набор провозглашаемых, а не статистически выполняемых норм — классический идеал поведения в науке[167], поскольку он охраняет ориентацию на свободное творчество в научном поиске, то есть сущность и сердцевину научной деятельности.

Более того, этос науки является инструментом демаркации своих — чужих. Он сформирован в условиях четкой институциональной структуры Модерна, когда институт науки был своеобразной «башней из слоновой кости» и адресован посвященным, противостоящим профанам, т. е. далеким от науки массам обывателей. Это ситуация отвергает аскриптивность социальной позиции (статус ученого не передается по наследству), однако априорно предполагает элитарность самого института.

Весь ХХ век шла бурная трансформация институциональных структур. Во — первых, на базе высшего (опирающегося на науку) образования формировались новые институты профессий, то есть социальная деятельность специализировалась и усложнялось. Во — вторых, новые институты оказывались куда более гибкими, чем предшествующие. Их регламентация стала более мягкой и фрагментарной. Сам институт науки стал массовым, а средний уровень образования «профанов» небывало возрос. Он остается недостаточным для равноправного диалога, но позволяет обращаться к информации научного характера, которая в условиях общества знания стала легко доступной и открытой для любого Интернет — пользователя. Кроме того, массовизация предполагает размывание этоса науки, его ослабление.

В — третьих, в конце ХХ в. меняется отношения науки и государства. Окончание холодной войны привело к снижению государственного финансирования науки по обе стороны железного занавеса. В нашей стране с одной стороны, ослабление связи с государством обеспечило деидеологизацию на официальном уровне, приведшую к закату квазинауки, а с другой стороны, поставило на повестку дня вопрос о коммерциализации науки. Коммерциализация науки, кстати, оборачивается вытеснением из когорты лжеученых одержимых дилетантов мошенниками и аферистами и, возможно, вызовет к жизни новую форму лженауки внутри научного сообщества. В любом случае, чем меньше наука зависит от государства, тем больше она зависит от общества.

Массовизация института науки в условиях информационного общества приводит к формированию на периферии института науки широкого идейного «пояса» лженауки, циркулирующего в пространстве массовой культуры, в форме книг, газетных и журнальных статей, радио — и телепередач, кинофильмов (в том числе «документальных»), Интернет — контента. Адресован он, разумеется, не ученым, а массовой публике.

Зачем массовой публике лженаука? Она выполняет ровно те же функции, что и наука — формирует мировоззрение и обеспечивает алгоритмы практической деятельности. Справляется она с этими функциями куда быстрее науки (ведь она предлагает «знание», которого у науки еще нет), жертвуя эффективность скорости. Но скорость потребления является ценностью для современного массового человека, привыкшего комфортабельно удовлетворять свои потребности.

Кроме того, лженаука может предложить больше науки. Научное знание не дает ответа на все вопросы, волнующие человека, поскольку научное познание — это один из видов познания. Существует также обыденное, художественное, религиозное познание (в котором также есть мистическое и рациональное направления). Ученые нередко абсолютизируют научное познание, не оставляя другим формам познания права на существование или отводя им маргинальную роль. Такая позиция имеет свои основания — именно наука обеспечивает технический прогресс и само существование современной цивилизации. Тем не менее, на уровне отдельных индивидов не наукой единой жив человек. Все формы познания вовлечены в процесс формирования личного мировоззрения и являются востребованными. Наука не дает ответов на вопросы о том, зачем и как жить. Однако каждый человек вынужден отвечать на них по мере своих сил.

Получаемое в результате познания знание объективируется в современной культуре, как правило, в форме текста. В СССР цензурная политика государства позволяла разграничивать жанры и типы изданий таким образом, что эзотерическая и лженаучная (альтернативная) литература имела хождение в форме самиздата, списков и т. п. Однако ситуация квазинауки нивелировала это преимущество. Догматизированная идеологией наука сама выдавала далеко не всегда научный по мировым меркам результат. Распад СССР и развенчание его идеологии уничтожили это преимущество окончательно. Система маркировки изданий оказалось слабо привязанной к их содержанию, а доверие к официальным учебникам (основному источнику научных знаний для не — ученых) — надолго подорванным. Научное сообщество было достаточно компетентным, чтобы при «переоценке ценностей» отделять лженаучный контент. Но массовый потребитель утратил ориентиры, не говоря о том, что он никогда и не был ориентирован на потребление только научного знания.

Итак, если для науки привычна строгая демаркация научных и ненаучных методов, равно как и полученных на их основе знаний, то на уровне обыденного сознания такой четкости, разумеется, нет. Для обывателя, получившего через систему образования быстро устаревающие знания и не владеющего научной методологией, нет критерия разграничения науки и лженауки. Однако в условиях информационного общества реципиенты СМИ не только потребляют это знание, но и транслируют его дальше, дополняя и развивая его.

Поэтому в общественном сознании лженаучные теории редко бытуют в чистом виде, они используются как «строительный материал» более широких, мировоззренченских учений. Например, устаревшая биологическая идея телегонии используется как аргумент в пользу целомудрия сторонниками различных консервативных политических и религиозных идеологий, а физический термин торсионное поле — в секуляризованных эзотерических моделях мироздания.

Лженаука становится формой мифотворчества. Вслед за Н. Шестовым мы трактуем социальное мифотворчество как процесс производства, трансляции, восприятия и воспроизведения мифов[168]. Миф выступает как специфическая внерациональная форма знания, которое может усваиваться реципиентом до того, как его способность к рациональному критическому познанию будет сформирована, и включаться в структуру его повседневного мира. Убедительность мифа базируется не на аргументах, а на силе авторитета или эмоций.

Вырванные из контекста обрывки отвергнутых наукой концепций оказываются востребованными тогда, когда они позволяют на индивидуальном уровне ответить на философские вопросы об истоках жизни, и цели общественного развития и т. п. Важно отметить, что лженаучное мифотворчество сопряжено с процессом мифологизации науки — для обывателя лженаучная доктрина — это научная теория. Разница видна только с другой «точки наблюдения». Мифические «британские ученые», исследующие в засекреченных ангарах обломки НЛО, создающие чудо — оружие и чудо — лекарства с точки зрения масскульта отличаются от своих, настоящих ученых, тем что в их ученость достовернее. Известно, что для масскульта медийность является признаком реальности: то, что отсутствует на мониторах, не существует. Так лженаучное мифотворчество запускает процесс мифологизации самой науки.

Отметим, что в социальных сетях идентификация научного знания для неинкорпорированного в сферу науки индивида — сложная задача. Сообщения электронной коммуникации как особый жанр синтезируют устную и письменную речь, благодаря чему они отражают неформальное знание, недоступное при анализе официальных текстов традиционных жанров. Таким образом, социальные сети, в которых контент создают сами пользователи, выступают современной средой бытования обыденного, неформального знания.

Обыденное знание (ordinary knowledge) в эпистемологии является довольно маргинальной проблемой, разработке которой посвящено сравнительно небольшое число исследований. Одной из ключевых работ является коллективная монография «Epistemology of Ordinary Knowledge» под редакцией М. Л. Бианка и П. Пиккари (2015)[169]. В этом труде М. Л. Бианка обосновывает концепцию, в соответствии с которой обычное знание — это форма знания, которая не только позволяет эпистемически получить доступ к миру, но также включает разработку его моделей с различной степенью достоверности[170]. Особенность этой формы заключается в том, что обычное знание может быть надежным, несмотря на то, что не обладает строгостью научного знания. Надежность обыденного знания задается его полигностической структурой, включающей различные виды знаний. К ним относятся: а) перцептивное/феноменальное знание; б) самопознание собственных психических состояний, содержаний и процессов; в) знание самого себя и становление понятия «Я»; г) знание других «Я»; д) косвенное и неперспективное знание мира. У каждого из этих видов знания есть свои особенности формирования, собственная релевантность и степень надежности.

Социальное измерение последних рассматривает М. К. Аморетти[171]. Она опирается на концепцию триангуляции Д. Дэвидсона, в которой разумное существо, чтобы иметь какие — либо понятия или убеждения, должно «триангулировать» объекты и события во внешнем мире с другими существами, достаточно похожими на него. Триангуляция как простейший вид социального взаимодействия объединяет эмпирическое содержание и понятие объективности. Преодолевая недостатки идеи Дэвидсона, Аморетти показывает, что совместное внимание — это полностью социально — интерсубъективной триадический процесс, не требующий высказываний в языке, но формирующий общность идей и концепций.

Термин неформальное знание позволяет показать личностный аспект познания, его реализацию до оформления в институциональные каноны, диктуемые социальными институтами духовного производства — наукой, религией, искусством. Индивиды, не инкорпорированные в эти институты, производят знание, которое в отечественной теории познания традиционно называли обыденным, повседневным. Однако вне— и доинституциональный аспект познания универсален, включая в себя и мировоззренческие предпосылки познания, и его эмоционально — мотивационный аспект. До того, как знание становится формальной структурой, корректно — организованным текстом, индивиду необходимо пройти субъективный процесс понимания, весьма амбивалентный и экзистенциально — окрашенный. М. Полани так характеризует этот процесс: «всякий акт познания включает в себя молчаливый и страстный вклад личности, познающей все, что становится известным, и этот вклад не есть всего лишь некое несовершенство, но представляет собой необходимый компонент всякого знания вообще»[172]. Полани подчеркивает включенность эстетических, эмоциональных и волевых мотивов в субъективный процесс познания, любви к истине, тяги к интеллектуальной красоте на всех уровнях познания, начиная с животного мира.

Для понимания сущности неформального знания важна выдвинутая М. Полани концепция знания неявного, в соответствии с которой неявным можно считать то знание, которое ученый получил в процессе совместной исследовательской или экспериментальной работы (переданное «из рук в руки»), усвоенное при личных контактах и общении с коллегами[173]. Согласно Т. Дэвенпорту и Л. Прусак, неявное знание может быть понято как изменчивая смесь практического опыта, индивидуальных ценностей, контекстной информации и интуиции, вместе создающих основу для оценки и объединения нового опыта и новой информации[174]. Личностный характер неявного знания позволяет связывать успешность его трансляции с психологическими феноменами, в частности, с эмпатией. Идея неявного знания разрабатывалась в связи с конкретным предметом — научным познанием. Выход за институциональные рамки науки и обращение к неинкорпорированным в ее рамки субъектом и обозначает термин «неформальное знание». Если формат научного знания задается этосом науки, то ключевым регулятором неформального знания является здравый смысл.

В настоящее время обращение к проблеме неформального знания осуществляется в междисциплинарных областях на стыках социальной теории, социальной эпистемологии, теории управления. Представителями последней термин «неформальное знание» используется для описания 1) установок, ценностей, традиций, интуиции экспертов/исследователей, прямо не закрепляемых в текстах — результатах и стандартах экспертизы; 2) распределенного коллективного знания, которым обладает организация как коллективный субъект. Представители социальной теории на основе парадигм общества риска и общества знания развивают идею включения гражданской экспертизы в контроль за развитием науки и научной деятельности, благодаря чему общественность получает доступ к участию в принятии решений о финансировании тех или иных научных направлений, их прямом запрете или инициировании (У. Бек, Г. Бехманн, Н. Штер). Созвучные идеи развивают социальные эпистемологи, исследующие трандисциплинарный характер современной науки, включение в ее рамки вненаучного знания, выходящего за рамки сложившихся дисциплинарных областей, и применяющегося при поддержке и экспертизе научно — технических программ. Однако от констатации новой роли неформального знания в цифровую эпоху необходимо перейти к анализу его производства.

Неформальное знание, производимое обывателями вне институциональных практик, объективируется сегодня в форме контента социальных сетей, сетевых записей различных форматов (микроблог, блог, твитт, пост и т. п.). Повседневное обыденное знание, ранее бытовавшее преимущественно в устной форме и проникавшее в массовое сознание посредством массовой культуры через систему культурных цензов, в условиях социальных сетей становится публичным и получает новые механизмы влияния на общественное мнение (лайки, репосты).

С эпистемологической точки зрения принципиальным свойством Интернета является синкретизм производства и распространения знания: создавая сообщение, пользователь приобретает новые знания, которые транслируются созданным текстом/ видео — контентом. Такое знание — сообщение соответствует критериям «открытой коммуникации» (И. Т. Касавин), «отвечающей за навыки саморазвития и формирование интеллектуального капитала»[175]. Связь информации и знания весьма наглядно была охарактеризована М. Алави и Д. Лейднер: «информация в знание превращается только тогда, когда она перерабатывается субъектом, а знание становится информацией только тогда, когда оно артикулируется»[176]. В процессе коммуникации информация непрерывно субъективируется, становясь знанием, а знание объективируется (артикулируется), становясь информацией, эта непрерывная конвертация и составляет эпистемологическую суть коммуникации. Циклы этой конвертации многократно ускоряются в условиях Интернета, а коммуникативный характер знания становится еще более очевидным.

Жанровая специфика Интернет коммуникации диктует свои требования к сообщениям, подчиняя их стратегиям сотрудничества, экономии языка, ясности и выразительности текста. Данные стратегии формируют специфическую рефлексивность коммуникативной деятельности, оперативную и экстенсивную, поверхностную, предполагающую быстрое неглубокое скольжение по ризоматичным смыслам гипертекста. Продуцируя неформальное знание, эта деятельность одновременно реализует практически все функции языка, подчиняясь сиюминутным интересам и потребностям пользователя. Быстрыми темпами складываются дискурсивные правила производства сетевого неформального знания, обеспечивающие востребованность конкретного сообщения.

Каноны научной коммуникации нечувствительны к этим новым правилам. Для науки естественной является ориентация на стандарты интеллектуальной оценки и верификации доказательств, принятые в научном сообществе, как на универсальные, поскольку они проистекают из человеческого разума. Однако неформальное знание в социальных сетях оперирует другими системами аргументации и верификации, основанными на здравом смысле и демократическом коммуникативном опыте. Последний исходит из равноправия точек зрения в условиях декларации свободы мнений и настаивает на формальном равенстве оппонентов независимо от уровня их компетентности. В этих системах искомое качество информации — достоверность — определяется не методологическими когнитивными процедурами, а характером отношений между контрагентами — независимый эксперт, незаинтересованный в прямой выгоде, имеет большую квоту доверия, чем представитель утверждающей корпорации.

Конкурируя с наукой в борьбе за умы, лженаука активно использует приемы и инструменты мифологизации в продвижении своих учений. Важнейшим среди них является концепт правды, которым подменяется методологическое понятие истины в науке. Правда, как известно, этическая категория, интегрирующая истину и справедливость. Коннотативный строй правды — высшее благо, победа над неверными, восстановление порядка — детерминирует лексическую сочетаемость в мифологическом дискурсе лженауки. «Правда» всегда настоящая и подлинная, сокровенная и скрываемая. Таким образом, дискурс лженауки имплицитно конструирует мифологему, подкрепляющую понятие, в соответствии с которой «Правда» является сущностью высшего порядка, у нее есть враги и гонители, этически негативные и воплощающие Зло; сторонники правды обладают этическим же превосходством над ее противниками. Эта дискурсивная практика особенно наглядна в условиях социальных сетей, максимально приблизивших письменную коммуникацию к неформальной устной речи. Апологеты лженаучных концепций позиционируют свою точку зрения как гонимую, скрываемую «официальной» наукой правду, развивая самую распространенную коммуникативную стратегию мифоприменения концепта «Правды». Правда (знание о вреде ГМО — продуктов, внеземном происхождении человечества или строительстве египетских пирамид…) существует. Содержательно она сводится к тому, что научно — обоснованные технологии способны сделать людей мутантами, уничтожить их фертильность или искалечить иным чудовищным образом. Эксперты от науки знают правду, но скрывают ее, злонамеренно или по недалекости. Этих нерадивых агентов правды можно привлекать к легитимации Правды косвенно, через одобрение ими менее значимых истин, если взывать к их совести и задабривать их самолюбие. Эта стратегия вынужденной умеренной кооперации во имя высших/ общих целей сменяется агрессивной обороной в стане врага.

Экспрессивный субъективизм лженаучного дискурса позволяет отнести его к проявлениям феномена постправды. В научной литературе постправда трактуется как самостоятельный концепт медиадискурса, обладающий отрицательными коннотациями и подчеркивающий влиятельность интерпретаций по сравнению с фактографией[177]. Однако суть постправды сводится к вере, для которой принципиально личностно — эмоциональное отношение к предмету сообщения. Постправда совмещает глобальное с приватным, разоблачение секретов и раздувание скандалов создает близких и понятных героев в условиях дефрагментации жизненного пространства личности.

Постправда как трансляция субъективности основана на репрезентации личного субъективного опыта познания мира, то есть ее ядром является обычное знание, на платформе которого формируется личная история, личный опыт и личная правда, подменяющие объективные данные. Постправда — это не забвение истины, это следствие избытка информации, когда в ее массивах можно ориентироваться только через полную активизацию всех когнитивных способностей человека. Эмоционально окрашенное отношение выступает фильтром для потоков разнородного контента. Через постправду люди и познают, и, одновременно, выражают себя, создают идентичности и вступают в коллективные действия.

Хотя само понятие постправда первоначально характеризовало информационную политику институциональных акторов (преимущественно правительств), в цифровой медиасфере производство постправды имеет коллективный характер. Уже в 2005 г. концепция Web 2.0 была переориентирована на интерактивность пользователей, предполагающее создание активными (не профессиональными) участниками сети, ради которого большинство пользователей и приходят в сеть. Социальные сети усилили эту тенденцию, включив рядовых обывателей не только в процессы тиражирования сообщений, но и в их создание. Исходные сообщения, фабрикуемые по инициативе политиков постправды для контроля над общественным мнением, рассыпаются в миллионах постов и комментариев.

Дискурсы социальных сетей автоматизированы. Алгоритмы создания и систематизации контента, опираясь на информацию о пользовательских предпочтениях и пользовательских группах, обеспечивают персонализацию содержания, распределяя контент в соответствии с психологическими и идеологическими особенностями мировоззрения пользователя. Настройки новостных лент в социальных сетях, работающие по принципу информационных пузырей[178], дробят контент на индивидуальные нанодискурсы, непрерывно сообщающиеся друг с другом. Работа Интернет — фильтров сама по себе приводит к тому, что пользователь лишен доступа к альтернативным точкам зрения, его личное информационное пространство замыкается на его собственных интересах. Обычное знание, лежащее в основе пользовательстких медиатекстов, только усиливает и укрепляет этот тренд субъективизации и персонализации контента.

Интенсивное развитие социальных медиа увеличивает включенность пользователей в производство знаний. Массив производимого ими контента вытесняет классические СМИ из структуры обращаемости по общественно — политическим и аналитическим сведениям. Мнения пользователей социальных сетей становятся основным источником информации для большинства населения планеты, влияют на адресованный науке государственный заказ и детерминируют заказ социальный, в рамках краудфайдинговых проектов инспирируя современные аналоги «гаражной науки»: биохакинг, трансгуманистические и гик — движения. Пользовательские мнения сами по себе являются специфической формой повседневного знания, обладающей особыми дискурсивными правилами производства, системами верификации и авторитетов. Будучи слабо чувствительным к критериям научного знания и конгруэнтным к манипулятивным технологиям масс-медиа, неформальное знание социальных сетей выступает средой конкуренции научного и лженаучного знания, прямо влияющей на эффективность диалога науки и общества.

Сообщения электронной коммуникации также отражают когнитивную активность субъекта, а активизация роли социальных сетей в функционировании общественного сознания меняет институциональные условия диалога науки и общества. Неформальное знание, производимое обывателями вне институциональных практик, часто объективируется сегодня в форме контента социальных сетей, сетевых записей различных форматов (микроблог, блог, твитт, пост и т. п.). Повседневное обыденное знание, ранее бытовавшее преимущественно в устной форме и проникавшее в массовое сознание и массовую культуру через систему культурных цензов, в условиях социальных сетей становится публичным и получает новые механизмы влияния (лайки, репосты), не только обеспечивающие его массированное тиражирование, но и прямую включенность в процессы формирования репутаций и общественного мнения. Быстрыми темпами складываются дискурсивные правила производства сетевого неформального знания, обеспечивающие востребованность конкретного сообщения.

Диалог науки и общества выстраивался в обществах Модерна в специфической коммуникационной ситуации, ключевыми субъектами которой были институциализированные СМИ (профессиональные коммуникаторы), переводившие для пассивной аудитории узкоспециализированный язык ученых на язык масс. Аудитория социальных сетей активна, дистанцирована от коммуникационных потоков традиционных СМИ и ориентирована на собственных лидеров мнения. Однако последние в выдвижении своих мнений часто не дифференцируют научное и лженаучное знание, руководствуясь в работе с информацией критериями вкуса, а не объективностью и достоверностью данных.

В результате социальные сети переполнены лженаучной информацией, что затрудняет популяризацию науки. Ключевой проблемой обеспечения эффективности диалога науки и общества является неизученность неформального знания социальных сетей, способов его формирования и интеграции в его корпус источников научного/лженаучного характера.

Таким образом, в представленном читателю параграфе было дано развернутое определение понятия лженауки и осуществлена попытка ответить на вопрос, зачем она нужна массовой публике. Отмечается, что лженаучное мифотворчество сопряжено с процессом мифологизации науки, в результате чего в медиасреде идентификация именно научного знания оказывается для обывателя достаточно сложной задачей. В этой связи с нового ракурса рассмотрен феномен неформального знания, приобретающего в цифровую эпоху публичный характер. Неформальное знание социальных сетей подчинено алгоритмам производства постправды, создающей возможности для тиражирования лженауки в медиасреде, что осложняет развитие научного знания.

3.2. Медиатизация исторической лженауки

Представления о прошлом являются ключевым ресурсом социального конструирования настоящего. Знания о том, что было, многофункциональны в социальной реальности: обеспечивая основания социальной коммуникации на всех ее уровнях, они формируют индивидуальную и коллективную идентичность, задают векторы интеграции и дезинтеграции, обеспечивают когнитивную платформу социальных оценок и решений. Система производства знаний о прошлом полисубъектна и тотальна по масштабу, поскольку их многофункциональность предполагает значимость вклада каждого социального субъекта. История — всенародное достояние в полном смысле этого слова, поскольку нет в обществе индивида или группы, которому бы она не понадобилась бы, и, наоборот, нет в обществе индивида или группы, не производящих знаний и прошлом. Востребованность исторических знаний универсальна в социальных практиках, как метко отметил Д. Тош, «какими — то знаниями о прошлом обладает практически каждый; без него человек полностью выключен из социальных и политических дискуссий, точно так же, как потерявший память утрачивает большинство возможностей нормального человеческого общения»[179].

Исторические знания качественно разнородны в силу многообразия типов познания, их социальный потенциал неравноценен, а отношения между их разными дискурсами — не нейтральны. Производимое исторической наукой как социальным институтом специфическое научное историческое знание о прошлом, не смотря на все дискуссии о статусе гуманитарных наук, остается максимально близким к эталонам объективности и достоверности, а потому оно открыто для всех агентов исторической памяти. Надежное прошлое в долгосрочной социальной перспективе дает большие преимущества, чем прошлое приятное/удобное, чем и объясняется высокий уровень востребованности исторического знания «от науки», а также его способность «синхронизировать» многообразие социальных знаний о прошлом, и, если и не приводить его к полифонии, то, хотя бы, избегать явной какофонии.

Однако ненаучные представления об истории отнюдь не являются покорным ведомым для науки, нередко они открыто бунтуют против ее авторитета или используют его как трамплин. Расцвет неформальной истории, пришедшийся на милленарный рубеж, совпал со сломом методологической парадигмы истории институциональной, и это совпадение не было случайным. В рамках данного параграфа мы сосредоточимся на феномене исторической лженауки, «интегрирующем» эти два мира, мир исторической науки и творческой памяти масс, и попытаемся охарактеризовать закономерности, детерминирующие ее продвижение и популярность в современной медиасфере. Наш анализ потребует совмещения языка двух разных дисциплинарных областей — истории идей и социального конструктивизма, которые мы попытаемся реализовать с помощью терминологического аппарата теории коммуникации. Иначе говоря, мы будем рассматривать блок определенных идей (обозначив их как историческую лженауку), учитывая а) интеллектуальные процедуры их производства; б) институциональный статус их авторов; в) социокультурную специфику коммуникационного канала, используемого для их тиражирования; г) их роль в воспроизводстве социального целого.

История и медиасфера

К понятию «медиасфера» относят часть общественной системы, связанную с функционированием медиа, средств массовой коммуникации. Термин этот относится к числу новых, содержание его еще не устоялось. В узком смысле к медиасфере относят всю совокупность традиционных СМИ, в широком — все современное коммуникационное пространство, построенное на интегрировании массовых медиа (печать, радио, телевидение) и Интернет — технологий. М. А. Буряк определяет понятие медиасферы следующим образом: «медиасфера — это совокупность идей, тем, мнений и других нематериальных сущностей, представленная медиатекстами, обладающими следующими признаками: важность, значимость для разных групп аудиторий, сиюминутность, злободневность, открытость для многочисленных интерпретаций»[180]. Отметим, что медиатексты сложно рассматривать в отрыве от порождающих их каналов, которые, кстати, и задают их сущностные признаки.

Как правило, историческая наука традиционно противопоставляется медиасфере, настолько традиционно, что это противопоставление можно считать классической установкой методологов от истории. Наглядным примером такой методологической стратегии является предложенная И. М. Савельевой и А. В. Полетаевым аналитическая схема знаний о прошлом, в которой выделены три источника знаний о прошлом: а) профессиональные источники; б) «медиаисточники»; в) «жизненный мир»[181]. Логика этого противопоставления восходит, во — первых, к оппозиции элитарного и массового, во — вторых, к автономному статусу науки и СМИ в институциональном подходе, описывающем каждый из этих феноменов как самостоятельный социальный институт и отдельный агент социализации. Жесткая демаркация науки и медиа, вполне методологически обоснованная там, где речь идет о различиях производимых ими типов знаний о прошлом, существенно затрудняет рассмотрение коммуникации между исторической наукой и медиатекстами. Затемняет она и то обстоятельство (весьма важное в рамках нашего исследования), что наука с самых ранних этапов своего полноценного существования всегда была интегрирована в медиасферу, поскольку письменная апробация научных результатов всегда была и остается частью социальной системы массовой информации.

Узкая специализация научной периодики и монографической литературы воспринимается исследователями как коммуникативный барьер, изолирующий ее от массового читателя. Д. М. Володихин так описывает судьбу профессиональных исторических текстов в руках представителя широкой публики: «Не — специалист равнодушен к научным трудам и обращается к ним весьма редко. Точнее сказать, в исключительных случаях. А когда наступает подобный „исключительный случай“, то интересующийся историческими знаниями человек — со — стороны, сталкиваясь с профессионально сделанной монографией, мало понимает в ней, да еще и дает ей порою самое превратное толкование. По страницам популярных журналов и газет, а еще того больше по блогосфере кочуют фразы известных исследователей, вырванные из контекста, искаженные сокращениями, пересказанные до неузнаваемости…»[182]. Думается, описанная ситуация демонстрирует не изоляцию научного исторического знания от медиасферы, речь идет о его искажении, отнюдь не ограничивающем прямого влияния. Здесь открывается любопытная перспектива социологического исследования на тему «Какие работы массовый читатель считает профессиональными историческими текстами?». Но, пока оно не проведено, ограничимся предположением, что в массовом сознании существует канон читаемых «профессиональных исторических текстов» (кстати, по данным ФОМ, самым читаемым литературным жанром в стране являются исторические романы)[183], и этот канон, весьма вероятно, будет шокирующим для историков.

Коммуникационная связь исторической науки и медиапространства глубже, чем эманация научных текстов в общественное сознание и их дальнейшая вульгаризация. Развитие коммуникационных каналов меняет роль исторических источников. В череде коммуникационных революций наблюдается следующая закономерность: каждый следующий массовый канал, опирающийся на новую технологию объективации и передачи сообщения, распространяется быстрее и шире предыдущего, снижая асимметрию ролей коммуникатора и реципиента. Чем глубже проникновение канала в повседневность, тем больше исторической информации остается в его сообщениях. Чем старше общество, тем выше плотность его населения. Иначе говоря, приращение новейшей истории означает расширение массива и повышение плотности письменных следов прошлого.

Коммуникационная версия технологического детерминизма открывает новый взгляд на методологические искания исторической науки в Новейшее время, позволяя интерпретировать их как реакцию на рост медийной информации, хранящей следы социальной жизни.

Отметим, что новые медиа[184] имеют текстовую форму или сводимы к ней, а текст был и остается излюбленной формой источников для историков. Можно сказать, что герменевтические процедуры вдумчивого, «исторически чуткого» чтения (определение М. Аллана) составляют основу мастерства историка. Экспоненциальный рост материалов для чтения не может не отражаться на предмете исторического исследования и его источниковой базе и через предмет диктует свои требования к его методологии. Лингвистический, антропологический, мемориальный, интеллектуальный повороты исторической науки — это не стихийные метания между модой и междисциплинарностью. Это системная реакция исторической науки на коммуникационную эволюцию социума. Через несколько десятилетий источниками историков станет пользовательский контент современного Интернета, и продвижение информационного общества в цифровую эпоху будет только усиливать эту тенденцию. Открытые цифровые архивы и прозрачность электронного государства придадут новое качество знанию о том «как это было». Интернет визуализирует историческое творчество масс (как их вклад в историю, так и в науку о ней), подготавливая новый объект для историков будущего.

Вместе с тем, рост медиатекстов и включенности массовой аудитории в их производства неизбежно влечет за собой определенную депрофессионализацию истории, смещение функций профессиональных историков. С одной стороны, становится надежнее (стабильнее?) историческая память, устная история в формате видеоблогинга обретает осязаемость, стремление к «исторической самодеятельности» и «исторической причастности» перерастает из исторической реконструкции в фолк — хистори. «Историческое» раскрепощение молчаливых масс с короткой памятью не может быть нейтральным по отношению к исторической науке, оно предъявляет собственные запросы. Речь идет не о прямой конкуренции, а о выдвижении социально значимых тем, требующих внимания профессионалов. С другой стороны, эпоха быстрого чтения ставит под вопрос состоятельность медленного исторического чтения, его продуктивность в сверхнасыщенной информационной среде.

В этих условиях связь исторической науки и лженауки невозможно установить изнутри первой. Необходим более широкий взгляд, и таким взглядом является уровень медиасферы.

История и лженаука

Центральное понятие нашего анализа — лженаука — является самым уязвимым в методологическом отношении. Главная проблема заключатся в том, что оно детерминировано выбором точки отсчета: только внутринаучное позиционирование субъекта анализа позволяет идентифицировать лженаучность тех или иных исторических воззрений. Для обывателя существует не лженаука, а наука, в которой одни ученые по тем или иным причинам (чаще всего к науке не имеющим отношения) критикуют и отрицают достижения других. Иначе говоря, диалог лженауки и общества последним весьма часто воспринимается как диалог с наукой. Беспомощность представителей научного сообщества в решении задачи дистанцирования от лжеученых определяется нерешенностью проблемы демаркации научного знания, спецификой научного этоса, неразвитостью PR — практик в научной жизни и, в случае истории, спецификой познаваемого объекта. Остановимся на них подробнее.

Проблема демаркации, трактуемая как определение универсального критерия научности, стала одной из важнейших проблем в философии науки ХХ века, однако так и не получила удовлетворительного решения, не смотря на упорные усилия логических позитивистов, неопозитивистов, исторического направления в философии науки. В процессе ее разработки были установлены смена типов научной рациональности и парадигм, описаны выдвижение новых идей, гипотез, различия в системах идеалов и норм научность в естественнонаучных и гуманитарных областях, выявлены механизмы смены поколений в научном сообществе, а также его дифференциации по темам, подходам, школам. Тем не менее, для различения науки и ненауки приходилось и приходится использовать комбинированные критерии, эффективно работающие в одних частных случаях, и не дающие результата в других. В настоящее время не сформирована система понятий, позволяющих дифференцировать и четко фиксировать маргинальную зону между наукой и ненаукой. Как показывает А. М. Конопкин, околонаучное знание описывается с помощью таких терминов, как псевдонаука, паранаука, лженаука, идеологизированная наука, патологическая (девиантная) наука, альтернативная (нетрадиционная) наука, квазинаука, антинаука, «грязная» наука (junkscience), анормальное знание, фальсифицированная наука, фолк — наука («народная наука»), репрессированная наука, часто употребляемых в качестве синонимов[185]. В основу демаркации кладутся разнообразные критерии, от формальных до предметных (истинность, метод, институциональный статус автора концепции, этическая чистота, идеологизированность, ангажированность). Мы будем использовать для фиксации лженауки понятие, выдвинутое С. А. Лебедевым, в соответствии с которым лженаука — это «идеи и концепции, выступающие от имени науки, мимикрирующие под нее путем имитации некоторых ее внешних черт (дискурсность, рациональность, апелляция к опыту, практике и социально — важным целям), однако не выдерживающие серьезной критики со стороны соответствующего профессионального научного сообщества на соответствие ее заявок общепринятым стандартом научности знания»[186].

Этос науки — это система ценностей и норм, разделяемая представителями научного сообщества. Как показал Р. Мертон, нормы научного этоса одновременно техничны и моральны, формируясь на основе правил научного метода, они вбирают в себя моральную оценку и лежащую в ее основе ценность[187], и формируются вокруг базовых императивов: универсализма, коллективизма, бескорыстности и организованного скептицизма. Из первого императива следует внеличностный, объективный характер научного знания. Беспристрастный поиск объективной истины выносит за скобки личностные маркеры, заставляя ученого писать в безличном стиле и быть самокритичным, проверяя и перепроверяя свои результаты. Самопрезентация в науке всегда играет минимальное значение, поскольку решающую роль в вынесении решения о состоятельности идей и заслугах индивида принадлежит научному сообществу. Отдельный же ученый даже не сразу привыкает говорить от своего имени (вспомним весьма сильную отечественную традицию писать научные тексты безлично или пользоваться не менее расплывчатым «мы», присоединяющего к автору его учителей и авторитетов), но не от имени своих регалий; ориентируясь на результат, значение которого понятно специалистам, он пренебрегает формой изложения, используя привычный научно — академический стиль, обрекает себя на безразличие массовой аудитории. Скромный ученый со скучным малопонятным текстом не имеет преимуществ на ярмарке тщеславия медиасферы.

Разумеется, ситуацию можно исправить, обучая научных работников технике самопрезентаций. На Западе Science communication представляет собой самостоятельную научную область, призванную формировать у ученых прикладные знания о том, как строить свой диалог с обществом, как представлять себя и свои результаты коллегам и дилетантам. В нашей стране научному сообществу только предстоит осознать важность этой дисциплины (первой ласточкой является магистерская программа по научной коммуникации Университета ИТМО). Повсеместно PR — практики в отечественных научных и образовательных учреждений концентрируют усилия собственных пресс — служб вокруг имиджа вуза (института), не занимаясь продвижением научных исследований сотрудников. Обзор деятельности академических и университетских PR — структур, проведенный Агентством SPN Communications в рамках совместного с РВК проекта[188], показывает дефицит организационных PR — специалистов (0,4–2,6 PR — специалиста на 1000 работников научной/образовательной организации в России vs 4–7 — на Западе) и низкое качество осуществляемого ими PR — сопровождения. Историческая наука оказывается «молчаливым меньшинством», сдавая позиции креативной околонауке.

История как наука представляет собой очень удобный объект для лженаучных построений. Во — первых, сами ученые — историки признают принципиальную непознаваемость прошлого. Источники о прошедших событиях являются, в большинстве случаев, результатом субъективного восприятия действительности и такого же субъективного их отражения в документах. Интерпретация исторических документов историками также в свою очередь субъективна, в силу чего реконструкция объективной исторической реальности становиться невозможна. Историческая наука понимает невозможность преодоления субъективизма в исторических исследованиях, поэтому методология истории призывает историков пытаться преодолевать его, оставляя за ними право на авторскую точку зрения, чем активно пользуются представители лженауки.

Во — вторых, история, неспособная достичь объективного знания о прошлом, рассматривается как не наука, а род литературы. У литературного и исторического произведения есть много общего, кроме наличия авторского вымысла, они преследуют одинаковые цели, такие как стремление дать оценку прошедшим событиям, поведению героев, побудить определенные чувства у читателя, воспитать в нем определенные черты, стать формой идентификации человека с группой, народом, страной и проч. Лжеисторические произведения преследуют ровно те же цели и подчас делают это очень искренне.

В — третьих, это наличие большого количества «белых» пятен в истории. В историческом прошлом нам известны не все события и их обстоятельства, так как это связано с состоянием исторических источников и их доступностью исследователям и широким массам. Пробелы исторического знания дают благодатную почву для появления различного рода фальсификаций.

В — четвертых, это закрытость сообщества ученых историков. Научные труды пишутся для узкого круга специалистов, очень сложным для массового читателя языком. Кабинетный ученый — историк не имеет возможности донести свою точку зрения до массового читателя по причине недоступности ему медийных ресурсов и неумения соответствующим образом подать свой материал, чему виной во многом отсутствие навыков самопрезентации. В исторической лженауке таких проблем нет, как правило ее представителя яркие личности, хорошо вписывающиеся в медийный контекст, а востребованность их сочинений в обществе открывает им доступ ко всем необходимым ресурсам, начиная от книгоиздания, заканчивая эфирами на телевидении.

Историческое знание сегодня представлено во многих формах: исторической беллетристики, альтернативной истории, криптоистории, фолк — хистори и др., они присутствуют в медиапространстве, массовом сознании и соперничают с исторической наукой в формировании представлений о прошлом. Различные практики познания, не претендующие на статус науки, имеют давнее происхождение и выполняют в обществе социокультурную роль, обеспечивая формирование исторической памяти, переводя научное знание на язык простого обывателя. Критика исторической лженауки вовсе не означает автоматической дискриминации ненаучных и промежуточных форм знания или нивелировании их социокультурной функции, также как признание историчности и многообразия форм исторического знания вовсе не предполагает релятивизма в смысле отказа от оценки этих форм и перехода к «методологическому анархизму»[189]. Вполне возможно признавать и объяснять плюрализм исторического знания, не принимая тезисы о равной ценности его элементов и форм.

Историческая наука относится именно к научному знанию, обладая разработанной методологией исследований, имея развернутый и обоснованный инструментарий познания прошлого, структурированный научный аппарат и язык описания полученных результатов. Функции исторической науки вполне укладываются в структуру функций научного познания, вплоть до признания за ней возможности истинного описания действительности и наличия прогностической функции. К исторической лженауке соответственно относятся тексты, претендующие на научность, однако, таковыми не являющиеся, так как, соответственно, игнорируют методологию исторического исследования, научный аппарат и инструменты познания истории, такие как критика исторических источников, изучение историографии, текстологический анализ и др. и на этом основании отрицают установленные исторические факты.

К исторической лженауке можно с полным основанием отнести исторический ревизионизм (негационизм), представленный альтернативными историческими теориями, претендующими на истинность, которые пересматривают исторические концепции на основе отрицания фактов прошлого, их фальсификации либо произвольной интерпретации исторических источников.

Медиаспецифика исторической лженауки

В наше время накопилось уже достаточно большое количество примеров лженаучных теорий, которые были записаны в этот разряд благодаря усилиям научного сообщества историков[190]. Сюда можно отнести «Новую хронологию» А. Т. Фоменко[191], «Ледокол» В. Суворова[192], псевдоисторические сочинения М. Кремо[193], Э. Мулдашева[194], А. Асова[195], А. Бушкова[196] и др.

Критические исследования лженаучных исторических построений позволяют выявить и описать основные приемы, которыми пользуются лжеисторики. Со всей очевидностью их можно отнести к манипулятивным технологиям влияния на массовое сознание[197]. Лженаука действует в коммуникативном поле медиасферы, поэтому приемы которые она использует также с успехом применяются на телевидении, радио, в печатных СМИ, сети Интернет, книгоиздании.

Безусловно самый распространенный манипулятивный прием, используемый лженаукой это манипуляция посредством актуализации ценностных представлений аудитории. Научное знание бесспорно является одной их важнейших общественных ценностей, ни у кого не вызывает сомнений, что именно наука призвана дать человечеству ответы на все его вопросы. Отличие научного знания от ненаучного для простого обывателя видится в языке, используемом наукой и обыденным сознанием в описании действительности. Употребление специальных слов и символов наукой отличает ее в глазах простого человека от всех других форм знания. Авторы лженаучных проектов активно используют терминологию и внешний антураж научных исследований и тем самым, мимикрируя под науку, вводят в заблуждение своих читателей.

Другим распространенным приемом лжеученых является метод «забрасывания грязью», он заключается в используемой ими негативно окрашенной фразеологии, направленной против официальной науки, которой навешивается ярлык лживой, скрывающей от широких слоев общества известную ей истину с определенными целями. Это один из самых грубых пропагандистских приемов, однако, тем не менее он широко используется лженаукой.

Лжеученые активно используют метод упрощения проблемы. Историческая наука призвана ответить на два важных вопроса, относящихся к изучению прошлого: как было? и почему так было? Ответить на оба эти вопроса чрезвычайно сложно, что и составляет основную работу историков. В лжеисторических сочинениях, действительность как правило предельно упрощается, и с этой исходной позиции им легче ответить, а читателю воспринять как было и почему так было?

Само построение лжеисторических сочинений содержит в себе интригу, что тоже можно отнести к техникам манипуляции, однако, этим лжеистория и история, как и литература не сильно отличаются друг от друга.

Погоня лжеученых за сенсациями и стремление раскрыть и раскрасить «белые пятна» истории является сугубо манипулятивным приемом. Следует отметить, что история как наука ставит перед собой точно такие же цели, однако, они не становятся главными и определяющими методологию исследования, как это делаются у авторов лжеисторических сочинений.

Лжеученые часто используют трюизмы — общеизвестные, избитые истины, выдавая их за свои научные открытия. Этот прием можно часто видеть в исторических телефильмах или передачах, где ведущий или рассказчик обращается к старинным книгам или архивам, открывает широкой аудитории ранее не известные факты, а на самом деле говорит банальные вещи, давно известные специалистам.

Метод использования авторитетов применяется как манипулятивный прием. В исторической науке ссылки на историков уже изучавших какую — либо тему, являются необходимым элементом любого научного исследования и составляет историографию проблемы, в лженауке, ссылки на авторитетов преследуют цель, подтвердить их именем шаткие научные построения и недостоверные сведения.

Кроме того, в лжеисторических сочинениях используются такие манипулятивные методы как: применение псевдологических выводов; допущение возможности чего бы то ни было; утвердительные заявления; подбор аргументов, в том числе, аргументированное опровержение; псевдообъяснение; превентивные ответы (ответы на не заданные вопросы, когда автор сам ставит вопрос и сам же на него отвечает); недосказанность, с намеками на какие — либо обстоятельства и др.

Ко всему сказанному следует добавить, что лжеисторические концепции ориентированы на скандал[198]. Авторы лжеисторических трудов изначально в своих сочинениях закладывают сценарий скандала, который необратимым образом возникает при их публикации. «Открытия» лжеисториков, становится сенсацией, если есть общественный резонанс. В лжеисторических сочинениях всегда два адресата: широкая аудитория и ученые, профессиональные историки, и вот если последними они будут не замечены и не раскритикованы, то трудно рассчитывать и на массового читателя.

Массового читателя лжеисторики привлекают, делая объектом своих исследований и разоблачений ключевые события истории. Эти события сами по себе несут важный для общества информационный потенциал, формирующий его идентичность, поэтому «переосмысление» и «переоткрытие» с такими событиями происходит постоянно. Находясь в пространстве социальной памяти и являясь инструментом политического манипулирования массами, они естественным образом мифологизируются, а миф становится самым удобным объектом «разоблачения».

История и миф

Мифологизация истории происходит на трех уровнях. Первый уровень — это обыденное сознание, для которого восприятие действительности в форме мифов вполне естественно. Миф — исторические первая форма мировоззрения, однако, она не заменена сегодня в полной мере религиозной или научной картиной мира, она продолжает сосуществовать рядом с ними, а чаще всего превалирует. Миф представляет собой в сознании человека упрощенную форму восприятия действительности в виде определенного нарративного текста, способного давать простые ответы, на сложные вопросы. Образы исторического прошлого также упрощаются и низводятся до уровня мифов. Примером здесь может служить легенда о призвании варягов, где сложный процесс создания древнерусского государства приобретает упрощенную форму: призвали Рюрика — он и заложил основу русского государства. Другой характерный пример — сложный и многообразный процесс преобразований эпохи Петра Великого, который в большинстве случаев сводится в исторической памяти современного россиянина к трем сюжетам в вариациях, персонифицированным в образе самого императора: Петр I «прорубил окно» в Европу, построил флот и обстригал бороды и полы кафтанов боярам. История становится мифом, чтобы быть понятной рядовому обывателю.

Представления о прошлом в обыденном сознании могут быть хронологически не последовательными, события могут быть смещены во времени, спутаны, герои и факты из разных эпох могут слиться в одно целое, но в тоже время структура исторической памяти очень проста и в высшей степени оценочна. Причем оценки сводятся к простой дихотомии добро — зло, хороший — плохой, наши — чужие и т. п. Оценивая факты прошлого, человек рассматривает их в бинарной оппозиции, поэтому манипулирование историческими представлениями достигается очень просто путем простой смены оценок тех или иных событий и героев, оценочные характеристики меняются с отрицательных на положительные и наоборот.

Эффективность этого приема хорошо иллюстрирует история восприятия революционных событий и гражданской войны начала XX в, если во времена социалистического строительства они воспринимались со знаком плюс, то после распада Советского союза знак меняется на противоположный. В специальной исторической литературе, а главное в СМИ происходит реабилитация белого движения, возвеличивание высокого офицерского подвига по защите страны от большевизма, «очернение» героев революции и описание преступлений «красных бандитов».

Большое распространение получают конспирологические теории, в которых происхождение революционных и в целом оппозиционных движений приписывается деятельности специальных служб и разведывательных подразделений иностранных государств. В «документальных» телевизионных фильмах и печатных СМИ можно найти массу примеров такого освещения событий. Данная трактовка событий находит отражение в экспозициях интерактивной выставки «Романовы. Моя история» и в лекциях семинара — совещания губернаторов, председателей законодательных собраний и мэров крупных городов, проходившего 29–31 января 2015 г. при участии Президента Российской Федерации В. В. Путина и первых лиц государства[199]. Теория заговора, поддержанного иностранными государствами, является универсальным инструментом объяснения возникновения всех революционных и оппозиционных движений. Представление о чуждости обществу революционных идей и навязывание их извне эксплуатируется государственной властью достаточно давно (с начала XIX в.), и поэтому находит сочувственный отклик в массовом сознании.

Второй уровень мифологизации истории — это пространство медиасферы, включающей в себя не только СМИ, но и сферу искусства. Здесь история мифологизируется с вполне очевидной целью, чтобы быть понятной и интересной тому же рядовому обывателю, на которого искусство ориентировано, а СМИ прямо работает. Анализ современного состояния медиасферы позволяет определить основные актуальные исторические концепты и мифологемы массового сознания.

Одним из них стал концепт: «Россия, которую мы потеряли», он ярче всего представлен в творчестве режиссера Никиты Михалкова в фильмах «Сибирский цирюльник», «Статский советник», «Солнечный удар» и др., а также телевизионных документальных фильмах (например, «Исторические хроники» с Николаем Сванидзе). В основе его представление о Российской империи до революционных событий 1917 г. как о государстве, основанием которого является социальный консенсус, общественное благополучие и особый жизненный уклад. Разрушен этот идеальный мир был при помощи чуждых иностранных идей и их носителей — внутренних и внешних врагов.

Этому идеальному миру соответствовали идеальные герои: дворяне, офицеры, государственные мужи, радеющие за Россию и защищающие ее от врагов. Это вписывается в концепцию реабилитации «белого движения» и ярче всего отразилось в коммеморации столетия Первой мировой войны 2014 г. В СМИ этот период истории был представлен как незаслуженно «забытая война», где было место геройским подвигам, имевшим не меньшее значение, чем подвиги российского народа других войн.

Юбилейные торжества по поводу Первой мировой войны совпали с началом международного кризиса, государственным переворотом в Украине, присоединением Крыма, войной в Новороссии и обострением отношений с европейскими государствами и США, выразившемся во введении санкций в отношении России, тем самым данное событие было актуализировано в общественном сознании.

Наряду с этим обострилась проблема пересмотра итогов Второй мировой войны. Высказывания премьер — министра Украины Арсения Яценюка и министра иностранных дел Польши Гжегожа Схетыны были направлены на дезавуацию роли Советского Союза в победе над фашизмом[200]. В данном случае эти высказывания были рассчитаны на западную аудиторию, но вызвали бурную реакцию именно российской общественности. Победа Советского Союза во Второй мировой войне является наиболее устойчивым концептом в исторической памяти российского народа. Изменить его или поколебать вряд ли получится в ближайшие десятилетия, но показывая, что эта тема не так однозначно воспринимается политиками и обществом целого ряда западных стран, можно достичь двух целей: сплотить общество вокруг Великого символа «День победы», настроить более лояльно к существующей власти и показать, что Россия находиться, все еще, в небезопасности среди мирового сообщества.

Введение экономический санкций в отношении Российской Федерации позволили возродить, казалось бы, уже ушедший концепт «Холодная война». Хотя на официальном уровне всячески подчеркивается, что возврат к реалиям противостояния двух сверхдержав уже не будет, в СМИ можно очень часто встретить данную идеологему. Восприятие современной России через концепцию «холодной войны» и противостояния с США позволяет позиционировать ее как Великую державу и, по меньшей мере, регионального лидера, препятствующего построению однополярного мира. С одной стороны, такое восприятие наполняет общество чувством гордости за свою страну, а, с другой, настраивает на долговременное противостояние сильному и опасному врагу.

Воссоединение Крыма с Россией сделало полуостров настоящим «местом памяти» современного российского общества. Появление хэштега «крымнаш» стало очевидным свидетельством объединения и солидарности россиян вокруг этого символичного события. Крым в исторической памяти начинает связываться с двумя важными концептами. Прежде всего, он становится символом цивилизационного выбора России, так как именно на крымском полуострове в древнем Херсонесе князь Владимир принял православное христианство и в дальнейшем способствовал его распространению по Руси. А во — вторых, Крым связывается с Севастополем, как символом воинской славы России (Крымская война, Великая Отечественная война). Такое понимание истории Крыма также способствует восприятию истории России, как страны противостоящей иноземным захватчикам.

Таким образом, в исторической памяти современных россиян бытуют простейшие идеологемы и мифологемы, связанные с военной историей России, истории противостояния западным державам, наряду с включением в эту череду представлений о внутренних врагах России, с которыми связывается так называемая внесистемная оппозиция (А. Навальный и др.), «революционеры майдана». В этой системе исторической памяти трудно не увидеть проявление всех элементов идеологии «Осажденной крепости» (страна окружена врагами, а внутри страны присутствует «пятая колонна»), ставшей одним из важнейших инструментов тоталитарных режимов.

Третий уровень мифологизации истории представлен самой исторической наукой. Историки не свободны от влияния мифов, определяющих общественное сознание, они имеют политические убеждения, им не всегда удается избегать заблуждений. Ошибки в исторических исследованиях, допущенные непреднамеренно или с умыслом, могут стать источником мифов. Поиск исторических мифов и их разоблачение происходит в научной среде постоянно, самые яркие открытия попадают в СМИ, литературу, искусство — они и наука создают мифы, но они же и призваны их разрушить. Все это будоражит общественное сознание, привлекает внимание к актуальным проблемам современности, объясняет сложные социально — политические процессы и оседает в исторической памяти.

Для того чтобы стать частью исторической памяти представление о прошлом должно быть достаточно упрощено и мифологизировано, сведено до простой идеологической конструкции. Представлению о прошлом совсем не обязательно быть развернутым и содержательным: чем оно будет проще, тем лучше оно будет усвоено. Таким образом, историческая память становится идеальным инструментом политического и социального манипулирования, чем успешно пользуется историческая лженаука.

История и историческая память

Осознание историками невозможности полной победы над историческими мифами привело к развороту в сторону их изучения. Это предопределило внимание историков к исторической памяти. Исследование исторической памяти можно понимать как процесс изучения не истории как реального прошлого, а представлений о прошлом в индивидуальном и коллективном сознании. В современной гуманитарной науке на рубеже XX–XXI вв. произошло четкое разграничение объектов исследования Истории и исторической памяти. Под Историей понимается фактическая реальность прошлого, расположенная на ленте времени, — при изучении исторической памяти на первый план выходят проблемы репрезентации истории, субъективное восприятие исторических процессов и фактов, политологизация и коммерциализация истории.

Историческая память представляет собой сложное явление, структурно распадающееся на индивидуальную историческую память и коллективную. Коллективная память рассматривается как внегенетическая культурная память какой — либо «мы — группы» (народа, нации, этноса, языковой или культурной общности), способствующая социальному объединению (М. Хальбвакс, Я. Ассман, М. Ю. Лотман). Индивидуальная историческая память основывается на личном интеллектуальном опыте человека. Эти два вида памяти настолько взаимосвязаны, что позволяет исследователям[201] делать выводы о существовании исторической памяти только как коллективной или социальной памяти, включающей индивидуальную память как обобщенный образ представлений, принимаемый и узнаваемый всеми членами общности.

Между тем, следует говорить об эволюции исторической памяти от индивидуальной к коллективной. Переход от традиционного общества к индустриальному и постиндустриальному сопровождался потерей человеком родовых связей и, следовательно, родовой памяти, которая представляла собой начало исторической памяти в собственном смысле. История рода предков транслировалась через исполнение обрядов, ритуалов, следование традициям, семейные рассказы, фольклор и составляло личный интеллектуальный опыт человека, составляющей его историческую память и определяющей его идентичность.

В современном мире человек оказывается лишен прямой преемственности исторической информации, оставленной от предыдущих поколений, поэтому в целях обретения собственной идентичности он вынужден обращаться к коллективной памяти, представленной определенной культурой. В коллективной исторической памяти человек видит замену своей собственной утерянной индивидуальной памяти.

В стремлении вновь обрести свою собственную индивидуальную историческую память человек обращается к различным способам. Сегодня мы наблюдаем устойчивый интерес обывателя к генеалогическим изысканиям, семейной истории, микроистории, локальной истории. Все это представляется попытками восстановить индивидуальную «родовую» историческую память. Однако, этот способ доступен не многим, в большинстве случаем тем, кто имеет специальное историческое образование и достаточно много свободного времени.

Более приемлемым, но, все же, также элитарным, остается способ участия в движении популяризации истории (клубах исторической реконструкции, самодеятельных творческих коллективах, сюда же можно отнести «возрождение казачества»).

Современный человек в поисках идентичности остро нуждается в исторической памяти, которую он черпает в памяти коллективной. Источниками для него становятся школьное и вузовское образование, средства массовой информации, художественная литература, кинематограф, и все возможные «места памяти»[202], причем в большей степени на формирование исторической памяти индивида влияют средства массовой информации и места памяти.

Зависимость истории от памяти является достаточно очевидным фактом. Именно память и ее формы определяют возможности воссоздания прошлого, история оперирует информацией, которая содержится в памяти, но память, также как и история, является продуктом воссоздания и, следовательно, реконструкцией прошлого. Память формируется в процессе воспоминаний, которые сами не являются живой реальностью, а представляют собой позднейшие мысленные конструкции, составляющие индивидуальную память человека. Этим объясняется феномен «ложных воспоминаний» (З. Фрейд), т. е. воспоминаний о фактах прошлого, которые хотя и никогда не существовали в действительности, воспринимаются человеком как реальность в силу его убежденности в этом. Причины возникновения «ложных воспоминаний» лежат в воображении и желании сознания забыть о том, что причиняет ему невыносимую боль. «Ложные воспоминания» замещают воспоминания о неприятных событиях биографии человека, но они также могут воссоздаваться в целях восполнения лакун памяти. То, что было прочно забыто, восстанавливается при помощи воображения и приобретает статус реального прошлого, но в сильно измененном виде, часто совершено отличным от того, что было на самом деле, а может никогда и не происходило[203].

Прошлое воссоздается при помощи воспоминаний, воображения, стереотипов и составляет индивидуальную память человека. Воспоминания представляют собой личный или опосредованный опыт человека, воображение является творческим актом, а стереотипы берутся из коллективной памяти. Коллективная память представляет собой обобщенный образ представлений отдельных личностей о прошлом, которая обогащает, формирует и задает «социальные рамки» (М. Хальбвакс) индивидуальной памяти, но в тоже время сильно зависит от нее, испытывая на себе колоссальное влияние общественных отношений. Индивидуальная память является источником формирования памяти коллективной, но в тоже время можно наблюдать процесс взаимовлияния, коллективная память может восполнять недостаток представлений о прошлом в памяти отдельного человека.

Коллективная память включает в себя такие виды памяти как коммуникативная и культурная. Коммуникативная память охватывает представления, которые связаны с недавним прошлым, она обычно связана с одним — двумя поколениями и представляет собой те воспоминания, которые человек разделяет со своими современниками. Культурная память не представляет прошлое как объективную реальность, а трансформирует его в символические фигуры, тексты, образы, традиции, обряды, ритуалы, к которым прикрепляются представления о прошлом, являющиеся умозрительной конструкцией[204].

Культурная память, таким образом, является источником стереотипов, влияющих на формирование памяти, а коммуникативная память предоставляет воспоминания для формирования коллективной памяти общества. Таким образом, коллективная память формируется по тем же принципам, что и индивидуальная, она создается из напряженного переплетения тех же самых элементов: воспоминания и стереотипов, но если в формировании памяти индивида особую роль играет воображение, то стоит предположить, что и для коллективной памяти оно будет иметь значение.

Элемент воображения привносят в структуру коллективной памяти носители культурной памяти человеческого общества. В разные эпохи человечества и в разных культурах это были шаманы, жрецы, барды, учителя, писатели, ученые, они являются носителями знания, в том числе знания о прошлом, которое никогда не передавалось ими в неизмененном виде. Всегда при передаче знания о прошлом, оно претерпевало изменения, обусловленные воображением человека, его передающего. Это касается не только устных текстов, но и письменных.

Если говорить об исторической памяти, то она необходимым образом менялась под воздействием воображения профессиональных историков[205]. Для исторического знания достоверность очень важный фактор, так как оно претендует на воссоздание реального прошлого, но в тоже время оно не может быть свободно от воображения историка, которое и создает в этом прошлом разночтения. В тоже время именно труды историков создают каркас исторической памяти, их работы влияют на формирование представлений о прошлом писателей, художников, политиков, учителей, которые в свою очередь передают эти представления обществу в сильно измененном виде, привнося в них свой элемент воображения.

Наличие элемента воображения в профессиональных исторических исследованиях делают их крайне уязвимыми со стороны критики лжеученых историков и различного рода манипуляторов исторической памятью, чем они активно пользуются. Таким образом, бытие исторической памяти зависит от активности как исторической науки, так и исторической лженауки.

Если исходить из характерной для современного цифрового мира объективации исторической памяти в медиасфере, а также масштабы включенности населения планеты в эти процессы, роль исторической лженауки в воспроизводстве исторической памяти (что в соответствии с постулатами социального конструктивизма равнозначно воспроизводству социальной реальности) представляется если не триумфальной, то фундаментальной. Интеллектуальные процедуры ее производства чаще опираются на воображение, нежели на чистое познание; «творцы» тратят много усилий на собственную медийность, узнаваемость и известность; язык близок к масскульту, концептуальное содержание в силу примитивности пригодно для трансляции современными медиа. Знание, создаваемое исторической лженаукой, — это знание, созданное для масс, на языке масс, представителями масс. Именно поэтому оно пригодно для управления массами и по той же причине так востребовано. Однако эта мрачная картина построена на невольном сгущении красок, забвении того обстоятельства, что лженаука существует только потому, что есть наука, она глубоко вторична по отношению к науке и без нее существовать не может. Многообразие форм знания отнюдь не означает их когнитивной равноценности. За массой всегда скрываются люди, экзистенциальные ситуации которых не разрешимы манипулятивными технологиями. Мировоззренческие функции лженауки реализуются после того, как наука уже выполнила свою роль, создала исходную картину прошлого и систему его оценок. Более того, чаще всего они реализуются там — где наука не способна дать ответы вопрошающим умам. Значит ли это, лженаучный карнавал в исторической медиасфере должен восприниматься историком как закономерное явление, не требующее никаких действий? Конечно, нет. Как мы помним, обществу жизненно необходимо надежное прошлое. До тех пор, пока мифологические игры лженауки его не подрывают, к ним стоит относиться как к издержкам массовой культуры.

Таким образом, нами были исследованы особенности, приводящие к появлению лженаучного знания, а также обозначен электронно — медийный характер манипулятивных приемов лженауки. Было отмечено, что, несмотря на то, что мифологизирующий потенциал лженауки очень высок, ее роль в формировании исторической памяти вторична по отношению к науке.

3.3. Историческая наука как фактор демифологизации исторической культуры: случай масс-медиа

О различных формах и практиках мифологизации исторической памяти, исторического сознания и исторического знания написано достаточно много. Не меньше написано и о функциях исторической науки в современном обществе. При этом, отечественные и зарубежные авторы, отмечая преодоление мифов о прошлом в качестве одной из важнейших функций исторической науки, достаточно мозаично обрисовывают данный процесс. На первый взгляд, здесь все достаточно очевидно. Вопрос о преодолении мифов о прошлом исторической наукой может и должен быть увязан с вопросом о познавательных особенностях самой исторической науки, о специфике и характере получаемого и транслируемого ей знания о прошлом. Вопрос оказывается также соотнесенным с проблемой критериев исторической истины, критериев демаркации научного исторического знания от различных псевдонаучных форм знания о прошлом. Наконец, еще одной стороной проблемы является тщательное изучение историками различных практик мифологизации, мифов о прошлом, форм их бытования и воспроизводства. Признавая правоту данной исследовательской стратегии, можно было бы отметить, что проблема преодоления мифов о прошлом исторической наукой может быть рассмотрена не только с позиций методологии и теории истории или социологии знания, но и с позиций социальной философии и философии науки. Это означает, в первую очередь изучение самого механизма демифологизации как социокультурного процесса, выявление роли в этом процессе исторической науки, поиск и выявление наиболее приемлемой модели исторической науки, которая могла бы быть более эффективной в отношении к мифологии и ее знаниям о прошлом. Еще более интересным представляется интересующая нас проблема в свете активно употребляющегося сегодня нового термина — «историческая культура», который в своих различных определениях явно переносит размышления о демифологизирующей роли исторической науки из эпистемологического в социально — культурный контекст. При каких условиях историческая наука могла бы выступать значимым фактором демифологизации современной исторической культуры? Можно ли вообще трактовать демифологизацию как «преодоление мифов»? Каковы особенности мифологизации прошлого в медиасреде и какие стратегии демифологизации применительно к медийным мифам о прошлом могут быть выявлены и реализованы?

Социальная мифология и историческая наука

Прежде чем пытаться теоретически осмыслить демифологизацию и ее стратегии в медиасреде, необходимо понять от какой трактовки мифа мы будем отталкиваться. В соответствии с теоретической моделью мифа Р. Барта современный миф дискретен, он оформляется как совокупность дискурсов, а не только в виде повествований[206]. Современные мифы служат не разрешению противоречий, а их оправданию. В современной культурной ситуации критика мифа в основе своей сближается с мифотворчеством, с ремифологизацией.

Коммуникативное содержание мифа означает, прежде всего, то, что он является социальным процессом, «…в котором участвуют не только мифотворцы, но и их аудитория. Он нацеливает на изучение как политических, так и семантических условий, при которых мифологическая конструкция может стать „линзой“, определяющей восприятие реальности»[207]. Еще один смысл коммуникативной сущности мифа состоит в то, что «это не жанр словесности, а … определенная форма мировоззрения, влекущая за собой определенный тип деятельности»[208]. Наконец, социальная мифология есть также циркуляция различных мифологем в культуре, которые выступают в качестве структурных единиц мифа.

Трактовка Р. Бартом социальной мифологии позволяет нам говорить о мифологии как явлении, не укладывающемся полностью в узкие рамки фальсификации. Именно фальсификация зачастую рассматривается как наиболее предпочтительная форма воздействия мифологии на представления о прошлом. Соответственно этому, демифологизирующая роль исторической науки рассматривается из данной перспективы, что не вызывает сомнений, но представляется крайне узким подходом. При этом исторические мифы выполняют важную роль в общественной жизни, «пропитывая» социальную действительность, что усложняет саму постановку вопроса о демифологизирующей роли исторической науки.

Не добавляют оптимизма и попытки выявления мифогенного потенциала внутри самой исторической науки. Так, отечественный исследователь В. Н. Сыров, развивая подход Р. Барта, показывает, что идентификация тех или иных представлений о прошлом как мифов может осуществляться на уровне отбора и интерпретации свидетельств, выбора способов конфигурации источников в исторический нарратив, а также способов применения исторического знания. Он отмечает, «историческое повествование может быть скрупулезно точным в соответствии источникам, но оставаться мифом. Поэтому призыв быть честным в опоре на свидетельства, еще не спасает от мифологизации. Все дело в способе их сотворения»[209]. В своем исследовании он показывает, что определяющим условием формирования исторических мифов является убеждение в том, что обоснование правомерности тех или иных современных целей и задач является единственно возможным способом актуализации ценности исторического знания и единственным условием формирования самого исторического знания. Поэтому следующим после фальсификации понятием, попадающим в фокус нашего внимания при обращении к историческим мифам оказывается односторонность. Это может быть понято как отбрасывание или игнорирование той или иной информации, что также будет искажением, а значит, будет содержать элементы мифологического. Указанный исследователь отмечает, что «в этом смысле миф действительно ничего не искажает или не нуждается в искажении или прямом вымысле. Из всего информационного инвентаря достаточно выбрать необходимое для его создания, что позволяет спекулировать как на соответствии т. н. „реальности“, так и на интеллектуальных операциях, предполагающих селекцию существенного и несущественного»[210].

Итак, как видно, есть слишком много оснований занять скептическую позицию относительно потенциала исторической науки в деле демифологизации наших представлений о прошлом. Вряд ли кто — то будет сегодня утверждать о возможности историка достичь теоретической позиции, позволяющей отделить интерпретацию и факты на, так сказать, онтологическом уровне их взаимодействия. Это тем более представляется очевидным в свете современных трактовок истории как определенного уровня исторической памяти, истории как «искусства памяти» (П. Хаттон). Наконец, вспомним А. Данто и его вывод о том, что «одно и то же событие будет приобретать разные значения … в соответствии с разными множествами более поздних событий, с которыми его можно связать»[211].

Радикализируя тезисы Р. Барта, В. Н. Сыров делает следующий вывод: «стоит предположить, что есть задачи (или способы решения этих задач), для решения которых историческое знание в принципе непригодно. Либо стремление использовать историю для их достижения ставит ее в такое положение дел, когда она становится наиболее уязвимым для заражения его мифами. Рискнем предположить, что такая ситуация складывается во всех случаях, когда прошлое используется для обоснования современности»[212].

Традиция скептицизма в отношении возможностей науки сегодня представляется гораздо более обоснованной, нежели рассуждения о силе и возможности науки в отношении мифа. Впрочем, если встать на точку зрения сторонников мифологических оснований современной науки (К. Хюбнер, П. Фейерабенд, А. Ф. Лосев) и рассматривать науку как проявление мифологии, продуцирующей новые мифы, то возникает вопрос к такой предельно широкой трактовке мифологии. Ведь если понятие рассматривается логически как ни с чем не соотносимое и ничему не противостоящее, то оно вообще рискует утратить свое содержание. Однако, неприемлемой является и противопоставление науки и мифологии как принципиально разных мировоззренческих систем. Подобная антиномичность зачастую означает, что проблема может быть неверно сформулирована.

Отечественный исследователь В. Н. Сыров предлагает нам несколько иное понимание исторической науки, которое могло бы в меньшей степени быть открытым для «инфицирования» мифами. Он пишет об истории различий как способе преодоления мифогенности исторического знания. Речь идет о критике истории как непрерывного, преемственного процесса, о формировании современных форм идентичности без опоры на опыт прошлого. Это позволит заложить новый онтологический базис исторической науки и ее новую онтологию. «Такая онтология стремится минимизировать набор своих исходных допущений, а имеющиеся — трактовать как следствия накопленного и переосмысленного исторического опыта»[213].

Исследователи давно утвердились в мысли о том, что современные формы научной рациональности (постнеклассическая рациональность) не исключают внерациональное и иррациональное, но стремятся отыскать их подлинное место в культуре. Также неоднократно подчеркивалось, что вряд ли сегодня уместно говорить о кризисе рациональности как таковой, скорее речь может идти о кризисе тех ее исторических типов, принципы которых не соответствуют реалиям нашего времени. В этой связи критерии критицизма и апелляция к рациональности продолжают оставаться важным источником демаркации научного знания от знания ненаучного. Постнеклассическая рациональность имеет дело с историчностью самого разума. Она акцентирует внимание на процессах коммуникации, осуществляемой в определенном социокультурном пространстве и времени и детерминированной исторически конкретными системами ценностей. Более того, именно культура оказывается важнейшим источником сохранения сложных взаимоотношений рационального и иррационального, а познание может быть интерпретировано как осмысление социокультурной реальности.

Мифы о прошлом в медиасреде

Именно коммуникативность мифа является одной из причин его огромного влияния на пространство медиасреды. Если говорить о широком понимании медиа (медиакультура, пространство социальной коммуникации) то в данном случае миф оказывается одним из посредников самого процесса социальной коммуникации, облекая в особую эмоционально — поведенческую форму связи между людьми, их общностями, поколениями, процессы передачи социального опыта, процессы организации совместной деятельности и трансляции культуры. Однако, нас будет больше интересовать узкая трактовка медиасреды как совокупности средств аудио —, теле— и визуальной коммуникации (масс-медиа). Сфокусируем внимание непосредственно медийных мифах о прошлом.

Пространство медиасреды задает свои особенности формирования и трансляции мифов о прошлом. Ускоренное развитие масс-медиа в последние полвека сделали трудноразличимым саму историю и ее освещение в медиа. В особенности это касается архивов медиасреды, которые оказываются сегодня важным историческим источником[214]. Во — первых, медийные мифы о прошлом не создают свою историческую реальность что называется «с нуля» в отличие, например, от самих медиа, активно создающих новые форматы исторической реальности. Скорее мифы деформируют имеющиеся знания о прошлом, их источники, создавая особые конфигурации образов прошлого, зависящие больше от жанровой специфики, чем от связи с источниками. Во — вторых, дистанционные способы передачи информации нивелируют роль обстоятельств воспроизводства медийных мифов о прошлом. Позиция реципиента здесь явно доминирует. Он должен «достроить» в своем мифосознании картину прошлого. При этом, речь идет о массовом реципиенте. Мифы о прошлом в медиасреде, как и мифы в медиа направлены сразу всем и одновременно никому[215]. В — третьих, в отличие от других типов знания о прошлом, медийное знание и его мифы как правило не являются конечной целью процесса трансляции. Они выступают важным элементом продвижения той или иной политической, экономической или общественной идеи. В — четвертых, мифы о прошлом в медиасреде как правило стандартизированы, они оказываются взаимозаменяемыми и взаимодополняемыми. Современные возможности масс-медиа позволяют создавать любые конфигурации из знаний о прошлом, оценок и мифообразов. В — пятых, в процессе трансляции мифов о прошлом первостепенное значение приобретают уже не столько смысловые моменты, сколько средства и технические приемы передачи. В — шестых, мифологизация прошлого подстраивается под определенные стили потребления информации и стили досуга. Прошлое в таком понимании должно быть «удобным для потребления» массовым зрителем.

«Демифологизация»: от герменевтической аналитики и эстетического разоблачения к научной критике

Понятие «демифологизация» представляется крайне сложным и требует уточнения. И связано это в первую очередь со сложностью самого понятия «миф» и его важной ролью в культуре. С другой стороны само понятие «миф» может быть использовано «…как инструмент „демифологизации“: называя что — либо „мифом“, мы сообщаем о своей осведомленности об „искусственном“, „придуманном“ характере обсуждаемой конструкции и пытаемся воспрепятствовать ее превращению в „устойчивую истину“»[216]. Содержательный аспект демифологизации связан с выявлением сущности данного понятия. Как видится, оно может лишь в относительной степени быть соотнесено с такими понятиями как «дискредитация» / «разоблачение», «критика», «преодоление», «десакрализация», «деидеологизация», «детравматизация». Формальный аспект связан с той сферой культуры (философия, религия, литература, искусство, наука), в рамках которой происходит процесс демифологизации. Именно особенности сферы культуры в свою очередь задают цели демифологизации и ее специфику. Вне всяких сомнений, лидирующие позиции в рамках процессов демифологизации в Европе с эпохи Нового времени начали занимать представители научной среды.

Одной из первых философских стратегий демифологизации представлений о прошлом в XX веке является попытка демифологизации христианской теологии в работах Р. Бультмана. Основываясь на выводах экзистенциальной аналитики М. Хайдеггера и в отличие от предшествующих попыток исторического изучения Библии, он предложил не устранять непреходящее божественное содержание (керигму), а осуществить герменевтическую демаркацию божественного содержания Библии и языковых форм выражения. Это бы позволило открыть новое измерение интерпретации библейского сюжета и текста. Однако насколько успешно герменевтическая стратегия может быть использована в процессе демифологизации медийных знаний о прошлом? Очевидным достоинством герменевтической стратегии является ее апелляция к саморефлексивной критике субъекта исторического сознания. Однако, в герменевтике утверждается, что данный субъект всегда находится внутри традиции, а значит ограничен ею. Это уже было хорошо показано в критике Ю. Хабермасом теоретической модели Х. Г. Гадамера. Субъект исторического сознания у Х. Г. Гадамера, анализируя свои предрассудки, вряд ли может полностью преуспеть в данном процессе. Поле диалога всегда искажено невротическими разрывами, коллективным бессознательным, историческими мифами и идеологемами. Индивидуальному субъекту преодолеть все это явно не под силу, а герменевтика, уводя проблему в сторону эмпатии и жизненного мира предпонимания, может оказаться некритичной. Другими словами, герменевтика медийных мифов о прошлом возможна, но только как одна из практик, предполагающая особого субъекта исторического сознания, обладающего высоким уровнем критического мышления и исторической ответственности.

Еще одной стратегией демифологизации является позиция самого Р. Барта, которую можно было бы назвать «эстетическим разоблачением». В работе «Мифологии» он подводит читателя к тому, что от анализа мифа мы должны обязательно перейти к критике мифа. Однако, что это за критика? По мнению Р. Барта, «…одолеть миф изнутри чрезвычайно сложно, ибо действия, посредством которых от него пытаются избавиться, сами становятся его добычей: в конечном счете, миф всегда может сделать так, чтобы им обозначалось оказываемое ему сопротивление. Так что, возможно лучшее оружие против мифа — в свою очередь мифологизировать его, создавать искусственный миф; такой реконструированный миф как раз и оказался бы истинной мифологией. Если миф — похититель языка, то почему бы не похитить сам миф?»[217]. Однако, будет ли это научная демифологизация? Сам Р. Барт просто не стал бы ставить вопрос в такой плоскости. Язык для него — это форма, которая не может быть реалистической или ирреалистической, она может быть мифической или нет. Наконец, она может быть контрмифической. В своей работе он стремится показать роль литературы в создании этого «искусственного мифа». Одним из вариантов такого «похищения мифа» для Р. Барта является художественное произведение, имеющее сатирическую или комедийную направленность. Полагаем, однако, что подобная стратегия «эстетического разоблачения» также может иметь лишь относительную эффективность, поскольку, например, комедийный фильм, «разоблачающий» или доводящий до абсурда какую — либо мифологическую идею или мифологизированного героя может быть просто изъят из массового показа. Вопрос, следовательно, упирается в политический и общественный контекст противостояния данной стратегии демифологизации. Безусловно, язык иносказания мог бы быть полезным в этой ситуации, но ведь и само иносказание уже мифологизирует предмет сообщения.

В одной из лучших диссертаций последних лет, посвященных проблемам демифологизации, отмечается, что между структурами мифологического сознания и структурами научного знания наличествует радикальное различие в когнитивности. Е. Б. Ивушкина подчеркивает, что наиболее продуктивной формой демифологизации на сегодняшний день признается научная критика, понятая как «обнаружение несостоятельности мифологических конструкций» в объяснении того или иного природного или социального явления. С этой точки зрения демифологизация оказывается, прежде всего, рационализацией дискурса Важнейшим инструментом в данном случае оказывается рационализированный нарратив[218].

Вместе с тем, несмотря на то, что эмпирические исследования мифов современности связаны, как правило, с анализом вербальных текстов — вопрос о повествовательной форме мифа продолжает оставаться дискуссионным. В этой связи попытки преодоления мифа или его критики могут быть продуктивными для одной сферы культуры, но не оказать должного влияния на проявления этого же мифа в других сферах культуры. Изгнанный, например, из религии миф может возрождаться в литературе, политике или искусстве.

Однако способна ли наука как одна из сфер культуры противостоять мифологии. Вне всяких сомнений — она занимает решающее место в процессе демифологизации, однако, как уже неоднократно отмечалось, не может охватить собой все пространство культуры. В этой связи речь должна идти о расширении эпистемологических критериев демифологизации до социокультурных критериев.

«Демифологизация прошлого»: от научной критики к экспертизе исторической культуры

Делая вывод о необходимости трансформации эпистемологических критериев в критерии социокультурные, мы использовали с одной стороны выводы культурно — исторической теории Л. С. Выготского и его последователей, теории деятельности С. Л. Рубинштейна, а также философию культуры Э. В. Ильенкова. С другой стороны, важное методологическое значение имеет понятие «историческая культура», теоретически обоснованное в зарубежных работах последних лет.

Важнейший лейтмотив культурно — исторической теории и деятельностного подхода — опосредование человека, создаваемой им же материальной и духовной культурой, самоизменение субъекта деятельности в процессе его взаимодействия с объектом. Данные идеи могут иметь большое значение для современных исследований исторической культуры. Так, Й. Рюзен определяет историческую культуру как «всю полноту дискурсов, в которых общество понимает себя самого и свое будущее, интерпретируя прошлое»[219]. Принципиально важно, что историческая культура понимается Й. Рюзеном именно как целостная среда различных практик отношения с прошлым. Еще дальше идет английский историк Д. Вульф, отмечая, что «Историческая культура состоит из привычных способов мышления, языков и средств коммуникации, моделей социального согласия, которые включают элитарные и народные, нарративные и не — нарративные типы дискурса … Сверх того, представления о прошлом в любой исторической культуре являются … частью ментального и вербального фона того общества, которое использует их, пуская в обращение среди современников посредством устной речи, письма и других средств коммуникации. Это движение и процесс обмена элементов исторической культуры можно для удобства назвать ее социальной циркуляцией»[220].

Историческая культура является не просто посредником, но активной средой, которая осуществляет взаимодействие между различными типами знания о прошлом и формами исторического сознания, а также присущими им мифами. То есть пока не будет трансформирован сам характер социальной коммуникации не изменится и характер циркуляции мифов в обществе. «Изгнанные» или «преодоленные» в одной сфере они будут появляться и видоизменяться в другой сфере исторической культуры. Какие же отсюда следуют выводы?

Во — первых, перефразируя Р. Барта, если миф глубоко укоренен в самой культуре, в ее представлениях, в ее формах деятельности, в ее системе убеждений — почему бы нам не развернуть демифологизацию также в рамках всей культуры (культуры воспроизводства мифа). Подобный подход позволяет рассматривать саму историческую культуру как субъекта демифологизации.

Во — вторых, взгляд со стороны исторической культуры как субъекта демифологизации позволяет увидеть, что только после трансформации самой системы циркуляции знаний и представлений о прошлом, практик использования прошлого в повседневной жизни, и конечно медиакоммуникаций есть основания говорить о какой — либо реальной демифологизации.

В — третьих, при использовании понятия «демифологизация» бессмысленно вести речь о полном «преодолении мифа», его «ликвидации», «разрушении». Скорее следует говорить о трансформации самой коммуникативной сущности мифа и его вариаций в мифах о прошлом. Демифологизация оказывается не прямым устранением элементов мифологического из исторической культуры («преодоление» мифа), а обнаружением их подлинного места в ней («нейтрализация» мифа), что в свою очередь открывает возможности их включения в рациональный контекст исторической культуры, позволяет сделать их частью общественной рациональной деятельности.

В — четвертых, если субъектом демифологизации оказывается сама историческая культура, то бессмысленно искать какой — либо один доминирующий центр (институцию, сферу, форму исторического сознания). Миф подвижен и соответственно подвижными должны быть практики демифологизации, которые осуществляются во всех сферах исторической культуры, из всех ее концов. Демифологизация таким образом оказывается преодолением разрывов между различными сферами исторической культуры, она оказывается стратегией согласования различных знаний о прошлом, представленных в мифологии, религии, повседневной жизни людей и, конечно, научных исторических знаний. Процесс демифологизации исторической культуры оказывается движением от демифологизации отдельных мифов к «нейтрализации» самих социокультурных контекстов влияния мифологии. В этом смысле public history, равно как и искусство, а также другие вненаучные типы знания о прошлом начинают играть важную роль. Правда в таком случае возникает проблема согласования различных стандартов рациональности, характерных для различных типов знаний о прошлом.

В — пятых, медиасреда не является закрытой системой и если сам процесс социальной коммуникации и специфика циркуляции исторической культуры будет трансформирован, то миграция отдельных мифов о прошлом, мифологем или их элементов будет существенно затруднена. Другими словами медиасреда не может не реагировать на трансформации других сфер культуры.

Однако выделение исторической культуры как абстрактного субъекта демифологизации является только первым шагом и требует конкретизации. Как видится, речь должна идти о наиболее общих стратегиях демифологизации. Отталкиваясь от идей Й. Рюзена мы могли бы структурировать историческую культуру и стратегии демифологизации в рамках основополагающих форм отношения человека к действительности, выделенных С. Л. Рубинштейном: познавательного, ценностного (созерцательного) и практического.

Первая стратегия представляет собой демифологизацию медийных мифов о прошлом в рамках познавательной сферы исторической культуры. В данном случае мы имеем дело с уже привычным нам формированием научных исторических знаний связанных с профессиональными исследованиями и публичными дискуссиями с участием представителей научного сообщества. Само наличие данной сферы оказывает важное влияние на масс-медиа. В данном случае важнейшими элементами демифологизации оказываются как традиционная научная критика, деидеологизация исторических знаний и дискредитация отдельных мифологем в медиа.

Вторая стратегия представляет собой демифологизацию медийных мифов на ценностном уровне. В данном случае речь идет о формировании динамичной ценностной среды, в которой ни одна из систем ценностей в отношении прошлого не может доминировать. Такая демифологизация может быть связана только с деятельностью различных акторов: научного сообщества, представителей литературы, публицистики, художественной сферы. «Нейтрализация» мифов в таком случае означает их «историзацию», которая сегодня интерпретируется в контексте понятия «исторический опыт». «Подойти к прошлому как опыту означает представить его не как сумму успехов или неудач, а как столкновение целей и задач, поставленных историческими акторами, с непредвиденными ими обстоятельствами и соответственно с неопределенным финалом <…> Так видеть прошлое возможно только тогда, когда стабильность настоящего поставлена под вопрос, а будущее мыслится неопределенным и многовариантным. Собственно говоря, это и есть ситуация разрыва. Идея альтернативности подразумевает, что среди возможных вариантов может повториться и прошлое, а значит, осмысление его как опыта приобретает значение и культурную ценность»[221]. Заметим, что именно в этой сфере исключительно важной оказывается стратегия «эстетического разоблачения» Р. Барта.

Наконец, третья стратегия демифологизации связана с практическим контекст. Поскольку особенностью медийных мифов является их тесная связь с самой моделью поведения, то в данном случае речь должна идти о трансформации повседневной среды обращения с прошлым. Речь идет о наличии традиций и образцов поведения, содержащих элементы определенной мифологии. Эта та сфера, которую Х. Уайт и М. Оукшотт называют сферой «практического прошлого». В данном случае важную роль начинают играть общественные организации и движения в нашем случае, например, связанные с public history, где практики познания прошлого непрофессионалами оказываются практиками самоидентификации и саморепрезентации (например, автобиографические практики).

Следует заключить, что проблема демифологизации медийных мифов о прошлом является одной из сложнейших, так как предполагает трансформацию эпистемологических критериев в критерии социокультурные. Это, в свою очередь, позволяет не столько устранять элементы мифологического из исторической культуры («преодоление» мифа), а скорее выявлять их подлинное место в ней («нейтрализация» мифа), открыть возможности их включения в рациональный контекст исторической культуры, сделать их частью общественной рациональной рефлексии и деятельности (познавательной, ценностной, практической). Демифологизация оказывается движением от научной критики мифа к экспертизе исторической культуры в целом, где роль экспертных культур начинают играть не только представители научного сообщества, но и литературы, культурной общественности, а также самой медиасреды.

Глава 4. Медиатизация мифов о советском прошлом: ренессанс и культурная травма

4.1. Проблемы утверждения политического мифа: советское прошлое как символический ресурс конструирования имперского мифа в современной России

В современной России, с одной стороны, продолжается поиск объединяющей идеи в условиях идеологического вакуума, с другой стороны, активизируются мифотворческие и мифологизационные процессы, фактически напрямую оказывающие воздействие на массовое сознание граждан. В такой ситуации важно исследовать все возможные векторы развития идей и практик в российском политическом пространстве, в том числе и использующих историческое наследие.

В последнее время, когда речь идет о государстве и об идеологии ключевое значение приобретают процессы мифотворчества, которые в политической сфере зачастую находят отражение в определенных идеологических построениях. Можно сказать, что фактически мифотворчество институциализируется через конкретные идеологии. Более того, каждое государство через господствующую в нем идеологию — формальную или неформальную — использует какой — либо миф или комплекс мифов.

Имперский миф можно рассматривать как своеобразную квинтэссенцию воплощения социального мифа в идеологии, квинтэссенцию эксплуатации идеологией социального мифа. Он возникает на определенной стадии развития государства, когда формируется общественный запрос на «имперскую мифологию». Однако назвать имперский миф просто политическим мифом, на наш взгляд, означает исказить его смысл, сузить его значение, подменить историю происхождения. Политическая мифология традиционно произрастает из интересов, она вторична и разрабатывается группами идеологического воздействия. Что касается имперской мифологии, то здесь этого недостаточно: необходимо именно совпадение интересов, с одной стороны, политической элиты, и, с другой стороны, населения. То есть задаваемая элитой «имперская мифологическая картина мира» должна практически совпадать с общественными ожиданиями. Процесс формирования данной картины мира происходит примерно таким способом, который описан у К. Манхейма, когда «интеллигенция» задает обществу интерпретацию мира. Так, слой интеллектуалов, интеллигенции, по мнению К. Манхейма, становится со временем организованным в виде касты и монополизирует право проповедовать, учить и создавать свою интерпретацию мира. Это обусловлено двумя социальными факторами: «Чем в большей степени он становится выразителем некоего строго организованного коллектива (например, церкви), тем сильнее он склоняется в своем мышлении к „схоластике“. Задача этого слоя — придать догматически связывающую силу тем способам мышления, которые прежде были значимы только для определенной секты, и тем самым санкционировать онтологию и гносеологию, имплицитно содержащиеся в этих формах мышления. Это преобразование вызвано необходимостью являть собой единый фронт в глазах посторонних. Второй характерной чертой этого монополистического типа мышления является его относительная отдаленность от открытых конфликтов повседневной жизни; следовательно, оно и в этом смысле „схоластично“, то есть академично и безжизненно. Этот тип мышления складывается не в непосредственной борьбе за решение жизненных проблем, не как результат испытаний и заблуждений или попыток господствовать над природой или обществом — он прежде всего удовлетворяет собственной потребности в систематизации, в силу которой все факты религиозной сферы и других сфер жизни соотносятся с традиционными данными и неконтролируемыми предпосылками»[222].

Имперская мифология выражает характерную черту социальной мифологии: сочетание «архаического» и «конъюнктурного» уровней; это обстоятельство также определяет ее отличие от частных мифологий, одной из которых является политическая мифология.

Основным недостатком любой политической мифологии является то, что такого рода мифология является «сильно рационализированной», имеет черты академизма, схоластики, то есть в известном смысле характеризуется отсутствием изначальной яркости, живучести, жизненности, которые в определенной мере свойственны социальному мифу. Такое отсутствие жизненности политического мифа означает не столько его гибель и трансформацию в нечто иное, сколько невозможность выполнять ряд позитивных, цементирующих, идентификационных функций. «Безжизненность» политического мифа оборачивается его трансформацией в догматическую идеологию, и одновременно с этим, в обществе происходит пресыщение данным политическим мифом, общество становится менее динамичным, не способным к адекватному восприятию существующих политических мифов. В таком состоянии в более статичном обществе происходит нарушение баланса: вклад политической элиты в виде конструирования политических мифов становится избыточным. Общество оказывается объективно неспособным успешно функционировать в режиме, где только правящий класс оказывается заинтересованным в существовании «прежних политических мифов». Их приходится поддерживать искусственно, что не в полной мере отражает сущность современного социального мифа, разворачивающегося, помимо «конъюнктурного», также и на «архаическом» уровне. Несостоятельность политической мифологии демонстрирует пример СССР 1970 — х годов: «К началу 70 — х годов прошлого века советский миф постепенно теряет одно из необходимых свойств: он перестает восприниматься в качестве абсолютного знания, на основе которого члены общества осознают и оценивают происходящие события и принимают значимые решения. При этом „живой“ миф долгое время продолжает существовать в виде текста, который при необходимости успешно вербализуется как в политическом дискурсе, так и на личностном уровне, однако как сам текст, так и содержащиеся в нем и постоянно воспроизводимые символы и ритуалы лишаются своей символической составляющий»[223].

От умения политической элиты продуцировать «последовательные» социальные мифы, в том числе и политические, зависит стабильность социального развития до определенного времени. В случае же резких изменений, новаций, может происходить слом устоявшихся моделей взаимодействия, приводящий общество к дезинтеграции, к изменению общественного сознания. В случае с СССР ярким примером, который привел к изменению ситуации в стране, стал феномен «перестройки».

Имперский миф отличается тем, что возвышается над национальными и групповыми мифами, над любыми политическими мифами и представляет собой, с одной стороны, метауровень политической мифологии, а, с другой стороны, современный социальный миф. В тех государствах, где в сознании граждан находится место для имперской мифологии, всюду возможно обнаружение дополнительных смыслов в общественных явлениях и процессах. В своей известной работе «Мифологии» Р. Барт приводит именно такой пример: «…я сижу в парикмахерской, мне подают номер „Пари — матча“. На обложке изображен юноша — негр во французской военной форме, он отдает честь, глядя куда — то вверх, очевидно на развевающийся там трехцветный флаг. Таков смысл зрительного образа. Но и при наивном, и при критическом восприятии мне вполне понятно, что означает этот образ для меня: он означает, что Франция — это великая Империя, что все ее сыны, без различия цвета кожи, верно служат под ее знаменем и что лучший ответ хулителям так называемого колониализма — то рвение, с каким этот чернокожий служит своим „угнетателям“»[224]. Преимущество и основной эвристический потенциал имперского социального мифа заключен в этом бартовском двойном смысле, когда наглядность означаемого (в вышеуказанном случае — «французская имперскость») проступает сквозь означающее (конкретная картинка на обложке).

Показателен в отмеченном выше бартовском двойном смысле пример из российской действительности при проведении государственной политики памяти. Речь идет о коннотациях такой значимой даты советского прошлого как 7 ноября, когда российские власти решили связать знаменательную дату не с революционными событиями 1917 года, а с состоявшимся в 1941 году парадом на Красной площади, имеющим сегодня, по мнению политического руководства, гораздо большее символическое значение: «…наблюдается крайне любопытная символическая подмена: событие, являвшееся по своей сути коммеморацией, само становится источником для коммемораций, приобретая, тем самым, самостоятельное значение. Суть этой подмены заключается в стремлении сфокусировать общественное внимание на параде 1941 г. в противовес революции 1917 г. В выступлениях политических деятелей и в официальных комментариях, сопровождавших историческую реконструкцию парада 1941 года в 2011 году, подчеркивается значимость этой даты, но только в связи с битвой под Москвой, положившей начало разгрому захватчиков»[225]. Фактически здесь мы говорим уже о современных мифо — ритуальных практиках, представляющих собой явление общественной жизни, некую рационализированную, регламентированную форму общественного поведения, в ходе реализации которой, однако, проявляются и часто выходят на первый план основные свойства мифологического сознания[226]. Кроме того, современные мифо — ритуальные практики наглядно демонстрируют фактически весь спектр проявлений, относящихся элементам политической и, в широком смысле, социальной мифологии. Например, актуализация исторической памяти через проведение парада в символическом месте; парада, посвященного сакральным датам, лидерам; парада, участие в котором зачастую способствует трансляции новых смыслов и ценностей.

Возвращаясь к имперскому социальному мифу, следует отметить, что грамотное нахождение и конструирование дополнительных смыслов посредством такого мифа и апеллирование к этим смыслам при реализации государственной политики (особенно, применительно к Российской Федерации, при реализации национальной политики) может получить отклик со стороны населения, что позволит в полной мере использовать огромный потенциал социального мифа. Главное здесь не замыкаться на одних и тех же интерпретациях, а постоянно обновлять смыслы в зависимости от изменения ситуации в мире и обществе, следить за «конъюнктурным» уровнем социальной мифологии, и учитывать, что понятие империи является достаточно широким: «…предполагает общую систему ценностей, то есть идею общего национального блага»[227].

Справедливости ради стоит отметить, что не только советское прошлое может способствовать конструированию имперского мифа, но претензию на имперскость содержат и концепции, возникшие в лоне западных либеральных обществ. Так, важнейшей составляющей социальной мифологии западного общества второй половины XX века оказалась концепция устойчивого развития. Эту концепцию по праву можно считать продуктом деятельности мифотворцев в лице господствующей западной политической элиты. Сама же категория «устойчивое развитие» представляет собой «…термин, введенный Международной комиссией по окружающей среде и развитию (комиссией Г. Х. Брунтланд) в докладе „Наше общее будущее“ для обозначения социального развития, не подрывающего природные условия существования человеческого рода. Возник как реакция на глобальный кризис индустриализма, связанный с угрожающим истощением природных ресурсов, ухудшением состояния природной среды и поляризацией богатства и нищеты в мире»[228]. Таким образом, посредством категории устойчивого развития удалось соединить, с одной стороны, экологию (окружающую среду) и, с другой стороны, экономику и политику (развитие). Возникновение данной категории стало определенной реакцией на кризисные проявления индустриального общества Запада, которые усилились на фоне демонстрации развивающимися странами колониальной отсталости, на фоне проявления «поляризации богатства и нищеты». То есть индустриализм, колониализм, а также и неоколониализм способствовали дальнейшему утверждению категории устойчивого развития, приданию ей известной «концептуальной емкости». Почти сразу поле понимания концепции устойчивого развития расширилось за пределы духовной сферы, охватив еще и политику. Это стало решающим фактором, позволяющим считать эту концепцию идеологемой, составляющей социальной мифологии.

Интенция концепции заключалась в поддерживании определенного «статуса — кво», предусматривающего доминирование конкретных социальных классов и невозможность осуществления каких — либо существенных действий, нарушающих установившийся баланс сил. В какой — то момент соответствующая оформленная концепция была подхвачена апологетами неоконсервативных идей. По нашему мнению, неоконсерваторы разделяют, с одной стороны, положения об общественном прогрессе, а, с другой стороны, положения о важности сохранения традиционных устоев общества. Такое объединение достаточно разных, на первый взгляд, идей, и отражено в концепции устойчивого развития. В политической плоскости вышеуказанная характеристика концепции делает возможной ее известную популярность, ангажированность политическим классом. Опираясь на традиционные ценности, приверженцы неоконсерватизма претворяли в жизнь кардинальные преобразования, стараясь таким образом предотвращать возможные социальные потрясения. Здесь же следует отметить, что концепция устойчивого развития может быть востребованной исключительно в постиндустриальном (информационном) обществе; для государств и обществ, находящихся на, условно говоря, более ранних стадиях развития, такая концепция чревата дополнительными угрозами, вызовами для их собственного существования. Это просматривалось на стыке XX–XXI веков, когда внешняя политика Соединенных Штатов выстраивалась из имперских амбиций с применением идеи глобального воздействия, направленной на формирование американоцентричного устройства мира, на продвижение демократии с помощью силовых методов.

Важно понять, как неоконсервативным идеям удавалось так долго владеть умами истеблишмента? Все дело — в способности обновляться. Еще Р. Барт отмечал такое свойство буржуазного дискурса как способность к перманентному обновлению в ответ на разоблачительную риторику. Простой пример соответствующего обновления мы видим в том, что такие риторические фигуры как «буржуазность», «фашизм», «пролетариат» вдруг, в какой — то момент объявляются устаревшими и не отражающими текущую конъюнктуру: «Система, против которой боролся Р. Барт, снова мимикрирует под Природу, заявляя, что времена классовых противостояний ушли в прошлое, и теперь общество движется к своему естественному состоянию, каковое есть демократия и соблюдение естественных же „прав человека“. „Искусственная“ (а таковой она стала представляться именно благодаря разоблачающим дискурсам) терминология заменяется терминологией „естественной“: нам говорят, что не следует говорить „буржуазный“ или „капиталистический“, следует употреблять выражение „либеральная демократия“ или что — то в этом роде. Не следует называть „новых правых“ и „неоконсерваторов“ фашистами, невзирая на их симпатии ко всему „коричневому“»[229]. Сложившаяся к началу XXI века ситуация заставляет вновь обратиться к идеям Р. Барта, озвученным в 1950 — е годы. В настоящее время нам приходится сталкиваться с таким положением дел, когда для целей контроля над ключевыми регионами мира, для доминирования во всем мире сторонники неоконсервативных взглядов, представленные, прежде всего, лидерами так называемого Запада, в достаточно агрессивной манере эксплуатируют современные версии социальных мифов, включающих, в частности, и концепции устойчивого развития. Делается это с широким применением средств массовой коммуникации, с апеллированием к прошлому. При этом в очередном «обновлении дискурса» учитывается активизация в медиасреде процессов мифотворчества, в которых социальный миф применяется как средство манипулирования общественным сознанием.

Одним из привлекательных направлений, имеющим большой потенциал развития, является мифосимволика имперского прошлого. Имперское прошлое и связанная с ним мифосимволика с давних времен вызывали интерес у исследователей. Так, имперский миф Рима привлекал как сочетанием рациональных и иррациональных компонентов, так и тем, что придавал истории и политике дополнительное измерение, воздействуя на жизнь общества. В этой связи и русская идеологическая доктрина «Москва — Третий Рим» и даже доктрина Коминтерна содержат его отголоски[230]. В современном же российском политическом пространстве имперскость и сопутствующие ее проявлению нарративы и комбинации символики приобретают самые неожиданные формы, одновременно олицетворяя фундаментальные основы национального сознания, а также характеризуя специфику образа России на мировой арене. Особый интерес здесь вызывают относительно недавние по историческим меркам мифологемы советского прошлого («перестройка», «Сталин», «освоение космоса» и т. п.) и их использование в современном медийном дискурсе. Важным представляется понимание содержания и смысла содержащейся в мифологемах мифосимволики, так как ее трансляция и продвижение в медийной среде могут способствовать формированию устойчивого образа страны на долгосрочную перспективу, оказывая воздействие на реальные политические процессы.

Вообще, сам термин «мифосимволизм» уже широко используется в литературной критике, однако в социальной философии и политологии применимость данного термина ограничена именно символической составляющей. Между тем, именно миф сыграл ключевую роль в становлении и бытии символизма, а неразрывная связь мифа и символа обнаруживается и сегодня. Символ же, в свою очередь, крайне важен для понимания процессов функционирования мифа, процессов мифологизации и мифотворчества: символ выступает и в качестве средства передачи смысла мифа, трансляции мифологического знания, и в определенной мере синтезирует научное знание с мифологическим, способствует лучшему научному пониманию мифов, ритуалов. Мифосимволическое обладает большей конкретностью в сравнении с мифом, и позволяет давать определенные интерпретации. Интерпретация же того, каким мифосимволизмом обладает, например, определенный визуальный объект, придает импульс социальным процессам, может способствовать идейному единству. Например, изображение И. В. Сталина на плакате может символизировать как победу в Великой Отечественной Войне или борьбу с коррупцией, так и большой террор. Не менее сложен и неоднозначен мифосимволизм таких идеологических доктрин как, например, «страна советов», «дружба народов».

Сам факт трансляции мифосимволики в политической сфере, с одной стороны, делает миф более конкретным и практичным, позволяя ему непосредственно участвовать в формировании и воспроизводстве социальной реальности, с другой же стороны, оставляет простор для дальнейших интерпретаций истории, открывая возможности для расстановки новых — от позитивных до негативных — акцентов при оценке социально — политических событий. Последнее обстоятельство в настоящее время выводит на первый план масс-медиа с их способностью проинтерпретировать мифосимволику в нужном ключе. Дело в том, что современные масс-медиа всегда готовы вдохнуть новую жизнь в, казалось бы, уже сложившиеся и устоявшие мифы и символы, а политическая сфера выступает здесь в качестве дополнительного катализатора неоднозначных процессов. При этом в медиасреде распространены отсылки к тем или иным историческим фактам и событиям, что, соответственно, вовлекает и историю в процесс создания мифов и символов. Однако, на наш взгляд, исторические и политические мифы и символы несут в себе помимо всего прочего, достаточно большой отрицательный заряд. Так, в результате мифотворческой деятельности историков и политиков могут происходить такие мифологизационные процессы как сакрализация политических лидеров, политических партий, ремифологизация исторической памяти. Такое развитие событий может приводить к формированию устойчивых представлений о политических, исторических событиях, а зачастую — к демонтажу исторической памяти, ценностей, политических предпочтений; при этом существует опасность потери нравственных ориентиров. Не случайно К. Боттичи, рассматривая политические мифы, обращала внимание на то, что последние, в отличие от религиозных мифов, не дают конкретных ответов и не стремятся к элиминации случайностей, а, наоборот, обусловлены историей, которая питает работу политического мифа[231]. Получается, что политические мифы и инспирированная ими мифосимволика могут быть наполнены разнообразными идеями и генерировать даже самые неожиданные социально — политические явления и процессы.

Как уже отмечалось, степень распространения или популярность мифа, зависит не только от политической сферы, хотя эта сфера и является определяющей. Важно, чтобы миф охватывал и такие «поля» как история (история происхождения), масс-медиа и художественное творчество.

Роль важного символического ресурса, позволившего на заре становления советской государственности транслируемым коммунистическим режимом мифологемам получать дополнительное признание и успех, выполнял в течение определенного отрезка времени художественный авангард. Дело в том, что в начале XX века произошло подлинное рождение авангарда и оформление социальной мифологии, что открыло дополнительные возможности для мобилизации символического и активного вторжения символа в социальную сферу. Под мобилизацией символического здесь мы понимаем ситуации аккумулирования и концентрации в символе основных интерсубъективных ценностей, соглашаясь в основном со следующим мнением П. Бурдье: «В работе мобилизации, точнее единения и универсализации и зарождается множество представлений, которые складываются у групп относительно их самих и их единства и которые затем конденсируются ими в целях борьбы в „форс — идеи“ или символы объединения…»[232].

История рождения и развития авангарда значительно обогатила «работу мифа». Бурное развитие как искусства, так и политических процессов в 1910–1930 — е гг. показало, что социальный миф в ситуации транзита способен ярко проявлять также такую присущую ему функцию, которые мы обобщенно можем назвать суггестивной, имея в виду, прежде всего, способность мифа в концентрированном виде содержать в себе все многообразие современных общественных проявлений.

В начале XX века социальный миф начинает функционировать открыто (появляется эксплицитная социальная мифология), что подтверждается существованием тоталитарных политических режимах. Более того, авангардистские проекты вообще «…предвосхитили тоталитарные версии „светских религий“ XX в.; при этом вирулентная мифопоэтика современного искусства проявляла себя не только в теоретизировании на социальные темы, но и в самом художественном творчестве, „вплетенном“ в систему политических и философских категорий»[233]. Тогда же — в начале XX в. — в полную силу стали заявлять о себе мифотворческие процессы, что, в том числе, было связано с подъемом национального самосознания, поисками народами собственной государственности, стремлением государств занять достойное место на политической арене. Кроме того, социальный миф в начале XX в. стал объектом самого пристального внимания: в центре внимания целого ряда исследователей (Ж. Сорель, Г. Лебон, В. Парето и др.) оказались властные отношения, в которых акцент делался на объекте власти и изучались общественное сознание, психология социального поведения.

То, что происходило в общественной жизни в начале XX в. можно также назвать альтернативной культурой, обращенной в будущее, в которой империи представляется своеобразными центрами проектирования общественной жизни для огромных территорий. И символизм, и вообще художественный авангард первых десятилетий XX в., вплотную подошли к творчеству альтернативной культуры. И в начале же XX в. миф покидает художественную реальность и находит свое выражение в самой политической истории. Политическая сфера способствует и подлинному раскрытию авангарда. Так, Д. Коттингтон в своей книге «Кубизм в тени войны. Авангард и политика в Париже 1905–1914 гг.» интерпретирует возникновение авангарда как результат взаимодействия большого числа социальных, экономических и политических факторов: появление развитой арт — дилерской системы и новых арт — рыночных стратегий, рост популярности радикальных внепарламентских форм политической борьбы, изменения в структуре господствующих классов и т. п.[234]

В начале XX в. инструментами в борьбе авангардистов и мифотворцев за умы масс оказываются символ и нечто более коварное — символическое (а коварность символического заключена в «отсылке к архаическому», по аналогии с тем, что коварность мифического (не мифологического, а, именно, мифического) также состоит в отсылке к архаическому). Заложниками символического становятся отдельные индивиды как главные наблюдатели и мифологизаторы толп. Мы говорим о коварности и опасности архаического, состоящих в неизведанности, хаотичности, но опасен и современный миф. Современный социальный миф представляет опасность, прежде всего, потому, что, жонглируя значимыми символами, участвует в мифотворческих и мифологизационных процессах, усиливая, таким образом, манипулятивное воздействие на человека. То есть происходит некое «двустороннее движение»: с одной стороны, страх неизведанного и архаического; с другой стороны, угрозы манипулятивного воздействия на сознание.

Рассуждая о символе, мы во многом разделяем взгляд Э. Кассирера[235], полагавшего, что символ есть априорная логическая структура, накладываемая на чувственное многообразие. Последователи известного неокантианца представили более конкретное понимание символа: «Мы понимаем символ тогда, когда мы понимаем идею, которую он представляет, таким образом, символ и символизируемый объект должны иметь какую — то общую логическую форму»[236].

В таких пограничных ситуациях как начало XX в. для утверждения новой социальной реальности особенно востребованными оказываются исторические мифосимволические ресурсы, питающие работу социального мифа, а символ становится эффективным инструментом в политической борьбе.

Сам факт трансляции мифосимволики в политической сфере, с одной стороны, делает миф более конкретным и практичным, позволяя ему непосредственно участвовать в формировании и воспроизводстве социальной реальности, с другой же стороны, оставляет простор для дальнейших интерпретаций истории, открывая возможности для расстановки новых — от позитивных до негативных — акцентов при оценке социально — политических событий. Последнее обстоятельство в настоящее время выводит на первый план масс-медиа с их способностью проинтерпретировать мифосимволику в нужном ключе.

Как отмечалось ранее, наличие «архаического» и «конъюнктурного» («инструментального») уровней характерно для любого современного социального мифа, в том числе и для политического. Сочетание этих уровней делает миф уникальным феноменом и отличает его, с одной стороны, древнего или классического мифа и, с другой стороны, от идеологических построений. Политический миф демонстрирует нам все специфические особенности проявления «конъюнктурного» («инструментального») уровня мифа в наиболее яркой манере. Во многом это объясняется тем, что политическая сфера общественной жизни дает шанс увидеть всю гамму практических проявлений мифа, увидеть место мифа в изменчивой политической конъюнктуре и роль мифа как инструмента в политической борьбе.

Здесь мы соглашаемся со сложившимся в настоящее время мнением о природе политического мифа, отмеченным К. Ф. Завершинским: «При всей вариативности современных политологических трактовок природы политического мифотворчества в них продолжает доминировать установка на понимание политического мифа как некого комплекса коллективных представлений (архетипов, стереотипов, ментальностей и т. п.), пришедших к нам из прошлого и влияющих на настоящее»[237]. Специфика же политического мифа, на наш взгляд, состоит в том, что он, располагаясь преимущественно на «конъюнктурном» уровне, всегда стремится продемонстрировать свои «архаические» корни (и как тут не вспомнить слова Р. Барта о стремлении современного мифа выдать искусственное за природное). Функционирование политических мифов несет для общества известную опасность. Так уже в середине XX века Э. Кассирер справедливо замечал, что «…миф перестал быть свободной и спонтанной игрой воображения, его хорошо отрегулировали, приспособили для политических нужд и использовали с весьма конкретными политическими целями»[238]. Мы исходим из того, что политический миф, являясь неотъемлемой составляющей социального мифа, отчетливо и в более практическом плане демонстрирует имманентно присущую современному социальному мифу конструктивно — деструктивную роль.

Подробное исследование основных вопросов, связанных с пониманием современного политического мифа, было предпринято О. Ю. Малиновой. В результате автор дает свое определение политического мифа, используя в нем термин «нарратив»: «Политический миф — это убеждение / нарратив, который разделяется социальной группой, воспринимается ею как констатация „естественного порядка вещей“»[239].

Для того чтобы политические мифы легче достигли своей цели (а цель во многом определяется интересами мифотворцев), важно, так сказать, наполнить мифы конкретными фактами, событиями, действиями, наполнить их повседневными вещами, в конечном счете, наполнить миф нарративами. Перефразируя высказывание К. Боттичи «…до какой степени возможно написание истории без нарратива»[240], мы можем сказать — до какой степени возможно создание политического мифа без нарратива. Нарратив, на наш взгляд, занимает важнейшее место в политическом мифотворчестве. Так, относящаяся к «архаическому» уровню современного мифа мифологема героя, одна из самых востребованных в современной политической практике, демонстрирует свою наибольшую эффективность, фактически, будучи встроенной в нарратив. Да и в рождении самого современного мифа нарратив играет ключевую роль. По большому счету, с нарратива можно вести отсчет так называемым стадиям мифологизации: нарратив — панегирический нарратив — мифологический сюжет (с присутствием множества мифологем) — оформленный «работающий» миф, устойчиво удерживающийся в сознании. Более того, в одной из основных работ, посвященных рассмотрению и анализу мифов современности — «Мифологиях» Р. Барта[241] — о постоянно подчеркивается, что нарративная форма мифа в настоящее время является почти всеохватывающей.

Нарративное измерение мифа имеет немаловажное значение и в случае, когда мы пытаемся ответить на вопрос о масштабе влияния политического мифа на социум. Ответ на этот вопрос кроется, по нашему мнению, в плоскости коммеморативных практик: насколько полно политическим классом «ангажируются» распространенные в народе практики памяти о прошлом в качестве средства для достижения конкретных политических целей. Так, здесь осуществляются попытки специального выделения нарративов коллективной памяти: «волшебная сказка, героический миф, миф самопожертвования»[242].

Другое дело, что сам масштаб влияния политических мифов на коммеморативные практики зависит от целого ряда факторов: от типа политического мифа (исторический, религиозный и т. д.); от конкретной формы политического мифа (прежде всего, от задействованных в нем архетипических сюжетов); от субъекта, транслирующего миф: мифотворец, зная завершение, развязку сюжета, заложенного в мифологическом повествовании, может специально подгонять ход развития событий к требуемому формату; от средств (даже от технических средств), задействованных в трансляции политического мифа (здесь особенно интересны трансформации механизма функционирования политического мифа, способов политической коммуникации, обусловленные развитием медиасреды).

Решающее же значение на масштаб влияния политического мифа на социум оказывают, на наш взгляд, контекст и уровни наррации. Контекст напрямую связан со степенью мифологизированности социума на конкретном этапе развития. Так, В. Н. Сыров отмечал в этой связи следующее обстоятельство: «…для функционирования и господства мифосознания нет надобности в наличии или создании целостных развернутых повествований. Достаточно отдельных знаков в виде слов или высказываний из кинофильмов, рекламных посланий, звуков музыки, частей одежды, жестов, действий и т. д.»[243]. Добавим, что контекстуальный фактор выходит на первый план в переходные исторические периоды. Например, в 1990 — е годы значительная часть российского общества довольно быстро и легко стала разделять и жить новыми «демократическими» мифами — мифами о том, что все решит рынок, мифами о приватизации, мифами об угрозе коммунизма[244]. Эти мифы фактически пытались заменить собой мифы советского прошлого.

Фактор же уровней наррации требует более пристального внимания и разъяснения. Говоря об уровнях наррации, мы исходим, прежде всего, от рассмотрения Г. Л. Тульчинским наррации как системы, реализующейся на трех уровнях:

«1. Демонстрация, череда событий, персонажей, документов, артефактов, формирующая фактологическую базу.

2. Агрегация этих фактов в хронологические и каузальные связи, образующие основу сюжетики.

3. Толкование этого целого, рефлексия над ним, выявляющая направленность процесса развития к финалу как „точке сборки“ нарратива, раскрывающей смысл, а иногда и замысел происходившего»[245].

Выделенные уровни наррации во многом коррелятивны выделяемой нами внутренней двухуровневости современного мифа. При этом, если «фактологическая база» и в какой — то мере «сюжет» располагаются преимущественно на «архаическом» уровне современного мифа, то «точка сборки» — это «конъюнктурный» («инструментальный») уровень, отражающий интересы мифотворцев. Важно, чтобы все уровни наррации и мифа оказались полностью реализованными и успешно транслируемыми аудитории, так как, например, «незаконченность сюжета» «…разрушает негласно заявленный миф»[246].

Но самое главное, что в процессе развертывания системы наррации могут случаться конфликты между «архаическим» и «конъюнктурным» уровнями современного мифа, легко превращающиеся в конфликты ценностей и идентичностей. Происходят такого рода конфликты в результате нестыковок «… между обеспеченным традиционным мифическим содержанием сознанием и современной, непрерывно меняющейся, склонной к дивергенции мифологией…»[247]. По — другому говоря, разжиганию вышеуказанного внутреннего конфликта современного политического мифа способствует отсутствие органичного сочетания, с одной стороны, элементов «архаического» уровня мифа, связанных с традиционными мифологемами и классическими фабулами, и, с другой стороны, элементов «конъюнктурного» уровня, наполненных идеями и смыслами мифотворцев, пытающихся не выпасть из изменчивой политической конъюнктуры, актуальной повестки дня.

Зачастую имеет место отрыв «конъюнктурного» («инструментального») уровня от архаики. Это выражается, прежде всего, в том, что в погоне за сиюминутной выгодой и в стремлении обеспечить реализацию интересов так называемых мифотворцев (в роли которых выступают преимущественно элиты), нарушаются механизмы трансляции и не выполняются важнейшие для обеспечения действенности мифа (мифологического сюжета, смыслового фрейма наррации) этапы его реализации. Так, К. Воглер, основываясь на идеях Д. Кэмпбелла, изложенных в его знаменитой работе «Тысячеликий герой»[248], выделил стадии путешествия героя («1. Обыденный мир; 2. Зов к странствиям; 3. Отвержение зова; 4. Встреча с наставником; 5. Преодоление первого порога; 6. Испытания, союзники, враги; 7. Приближение к сокрытой пещере; 8. Главное испытание; 9. Награда (обретение меча); 10. Обратный путь; 11. Возрождение; 12. Возвращение с эликсиром»[249]), повествование о которых образует эффективно работающий нарратив, раскрывающий смысл мифа о свершениях героя. Эти стадии, зарекомендовавшие себя на «архаическом» уровне мифа, могли бы эффективно работать и в современной политической плоскости, однако в реальной политической практике такое соответствие практически не встречается в силу целого комплекса причин (постоянно меняющаяся политическая конфигурация, к которой нужно подстраиваться, фактически как нарушая последовательность стадий, так и искажая смыслы действий; столкновение различных интересов — экономических, финансовых).

Кроме того, мифологический сюжет может просто оказаться не в полной мере реализованным: «Невнятное же завершение истории… разрушает героический миф…»[250].

Если «архаический» уровень мифа отсылает к устойчивым образам, то «конъюнктурный» («инструментальный») уровень слишком изменчив и далеко не всегда способен в точности соответствовать базовым архетипическим стандартам. Все это позволяет говорить о том, что в современном мифе заложен внутренний конфликт между «архаическим» и «конъюнктурным» («инструментальным») уровнями, в наиболее явной форме проявляющийся в политическом мифе. В настоящее время в политическом поле, наряду с мифом о свершениях героя, вышеупомянутую внутреннюю конфликтность можно обнаружить и в этиологических мифах, и в имперском мифе.

Для того, чтобы политический миф обрел внутреннее единство и смог претендовать на участие в процессе обеспечения политической стабильности (то есть того, что необходимо находящемуся у власти политическому классу), важным представляется нейтрализация конфликта между уровнями мифа. Не последнюю роль в достижении такой внутренней органики политического мифа играет изящный нарратив, сюжетная линия которого как бы объединяет в себе архаику и современность, индивидуальное и коллективное, уникальное и общее.

Рассматривая советское прошлое как символический ресурс конструирования имперского мифа, а сам имперский миф в качестве смыслового фрейма наррации, следует отметить ряд важных обстоятельств, позволяющих понять, как нарратив преодолевает конфликт между уровнями мифа.

Нарративная форма придает политическому мифу неповторимую событийную уникальность, содержащуюся в каждом сюжете. Более того, будучи облачен в нарративную форму, политический миф более органично воспринимается массовой аудиторией. Рассматривая политическое пространство, можно обнаружить, как минимум, две причины такой успешной адаптации политического мифа к жизненному миру обывателя. Во — первых, нарративное измерение мифа способно сделать политический миф ближе и понятнее человеку в силу наличия «повествовательных фрагментов», актуализирующих личный опыт реципиента, в то время как политика в целом может продолжать оставаться областью, «трансцендирующей за рамки нашего опыта повседневной жизни»[251]. Например, обращение в художественно — нарративной форме к насыщенному событиями прошлому, представленному фигурами Ивана IV, Петра I и других государственных деятелей, расширяющих территорию страны, делает сюжетную линию советских мифов (таких, например, как миф о советском человеке, миф о дружбе народов) понятной и близкой широким слоям населения, позволяет легче использовать такие мифы в политической борьбе, в том числе и в конструировании имперской мифологии, одной из отличительных особенностей которой является как раз экспансионистская направленность.

Во — вторых, нарративы — как входящие в мифологический сюжет, так и сами по себе — играют ключевую роль в символической презентации, в формировании чувства принадлежности к определенной общности, действуя, таким образом, как идентификационные интеграторы. Например, миф о советском человеке использовался политической элитой для легитимации своеобразной автохтонности нации, проживающей на территории СССР, для формирования советской идентичности, а также выступал как дополнительный фактор при утверждении советской идеологии.

Следует заметить, сам по себе нарратив выступает лишь в качестве инструмента в руках политических мифотворцев. Ключевое значение имеет модальность нарратива, то есть то, в какой степени он усиливает, или же ослабляет тот или иной миф. Иначе говоря, нужная или правильно выбранная модальность нарратива позволяет легче достигать политическому мифу своих целей (а целей у политического мифа может быть много: это и упрочение власти, и формирование идентичности, и трансляция ценностей и т. п.).

И здесь, в качестве средства преодоления конфликта между уровнями мифа нарратив выполняет примерно ту же функцию, что и классический миф у К. Леви — Строса: «…миф обычно оперирует противопоставлениями и стремится к их постепенному снятию — медиации»[252]. Но меняются инструменты и противоположности, между которыми осуществляется медиация. Теперь место классического мифа в роли медиатора занимает включенная в сюжет, в канву риторическая фигура нарратива, а средства массовой коммуникации только способствуют активному распространению и тиражированию политически уместных слов и выражений. В результате сегодня в России мы встречаем слова «общественная организация» вместо слова «партия»; «патриотизм» вместо, например, «либерализм» или «социализм». Такой подменой обеспечивается близость к корням, близость к «архаическому» уровню. Ведь в первом случае апеллируют ко всему обществу, а не к какой — либо социальной группе, а во втором случае — к отечеству, а не к идеологии. А понятие имперскости заменяется рассуждениями о славе, победе, героическом прошлом (в том числе и советским прошлом).

Можно с уверенностью констатировать, что нарративы играют ключевую роль в процессах мифотворчества и мифологизации, выступая в качестве связующего элемента между двумя уровнями современного мифа — «архаическим» и «конъюнктурным» («инструментальным»), и наиболее отчетливо это заметно на примере политических мифов.

Существующее разнообразие форм проявления социального мифа свидетельствует о том, что выделить конструктивные функции мифа, так сказать, в «чистом виде» оказывается практически невозможно. Виной тому именно современная медиасреда, в которой легко искажаются смыслы и содержание одних и тех же мифологических сообщений. Социальные мифы эпохи информационного общества становятся полностью открытыми. Открытыми в том смысле, что полностью противоположны так называемым закрытым мифам (closed myths), которые, по мнению К. Боттичи, дают определенный ответ, стремясь к элиминированию случайностей[253]. Открытыми в том смысле, что могут быть наполнены самыми разнообразными идеями и выступать в качестве генераторов тех или иных общественных умонастроений и социальных движений.

Ключевой социально — политической задачей в настоящее время является обеспечение трансляции объективной картины мира, редукция негативных и деструктивных социальных и политических мифов к малозначащим шаблонам и стереотипам. Помочь в этом может понимание механизма работы социального мифа, а также того факта, что многие политические идеологии и концепции берут социальный миф на вооружение, эксплуатируют его свойства в политической деятельности.

Грамотное нахождение и конструирование дополнительных смыслов посредством имперского социального мифа и апеллирование к этим смыслам при реализации государственной политики (особенно, применительно к Российской Федерации, при реализации национальной политики) может получить отклик со стороны населения, что позволит в полной мере использовать огромный потенциал мифосимволики имперского прошлого, в том числе и советского прошлого, и даже успешно экспортировать привлекательные имперские мифы и символы в идеологически дезориентированные страны.

Итак, в данном параграфе нами была рассмотрена специфика политической мифологии, демонстрирующая практические проявления «конъюнктурного» («инструментального») уровня социальной мифологии. Такой «метауровень» политической мифологии как имперский миф характеризуется своим мифосимволизмом. Трансляция мифосимволики в медиасреде, с одной стороны, конкретизирует миф, с другой — открывает пространство для самых разнообразных — от позитивных до негативных — интерпретаций социально — политических событий. Особое значение для современной российской действительности имеет мифосимволика советского прошлого, а соответствующие нарративы способны обеспечивать необходимую модальность мифа, то есть степень его воздействия.

4.2. «Распад СССР»: этапы и стратегии конструирования культурной травмы в медийном дискурсе современной России

Затянувшийся характер трансформации российского общества продолжает актуализировать травматическое или скорее посттравматическое сознание, ключевым событием которого оказывается распад Советского Союза. В этом отношении позиция Президента России Владимира Путина, полагающего, что распад СССР был «крупнейшей геополитической катастрофой века»[254] во многом отражает состояние и представления массового сознания в современной России. И действительно, как показывают результаты социологических исследований[255], «консервативная революция» в современной России во многом связана с массовой ностальгией по советскому времени. Однако, в какой степени ностальгические образы советского времени и само травматическое сознание, связанное с событиями распада СССР являются социальными конструкциями? Можно ли сказать, что, приближаясь к 30 — летию даты распада СССР, мы сталкиваемся с культурной травмой, связанной с распадом Советского Союза, которая в семантическом поле современной России зачастую маркируется как «крах СССР», «гибель великой империи», «развал единого Советского Союза», «крупнейшая геополитическая катастрофа века»? Данный параграф представляет собой результаты анализа трансформации культурной травмы, связанной с распадом СССР в современной российской медийной среде. На примере крупнейших телевизионных проектов, посвященных событиям распада СССР, мы постараемся выявить особенности интерпретации и конструирования культурной травмы, связанной с событиями 1991 года.

Осмысление распада СССР и trauma studies

Российские исследователи уже неоднократно обращались к вопросам осмысления состояния массового сознания в современной России в контексте ключевых разработок зарубежных «trauma studies». Важные выводы относительно применения понятия «культурная травма» к российской действительности дал в своих работах Ж. Т. Тощенко. При этом, он не просто адаптирует зарубежные концепты культурной травмы, но выявляет специфику их применения к российской действительности. В своей книге, суммирующей результаты его исследований в данной области он отмечает «Россия столкнулась с таким новым и специфическим поворотом, когда трактовка происходящих изменений в мире и в конкретных обществах в категориях травмы имеет огромный смысл с точки зрения объяснения сущности ее понимания и использования»[256]. По его мысли, современное состояние российского общества характеризуется противоречивым процессом реставрации части советских норм и традиций, которые не претендуют на отказ от принципов рыночного либерализма, а формируют особую конфигурацию. Описывая современную российскую действительность, он говорит о комбинации культурной травмы и аномии: «1) В то время как российское общество объективно созрело для глубинных изменений, в нем имела место „абсолютизация или превалирование идей одних социальных групп над другими, т. е. игнорирование существующих взаимоисключающих взглядов на будущее страны и способы его достижения, противоречия между сторонниками и противниками либерализма“; 2) разрыв между широковещательными обещаниями политических элит и реальной жизнью миллионов людей; 3) манипулирование общественным сознанием, осуществленное власть имущими „группами давления“»[257]. С этими выводами, безусловно, следует согласиться. При этом теоретические выводы Ж. Т. Тощенко могут быть удачно развиты на примере эмпирических исследований конкретных сфер конструирования и воспроизводства культурной травмы. Именно в этом контексте мы будем развивать наш анализ. Мы не будем претендовать на обобщающие теоретические выводы относительно понятия «культурная травма». Данные выводы были сформулированы в зарубежной гуманитарной мысли. Стоит отметить, что центральное место среди используемых разработок занимают концепции культурной и социальной травмы Д. Александера и П. Штомпки. Им удалось на рубеже 2000 — х годов вывести исследования социокультурных травм на уровень социальной теории. По мысли П. Штомпки культурная травма — это «какое — то значительное событие (воспоминание о подобном важном событии прошлого) бьет по самым основам культуры, точнее, интерпретируется как абсолютно несоответствующее ключевым ценностям, основам идентичности, коллективной гордости и т. д.»[258]. Проводя различие между психологической и культурной травмами, Н. Смелзер отмечает, что если первые «рождаются», то вторые «создаются». В отношении культурной травмы он пишет: «захватывающее или подавляющее событие, которое как считается, подрывает или подавляет один или несколько ключевых элементов культуры или культуру целиком»[259]. По мысли Д. Александера события прошлого «сами по себе» могут и не быть травмой, несмотря на всю их чудовищность. Однако, именно реконструкция определенного события и есть процесс создания культурной травмы, ее «конструирование»[260]. Именно процессуальный, динамический подход к пониманию культурной травмы, восходящий к работам З. Фрейда получил развернутую интерпретацию и доминирует в современной литературе. Наиболее характерно позицию динамического подхода к культурной травме выразил Р. Айерман, который отмечает: «культурные травмы — это не вещи, а процессы создания смыслов и атрибуций, длящаяся борьба, в которой разные индивиды и группы стремятся определить ситуацию, управлять ею и контролировать ее … есть две стороны культурной травмы: эмоциональный опыт и реакция интерпретации. В этом смысле культурная травма — длящийся дискурсивный процесс, обусловленный дихотомией между преступником и жертвой, которая обостряется в связи со значительным, незабываемым событием»[261]. Таким образом, представленные определения и подходы к «культурной травме» показывают актуальность не столько дальнейших теоретических аспектов анализа, сколько необходимость применения данных выводов к многообразию эмпирического материала, щедро предоставляемого современной медийной средой. И действительно, в последние годы наблюдается существенное увеличение эмпирических исследований различных аспектов конструирования культурных травм. Обилие современных работ по культурным травмам[262] связано с отдельными кейсами, которые не претендуют на масштаб теоретических выводов указанных выше исследователей. Особое место в этой связи занимает распад СССР, который не просто является иллюстрацией trauma studies, а скорее открывает новое направление в изучении культурных травм вообще. Более того, в литературе отмечается, что активное развитие trauma studies во многом хронологически совпадает с исследованием посткоммунистических режимов и их трансформациями в конце 1980 — х — начале 1990 — х годов[263]. Наиболее ярким примером здесь как раз является концепция П. Штомпки. Важные выводы относительно распада СССР как события и процесса конструирования культурной травмы находим в работах С. Ушакина, который солидаризуется с позицией К. Карут[264] и предлагает говорить о культурной травме в трех ключевых аспектах: травма как опыт утраты, травма как символическая матрица, травма как консолидирующее событие[265]. Характеризуя постсоветское состояние российского общества, он указывает, что в нашем случае имеют место все три аспекта, ни один из которых не является способом преодоления травмы: преодоление травмы воспринимается не только как «невозможное», но и как «ненужное». Причем в последние годы, именно третий аспект начинает доминировать в политической и медийной повестке. В условиях социальной неопределенности и аномии «поиск связующей травмы, активизация исторических трагедий, воспроизводство чувства потери становятся востребованными при формировании чувства сопричастности и коллективности»[266]. По нашему мнению, в случае распада СССР как культурной травмы современного российского общества ситуация осложняется тем, что имеет место определенный синтез реального и воображаемого опыта утраты. Это связано с активной жизнью и деятельностью поколений, продолжающих воспроизводить негативный образы памяти о событиях начала 90-х гг., а также с активизацией в современной России государственной политики памяти, ориентирующейся на идеи линейной исторической преемственности, ключевой роли государственности в российской истории и имперской интерпретации истории СССР[267]. Однако и в том и в другом случае «анализ исторической травмы вытесняется попытками умножить число эмоционально заряженных рассказов о травмах»[268]. Ностальгия по советскому в политической и культурной жизни современной России оказывается способом воспроизводства именно травматического опыта, травматических структур памяти: «ретроверсии оказываются в итоге попыткой цитаты, плагиата, реставрации (советского) символического порядка, понятого и как механизм преодоления (символической) неупорядоченности, и как доступный словарь (структурно организованных) символов. За скобками такого воспроизводства протезов — означающих (советского) прошлого остается дискуссия об изначальных контекстах, благодаря которым эти означающие в свое время обрели … плоть и кровь»[269]. Итак, как было показано выше восприятие событий, связанных с распадом СССР может быть интерпретировано как «культурная травма» и является особым случаем в рамках trauma studies. Вместе с тем, случай Советского Союза и экономические трудности начала 1990-х годов показывают, что разговор о «воображаемом», «сконструированном» характере культурной травмы следует интерпретировать в русле умеренного, а не радикального конструктивизма. Другими словами, за слоем медийного, художественного и возможно политического дискурса, формирующего определенное травматическое сознание лежит коллективная память населения России о событиях 1991 года. И эта коллективная память является отчетливо негативной, что неминуемо накладывает отпечаток на особенности конструирования культурной травмы в современном медийном дискурсе. Однако, какова роль медийного дискурса в конструировании культурной травмы?

Мифология культурной травмы

Медиасреда является одним из ключевых институтов, оказывающих воздействие на конструирование или критическую «проработку» культурных травм. В нашем исследовании мы будем использовать узкую трактовку медиасреды как совокупности средств массовой информации. Противоречивый характер влияния СМИ на процесс конструирования был раскрыт еще Д. Александером. Интерпретация «травмы» в СМИ с одной стороны предполагает «выразительную драматизацию событий», а с другой стороны, должна соответствовать требованию «краткости, этически нейтральной позиции, сбалансированного освещения разных точек зрения». Однако данное требование, как правило, нарушается. Указание на подобную антиномичность содержится в русскоязычных исследованиях[270]. Подобная двойственность функций медиа в отношении культурной травмы и исторической памяти во многом оказывается производной от особенностей состояния исторической культуры общества, а также особенностью политического дискурса. При этом, как отмечается, именно травма и боль являются стратегически удачным способом обращения к теме памяти в медийной среде[271]. Интересные перспективы имеет в этой связи анализ культурной травмы в контексте особенностей современной мифологии. Современная социальная мифология представляет собой форму общественного сознания, систему чувственно — наглядных образов и стереотипов поведения, воплощенных в мифах и мифологическом сознании. В. Н. Сыров, выделяя сущностные черты мифа, указывает на его нарративность, архетипичность, символичность, ритуальность: «…насколько те или иные сущности приобретают нарративный облик, тяготеют к формулировке архетипов, наполняются символическим значением и воплощаются в ритуалы, настолько они и мифологизируются. Тогда мифологическое сознание будет таким сознанием, которое способно воспринимать окружающий мир и действовать в нем только сквозь призму вышеописанных черт. Как мировоззрение миф будет формировать такую картину мира, которая содержит нарративно оформленные сущности, получившие статус архетипов, наполненные символическим значением и предписывающие индивидам определенный тип действий, а вечное повторение архетипов»[272]. Мы не будем подробно останавливаться на тезисе о сохранении социальной мифологии как важного атрибута современной социальной реальности и определенного способа бытия, поскольку это давно уже хорошо обосновано в литературе (напр., Д. Кэмпбелл, М. Элиаде, А. Ф. Лосев, Р. Барт и др.). Как и в предудущих главах, из всего наследия исследований мифологии мы будем опираться преимущественно на выводы Р. Барта. В своей книге «Мифологии», Р. Барт отмечал, что «… миф представляет собой коммуникативную систему, некоторое сообщение. Отсюда явствует, что это не может быть ни вещь, ни понятие или идея; это форма, способ обозначения»[273]; и далее: «Миф ничего не скрывает и ничего не демонстрирует — он деформирует; его тактика — не правда и не ложь, а отклонение»[274]. Итальянский философ Кьяра Боттичи полагает, что нарратив может превращаться в миф, если: 1) конденсирует смыслы, чтобы отвечать потребности в значимости; 2) разделяется группой; 3) отвечает особым политическим условиям, в которых она находится[275]. Также для нас важно, чтобы транслируемый нарратив в форме мифа воспринимался как убеждение. То есть имеет место обратное конструирование мира в мифологическом сознании «потребителя мифа». Выражаясь словами П. Бурдье — это процесс «конструирования воззрений на мир, которые в свою очередь участвуют в конструировании этого мира»[276]. Определение, данное мифу Роланом Бартом как нельзя лучше подходит для описания процессов конструирования «культурной травмы». Для нас предельно важно понимать, что представление об историческом событии как травматическом может возникать гораздо позже самого события. Безусловно, было бы неверным указывать на однозначно мифологический характер культурной травмы. Это как раз показывает опыт восприятия распада СССР в массовом сознании. Перспективнее было бы говорить о разной степени присутствия и влияния мифологических элементов в оценках травматического события. Характеристики современной социальной мифологии, выделенные В. Н. Сыровым выше, позволяют нам проследить каким образом культурная травма оказывается глубоко взаимосвязанной с «работой» мифа. Открытость культурной травмы для мифологизации и ремифологизации связаны с тем, что культурная травма, как правило, представляет собой продукт дискурса. Она артикулирует определенный опыт потерь, утрат, гибели, то есть отсылает к основополагающим экзистенциальным и архитипическим пластам культуры. Культурная травма, как правило, использует язык символов и, как было показано выше, сама может выступать в форме символической матрицы. Наконец, особое значение для воспроизводства культурной травмы, понимаемой и как опыт утраты и как консолидирующее событие, играют ритуальные практики. Причем, именно ритуализация травматического события и его ежегодное повторение являются предельно значимыми как на уровне индивидуальных травм (напр. коммеморация дней смерти), так и на уровне травм коллективных (коммеморации военных поражений). Ритуалы оказываются той средой, где мифологическое проникает в сознание носителя травмы непосредственно в контексте практики. Она преобразует нарратив и значимые символы травмы в соответствующую модель поведения.

Было бы неверным однозначно интерпретировать мифологическое как среду распространения именно травматического опыта. Скорее, следует говорить о двойственной функции мифа, который может оказываться как средством преодоления травм, так и оказываться средством их усиления. Мифологическое в подобном случае оказывается частью процесса социальной консолидации общества, которая выстраивается либо как преодоление травмы (поиск некоего нового объединяющего начала), либо как объединение общества на основе и посредством какой — либо общей значимой культурной травмы. Именно поэтому воспроизводство культурной травмы может протекать как в виде мифологизации, так и как ремифологизации. В этой связи именно актуальная повестка дня в России оказывается ярким примером сложного переплетения мифологического и травматического в контексте медийной среды.

События распада СССР и российская медиасреда: опыт контент — анализа

Не будет преувеличением заметить, что в российских условиях медийная среда является особенно чувствительной именно к специфике политического дискурса, задающего актуальную повестку дня. В этой связи этапы конструирования культурной травмы, связанной с событиями распада СССР во многом отражает особенности политических процессов, происходивших в России в 1990 — е — 2000 — е годы. Это показывает сама интенсивность российской медиасреды в отношении интересующих нас событий. С позиций современности можно говорить о 1990 — х годах как о времени, характеризующемся неоднозначностью оценок и демонстрирующем полярность интерпретаций событий распада Советского Союза. В 1990 — е годы отсуствут какие — либо крупные медиапроекты, посвященные событиям 1991 года, а интерпретации распада СССР во многом повторяют дискуссии историков, общественных деятелей и отставных политиков, время от времени появляющиеся в СМИ. Если суммировать весь спектр мнений, то можно выделить следующие трактовки событий начала 1990 — х годов: 1) Причиной распада СССР являлся заговор спецслужб стран Запада, а также предательства советской элиты; 2) Причина гибели СССР лежит в кадровых ошибках советского руководства, в низком уровне морально — политических качеств позднесоветской элиты; 3) Главная причина гибели СССР связана с упадком коммунистической идеологии и ее неспособности отвечать на вызовы времени; 4) Важнейшей причиной распада СССР является сумма этнофакторов и кризис межнациональных отношений в позднем Советском союзе; 5) Противоречие империи и модернизации, усложненное внутренней эрозией советской системы, а также поражением СССР в холодной войне; 6) Неэффективность советской экономической системы, породившей национальный сепаратизм[277]. Именно эта неоднозначность интерпретации распада СССР зримо проявляется в одном из наиболее известных медийных исторических проектов «Намедни. 1961–1991. Наша эра» Леонида Парфенова[278], выходившем на НТВ с 1997 по 2003 годы. Сложно говорить о существенных изменениях в оценках распада СССР и в период 10 — летнего рубежа события (2001 г.). Тема распада СССР периодически возникает в эфире, однако оказывается фоновой и маргинальной. Общественное воодушевление, связанное с периодом первого президентства В. В. Путина и начало экономического подъема вытесняют тему на периферию медийного пространства. Совсем другая ситуация наблюдается, когда мы подходим к 20 — летней годовщине распада СССР (2011 г.). В данном случае наблюдается рост числа крупных и малых телепроектов, посвященных теме распада СССР. В первые годы после 20 — летней годовщины основные федеральные телеканалы выпускают большие документальные аналитические проекты, посвященные распаду СССР. Таковы в частности, проекты «Гибель империи. Почему развалился СССР» (НТВ, 2013 год)[279], «СССР. Крушение» (Россия 24, 2013 год)[280], «Исторические хроники. Распад 1990 г.» (Россия 1, 2013 год)[281]. Однако, уже в 2011 году начинает набирать силу и другая тенденция, связанная с увеличением числа телепередач, посвященных возможности переоценки распада СССР и общественного обсуждения виновников данного исторического события. Причем количество телепередач подобного рода резко возрастает после 2014 года, являясь своеобразным ответом медиасреды на трансформации внутриполитического и внешнеполитического курса российского правительства[282]. Таковы телепередачи «Распад СССР» («Момент истины» Андрея Караулова, 2011), «20 лет распаду единой страны. Кто и как уничтожил СССР» (2012), «Распад СССР» («Суд времени» Николая Сванидзе, 2012), «Кто виноват в распаде СССР» («Postsriptum» Алексея Пушкова, 2014), «Судить за распад СССР» («Право голоса», 2014), «Распад СССР. Удар властью» (2015), «Распад СССР был неизбежен или нет» («К барьеру» Владимира Соловьева, 2015), «Кто виноват в развале СССР?» («Процесс», телеканал Правовед ТВ, 2016), «День нашей независимости. Распад СССР» (2016), «Распад СССР. Как это было на самом деле?» (Интернет — телеканал «VT 2», 2018), «Развал Советского Союза» («Вечер с Владимиром Соловьевым», 2018). Однако, каковы особенности конструирования культурной травмы о распаде СССР в современных российских медиа? Насколько сходными являются данные медийные стратегии? Выяснить это мы постарались с помощью контент — анализа. Объектом контент — анализа явились наиболее крупные и значимые российские телепроекты, посвященные событиям распада СССР. Предметом нашего анализа стала специфика медийной стратегии, характерная для соответствующего телепроекта. Для нашего анализа мы отобрали такие проекты как «Гибель империи. Почему развалился СССР» (НТВ, 2013 год)[283], «СССР. Крах империи» (НТВ, 2015 год)[284], «СССР. Крушение» (Россия 24, 2013 год)[285], «Исторические хроники. Распад 1990 г.» (Россия 1, 2013 год)[286]. Также в качестве сравнения мы проанализировали интерпретацию распада СССР в проекте Леонида Парфенова «Намедни 1961–1991»[287], несмотря на то, что интересующая нас тема занимает скромное место в данном телевизионном проекте среди других обсуждаемых событий советской истории. Выбор именно этих проектов был связан: во — первых, с возможностью их трансляции на центральных телеканалах (особенности канала коммуникации), во — вторых, все они позиционировались как авторские документальные многосерийные проекты (жанр) и, в — третьих (за исключением проекта «Намедни»), все они были созданы в 2013–2015 годах (контекст). Открытость медийного дискурса мифологии позволила нам выделить необычный ряд классифицирующих категорий. На основе исследования фольклорного дискурса о падении царств в византийской и славянской литературной традиции И. А. Бессонова[288] мы постарались выделить те категории, которые могли бы одновременно подчеркивать травматический и мифологический характер события. Среди таковых нами были выделены: 1) образ жертвы (государство, народ, советское общество, социалистическая идея развития); 2) образ врага (внутренние и внешние враги, события, способствовавшие распаду); 3) образы судьбы (упоминания о неизбежности события, упоминания об исторических альтернативах); 4) образ «восстанавливающегося» государства (упоминания о возможности восстановления в той или иной форме распавшегося государства). При этом оценивалась направленность и функция высказывания (положительная, критическая, нейтральная), его интенсивность и его пространство (использование различных аудио — визуальных источников). Единицами подсчета выступали упоминания прошлого, то есть связанные фрагменты текста, содержащие ссылку на распад СССР, процессы, действующих лиц или значение данного события для истории России в целом. Первым проектом, который мы постарались проанализировать является проект Леонида Парфенова «Намедни 1961–1991. Наша эра». С одной стороны проект посвящен целой исторической эпохе и события распада СССР появляются в нем лишь как один из элементов описания 1991 года. С другой стороны, именно проект Леонида Парфенова явился одним из наиболее ярких исторических документальных циклов конца 90-х гг., выразив те интенции, которые доминировали в российских СМИ в период правления Б. Н. Ельцина. Описание событий распада СССР представлено максимально нейтрально. Леонид Парфенов практически не интерпретирует, а скорее сообщает информацию. Повествование развертывается как хронология событий, где все оказываются участниками трагического водоворота событий. В этой связи четкой демаркации между образами врагов и образами жертв не наблюдается. В наибольшей мере образ жертвы связывается с населением, которое оказывается невольным участником событий. Отдельный сюжет в этой связи посвящается гибели трех гражданских лиц — защитников Белого дома (Дмитрий Комарь, Илья Кричевский, Владимир Усов). Тема альтернативности распада СССР не обсуждается. Вместе с тем, в телепрограмме наличествует подробные сюжеты о существенных экономических трудностях в СССР и начале экономических реформ Е. Т. Гайдара, а также о признании независимости Украины. В комментариях Леонида Парфенова к описанию Беловежских соглашений отсутствует всякий намек на эмоциональности: «Советского союза больше нет, Америка остается единственной сверхдержавой»[289]. Далее следуют слова эксперта программы, писателя Анатолия Стрелянного, который подчеркивает, что «Советский союз распался, вернее не восстановился оттого, что советский человек не придал значения тому, что произошло в Беловежской пуще. Он не думал, что это всерьез. Ведь первое время в его жизни ничего не изменилось. Вот это настроение и сделало распад Советского союза необратимым»[290]. Более насыщенными интерпретативным контекстом представляются телевизионные проекты 2010 — х годов. Один из них был подготовлен Н. Сванидзе в 2013 году на телеканале «Россия 1». В данном случае речь также шла об отдельной серии телепроекта «Исторические хроники». Примечательно то, что события 1991 года рассматриваются Николаем Сванидзе исключительно в контексте событий 1990 года. Именно так и называется отбельная серия исторических хроник «1990 год. Распад». Позиция Николая Сванидзе — «распад СССР по сути происходит уже в 1990 году». Последующие события просто явились юридической констатацией факта. Нарратив данного медийного проекта имеет принципиально иную смысловую основу. Ключевая идея, проходящая через данный проект — это идея распада СССР вследствие собственных экономических трудностей и центробежных тенденций, коренящихся в специфике нерешенных межнациональных проблем. Образ жертвы в таком случае предстает достаточно размытым. Им оказывается само советское общество, оказавшееся в тупике целого ряда нерешенных проблем: «распадавшаяся по швам страна», «система распадалась сама, жизнеспособным оставался как и при ее создании лишь ее остов — ВЧК — ГПУ — НКВД — КГБ»[291]. Размытость образа жертвы в таком случае ведет и к размытости образов врага. В данном случае в телепроекте высказывается идея о самой советской власти как ключевом акторе, усилившем деструктивные тенденции. Неспособность власти идти на диалог, неспособность отражать актуальные проблемы, внутренние противоречия внутри ЦК КПСС оказываются теми причинами, которые не позволили политической власти построить систему эффективного антикризисного управления. Тема западного влияния возникает лишь в завершающей части проекта и сознательно интерпретируется Николаем Сванидзе как «тезис, который порядком износился, но который политические спекулянты продолжают его облизывать»[292]. Несмотря на то, что документальный фильм Николая Сванидзе длится всего 44 минуты, в нем последовательно проводится и обосновывается точка зрения, что распад СССР был закономерным явлением. В трактовке журналиста СССР была «неестественной системой, которая держалась силой»[293]. Именно этот факт оказывается ключевым ответом на вопрос о закономерности распада СССР. Как только перестала существовать власть партии и под ударами экономических неурядиц свое поражение потерпела коммунистическая идеология — судьба Союза была решена. В этой связи отмечается: «Горбачев ничего не решал. Он и не мог ничего сделать»[294]. На примере роста националистических движений в Украине и активизации исторической политики показано, что Кремль просто не реагировал на некоторые деструктивные тенденции: «Империя игнорировала мнения людей и народов»[295]. Соответственно ни о какой идее «возвращения СССР» в телепроекте речи не ведется. Противоположный вариант медийной стратегии наблюдаем в телепроекте Дмитрия Киселева «СССР. Крушение», увидевшем свет в 2013 году[296]. Данный проект, реализованный на телеканале «Россия 24» стал самым большим с точки зрения привлеченных ресурсов и финансирования. Документальный фильм состоял из 8 серий и был построен как хронологическое описание истории распада СССР, насыщенное большим количеством интервью с политическими и общественными деятелями конца 80-х — начала 90-х гг. XX в. Ключевая идея, проходящая через весь телепроект — это идея о понимании распада СССР как крупнейшей цивилизационной катастрофы, связанной с распадом «исторической России» под ударами внутренних и внешних врагов. Характерно, что образ жертвы в данном телепроекте связан, прежде всего, с самим государством. Набор образов, описывающих советское государство, в первую очередь связывается с военной мощью СССР, мировым влиянием СССР. Примечательно, что в комментариях ведущего Дмитрия Киселева СССР характеризуется как «государство — порыв», «государство — идея». Проект завершается серией высказываний видных общественных деятелей России о том, что удар по коммунистической идеологии оказался ударом по «исторической России» и российскому государству, имеющему тысячелетнюю историю и существовавшем в XX веке, в том числе и под именем СССР. Более противоречивыми в проекте выглядят образы врага. Ключевая идея проекта в данном случае связана с описанием внутренних врагов СССР и, прежде всего, М. С. Горбачева и его окружения. Более того, последняя серия проекта полностью посвящена Беловежскому соглашению, которое интерпретируется как государственный переворот и предательство лидеров России, Украины и Белоруссии. Особо комментируется сюжет о телефонном звонке Б. Н. Ельцина Джорджу Бушу, который получил информацию о распаде СССР раньше, чем сам президент СССР М. С. Горбачев. Характеристика внутренних врагов дополняется серией интервью с представителями американской элиты, которые подчеркивают, что СССР последовательно уничтожался экономическими и социально — психологическими методами. Образы судьбы раскрываются в телепроекте в качестве целого ряда ударов, которые были нанесены Советскому государству в 1970 — е — 1980 — е годы и которые он не смог выдержать. Именно в таком интерпретативном ключе представлены сюжеты о влиянии США на экономический кризис в СССР, антиалкогольная кампания Горбачева, Чернобыльская катастрофа, Афганская война, обострение межнациональных конфликтов. В этой связи обсуждается вопрос об альтернативах распада СССР. Во второй и восьмой сериях проекта подчеркивается, что ключевое трагическое значение сыграла нерешительность М. С. Горбачева, который потерял контроль над страной. В этой связи в проекте звучит критика диссидентов как людей, которые продемонстрировали «желание ликвидировать систему, вместо желания улучшить ее». Также в завершающей серии проекта высказывается мысль о том, что Советский союз «стремились развалить с момента его создания»[297]. В каждой серии телепроекта коммуникационный ряд возвращается к мысли об альтернативности в понимании распада СССР. В этой связи, высказывается точка зрения относительно противоречивости понимания термина «застой» применительно к эпохе Л. И. Брежнева. Более того, в оценке Беловежских соглашений приводится точка зрения, что распад СССР можно было остановить, послав «роту десантников» в Белоруссию (8 серия). Однако, главным элементом присутствия идеи альтернативности распада СССР в телепроекте остается интерпретация личности М. С. Горбачева, нерешительность и слабость которого постоянно подчеркиваются в комментариях к видеоряду.

Образ возвращенного государства в телепроекте не присутствует в явном виде. Более того, 8 серия проекта завершается видеорядом, иллюстрирующим «брошенность» людей СССР и самого государства на произвол судьбы. Вместе с тем, в завершающей серии проекта приводятся цитаты высказываний Н. Нарочницкой, В. Путина и Патриарха Кирилла о том, что проект СССР, по сути, был проектом «исторической России»[298]. Это позволяет перебросить «смысловой» мост от событий начала 90-х гг. к событиям 2000 — х годов, связанных с укреплением российской государственности и построением «вертикали власти».

Достаточно противоречивым оказались два телевизионных проекта, увидевшие свет на телеканале НТВ. Речь идет о телепроекте «Гибель империи. Почему развалился СССР» (Алексей Пивоваров, 2013 год) и документальном цикле Дмитрия Чернышева «СССР. Крах империи» (2015 год). Если проект Алексея Пивоварова во многом сходен с телепроектом Николая Сванидзе, то проект Дмитрия Чернышева оказывается ближе к интерпретативной стратегии Дмитрия Киселева. Ключевой идеей, проходящей через телепроект Алексея Чернышева является идея абсурдности ностальгии по СССР. Документальный фильм повествует о экономических трудностях и безальтернативности существования СССР. Характерно, что если в проекте Дмитрия Киселева в качестве экспертов выступают исключительно представители российской политической элиты эпохи позднего Ельцина и Путина, а также представители американских ведомств, то основными экспертами в фильме Алексея Пивоварова выступают отечественные банкиры и экономисты начала 1990 — х годов, вошедшие в правительство Е. Т. Гайдара. Образы жертвы в телепроекте однозначно связываются с населением СССР, испытавшим трудности повседневной жизни и оказавшимся неготовым к радикальным экономическим преобразованиям. Ключевым врагом при этом оказывается некомпетентная советская власть. Именно действия ее руководителей в центре и на местах интерпретируются в программе в качестве главной причины распада. Вехами этой некомпетентности оказываются брежневский застой, экономическая политика послебрежневской элиты СССР и наконец, действия М. С. Горбачева. Распад СССР интерпретируется как закономерный итог всей экономической политики советского руководства, начиная с И. В. Сталина: «Советский союз развалился потому что не мог не развалиться. И крах его был неизбежен задолго до Горбачева»[299]. В этой связи, в проекте также не содержится каким — либо ссылок на альтернативы и тем более возможности восстановления империи.

Совсем иным представляется телепроект Владимира Чернышева, снятый через два года после выхода на телеканале НТВ фильма Алексея Пивоварова. Уже комментарии к телепроекту содержат явную отсылку к мифологизации «распада СССР» и ее значении как «культурной травмы»: «В современном быстром мире, где события меняются, как кадры в видеоклипе, СССР выглядит какой — то древней и не совсем понятной им цивилизацией. Документальный проект обозревателя НТВ Владимира Чернышева — попытка разобраться, как могло произойти, что страна, повелевавшая половиной мира и достигшая стабильности, за считанные годы разрушилась? Как получилось, что в мире, разделенном надвое, одна из половинок разбилась на осколки? Это только кажется таким простым: Советский Союз испытывал системный кризис и разрушился. При ближайшем рассмотрении все выглядит куда запутаннее»[300]. Из всего 7 — серийного документального цикла нас будет интересовать прежде всего седьмая серия «Распад», где события 1991 года интерпретируются как «глупость, измена, инсценировка или всего понемногу?»[301]. Образ жертвы в телепроекте постоянно колеблется между советским народом, который оказывается пешкой в игре хитрых политиков и государством, распад которого интерпретируется словами Г. Э. Бурбулиса как «историческая трагедия нашей Родины, большая нелепость и мистификация»[302]. Более конкретен в телепроекте образ врага. Основным врагом СССР называются политики из команд М. С. Горбачева и Б. Н. Ельцина, противостояние между которыми и погубило страну. Авторы программы показывают, что «все политики играли свою игру», «смерть страны ускоряли все, кто должен был ее защищать», «целое десятилетие в стране не нашлось лидеров, способных объединить народ»[303]. Однако, ключевую роль в распаде СССР по версии авторов, сыграла слабость и нерешительность М. С. Горбачева: «правитель слабый, лукавый и кровавый»[304]. Именно фигура М. С. Горбачева занимает центральное место в интерпретации закономерностей и альтернатив распада СССР. Предлагается версия о нежелании М. С. Горбачева брать на себя ответственность за кровопролитие, его осведомленность действиями ГКЧП и фактическое руководство участниками заговора. Более того само ГКЧП представлено в телепроекте как «политический спектакль, под руководством М. С. Горбачева». На основе высказываний ряда высокопоставленных представителей силовых ведомств СССР в телепроекте проводится мысль о том, что распад СССР можно было предотвратить в ходе арестов лидеров славянских республик. Приводится мнение относительно того, что продовольственный кризис был искусственно сконструирован сторонниками Б. Н. Ельцина. Еще более резкой является критика в телепроекте Беловежских соглашений, которые объявляются «мистификацией» и «заговором», который можно и нужно было пресечь. Показана реальная альтернатива заключения нового союзного договора и возможность воссоздания «обновленного союза», который по мысли экспертов телепроекта был похож на проект Евросоюза. Документальный фильм завершается сериями интерпретаций 90-х годов, как тяжелого для страны времени, ставшего своеобразной расплатой за неспособность сохранить былое величие.

Следует заключить, что активное развитие trauma studies в конце 1980-х — начале 1990-х гг. прошлого века хронологически совпадает с исследованием посткоммунистических режимов и трансформации их общественного сознания. В этой связи исследование восприятия событий, связанных с распадом СССР как культурной травмы открывает новое направление в теоретическом изучении культурных травм, вследствие противоречивости современной российской действительности, где имеет место диалектика реального и воображаемого опыта утраты. Тем не менее, разговор о «воображаемом», «сконструированном» характере культурной травмы следует интерпретировать в русле умеренного, а не радикального конструктивизма. Это связано с активной жизнью и деятельностью поколений, продолжающих воспроизводить негативные образы памяти о событиях начала 1990 — х гг., а также с активизацией в современной России государственной политики памяти. Вместе с тем, ностальгия по советскому в политической и культурной жизни современной России оказывается способом воспроизводства именно травматического опыта, травматических структур памяти. Интересные перспективы имеет в этой связи анализ культурной травмы в контексте особенностей современной мифологии. Следует говорить о разной степени присутствия и влияния мифологических элементов в оценках травматического события. Также следует говорить о двойственной функции мифа, который может оказываться как средством преодоления травм, так и оказываться средством их усиления. Этапы конструирования культурной травмы, связанной с событиями распада СССР во многом отражает особенности политических процессов, происходивших в России в 1990-е — 2000-е гг. Анализ российской медийной среды позволяет говорить, как минимум, о трех ключевых этапах восприятия распада СССР: 1990-е гг. — начало 2000-х гг.; начало 2000х гг. — 2010-е гг.; 2010-е гг. — по настоящее время. Именно в последний период наблюдается резкое возрастание числа крупных и малых телепроектов, посвященных теме распада СССР. Проведенный нами контент — анализ наиболее крупных телепроектов показал трансформацию нарратива от фактографического описания 90-х (проект Леонида Парфенова) к описанию, насыщенному интерпретативным контекстом. При этом, наблюдается противоречивая ситуация, поскольку часть проектов (проекты Николая Сванидзе, Алексея Пивоварова) реализуют критическую стратегию интерпретации, в то время как другие проекты (Дмитрия Киселева и Дмитрия Чернышева) демонстрируют травматическую интерпретацию событий распада СССР. Анализ показал, что в последние годы крупные телевизионные проекты, посвященные распаду СССР, сменились большим количеством небольших телевизионных шоу, посвященных обсуждению альтернативности распада СССР и определению виновников данного исторического события. Однако, характер и особенности интерпретации событий связанных связанных с распадом СССР в данных проектах способствует скорее воспроизводству травматического исторического опыта, чем его преодолению и рационализации.

4.3. Мифология образов Сталина в нарративах российского кинематографа и телевизионной публицистики

В конце июня 2017 года в Московском государственном юридическом университете им. О. Е. Кутафина была установлена мемориальная доска, посвященная выступлению в стенах этого учебного заведения советского вождя Иосифа Сталина. Событие сопровождалось скандалом, имело большой общественный резонанс и в очередной раз раскололо российское общество. Вместе с тем, неутихающие споры вокруг личности И. В. Сталина и его эпохи подчеркивают, что сталинская эпоха, равно как и мифы о ней, продолжают оставаться важной частью настоящего. Более того, социологические опросы последних лет явно свидетельствуют о росте популярности советского вождя[305], использовании его образа в политической борьбе[306], медиасреде[307] и даже религиозной жизни[308]. Было бы однозначным в этой связи занимать как явно апологетическую, так и явно критическую позицию по отношению к И. В. Сталину и его эпохе. Представляется, что и первая, и вторая точки зрения испытывают на себе определенное влияние мифов о Сталине, которые могут выступать как в форме апологетических мифов, так и в различных формах контр — мифов. В чем причина того, что мифологизированные образы Иосифа Сталина возвращаются в российскую культурную память в 2000 — е годы? Насколько миф о Сталине является повторением традиционных мифов о герое в русской культурной памяти? Каковы особенности мифологизации образов Иосифа Сталина в нарративах современной российской культурной памяти? Ответить на эти вопросы мы попытаемся на основе предпринятого нами контент — анализа нарративов о прошлом, транслируемых в рамках российского кинематографа, телевизионной публицистики. В этой связи в нашем исследовании мы будем руководствоваться теоретической моделью мифа, представленной в работах Р. Барта, Ю. М. Лотмана, а также Д. Холлиса, указывавших на коммуникативность современного социального мифа.

Как мы уже отмечали выше, коммуникативное содержание мифа означает, прежде всего, то, что он является социальным процессом, «…в котором участвуют не только мифотворцы, но и их аудитория. Он нацеливает на изучение как политических, так и семантических условий, при которых мифологическая конструкция может стать „линзой“, определяющей восприятие реальности»[309]. Еще один смысл коммуникативной сущности мифа состоит в то, что «современный человек воспринимает миф как повествование, совокупность фантастически изображающих действительность идей. Однако это не жанр словесности, а определенное представление о мире, которое часто предстает перед нами как способ повествования или приобретает характер специфических представлений. <…> …как определенная форма мировоззрения, влекущая за собой определенный тип деятельности»[310]. Это означает, что миф всегда является социальным мифом. Оказываясь глубоко вплетенным в общественные отношения и общественную деятельность, он, по меткому выражению М. К. Мамардашвили, есть «машина культуры».

К. Леви — Строс полагал следующее: «…миф всегда имел многослойную структуру, …никогда невозможно его понять только на одном уровне, его необходимо рассматривать на разных уровнях»[311]. Мы уже отмечали ранее, что в структуре современного социального мифа можно выделить два уровня: «архаический» и «конъюнктурный». «Архаический» уровень содержит устойчивые архетипические образы, мифологемы, ритуалы, выработанные коллективно. «Конъюнктурный» уровень содержит результаты рациональной целенаправленной деятельности отдельных мифотворцев. Тесно связано с вышеуказанными уровнями и выделение в мифе интерналистских (имманентных) и экстерналистских (привнесенных) составляющих: если первые преимущественно являются результатами мифологизирующей деятельности и тесно связаны с «архаическим» уровнем, то вторые представляют собой скорее продукт продуманной рациональной мифотворческой деятельности и соотносятся уже с «конъюнктурным» уровнем.

Принято считать, что любой миф является совокупностью разного рода мифологем, выступающих в определенном смысле структурными единицами мифа. По мысли Ю. М. Лотмана, мифологемой является то, что следует за словами «миф о …». Тот есть это слово или словосочетание, которое может выступать в тексте как имя собственное: «Мифологемы — коллективные и индивидуальные — являются именами собственными, либо выступают в функции имен собственных. Говорить <…> о содержании имен собственных или, тем более, пытаться разложить это содержание на компоненты, было бы бессмысленно. Однако каждое слово, а мифологема — особенно, помимо своего референциального значения и вне зависимости от того, обладает ли оно сигнификативным значением или нет, в памяти говорящего/слушающего включено в некоторый круг привычных ассоциаций, понятных только носителю данной культуры.

Подобного рода ассоциации могут материализоваться в виде постоянных эпитетов или других слов — спутников, сопровождающих, как правило, появление данной мифологемы в тексте»[312]. Однако, как и миф, мифологема заключает в себе известную двойственность: отсылает к фундаментальным образам, архетипам, и, одновременно представляет собой определенный логически измеряемый, возможно даже искусственно созданный, конструкт. Набор и иерархия мифологем могут существенно варьироваться в рамках какого — либо варианта социальной мифологии. Термин «мифологема» часто используют сторонники психоаналитической интерпретации смысла мифа. Так, известный юнгианский аналитик Д. Холлис следующим образом определяет мифологему: «Мифологема — это мифическая идея или мотив. Несколько мифологем, соединенных в единое повествование, создают миф»[313]; и далее — «„Мифологема“ — это отдельный фундаментальный элемент или мотив любого мифа. Мотивы вознесения или погружения являются мифологемами. Странствие героя воплощает две мифологемы: героя и странствия, каждая из которых имеет свое характерное происхождение и свое отдельное значение, и вместе с тем, взаимодействуя синергетически, они увеличивают масштабность друг друга»[314].

Сталинский миф в контексте мифологии героического: методология исследования

Нам представляется, что наиболее устойчивые, «вековые» мифологемы складывались вокруг фигуры героя. Еще Д. Кэмпбелл в своей знаменитой работе «Тысячеликий герой»[315] обращался к фигуре героя, усматривая в событиях, сопутствующих истории героя некий «мономиф». Рассматривая миф о герое, в нем следует выделить множество мифологем, важнейшей из которых является мифологема путешествия героя. Далее, представляя путешествие героя, тот же Д. Кэмпбелл разработал соответствующую схему путешествия, включающую ряд этапов. Можно сказать, что искусство интерпретации, «препарирования» мифа предполагает учет очень многих факторов — от мельчайших внутренних структурных компонентов мифа в виде, например, этапов путешествия героя в соответствующих мифологеме и мифе, до предельно широко контекста, охватывающего различные формы бытования мифа.

Так, миф о герое может содержать в себе множество разнообразных мифологем: путешествие героя, борьба героя и так далее. В конечном счете, содержание мифа характеризуется наличием определенного количества мифологем, но также и тем, как эти мифологемы связаны между собой, как они взаимодействуют друг с другом. При этом, рассматривая современные мифы, следует выделять в мифе как мифологемы, сложившиеся в процессе становления и развития мифа (они связаны с архетипами, с «архаическим» уровнем), так и искусственно привнесенные в тот или иной миф мифологемы с целью воздействия на массовое сознание.

Особое место занимает героический миф в российской культуре. В научных исследованиях отмечается, что в российском общественном сознании миф о герое имеет свои особенности, которые, как ни парадоксально, всегда относилось в русской культуре не только к известным разбойникам (Ермак) и предводителям крестьянских восстаний (Степан Разин, Емельян Пугачев), но и к представителям верховной власти. Если огромная безликая масса чиновников на местах в традиционной русской народной культуре воспринималась как нечто «злое», «инородное», то «великий князь», «царь», «император» в России — это всегда «Божий помазанник», не желающий зла своему народу и не знающий про воровство и несправедливость его чиновников.

Второй не менее важной чертой сохранения какого — либо героического мифа или его элементов в России всегда является противостояние героя внешним силам, угрожающим России и ее народу. Для того чтобы убедиться в данной особенности достаточно взглянуть на содержание героического эпоса, хорошо проанализированного в работах А. С. Орлова и В. Я. Проппа[316]. Конечно, доминирование военной тематики было свойственно, в частности, и европейскому героическому эпосу, но данная особенность российского героического мифа сохранила свои черты и в XVIII, и в XIX, и даже в XX столетии.

Третья важная особенность героического мифа в России, сохраняющая свое значение в настоящем, — это бескорыстие и нестяжательство героя. Подвиг героя в русской культуре представляет собой, прежде всего, военный подвиг или подвиг на поприще служению Богу, народу, Церкви, бедным и угнетенным людям. Показательно, что традиционным героем русского эпоса или сказки является либо крестьянин, либо монах, либо воин.

Ярким примером мифа о герое, позволяющим увидеть специфику развертывания социального мифа в современной российской действительности, является миф о И. В. Сталине. Мифология образов Иосифа Сталина и ее нарративы в современной России соответствуют всем трем основополагающим особенностям героического мифа в русской культуре. Несмотря на то, что сама бюрократическая машина СССР была связана с непосредственной деятельностью Сталина, образ Иосифа Сталина в исторической памяти россиян ассоциируется в меньшей степени с репрессиями и в большей степени с борьбой с инакомыслием. Так, согласно опросам ФОМ, доля россиян, отрицательно относящихся к репрессиям сталинского времени сократилась за последние 10 лет почти вдвое, в то время как количество респондентов, одобряющих репрессии и рассматривающие их как элемент наведения порядка — выросло на ту же цифру[317]. В оценках простых россиян сталинские репрессии все больше ассоциируются с наведением порядка в стране. Миф «о сильной руке» в данном случае закрывает непривлекательные стороны участия Сталина в организации репрессий, перенося вину за них на безликих исполнителей. В результате мы получаем несколько мифологем, в основном взаимосвязанных между собой: «Сталин — сильная личность и строгий, но справедливый правитель», «Сталин — прагматик», «Сталин — эффективный менеджер»[318].

Мифология образов Иосифа Сталина соответствует и второй важнейшей особенности российского героического мифа. Важнейшим эпизодом эпохи правления Иосифа Сталина является победа СССР в войне с Германией, освобождение Восточной Европы от нацизма и создание мировой системы социализма. Абсолютное большинство респондентов в современной России связывают имя Сталина именно с Победой в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.[319]. Это проявляется в таких мифологемах как «Сталин — защитник народа», «Сталин — избавитель и защитник России». В этой связи важны выводы общероссийского конкурса «Имя России», прошедшего в 2008 году. В ходе всероссийского голосования были выявлены три наиболее значимых для России имени. Первое место занял Александр Невский, второе — Иосиф Сталин, третье — Петр Столыпин[320].

Наконец, особенно интересно соответствие мифологии Иосифа Сталина третьей особенности героического мифа в России. Достаточно распространенной личной характеристикой Сталина является его нестяжательство. Речь идет о широко известной легенде о наличии у Сталина к моменту его смерти в личной собственности только нескольких пар обуви, шинели, нескольких трубок и небольшой суммы денег в его сейфе. В данном случае речь идет о таких мифологемах как «Сталин — святой», «Сталин — бессребряник»[321].

Обратимся теперь к методике нашего контент — анализа. Сразу отметим, что необходимо отличать мифологические нарративы об Иосифе Сталине от сталинского панегирического нарратива. Исследователь А. М. Прилуцкий подчеркивает, что «сталинский панигирический нарратив еще не является „сталинским мифом“ — для того, чтобы им стать, он должен обрести сюжетность. Поэтому к дискурсам „сталинского мифа“ не относятся рассуждения о святости Сталина, его прозорливости, поскольку они не содержат элементов событийной сюжетности, ограничиваясь констатацией»[322].

Вслед за А. М. Прилуцким, мы будем рассматривать мифологические нарративы об Иосифе Сталине в контексте повествований о событиях, в которых раскрываются сакрально маркированные качества Сталина, утверждается влияние их на современность. Подобные нарративы вне зависимости от модальности и исторической достоверности могут в полной мере позволить нам увидеть особенности мифологизации образов вождя сегодня. Речь также будет идти о выделении нескольких тематических блоков для анализа мифологического нарратива: происхождение Иосифа Сталина, качества Иосифа Сталина, предназначение Иосифа Сталина, жизненный путь Иосифа Сталина, взаимодействие Иосифа Сталина со сверхъестественными силами, борьба Иосифа Сталина с врагами, испытания и мученическая смерть Иосифа Сталина. К данной схеме будет примыкать анализ в различных нарративных контекстах наиболее заметных мифологем о Сталине («Сталин — сильная рука», «Сталин — мудрый правитель», «Сталин — защитник страны», «Сталин — бессребряник», «Сталин — святой»), которые могут транслироваться не только в форме мифологических нарративов (качества героя), но и в форме панигирических нарративов. Вместе с тем, формирование панигирического нарратива может предшествовать мифологизации, выступать первой ее стадией.

Мифология образов Сталина в современном российском кинематографе

Сфера кинематографа как и вообще медиасреда, традиционно являются одним из мощнейших факторов мифологизации общественного сознания. Представляя результаты нашего контент — анализа продукции российской кинематографии, посвященной Иосифу Сталину в 2000 — е годы заметим, что ее объемы по сравнению с 1990 — ми годами существенно возросли. Так, в 1990 — е годы в России был снят только один фильм о Сталине («Сталин», 1992). В 2000 — е годы мы можем наблюдать резкий всплеск интереса к личности Сталина в среде деятелей российского кино. Один за другим выходят фильмы «Жена Сталина» (2004 г.), «Сталин Live» (2006 г.), «Подарок Сталину» (2008 г.), «Товарищ Сталин» (2011 г.). Фильмы о Сталине доминируют над фильмами о других деятелях русской революции и в первую очередь, о Ленине.

В фильмах о Сталине, снятых в 2000 — е годы, доминирует репрезентация повседневной жизни вождя, его отношений с родственниками, ближайшим окружением. Большинство фильмов посвящены послевоенному времени и стремятся представить Сталина обычным стареющим человеком. Вместе с тем, все, что окружает Сталина в фильмах пронизано атмосферой страха, подозрения и несвободы. Причем порождает эту атмосферу именно сам главный герой фильма. Мифологический нарратив о Сталине оказывается вплетенным в сюжетную линию эпохи террора и всеобщего страха, где Сталин оказывается источником этой системы зла. По сравнению с советскими фильмами о Сталине современное российское кино не является настолько зависимым от идеологических клише. Однако, отдельные мифологические нарративы или мифологизированные образы вождя продолжают сохранять свое значение. Среди них наиболее заметные отдельные мифологемы «Сталин — красный царь», «Сталин — противостоящий собственному политическому окружению», «Предательство и смерть Сталина», «Сталин — народный вождь». Из всех элементов мифологического нарратива в современном российском кино оказались актуализированы такие темы как качества Иосифа Сталина, предназначение Иосифа Сталина, жизненный путь Иосифа Сталина.

Мифологема «Сталин — красный царь» выходит на первый план в фильмах «Жена Сталина» и «Сталин Live». В первом фильме жена Сталина Надежда Аллилуева спрашивает Сталина о его желании быть коронованным. Он отвечает ей: «А меня уже короновали на XVI сьезде. Ты — царица, дорогая». Тот же мотив звучит в речи молодого семинариста Сосо Джугашвили задолго до того как он стал Сталиным. Приведем сцену из 34 серии фильма «Сталин Live». На третьей минуте фильма зрители видят разговор Сосо Джугашвили с отставным солдатом русской армии. В ответ на фразу матери, что Сосо будет священником, он говорит: «Я царем буду». Отставной солдат, замирая, продолжает разговор: «Ну царем так царем, выпьем за то, чтобы ты был хорошим царем!». Отвечая на реплику Сосо, о том, что такое «хороший царь», солдат говорит: «Да нет, царю не обязательно быть добрым. Царь должен быть справедливым, ну иначе, зачем тогда царь?». Таким образом, в фильме известная историческая фраза Сталина своей матери о нем как о «царе России», сказанная как известно в 1936 году, оказывается переброшенной в детство Сталина и осеняет особым смыслом весь его путь. Зрителю предлагают поверить в то, что о своей особой миссии Сталин задумывался уже в своей юности.

Еще более интересна мифологема «Сталин — народный вождь». Обратим внимание читателя на один из эпизодов фильма «Товарищ Сталин». В третьей серии фильма, опасающийся за свою жизнь Сталин приказывает резко изменить маршрут движения автомобильной колонны по улицам Москвы. В результате машина Сталина чуть было не наезжает на пожилую молочницу, которую решают подвезти. Сталин извиняется перед ней. В машине у нее начинается разговор со Сталиным: «Расстроили мы Вас, уважаемая, извините. За молоко мы Вам заплатим. Не из государственных денег, не думайте. Из моей зарплаты вычтем». Весь разговор Сталина с пожилой женщиной показан как разговор на равных. Он внимательно слушает ее, выслушивает ее ругательства в адрес власти. Он не только ничего не отвечает, но задумчиво молчит. Сталин говорит, что правительство работает над тем, чтобы «простой человек мог после работы прийти в магазин и спокойно купить молоко или хлеб». В этом же фильме мы видим актуализацию и другой мифологемы «Предательство и смерть Сталина». Все высшие политические деятели СССР показаны людьми, ждущими смерти Сталина. В этой связи неоказание ему медицинской помощи в марте 1953 года представлено как результат цепочки событий и действий членов Политбюро, предавших его ради собственных интересов.

Кроме того, образы Сталина постоянно мелькают в фильмах, посвященных Великой отечественной войне. В подобных фильмах, личность Сталина оказывается неотделимой от событий военного времени, что актуализирует отдельные мифологемы: «Сталин — сильная рука», «Сталин — мудрый правитель», «Сталин — защитник страны». Элементы биографии Сталина оказываются вписанными в сюжеты, в фильмах выделяются наиболее легендарные высказывания и поступки Сталина, в то время как многие другие стороны оказываются в тени. Образы Сталина в современных российских фильмах о войне — это во многом повторение достаточно стереотипных образом вождя, созданных советским кино и в частности в цикле фильмов о Великой отечественной войне режиссера Юрия Озерова. Таковы образы Сталина в фильмах «в августе 44 — го» (2001 г.), «Жуков» (2011 г.).

Мифология образов Сталина в российской телевизионной публицистике

Еще более интересными выглядят особенности мифологизации образов Сталина в документальных телепередачах второй половины 1990 — х — 2000 — х годов. 2000 — е годы обернулись количественным ростом числа телепередач, снятых про Иосифа Сталина. Всего с конца 90-х гг. о советском вожде в России вышло более 20 телепередач и телепроектов, самыми известными из которых были телевизионные проекты Э. Радзинского «Загадки Сталина. Версии биографии» (Первый канал, 1996–2001 г.), Н. Сванидзе «Исторические хроники: Сталин» (Телеканал «Россия — 1», 2003 г.), В. Чернышева «Сталин с нами» (телеканал НТВ, 2013 г.). К этим многосерийным телепроектам примыкают отдельные телепередачи о Сталине: «Как убивали Сталина?», «Темное дело: заговор против Сталина», «Смерть Сталина: свидетели», «Секретная речь Сталина», «Кто убил Сталина?», «Тайна смерти вождя: как убивали Сталина?», «Сталин: последняя тайна красного императора», «Последний год Сталина», «Иосиф Сталин: как стать вождем?», «Человек за спиной Сталина», «Заговор против Сталина», «Почему русские любят Сталина».

Если сопоставить проанализированные нами российские телепередачи то можно выделить несколько ключевых тенденций. Во — первых, анализ телепередач показал отсутствие ярковыраженных критических телепередач о Сталине на российском телевидении. Можно выделить с одной стороны, телепередачи, пытающиеся избежать всяких оценок и интерпретаций и строящиеся на перечислении фактов (например, Н. Сванидзе «Исторические хроники: Сталин», В. Чернышев «Сталин с нами») и телепередачи актуализирующие те или иные стороны мифологизированных образов Иосифа Сталина. Именно они доминируют на российском телевидении и именно они будут интересовать нас в дальнейшем. Во — вторых, наиболее популярными мифологемами образа Сталина на российском телевидении являются мифологема «Сталин — сильная рука», «Сталин — защитник российского государства», «Предательство и смерть Сталина». Однако, для нас гораздо интереснее сами мифологизированные нарративы, в которые оказываются вписаны данные мифологемы.

Одной из наиболее популярных на российском телевидении является сюжетная линия, интерпретирующая образы Сталина как неотъемлемый элемент и источников развития СССР в 30 — е — 50 — е гг. XX в. Именно в этом контексте наиболее востребованной оказывается мифологемы «Сталин — сильная рука» и «Сталин — защитник страны». Советский вождь не только противопоставляется другим вождям революции (прежде всего, Л. Троцкому), но изображается как государственник, стремящийся сохранить историческую преемственность власти в России. Отмечается: «Советский союз при Сталине набрал такую энергию и такую скорость своего развития, что это была альтернативная система, которая могла в итоге победить ту систему которую западные банкиры начали строить на другой части нашей планеты. Именно поэтому нужно было убить человека который придал новый смысл развитию идей социализма, тот кто соединил между собой присущие русскому народу стремление к справедливости и те хорошие идеи, которые были заложены в идее социалистического развития государства»[323]. Более того, в поступках Сталина журналисты находят даже высшую волю, как это сделал А. Пушков 20 апреля 2013 года, отметив, что «сталинский ледоруб, вонзившись в череп Троцкого, был орудием божественного возмездия»[324].

Мифология образов Сталина как «сильной руки» и «защитника Российского государства» оказываются связаны с мифологемой «Сталин — земной Бог». В одном из своих наиболее популярных телепроектов, Э. Раздзинский высказывается о Сталине как о «земном Боге»: «Что это такое, если даже жертв, даже в дневниках, он заставлял писать о себе как о земном Боге. Это ощущение земного Бога было даже у его врагов»[325]. Сам нарратив телепроекта Э. Радзинский «Загадки Сталина. Версии биографии» построен как жизнеописание некоторых страниц биографии Иосифа Сталина. Автор использует достаточно популярные интерпретации описания событий. Однако, сама сюжетная линия выстроена как описание величественности Сталина, интерпретации его как «хозяина России». Гротескно выглядят фразы о «страшной туруханской ссылке» Сталина, которая оказывается одним из тяжелейших испытаний героя. Особую роль приобретает мифологизация сталинского понимания марксизма. «Партии он [Сталин] подарил тело Ленина. И делегаты XIII съезда… встретятся с его нетленным телом. Это был символ — большевики победили даже смерть. Они не поняли, что они присутствовали при начале создания великой религии — „азиатского марксизма“, где марксизм станет ветхим заветом, ленинизм — новым заветом, сам Ленин — Богом — отцом, а он — бывший Коба, естественно, Мессией»[326].

Однако, наиболее популярной темой, ставшей объектом мифологизации и актуализирующей споры о Сталине сегодня является тема его смерти. Противоречивые обстоятельства смерти советского вождя, появление новых документов в 90 — е годы, вызвали различные варианты мифологизации: от заговора мирового еврейства до прямой причастности западных стран к смерти Сталина. «Сталин был отравлен в результате некоего заговора верхушки советской элиты … который в любом случае имел связь с иностранными спецслужбами и иностранными центрами»[327]. Одним из доводов телепередачи является факт получения У. Черчиллем звания рыцаря в апреле 1953 года, что связывается авторами с удачными результатами спецоперации по устранению Сталина. «Сталин отказался сдать суверенитет и в ответ англо — саксонский мир немедленно начал действовать»[328]. Таким образом, по мысли авторов нескольких телепроектов смерть Сталина была началом распада Советского союза, поскольку все последующие лидеры придерживались неправильной политики.

Предпринятый контент — анализ медийного пространства выявил доминирование темы жизненного пути советского вождя, его качеств, а также тему предательства Сталина и его смерти. Несмотря на то, что в отдельных фильмах и телепередачах мы могли наблюдать различные сюжетные линии данной мифологизации, постараемся выявить сходные черты. Во — первых, очевидным является резкий всплеск интереса к личности Сталина как в среде российской кинематографии, так и телевизионной публицистике. Во — вторых, доля негативных и критических интерпретаций Сталина является крайне низкой. Интерпретации вождя могут быть формальным описанием фактов его жизни или репрезентировать определенную мифологизацию его личности. В — третьих, наиболее востребованными как в кинематографии, так и в телевизионной публицистике являются темы жизненного пути Сталина, его особого предназначения в русской истории, его борьбы со внутренними и внешними врагами, а также его смерти. Именно в рамках данных сюжетных линий оказались актуализированными мифологемы «Сталин — сильная рука», «Сталин — красный царь», «Предательство Сталина как важнейшая причина его смерти», «Сталин — народный вождь», «Сталин — защитник страны». Последняя мифологема выходит на первый план в контексте культурной памяти о Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. и Второй мировой войне 1939–1945 гг. Однако, можно констатировать и отличия. Так, в кинематографе более актуальной оказалась реконструкция повседневной жизни вождя, особенно в последний период его жизни. В отличие от телепередач, кинематограф выглядит менее политизированным. В телевизионных проектах конца 90-х — начала 2000 — х гг. образы Сталина оказываются сопоставленными с «земным божеством», а наиболее распространенной темой обсуждений Сталина в телевизионной публицистике оказывается тема его смерти (предательства, убийства).

Таким образом, на основе контент — анализа нарративов российской медиасреды, представленной кинематографом и телевизионной публицистикой, были проанализированы особенности мифологизации образов И. В. Сталина в российской культурной памяти в 2000 — е гг. Было показано, что наиболее востребованными являются темы жизненного пути Сталина, его особого предназначения в русской истории, его борьбы с внутренними и внешними врагами, а также его смерти. «Сталинский миф» при этом рассматривается в контексте трансформации мифологии героического.

4.4. Мифы о советском космосе в медиапространстве

Ключевыми утопическими мифами в современной медиасреде являются мифы об освоении космоса. Их функциональная значимость связана, в основном, с бытованием идеологий. Освоение космоса — это неотъемлемый элемент образа будущего. Последний характеризуется исследовательницей И. В. Желтиковой как «собирательный образ, включающий в себя индивидуальные и социальные ожидания конкретного социума. В нем фиксируется некое предчувствие будущего, принимающее зримые черты»[329]. Космический образ будущего в нашей стране формировался со второй половины ХIX века благодаря технической рефлексии русского космизма, закладывающей социальную уверенность в том, что человечество неизбежно оторвется от Земли и освоит другие планеты. Идея внеземного будущего человечества пропагандировалась и укреплялась вплоть до настоящего времени писателями жанра научной фантастики. Но, разумеется, решающее слово в формировании космического оптимизма принадлежало науке, подтверждающей реалистичность трансземных прогнозов и переводящей утопические фантазии в плоскость социального проектирования.

В современной геополитике зримое присутствие в космосе по — прежнему служит свидетельством наличия комплексного потенциала и серьезным аргументом в пользу мирового или регионального лидерства[330]. Как и в прошлом столетии, космос остается ключевым критерием лидерства в мировой иерархии. Современный международный режим мирной космической деятельности продолжает поляризоваться осью отношений России и США как ключевых акторов, конфронтация которых изначально осложняется противоречием между базовыми интересами стран — участниц (необходимость обеспечивать собственную национальную безопасность, отслеживая инновационные достижения партнеров и оберегая свои собственные разработки). Проекты сотрудничества в этой сфере играют роль инструментов взаимного сдерживания. Часто они оказываются способом мониторинга и распыления ресурсов конкурента, ослабления его стратегической мощи, поэтому поглощается переговорными процессами, минимизирующими реальные «дела».

Несмотря на то, что космические программы России и США реализуются параллельно (с тенденцией к автономизации в свете характерных для последних лет процессов передела мирового порядка), космос был и остается консолидирующим фактором для национальных политик. Прогресс в области освоения космического пространства в силу экономических и социальных причин не сможет не затронуть в той или иной степени все население планеты. Космос — неизменный ориентир развития человечества, достойная социально — политических усилий миссия, оправдывающая чаяния и надежды людей. Оставаясь одним из самых честолюбивых проектов в истории человечества, концепция освоения космоса одновременно ориентирована на служение человеку, решения его практических и экзистенциальных потребностей (от получения новых технологий до выживания в долгосрочной перспективе и преодоления смысложизненных противоречий), реализацию его творческого потенциала и утверждения его ценности. Общечеловеческий масштаб мирной космической экспансии обеспечивает неизменно позитивное отношение к ней со стороны общественного мнения в большинстве стран мира.

Вместе с тем, для стран — космических держав космос является не только мощным сегментом мифов о будущем, но и значимым историческим мифом. Миф об освоении космоса — один из важнейших позитивных мифов, обслуживающих сегодня российскую идентичность и формирующих образ «славного прошлого». Это ситуация характерна не только для России. Как отмечает один из крупнейших американских популяризаторов науки Н. Д. Тайсон, «стабильные эмоциональные инвестиции в космические исследования стали частью американской культуры»[331].

Еще в конце ХХ века Р. Баумейстер и С. Хастингс показали мифо — механизмы работы коллективной памяти, преувеличения, приукрашивания, пропуски неприятных фактов, вымыслы и прямую фальсификацию[332]. Однако память динамична, ее объем не является статичным. Изменение повестки дня медиасферы инициирует усилия вспоминания. Забвение — неотъемлемая часть механизма памяти.

События советского периода являются базовым блоком для современной памяти об истории, как в силу относительной близости, так и в результате работы советской пропаганды и государственной политики памяти. Космос является наименее конфликтогенным из них, связанные с ним дискуссии далеки от остроты полемик о роли И. В. Сталина в развитии СССР или о статусе Октябрьской революции 1917 г. Вместе с тем, несмотря на относительную свежесть, история советской космонавтики весьма скромно отражена общественным сознанием, концентрирующимся в основном вокруг темы первого полета. Чем монолитнее миф, тем выше степень поверхностности памяти.

История советской космонавтики может быть условно подразделена на следующие этапы: 1) ранний этап 1946–1960; 2) первые прорывы пилотируемой космонавтики; 3) работа обитаемых орбитальных станций; 4) начало космического туризма.

Ранний этап начинается решением Совета Министров СССР от 13 мая 1946 года о развертывании программы ракетостроения. Началом второго этапа стал полет Юрия Гагарина. Первая советская орбитальная станция «Салют — 1» была отправлена на орбиту в 19 апреля 1971 г., положив начало систематической работе космонавтов на околоземной орбите. Старт периоду космического туризма был дан полетом японского журналиста Тоехиры Акиямы на орбитальную станцию «Мир» в декабре 1990 г. Каждый этап богат на персоналии, даты, технические инновации, престижные премии и награды. Каждый этап отражает подвижничество ученых, космонавтов, работников космической отрасли, самоотверженная деятельность которых позволяла человеку делать первые шаги за пределы своей планеты. Подвиги и свершения в этой сфере обладают мощнейшим конструктивным мифотворческим потенциалом, раскрытие которого способно укреплять социальное согласие и единство.

Вместе с тем, информированность обывателя о них остается более чем низкой. Специализированного проводника в системе российской средней школы не существует — самые яркие моменты развития космонавтики освещаются в школьном курсе «История». Трансляцию знаний об истории советского космоса могла бы обеспечивать астрономия, но она выведена за рамки школьной программы. Процесс выведения растянулся на годы — в 1993 г. одноименная школьная дисциплина перестала быть обязательной. Постепенно ее вытеснили и из вариативных дисциплин другие предметы. Результат оказался плачевным — к 2011 году каждый третий россиянин считал, что Солнце вращается вокруг Земли[333], в 2012 эту позицию продемонстрировала обладательница титулов «Мисс Калининград» и «Миссис Россия». За прошедшие пять лет ВЦИОМ регулярно замерял гео/гелиоцентрические мнения россиян, и результат остался неутешительным: минимум четверть россиян продолжает оставаться геоцентристами. Глава ВЦИОМа В. Федоров оценил данный результат как установленный, перепроверенный и подтвержденный социологический факт в интервью газете «Известия» 31 марта 2017 года. При этом россияне стабильно продолжают поддерживать космические амбиции и не стремятся к сокращению финансирования космических программ в условиях кризиса[334].

Практики сохранения космических артефактов отличаются в нашей стране минимализмом. Возможно, это связанно с их техногенным характером — мы очень отчужденно воспринимаем мир техники. Комментируя низкий общественный резонанс затопления орбитальной станции «Мир», П. Линке фиксирует недостаточность эмоциональности восприятия космической истории, низкий уровень техно — эмпатии, неумение «скорбеть по искусственному»[335]. Орбитальная станция не менее уникальна, чем самые известные культовые статуи древности, однако современники воспринимают ее как космический мусор. Если Национальный музей авиации и космонавтики в Вашингтоне, основанный Смитсоновским институтом, входит в топ рейтингов самых посещаемых музеев мира, российский Мемориальный музей космонавтики отличается только в рейтинге качества услуг учреждений г. Москвы (3 — е место.)

Медиапространство — еще более ненадежный источник представлений об освоении космоса. Научно — популярный сегмент Интернета включает в себя космическую тематику, но пользовательская активность в этой сфере не слишком высока. Проект «Hello, blogger» (агрегатор блогов, «открывающий миру новые блоги и имена») рекомендует пять российских блогов о космосе (zelenyikot.livejournal.com; lozga.livejournal.com; kiri2ll.livejournal. com; za — neptunie.livejournal.com; alien3.livejournal.com). В сети «В контакте» 44 597 сообществ в категории «наука и технологии» посвящены космосу (для сравнения: науке в целом в этой категории посвящены 13 734 сообщества), крупнейшее из них «Космос|Наука|Технологии» (137 662 подписчиков) посещают не менее 2000 человек в день, прирост составляет 0,28 % (http://allsocial.ru); космонавтике — 459, крупнейшее сообщество смешанной тематики — группа «Наука и Технологии. Астрономия и Космонавтика» (1 099 825 подписчиков), посещаемость — 5556 человек в день (http://allsocial.ru). Вместе с тем, существенный сегмент этих многотысячных списков составляют уфологические, конспирологические, астрологические, развлекательные проекты, высока доля нестабильных, мертвых и неразвивающихся проектов.

Не в лучшей ситуации находится и видеоконтент. Кроме обычного принципиального различия качества неформального и научного знания, в случае космоса есть дополнительные ограничения, сложившиеся в отечественной медиакультуре исторически. Во — первых, это резко непропорциональное распределение славы. В СССР фактически существовал культ первого космонавта, продвижение же космонавтов из первой десятки и более поздних составов шло по нисходящей. Блогер Филипп Терехов отмечает, что правильные ответы на вопросы для аудитории на научно — популярных лекциях, посвященных космонавтике, о том, сколько было пилотируемых высадок на Луну и кто полетел после Гагарина, крайне редки[336]. Стабильность этой коммуникативной ситуации для заинтересованной аудитории демонстрирует низкую медийную известность космонавтов. Во — вторых, популярность и конкурентоспособность медиатекстов о космосе не в малой степени зависит от их эмоционально — аксиологического фона, влияющего на содержание конструируемой мифологии и тесно связанного с жанровыми особенностями видеоконтента. Исследование советских и североамериканских фильмов об освоении космоса, проведенное Л. И. Грицай, демонстрирует полярность настроений и ценностей в советской и американской космической мифологии[337]. Советские фильмы изображают освоение космоса в позитивном ключе сотрудничества землян и инопланетян; утверждают миф о коллективном построении рая; образы инопланетян в основном антропоморфны и вызывают эмпатию. Российские фильмы в целом продолжают эту традицию (см. видиотеку телестудии Роскосмоса http://www.tvroscosmos.ru/2760/). Американские фильмы, созданные в жанре триллеров и боевиков, рисуют освоение космоса как милитаристское покорение враждебной территории, населенной монстрами; и бесконечную борьбу за ресурсы. Разные идеологические контексты привели к тому, что сложная аксиология советских и российских фильмов диктует слишком высокие требования к эстетической форме, тогда как американское восприятие космоса легко поддерживает необходимый для коммерческого успеха жанра саспенс. При этом именно продукция Голливуда является источником массовых заблуждений о космосе.

Эти ограничения осложняют и без того несовершенные промо-кампании отечественного кинематографа, снижая прокатные показатели наиболее успешных отечественных фильмов о космосе: так, «Обитаемый остров» Ф. Бондарчука хотя и стал самым кассовым фильмом Европы 2009, в прокате не окупился; «Время первых» Д. Киселева в прокате стартовал неудачно (по статистике «Бюллетеня прокатчика» (http://www.kinometro.ru), на 23.04.2017, фильм «Время первых» собрал 438 325 895 руб., тогда как фильм Форсаж-8, стартовавший на 8 дней позднее — 1 163 490 892 руб.). Пожалуй, единственным исключением стал фильм «Притяжение» Ф. Бондарчука. Важно отметить знаковость фильма «Время первых», являющегося исторической, а не фантастической лентой. При положительных отзывах критиков и качественное работе режиссеров, интерес к фильму оказался ниже ожидаемого даже в традиционно-благоприятном календарном периоде, для которого характерен интерес к космической тематике (первая декада апреля).

Как видим, исторический миф освоения космоса формируется в условиях дефицита массового тиражирования научного знания, трансляции конспирологических мифов в Интернет — среде, конкуренции западных и отечественных медиатекстов. Продуктивность этого мифа во многом определена качеством и спецификой советской политики памяти.

В качестве выводов отметим, что в данном параграфе нами было рассмотрено функционирование в медиасреде одного из ключевых позитивных мифов, связанного с советским прошлым — мифа об освоении космоса. Был сделан вывод, что исторический миф освоения космоса формируется в условиях дефицита массового тиражирования научного знания, трансляции конспирологических мифов в Интернет — среде, конкуренции западных и отечественных медиатекстов; а продуктивность мифа об освоении космоса во многом определяется качеством и спецификой советской и российской политики памяти.

Глава 5. Перспективы использования мифа

5.1. От проектной к суггестивной функции мифа

Перспективы использования проектного потенциала мифа

Среди факторов, которые придают некоторую целостность устройству общества, можно выделить ряд основных сфер общественной жизни — материально — производственная, социальная, политическая, духовная. Все они в той или иной мере способствуют устойчивому общественному развитию. Однако, говоря о духовной сфере, следует отметить особенный элемент, существование которого позволяет увидеть специфику существования и функционирования определенного народа, государства, социума — это социальная мифология. При этом, мы считаем, что социальную мифологию стоит рассматривать не как какой — то обычный элемент общественной структуры, но как некий метаэлемент, скрепляющий социальную общность, начиная с повседневного уровня и — далее — вплоть до идеологии. Можно считать социальную мифологию существенной частью замысла или проекта соответствующего национально — территориального образования, имея в виду следующее высказывание Х. Ортеги-и-Гассета: «…нации формируются и живут лишь постольку, поскольку воплощают в себе некое стремление осуществить общую программу грядущего»[338]. Оказываясь значимой составляющей замысла или проекта, социальная мифология «скрепляет» общество, начиная с обыденного уровня, но также позволяет увидеть горизонты планирования, предлагает перспективы развития. Такого рода возможности, предоставляемые социальной мифологией, свидетельствуют о наличии соответствующего проектного потенциала.

Проектный потенциал социальной мифологии и, соответственно, возможность реализации соответствующей функции следует рассматривать в нескольких измерениях или аспектах. Первый аспект связан с пониманием мифологии и, в частности, социальной мифологии, как судьбы. Так, Ф. В. Й. Шеллинг считал, что «…народ обретает мифологию не в истории, наоборот, мифология определяет его историю, или, лучше сказать, она не определяет историю, а есть его судьба (как характер человека — это его судьба); мифология — это с самого начала выпавший ему жребий. <…> Немыслимо, чтобы мифология народа возникала из чего — либо уже наличествующего и среди наличествующего, а потому ей не остается ничего иного, кроме как возникать вместе с народом — в качестве сознания народа — индивида…»[339]. Если мы понимаем социальную мифологию как судьбу народа и общества, то тем самым создаем предпосылки для принятия последовательных решений в политическом пространстве. Особенно это важно в периоды общественных кризисов, когда нет определенности и социальной стабильности, возникают угрозы для целостности общественного устройства, не виден горизонт развития. В такие времена социальная мифология открывает возможности и определения вектора развития, и интерпретации социальных процессов и явлений. Более того, проникновение в сущность и содержание мифологии народа позволяет узнать судьбу этого народа, а также и общества, которое он образует. Здесь следует напомнить о роковом влиянии мифа нации на судьбу немецкого народа в XX веке. Конфигурация же социальной мифологии на конкретном историческом отрезке развития общества выступает в качестве ориентира, которые определяет возможности для поступательного развития. Так, в Китае национальная мифология, конечно, является фундаментом для государственного устройства, несмотря на специфические идеологические коммунистические наложения.

Другой аспект проектного потенциала социальной мифологии лежит преимущественно в политической плоскости, где, по нашему мнению, можно специально говорить о реализации проектной функции социальной мифологии (функции развития, прогностической функции).

Осмысление проектной функции социальной мифологии дает возможность сравнивать мифологию и утопию. Утопия здесь оптимальный термин, выражающий устремления мифа, которые направлены на формирование образа будущего. Мы рассматриваем утопию в качестве разновидности рационализированного социального мифа. Но, говоря о темпоральном измерении, необходимо учитывать, что в утопии также можно увидеть и совокупность наиболее востребованных сегодня мифологем об устройстве общества в будущем. Утопия в таком случае оказывается своеобразной рационально сконструированной проекцией актуальных сегодня мифологем в другое время.

О механизме появления утопии на руинах архаической мифологии писал белорусский исследователь Г. П. Коршунов, справедливо считая, что процессы урбанизации, роста прагматизма, усиления конкуренции привели в итоге к деформации традиционных мифологических моделей (прежде всего через разрушение их ценностной, социальной и поведенческой базы) и способствовали интенсификации процессов порождения смыслов, ставших универсальными и интегративными: «На месте дискредитированных иррациональных (мифологических и религиозных) систем образовывался мотивационно — объяснительный и легитимирующий вакуум. Этот вакуум с необходимостью „заполнялся“ — заполнялся изобретаемыми теоретиками искусственными системами, претензия на истинность которых обосновывалась научностью, открытием универсальных оснований бытия, принципом прогресса, социальной справедливости и т. д. Провозвестником таких телеологических концепций социального проектирования можно считать „Утопию“ Т. Мора и „Город Солнца“ Т. Кампанеллы, хоть они формально и продолжали еще линию Платона с его идеальным обществом»[340]. Утопии принадлежит особая роль в процессе трансформации самой социальной мифологии в Новое время. В утопиях Нового времени делался акцент на отдельных социальных сферах (экономика, политика), в результате чего происходило как разрушение религиозного догматизма, так и окончательная утрата мифологического синкретизма.

В ходе оформления утопии, а также в процессе разрушения классической (архаической) мифологии как фактора, влияющего на общественное развитие и способствующего формированию образа будущего, формировалась — через все большее проникновение в ее содержание рациональных составляющих — социальная мифология. Сущностные свойства же архаической мифологии — синкретизм, коллективизм — окончательно уходили в прошлое.

Далее на исторической авансцене стали появляться идеологии. Между тем, ни утопии, ни идеологии содержательно и функционально не могут сравниться с социальной мифологией. Рассмотрение и сравнение смысла утопии и появившегося в Новое время понятия идеологии с мифологией, наиболее показательным будет, по нашему мнению, через рассмотрение работ К. Манхейма, в которых дается развернутая характеристика и утопическому, и идеологическому сознанию. Так, автор замечает следующее: «Утопичным является то сознание, которое не находится в соответствии с окружающим его „бытием“. Это несоответствие проявляется всегда в том, что подобное сознание в переживании, мышлении и деятельности ориентируется на факторы, которые реально не содержатся в этом „бытии“. <…> …будем считать утопичной лишь ту „трансцендентную по отношению к действительности“ ориентацию, которая, переходя в действие, частично или полностью взрывает существующий в данный момент порядок вещей»[341]. В то время как утопия, по К. Манхейму, уничтожает существующую «структуру бытия», то идеология лишь «корректирует» эту структуру с целью подчинения реальности идеологии определенной группы. При этом, однако, в основе и утопии, и идеологии лежат трансцендентные бытию факторы. В основе же социальной мифологии, по нашему убеждению, находятся имманентные бытию факторы; а сама социальная мифология есть неотъемлемый компонент актуального общественного существования. С социальной мифологией нельзя не считаться, ее нельзя не учитывать, в том числе и при историческом прогнозировании.

Если понимание социальной мифологии как судьбы заставляет вспомнить о мифологическом синкретизме, то политическое пространство современности неизбежно «допускает» рассмотренное выше, скажем так, искусственное дробление функциональных воздействий социальной мифологии (то есть онто-, гносео-, аксио-, праксио-). Реализация проектной функции социальной мифологии в политическом аспекте строится «на руинах» архаического мифа и тесно сопряжена с рациональностью, а через рациональность, — с идеологией: «Социальная сущность рациональности позволяет ей выступать в качестве медиатора между мифологией и идеологией. Научная рациональность приводит, с одной стороны, к разрушению мифологии, а с другой стороны, к утверждению идеологии»[342].

Однако сейчас в центре внимания при рассмотрении современной мифологии (и особенно мифологии информационного общества) всецело находится несколько иная тема: активная деятельность мифотворцев с использованием современных форм и средств масс-медиа. Усложнение традиционных и появление новых форм масс-медиа невольно отсылает к известному тезису Р. Барта о бесконечной суггестивности мира. Пространство масс-медиа оказывается полем развертывания бытия социального мифа, неким контекстом, оказывающим влияние на содержание, наполнение каждого конкретного социального мифа; оказывается коллективным и в то же время анонимным автором, создателем или творцом мифологической реальности. Сегодня оказывается практически невозможно обнаружить настоящего создателя социального мифа. Социальный миф эпохи современной коммуникационной революции, как и архаический миф далекой древности, не имеет автора. Он возникает вместе с разделяющей определенные ценности социальной группой; и в этом смысле похож на архаический миф, который появлялся одновременно с народом.

Возвращаясь к проектной функции социальной мифологии, следует отметить кардинальные отличия между тем, что же — в плане исторических прогнозов — могут предложить два вышеуказанных понимания социальной мифологии. В случае понимания мифологии как судьбы, мы, скорее всего, столкнемся с возможной ограниченностью или узостью просматриваемых перспектив развития. Здесь, вместо получения какого — то бы ни было реалистичного исторического прогноза, мы рискуем быть отброшенными к упрощенным схемам, к известным дихотомиям («мы — они», «свой — чужой», «герой — злодей»). В этом случае особенно актуально выглядит высказывание немецкого политического социолога А. Дернера, что сакральное упрощение лишает миф функции реалистического прогноза будущего[343]. В случае же политического проектного потенциала современной социальной мифологии на первый план будет выходить особенности и закономерности развития информационного общества, в котором имеет место следующая картина: «Масс — медиа для современного человека заменяют мифы в качестве горизонта мира»[344].

В связи с таким положением дел возникают вопросы: может ли современная социальная мифология через реализацию своей проектной функции предложить какие — либо внятные прогнозы, и можно ли считать такого рода прогнозы историческими. Или же удел социальной мифологии — оставаться неоднозначным явлением, занимающим срединное положение между классической (архаической) мифологией и современной идеологией. По нашему мнению, когда речь идет об исторических прогнозах, социальную мифологию, все — таки, не стоит сбрасывать со счетов. Но здесь стоит обратить внимание на одно немаловажное обстоятельство. Ведь прогноз, так или иначе, связан с рациональностью, с рациональным отношением к будущему. Но рациональность, понимаемая предельно широко, присуща и мифу, тем более — социальной мифологии. Так, в работе «Критика научного разума» К. Хюбнер пытается доказать, что те формы сознания, которые обычно противопоставлялись науке как иррациональные — например миф, в действительности имеют свою рациональность, которая обусловлена специфическим, отличным от научного, понятием опыта[345]. А разве для успешного исторического прогнозирования не нужны учет и понимание опыта во всем его разнообразии?

Рассмотрев проектный потенциал социальной мифологии, вернемся к утопии. Среди множества определений понятия «утопия» выделим следующее: «Утопия — понятие для обозначения описаний воображаемого/идеального общественного строя… <…> Отказ от исследования наличной общественной деятельности, интеллектуализм, стремление репрезентировать интересы человечества в целом отличают утопию от, соответственно, науки, мифологии и идеологии»[346]. Однако, когда мы говорим о социальном мифе и, тем более, о процессах мифотворчества, то именно интеллектуальная изощренность сегодняшних мифотворцев зачастую оказывается в центре внимания. Успех современного социального мифа во многом зависит от того, насколько удачно творцам мифа удается «вписывать» миф в социокультурную действительность.

Тот факт, что социальные мифы являются источниками утопии, кажется, не подлежит сомнению: «…социальные мифы, — сама стихийная социоиллюзорная реальность, реальность социокультурных иллюзий, — рационализируясь, предстает в виде утопий и идеологий»[347]. Но поспешим добавить, что социальные мифы, рационализируясь, предстают в виде… социальных мифов. Дело в том, что в любом современном социальном мифе уже наличествует изрядная доля рациональности: сам социальный миф представляет собой рационализированное явление, чем, собственно, и отличается от мифа классического или архаического. Но ведь и утопия есть продукт рационализации. Так в чем же отличие современного социального мифа от утопии? Можно рассмотреть этот вопрос и с другой стороны: мифологическое содержится и в утопии, и в идеологии, и, конечно же, в современном социальном мифе, но какова в каждом феномене природа этого мифологического?

Как отмечалось нами ранее, современный социальный миф — сложное явление, при рассмотрении которого можно выделить два уровня: «архаический» и «конъюнктурный». То есть особенностью современного социального мифа, отличающего его и от утопии, и от идеологии, является обязательное присутствие в нем в той или иной степени компонентов «архаического» уровня. А взгляд на социальный миф как минимум с четырех ракурсов — онтологического, гносеологического, аксиологического и праксиологического — позволит увидеть ряд специфических черт, отличающих его от утопии.

Рассматривать онтологическое измерение целесообразно, опираясь на исследования К. Манхейма, где было дано определение утопическое сознание: «Утопичным является то сознание, которое не находится в соответствии с окружающим его „бытием“. Это несоответствие проявляется всегда в том, что подобное сознание в переживании, мышлении и деятельности ориентируется на факторы, которые реально не содержатся в этом „бытии“. <…> …будем считать утопичной лишь ту „трансцендентную по отношению к действительности“ ориентацию, которая, переходя в действие, частично или полностью взрывает существующий в данный момент порядок вещей»[348]. Если утопия основывается на трансцендентных бытию факторах, то, социальный миф основывается на имманентных бытию факторах и выступает в качестве неотъемлемого компонента актуального бытия общества, в качестве того, с чем необходимо считаться.

Гносеологический ракурс рассмотрения социального мифа дает возможность — начиная с Нового времени — увидеть его процесс радикальной трансформации, в котором утопии принадлежит особое место. Утопию можно назвать разновидностью рационализированного социального мифа, а также фактором разрушения и религиозного догматизма, и мифологического синкретизма.

Отношение к окружающей действительности, критический взгляд на мир, лежащие в основе аксиологического плана рассмотрения, в известном смысле объединяют социальный миф и утопию. Утопия должна вносить напряжение в реальность, должна «…выражать неудовлетворенность, но принимая в расчет реалии культуры — традиционные бытийные ритмы общества, его нравы и верования»[349]. Но если утопия просто создает напряжение, то для мифа этого недостаточно: современный миф приводит к гораздо более радикальным действиям, привнося в общественную арену драму.

Праксиологический аспект рассмотрения социального мифа заставляет нас вновь обратить внимание на эпоху Нового времени, когда происходило бурное развитие производства, технологических процессов, проектирования. Не случайно тогда особую актуальность приобрели утопии как проекты практического осуществления социальных преобразований. Кроме того, практическая сторона дела актуализирует сферы возможного действия социального мифа, виды современного мифа, и в этом смысле серьезный интерес представляют политические мифы, особенно, с учетом функциональных характеристик мифа. Политический миф — это один из видов социального мифа: с одной стороны, он содержит совокупность коллективных представлений, с другой стороны, стремится соответствовать текущей политической конъюнктуре.

Среди важнейших политических мифов современности выделим следующие группы: мифы о герое, этиологические (учредительные) мифы и мифы о демократии. Выбор именно данных групп политических мифов продиктован стремлением сравнить их с утопиями. Ведь утопия — это, прежде всего, описание идеального общественного строя, а вышеуказанные политические мифы охватывают ключевые характеристики важнейшего института современного общественного строя — государства. Так, мифы о герое напрямую связаны с формой правления, особенно, если речь идет о монархии; учредительные мифы отсылают нас к форме государственно — территориального устройства, к вопросу о структуре государственного образования; мифы же о демократии — это идеи о наиболее распространенном сегодня государственном (политическом) режиме. Получается, что политические мифы могут конкретизировать утопические проекты.

Кроме того, между политическими мифами и утопиями можно увидеть функциональное сходство. Как отмечает К. Боттичи, и политические мифы, и утопии выполняют регулятивную функцию: «Несмотря на тот факт, что политические мифы могут также отсылать к прошлому, как в случае с учредительными мифами, их функция — всегда обращение к современным условиям и ориентирование нас в них. То же самое касается утопий: как позитивные, так и негативные утопии, вне зависимости от степени их реалистичности, всегда являются программами реформирования настоящего»[350]. Но тут же автор указывает и на различия этих регулятивных функций, полагая, что утопии являются средствами измерения общего хорошего и плохого, содержащегося в каждом обществе, тогда как политические мифы представляют собой конкретные определения и призывы действовать здесь и сейчас[351]. В этом отношении политические мифы оказываются более гибкими и остаются открытыми для трансформаций в соответствии с быстро меняющимися социальными условиями. В то время как утопии — вечные теории, застывшие в тексте того или иного автора. И тогда, получается, наоборот: утопии оказываются источниками политических мифов; так как политический миф вариативен, вбирает в себя историю развития общества, включая и созданные когда — либо в этом обществе утопические проекты. Более того, политическая сфера выводит на первый план прогностическую функцию социального мифа. Но, с другой стороны, считая утопию разновидностью рационализированного социального мифа, выделим, прежде всего, темпоральное измерение: утопия есть совокупность наиболее востребованных в конкретное время мифологем об устройстве общества, или утопия — это определенным образом рационально сконструированная проекция актуальных сегодня мифологем в другое время. Таким образом, фактор времени оказывается ключевым для понимания различий между социальным мифом и утопией. Как текущие политические мифы впитывают в себя все существующие к настоящему времени утопии, так и в утопиях отражаются значимые мифы соответствующей эпохи.

Природа мифологического, оставаясь неизменной, лишь по — разному преломляется, соответственно, в утопиях и социальных мифах. В первом случае «напряжение» не выходит за рамки описаний идеального общества; во втором случае мы сталкиваемся с живыми, эмоциональными и драматичными общественными процессами, берущими силу в вековых представлениях о должном, об общей судьбе и истории.

Суггестивность

Современные масс-медиа всегда готовы вдохнуть новую жизнь в, казалось бы, уже сложившиеся и устоявшие мифы и символы, а политическая сфера выступает здесь в качестве дополнительного катализатора неоднозначных процессов. При этом в медиасреде распространены отсылки к тем или иным историческим фактам и событиям, что, соответственно, вовлекает и историю в процесс создания мифов и символов. Однако, на наш взгляд, исторические и политические мифы и символы несут в себе помимо всего прочего, достаточно большой отрицательный заряд. Так, в результате мифотворческой деятельности историков и политиков могут происходить такие мифологизационные процессы как сакрализация политических лидеров, политических партий, ремифологизация исторической памяти. Такое развитие событий может приводить к формированию устойчивых представлений о политических, исторических событиях, а зачастую — к демонтажу исторической памяти, ценностей, политических предпочтений; при этом существует опасность потери нравственных ориентиров. Не случайно К. Боттичи, рассматривая политические мифы, обращала внимание на то, что последние, в отличие от религиозных мифов, не дают конкретных ответов и не стремятся к элиминации случайностей, а, наоборот, обусловлены историей, которая питает работу политического мифа[352]. Получается, что политические мифы и инспирированная ими мифосимволика могут быть наполнены разнообразными идеями и генерировать даже самые неожиданные социально — политические явления и процессы.

С совершенствованием средств массовой коммуникации тиражирование социальных мифов происходит гораздо более интенсивно: социальным мифам не обязательно теперь принимать форму шаблонов, достаточно, например, «привязать» то или иное повествование к автору, группе или событию в социальной сети, чтобы в дальнейшем оно набрало популярность и стало оказывать влияние.

Говоря о тенденциях развития современного социального мифа и возможностях влияния мифов на общественные процессы, особое внимание следует уделить символу, особенно учитывая процессы трансформации символики во многих сферах общественной жизни. Такая трансформация может указывать на изменение содержания компонентов самого мифа. Как раз, рассматривая такой компонент как символ, следует заметить, что со временем символы перестают напрямую передавать заложенное в них значение и начинают представлять собой лишь коннотации традиционных символов на фоне появления новых. «Вторичность» современных символов была ярко продемонстрирована Р. Бартом[353]. Но Ж. Бодрийяр пошел еще дальше, рассматривая общество не как систему символов и знаков, опосредующих коммуникационные процессы, а как виртуальную систему с симуляционной реальностью или гиперреальностью. В своей нашумевшей работе, посвященной событиям войны 1991 года в Персидском заливе[354], Ж. Бодрийяр назвал эту войну рекламно — информационной, спекулятивной, виртуальной, где символы окончательно потеряли связь с реальностью, превратившись в не подчиняющиеся категориям истинности и ложности симулякры. Чрезвычайно показательно отражение подготовки к войне и ее медийная трансляция во всем цикле работ Ж. Бодрийяра, с середины 1970 — х годов исследовавшего новые медиа (его статья «Войны в Заливе не будет», эссе «Война в Заливе на самом деле происходит?», и книжка «Войны в Заливе не было»). Сами эти провокационные названия работ многое говорят о феномене современных медиа, транслирующих сведения о событиях в реальном времени: изображение события на телеэкране фактически заменяет собой реальность, делая «излишним» само событие.

Заметим, что в рамках постмодернистской теории символа и символического (Ж. Делез[355], Ж. Бодрийяр[356] и др.) понятие «символ» соотносится с понятием «симулякр». Символ — симулякр представляет собой ложное подобие, гиперреальность, условный знак чего — либо, функционирующий в обществе как его заместитель; символы в постмодернистской традиции истолковываются как иллюзорные, замещающие реальность модели[357].

И уже в настоящее время все больше исследователей обращают внимание на феномен мемов, сравнивая их с архетипами; в частности, отмечая, что мемы способны как усиливать, так и занижать, как подменять, так и переосмыслять архетипы, и даже способны на «убийство» архетипа[358]. Мемы способны быстро заражать аудиторию, и такая «вирусная» природа мема в определенной степени раскрывает механизм их распространения и обретения популярности у широких масс. На наш взгляд, возможно, механизм распространения социальных мифов сегодня имеет схожую — «вирусную» — природу.

Такие новые тенденции в развитии социального мифа могут со временем способствовать формированию другого взгляда на функции современного мифа в общества. В частности, проектная функция мифа в современную цифровую эпоху превращается в суггестивную.

Поясним, что понимается под суггестивностью, воспользовавшись произведением, написанным уже в середине XX в. В самом начале второй части своей знаменитой работы по современным мифам — часть «Миф сегодня» работы «Мифологии» — Р. Барт писал: «Ясно, что было бы чистой иллюзией пытаться выделять мифические предметы по признаку их субстанции: поскольку миф — это слово, то мифом может стать все, что покрывается дискурсом. Определяющим для мифа является не предмет его сообщения, а способ, которым оно высказывается; у мифа имеются формальные границы, но нет субстанциальных. Значит, мифом может быть все? Да, я считаю так, ибо наш мир бесконечно суггестивен. Любой предмет этого мира может из замкнуто — немого существования перейти в состояние слова, открыться для усвоения обществом — ведь никакой закон, ни природный, ни иной, не запрещает нам говорить о чем угодно. <…>

Разумеется, не обо всем говорится одновременно: бывают предметы, которые на миг попадают во владение мифического слова, а затем исчезают, и их место занимают, становясь мифом, другие. Бывают ли предметы фатально суггестивные, как говорил Бодлер о Женщине? Определенно нет: можно допустить, что бывают мифы очень древние, но никак не вечные, ибо только человеческая история превращает действительность в слово, она и только она властна над жизнью и смертью мифического языка. Уходя или не уходя корнями в далекое прошлое, мифология обязательно зиждется на историческом основании, ибо миф есть слово, избранное историей, и он не может возникнуть из „природы“ вещей»[359].

Настоящее время некоторые исследователи также называют переходной эпохой и связывают с коммуникационной революцией, с цифровой экономикой. При этом в первые десятилетия XXI в. возникают новые вызовы, такие как тотальная слежка, искаженное информационное поле. То есть меняется пространство развертывания социального мифа, и теперь опасность кроется не столько в неизведанности и пугающей неупорядоченности архаического, содержащегося в символах, но расцветает, демонстрируя свою новую ипостась, так сказать, манипулятивная составляющая современного мифа: вирусная природа мемов, анонимность создателей сообщений.

Сегодня мы вновь, как и в начале XX века, переживаем моменты «…острой актуализации мифологии масс»[360]. Примерами здесь являются возникающие в разных точках планеты (Франция, США, Украина, Грузия, Турция, Египет и т. д.) массовые протесты, стихийные митинги, удавшиеся и неудавшиеся попытки свержения политических режимов. Причем вовлеченными в процессы мифологизации и мифотворчества оказываются самые широкие слои населения, а реализуются теперь такие процессы уже при помощи современных средств массовой коммуникации, которые, используя социальные сети, перформансы и политические арт — практики, фактически ангажируют суггестивную функцию мифа.

Проиллюстрировать изменение функций социального мифа в информационном обществе, и в целом увидеть отмеченную выше двойственность социальной мифологии, можно на примерах повседневной жизни и такой формы общественного сознания как эстетика.

Современная повседневная жизнь представляется динамичным явлением, требующим постоянного внимания. Повседневность оказывается пространством обнаружения важных идей и социальных практик, пространством наполнения мифов новым, соответствующим требованиям современности, смыслом, пространством совмещения традиций и новшеств. При этом современное информационное общество только добавляет суггестивности социальным мифам, простирающимся почти в каждой сфере повседневной жизни. В частности, в такой сфере повседневности как досуг ярким примером, демонстрирующим новые функции социального мифа (включая все, связанные с ним феномены: клише, стереотипы, иллюзии и т. п.), выступает кино: «Цифровая реальность вкупе с компьютерными ухищрениями создает новую мифологию абсолютно пластической досягаемости для киноглаза — и с его помощью для зрителя — внутреннего строения живой и неживой материи, а также динамики ее процессов. По сути дела, игровое кино синтезируется с новейшими анимационными технологиями, решительно расширяя поле иллюзий»[361].

Не случайно, поэтому в известном своим эклектизмом искусстве постмодернизма имеет место трепетное отношение к тому или иному фрагменту повседневности. Не принципиально при этом, относится ли явление или предмет к быту, труду или досугу, оно вполне может быть использовано в таких постмодернистских акциях как перформанс, хеппенинг и т. п. В свою очередь, эти практики, заимствуя что — то из повседневной жизни, выступают генераторами новых смысловых коннотаций. Вместе с тем, в таком калейдоскопе и смешении привычных форм, существует целый ряд опасностей и вызовов, которые связаны, прежде всего, с утратой целостного представления об объективной реальности, с утратой традиционных ценностей.

В области эстетического мы также сталкиваемся с размыванием ценностей и норм. Используемые религией мифологические образы в эпоху современного информационного общества выходят на новый — эстетический — уровень, становясь объектами художественного восприятия. Интересно, что в случае с эстетической сферой, миф не встраивается, как в религии, в соответствующую канву, но в продуктах мифа, в мифологемах осуществляется поиск бесконечности сюжетов, многозначности символов; иначе говоря, мифологическое содержание эстетических объектов оборачивается безудержным эклектизмом. Яркое подтверждение «сплава» мифологического и эстетического можно обнаружить в феномене неомифологизма в литературе XX века, особенно в творчестве латиноамериканских писателей, когда мифологический способ освоения мира проник в художественную картину мира. Это можно пояснить через рассмотрение того, каким образом свойственные мифологическому восприятию компоненты проявляются в современной эстетике, и, в частности, в некоторых из так называемых паракатегорий неклассической эстетики. Так, лабиринт, абсурд, телесность, симулякр, эклектизм — все эти составляющие современной эстетики находятся, на наш взгляд, в тесной взаимосвязи с элементами и свойствами, присущими мифологическому сознанию: с синкретизмом, партиципацией, эмоциональностью, символизмом и другими. В рассказе Х. Л. Борхеса «Сад расходящихся тропок»[362] герой думает о «лабиринте лабиринтов», охватывающем все времена, вмещающем весь мир, что напрямую отсылает к мифологическому синкретизму как нерасчлененной целостности. Произведения известного джазового композитора и исполнителя XX века М. Дэвиса сочетают казавшиеся ранее несовместимыми музыкальные стили, направления и инструменты, представляя собой сплав стилей (fusion) или игру со стилями. Эклектичное, на первый взгляд, такое сочетание являет собой реализацию мифологического принципа партиципации (сопричастия), в котором исходят из того, что все взаимосвязано со всем. Кроме того, объединяющими факторами здесь выступают эмоциональность, образность, которые свойственны как мифологическому, так и эстетическому восприятию.

В таких условиях, когда огромный массив циркулирующей информации грозит обывателю размытой картиной мира, последнему приходится, возможно неосознанно, прибегать к уловкам в виде стереотипов, клише и прочих атрибутов того, что мы относим к «инструментальному» уровню социального мифа. «Современная эпоха обрушивает на воспринимающего субъекта такой гигантский образно — информационный поток, что законы воздействия и восприятия трансформируются. Особую власть над аудиторией обретают клише, поскольку именно они быстрее усваиваются, апеллируя к уже устоявшимся, многократно варьируемым знаниям и представлениям. Художественные клише помогают человеку ориентироваться в плотном медийном пространстве, несут в себе „ссылки“ на аналогичные художественные образы и сюжетные звенья, на целые ряды мотивов и ассоциаций. И в то же время в симбиозе со знакомыми клише в сознание проще входят новые концептуальные повороты, новые образы и мотивы, транслирующие непривычное содержание»[363].

Здесь вновь нам приходится обращать особое внимание на феномен постмодернизма, в данном случае как новый этап художественно — эстетической культуры[364]. Безусловно, игровые формы взаимодействия с миром, дистанцированность от жестких бинарных оппозиций (реальное — воображаемое, естественное — искусственное и т. п.), ироничное отношение к реальности позволяют увидеть эстетические проявления в культуре в совершенно новом ракурсе. Интересно, что постмодерн часто связывают с реабилитацией мифа, вытесненного из сознания человека модерна[365]. Так, если считать, что уже упомянутый лабиринт выступает в качестве одной из мифологем, относящихся к «архаическому» уровню социального мифа (преодоление своеобразных лабиринтов выступает как один из главных этапов путешествия героя), то можно предположить следующее: эстетика постмодернизма оказывается полем, откуда запускаются в современное массовое сознание разного рода социальные мифы и мифологемы. Однако, существует опасность, что такие мифы и мифологемы будут деструктивными и станут оказывать разрушительное воздействие на общество, что, в свою очередь, лишь усилит тотальную эстетизацию и приведет к утрате традиционных социальных ценностей.

Обобщенно сегодняшнюю функцию социального мифа мы можем назвать суггестивной, имея в виду, прежде всего, способность мифа в концентрированном виде содержать в себе все многообразие современных общественных проявлений. Сегодня в информационном обществе, характеризующимся сложным переплетением самых разнообразных явлений и процессов, исследовательское поле социальной мифологии расширяется. Такое общество открывает новые возможности для метаморфоз «инструментального» уровня социального мифа, способного «подыграть» постмодернистским уловкам и коммуникационным революциям суггестивного мира.

Таким образом, проектный потенциал социальной мифологии был рассмотрен нами с двух сторон: через понимание мифологии как судьбы народа и общества и через политическую мифологию, отчетливо демонстрирующую конструктивно — деструктивную роль современной мифологии. Проектная функция социальной мифологии осмыслялась через сравнение мифологии с утопией и идеологией. Было отмечено, что как текущие политические мифы впитывают в себя все существующие к настоящему времени утопии, так и в утопиях отражаются значимые мифы соответствующей эпохи. Сегодняшнюю функцию социальной мифологии можно назвать суггестивной, имея в виду, прежде всего, способность мифа в концентрированном виде содержать в себе все многообразие современных общественных проявлений. В современном информационном обществе, область распространения мифов только расширяется.

5.2. Цифровое утопическое мышление

Важным сегментом медиасреды является game — пространство, аккумулирующее социокультурные практики компьютерных игр. Мифология компьютерных игр, включая историческую, является огромным пластом массовой культуры и требует самостоятельного изучения. В своем анализе мы ограничимся единичной мифологемой идеального города, чтобы выявить типовые практики game — мифотворчества. Компьютерные игры сегодня являются важным агентом социализации, аккумулирующим особое социальное пространство со своей субкультурой и коммуникативными практиками. Когнитивное значение компьютерных игр, их способность реалистично воспроизводить ландшафт, климат, этнические и социальные реалии ушедшего и воображаемого времени, а также эффективно транслировать искажения исторической правды, неоднократно фиксировалась исследователями[366]. Игровой мир компьютерной игры, представляющий собой сконструированный смысловой и событийный контекст, выступает для игра в определенном смысле альтернативной реальности, погружение в которую через принятие ее правил и обстоятельств и является основой игрового опыта.

Воздействие компьютерных игр на эмоциональную сферу человека чрезвычайно высоко. Условность характеристик игрового мира очевидна пользователям, тем не менее, визионерский опыт обеспечивает их высокий аксиологический статус. Игра как арт — продукт открывает игроку ирреальные горизонты его собственного жизненного проекта и социальной реальности.

Игра выступает примером одного из мифоконтентных феноменов ритуала. Игра погружает человека в особенное пространство и время, которые К. Хюбнер, описывая время и пространство в греческом мифе, называет священными[367]. Такие священные пространства и времена со своими правилами и порядками как бы встраиваются в профанные. Примерно такое положение вещей и возникает в игровых ситуациях, когда участники оказываются всецело поглощенными ходом игры и на какое — то время забывают о существующих установках, действующих так сказать во «внеигровом» времени и пространстве.

Кроме того, в игре как своеобразной познавательной деятельности оказывается непосредственно задействованной гносеологическая подсистема социального мифа: прежде всего, способность к мифологизации. Как уже было отмечено выше, процессы мифологизации характеризуется тем, что те или иные аспекты реальности наделяются мифологической образностью, и что в настоящее время оказывается сложно отделить мифологизационные процессы от мифотворческих.

В цифровом пространстве происходят изменения как в сущности игры, так и изменения характеристик процессов мифологизации. Стоит заметить, что сама современная цифровая реальность, цифровая экономика уже заставляют человека смотреть на многие виды своей деятельности и коммуникации совсем с иного ракурса. Теперь, например, время ожидания «поглощается» мгновенной работой вычислительных и аналитических технологических машин, а тотальность контроля и фактическое отсутствие случайных ошибок в расчетах не оставляют у человека сомнений относительно тенденций реальных общественных процессов. В таких ситуациях наслаждаться игрой становится возможным в зачастую абсолютно новых условиях.

Одним из ключевых изменений игры в цифровом пространстве оказывается изменение ее сущностной основы — эстетического содержания, которое определенным образом разрастается, прежде всего, за счет появления новых форматов коммуникации. В частности, очевидна тесная связь, с одной стороны, процессов мифологизации в цифровом пространстве, с другой стороны, содержания экспрессивной (ритуальной) модели коммуникативного подхода: прежде всего, их объединяет то, что они способствуют конструированию новой реальности, в которой разделяются общие ценности, функционируют интерсубъективные символы. Такого рода новая реальность вполне может формироваться в сознании современного игрока, так как содержит такие важные игровые элементы как, например, принадлежность к определенной команде, перформативный характер борьбы.

Вместе с этим в последнее время в связи с развитием медиасреды возникают и модифирируются все новые типы коммуникации, преимущественно обусловленные форматом взаимодействия между человеком и экраном. Такие типы коммуникации выделены Е. В. Сальниковой как средово — ландшафтная, локально — информационная, альтернативно — дублирующая, культурно — регламентационная, телевизионная трикстерная и т. п.[368] Остановимся лишь на одном из таких типов коммуникации. Так, распространяющаяся в последнее время с развитием современных цифровых технологий альтернативно — дублирующая коммуникация порождает ситуацию «двойного совместного» наблюдения за разворачивающейся игрой, когда зритель смотрит не только вместе с толпой, но и вместе с «видеоглазом», предлагающим свои ракурсы и границы кадра, добавляя свои технические характеристики. В результате реальность события как бы расслаивается, что приводит, как минимум, к еще одной — альтернативной — возможности для мифологизации.

Кроме того, в цифровом пространстве размываются и утрачиваются многие характеристики, сопровождающие игры социальной реальности, что, в конечном счете, приводит к изменению самой сути игры. И здесь мы воспользуемся одним из очерков Р. Барта, представленных в его знаменитых «Мифологиях»[369]. Речь идет о первом очерке «Мир, где состязаются в кетче»[370], с которого, собственно, и начинаются как сама книга, так и известные газетные заметки автора о мелкобуржуазных мифах французского общества середины XX в.

К таким размывающимся характеристикам мы отнесем следующие (и приведем соответствующую каждой характеристике цитату из работы Р. Барта):

— антураж, подчеркивающий зрелищность, помпезность и величие состязания: «Вообще, кетч — это спектакль под солнечным светом, ибо в цирке или на арене важнее всего не небо как таковое (романтическая ценность, годная лишь для светских праздников), а резкость и вертикальность светового потока»[371];

— болельщики (публика), создающие особую атмосферу, выкрикивающие эмфатические фразы: «Публика требует образа страстей, а не самих страстей как таковых»[372]; «…в глазах болельщиков резкие перемены ситуации на ринге обладают своеобразной моральной красотой: публика наслаждается ими, как умело введенными сюжетными перипетиями, и чем больше контраст между удачным приемом и сменяющей его новой неудачей, чем плотнее соприкасаются успех и крах, тем большее удовлетворение доставляет вся мимодрама»[373];

— пароксизмы, сопоставимые по своему размаху с древними ритуалами: «В кетче борца как бы распинают среди белого дня на глазах у всех. Я сам слышал, как один борец, прижатый к полу, произнес: „Все, умер Иисусик на кресте“, — и в этих иронических словах приоткрывались глубинные корни зрелища, воспроизводящего жесты древнейших очистительных обрядов»[374].

Несмотря на то, что вышеприведенные характеристики игры фактически частично утрачиваются в цифровом пространстве, игра, именуемая Й. Хейзингой «иным бытием», вместе с тем открывает для индивида новые возможности в цифровом мире:

— выход из пространства игры и изменение правил игры, когда, например, становятся привычными всевозможные дополнительные рекламные паузы и опции в настойках правил;

— добавление новых функций героям, которым предоставляется дополнительное пространство для деятельности, им уже не нужно строго соответствовать мифологическому архетипу героя и в точности повторять типичные действия (далее это будет рассмотрено на примере из работы У. Эко).

Тесно связаны с изменениями сущности игры в цифровом пространстве и изменения в мифологизационных процессах.

Мифологизационные (как и демифологизационные) процессы являются неотъемлемым атрибутом современности, и проследить, какие изменения происходит в таких процессах в условиях цифрового пространства игры, возможно через рассмотрение соответствующих изменений у элементов мифа — мифоконтентных феноменов.

Наиболее показателен здесь выступает такой мифоконтентный феномен как герой. Именно герой оказывается сегодня неким зеркалом социального мифа, которое показывает отношение общества к мифологическому. Так, изменения в поведении и функциях героя одновременно иллюстрируют и изменения в процессах мифологизации, и У. Эко ярко это демонстрирует: «Традиционный религиозно — мифологический персонаж, будь он божественного или человеческого происхождения, имел неизменные, вечные черты и неизменную же, необратимую „биографию“. Такой персонаж мог выступать героем некой „истории“; но эта „история“ развивалась по определенной схеме и дорисовывала образ данного персонажа согласно заранее заданной матрице.

<…> Повествование в современных романах, напротив, направляет интерес читателя прежде всего на непредсказуемость того, что произойдет, то есть на новизну сюжета, которая выдвигается на первый план»[375].

Возвращаясь к цифровому пространству игры, заметим, что герои современности, безусловно, должны подчиняться существующим законам цифровых игр, что будет требовать от героев дальнейших, возможно существенных, изменений. «Прелесть игровой реальности заключается в возможности героев многократно удаляться в другой мир и возвращаться в этот, как бы фланируя между тем и этим светом множество раз, тем самым отменяя трагедию смертности, необратимости жизни, конечности бытия, наконец, преодолевая границы человеческих возможностей»[376]. Цифровое пространство игры позволяет осуществлять медиацию между реальностями, существовать сразу не только в нескольких разных пространствах, но и в разных модусах времени.

Пример функционирования героя в игровом пространстве открывает возможности для, так сказать, выхода процессов мифологизации на новый уровень, когда происходит уже широкое тиражирование в медиасреде и в цифровом пространстве игры популярных мифов о прошлом. Если герой романа заставлял читателя буквально ждать, предвкушать новые свершения, то в цифровых играх действия героя оказываются во многом проекциями собственных устремлений играющего. В результате, например, путешествия героя, так ярко описанные сторонниками психоаналитической теории мифа (Д. Кэмпбелл, К. Воглер и другие), становятся интерактивными, то есть оказываются также и собственными путешествиями играющего. В результате меняется в некотором отношении сознание человека, играющего в цифровом мире, в том числе и мифологическое сознание.

Игровая составляющая цифрового пространства расширяет пределы мифологизации, трансформирует человека в вид Homo ludens 2.0 (человек играющий, версия 2), обладающий такими характеристиками как развитое мифомышление, способность учитывать новые аспекты игровой деятельности. Пределы мифологизации начинают определяться не столько социальной реальностью, сколько личным опытом взаимодействия с цифровой реальностью, с продуктами масс-медиа, в том числе и ритуальным общением с вымышленными (придуманными) героями цифровых игр. Цифровое пространство игры, открывая горизонты для мифологизационных процессов, одновременно с этим способствует возникновению новых феноменов, по инерции называемых нами играми. Однако в эпоху современной цифровой революции суть той самой игры, еще не забытой поколением конца XX века, драматически утрачивается.

Истоки и перспективы существования человечества, апокалипсис и судьбы народов, транспоколенческие миссии и роль личности в истории — все эти темы, стабильно привлекательные для массового сознания, активно эксплуатируются игровой индустрией.

Все они так или иначе связаны с урбанистическими сюжетами, в которых городское пространство создается, осваивается, зачищается и восстанавливается. Мифологема города также важна для мифологии игр, как мифологема пути — для фильмов ужасов. В этом смысле миф о Городе Солнца, восходящий к образу Города Солнца Т. Кампанеллы, играет в игровой мифологии системообразующую роль. Напомним, что в проекте Кампанеллы прорабатывались не только социально — политические и правовые особенности уклада соляериев. Мыслитель тщательно формировал топологию своего Города, стратегически вписывая ее в гармоническое целое Макрокосма. Реформа мира и освобождение от зла приняли в учении Кампанелы урбанистическую форму Вавилонской башни, опирающейся на алхимические и астрологические силы. Полагаем, что ее можно рассматривать как магический эко — проект, позволяющий рационально и экономно использовать «энергии» Вселенной в соответствии с картиной мира того времени. Концентрические круги Города, систематизирующие мироздание и аккумулирующие магическую мощь его обитателей в солнечном центре идеологически весьма близки современным технологиям и алгоритмам виртуального «градостроения», используемым геймдизайнерами. Последние моделируют городское пространство именно как среду центростремительного движения героя, в котором уплотняются ресурсы его «прокачки», а концентрические круги трансформируются в систему игровых уровней, повышающих статус героя по мере прохождения.

Важно отметить, что смысловые тренды в развитии игровых жанров не формируются в вакууме. Как справедливо отмечает Н. А. Масленникова, Интернет становится способом материализации коллективной и индивидуальной памяти, а наиболее современная, популярная и зрелищная сегодня культурная форма — компьютерная игра — вызывает интерес как способ моделирования прошлого и будущего, исторических событий и, соответственно, получение участниками некоего личного опыта, который в то же время связан с общекультурными, социальными моделями памяти[377]. Проекты утопий, антиутопий и дистопий обладают высоким креативным потенциалом для разработки игровых мифологий, что подтверждается интернет — топами самых ярких игровых городов[378]. Их социальные миры строятся в соответствии с классическими канонами утопического социализма — изоляция через географический, климатический, биологический, мистический и архитектурный факторы обеспечивает легитимацию уникальных социальных правил. Эти города «находятся» в труднодоступных местах (включая водное и космическое пространство), населены людьми с особыми антропологическими характеристиками (приобретенными в силу мутаций, эпидемий, воздействия оружия массового поражения или контактом с потусторонними существами, пришельцами) и огорожены стенами. Игровая миссия в таких городах сопряжена с восстановлением справедливости и возрождением благоденствия. Игрок может возводить их самостоятельно в играх жанра стратегии (например, в серии пошаговой стратегии Civilization), заботясь о процветании населения.

Показательно, что Город Солнца — не только мифологическая основа сюжетных линий многих популярных игр, но и основная базовая тема для одноименных игровых проектов, например, «Построй — ка 4. Город солнца». Этот игровой мир стилистически далек от времен Реформации, но он предлагает строительство собственного города на базе рационального менеджмента и использования альтернативной электроэнергии. Ключевым мотивом для игрока становится развитие самого богатого и солнечного города планеты в духе эко — проекта Кампанеллы.

Мы продемонстрировали, что мифологема Города Солнца отражает практики реального освоения урбанистических территорий в жизненном пространстве личности, играя важную роль в культурном ландшафте медиапространства компьютерных игр, где получает новое звучание и развитие.

Однако не только фантастические города являются объектами мифотворчества[379]. В рамках активно развивающегося брендирования территорий появляются цифровые проекты мифологизации исторического прошлого населенных пунктов.

В последнее время в сфере публичной политики активно обсуждаются перспективы развития так называемого цифрового государственного управления. Не в последнюю очередь это связано с обозначенным в Указе Президента Российской Федерации от 7 мая 2018 года № 204 «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года» направлением «цифровая экономика», реализация которого должна способствовать осуществлению прорывного научно — технологического и социально — экономического развития страны. Власти субъектов Российской Федерации уже включились в борьбу за максимально возможное использование цифровых технологий в администрировании. В качестве поля для распространения цифровых решений сегодня может подойти практически любая сфера общественной жизни, в том числе и сфера культуры и туризма. Тотальная цифровизация будет только приветствоваться.

В эпоху цифровизации большое значение имеет качество медиасреды. Современная медиасреда представляет собой неоднородное пространство, в котором господствует экспрессивная (ритуальная) модель коммуникативного процесса, ориентированная «…на выражение устремлений и чувств отправителя (или получателя), а не на некую инструментальную цель»[380]. Данная модель выводит на первый план интерсубъективные ценности, которые предстают в виде символов, мифов, отсылок к культурным универсалиям, традициям. Причем сегодня, в век новейших технологий, такие ценности могут иметь разное происхождение: быть уже представленными и распространенными в культуре или же быть искусственно сконструированными и настойчиво предлагаемыми заинтересованными группами обывателям. В обоих случаях степень усвоения аксиологической информации во многом зависит от особенностей мифологизации прошлого.

В государственной программе «Развитие культуры и туризма в Липецкой области» в качестве приоритета государственной политики в сфере культуры и туризма, архивного дела указано следующее: «модернизация отрасли, учреждений, услуг и технологий работы с посетителями на основе внедрения современных информационных, телекоммуникационных и медийных технологий»[381]. А одним из трех целевых индикаторов для оценки промежуточных и конечных результатов реализации цели государственной программы является «объем внутреннего и въездного туристического потока в области, тысяч человек»[382]. Приведенные содержательные характеристики программы дают основания предполагать о прямой заинтересованности региональных властей в работе по созданию привлекательного образа или бренда Липецкой области, тем более, что задача подпрограммы 2 «Развитие туризма в Липецкой области» провозглашена амбициозная — «Продвижение туристского продукта Липецкой области на мировом и внутреннем туристских рынках»[383].

И вот, в ноябре 2017 года, в разгар реализации государственной программы (срок ее реализации — 2014–2020 годы) во влиятельной британской газете «The Guardian» на целой полосе вышла статья о Липецкой области с названием «Как продать страну: процветающий бизнес национального брендинга»[384]. Статья начинается с многообещающей фразы, гласящей буквально следующее: «Липецк уже на карте…»[385]. Речь здесь идет об известном туристическом атласе, но проблема в том, что формально Липецкая область действительно может присутствовать на страницах атласа, но не в ментальном атласе большинства населения: никто здесь не проводит праздники, Липецк не появляется в газетных заголовках. Решение проблемы повышения туристской привлекательности, хотя бы на внутреннем рынке, кроется в разработке некоего бренда области, который бы охватывал в концентрированном виде все ключевые маркеры идентичности региона.

Казалось бы, динамично развивающиеся медиатехнологии только на руку властям всех уровней, в том числе и регионального. Однако, в стремлении чиновников создать бренд региона не все средства хороши. Необходима именно грамотная и продуманная политика, учитывающая как специфику местности, так и особенности национального сознания. Многое здесь зависит от того, как транслируется тот или иной бренд, образ, символ (назовем их обобщенно «коммуникативное сообщение»), как он воспринимается аудиторией. В случае если коммуникативное сообщение уже представлено в культуре, оно, конечно, гораздо легче усваивается аудиторией, но если мы имеем дело с чем — то искусственным, то приходится задействовать весь идеологический инструментарий. Одним из эффективных инструментов, способствующих брендингу, является мифотворчество и, как следствие, — мифологизация. Как известно, мифологизация — это процесс придания социальной реальности мифологической образности. В случаях же, когда процессы мифологизации, являются оборотной стороной мифотворчества, всегда имеет место искусственное конструирование социальной реальности. Именно это и происходит при создании новых брендов, символов. К сожалению, власти Липецкой области в погоне за повышением туристской привлекательности региона рискуют встать на путь искусственного создания новых брендов. И если в сфере маркетинга и торговли создание нового бренда, безусловно, является значимым позитивным достижением, то тонкая сфера культуры, туризма и истории требует особой осторожности: стереотипизация и мифологизация здесь чреваты скорее негативными последствиями. Мифологизация истории происходит на нескольких уровнях — обыденное сознание, пространство медиасферы (включая не только средства массовой информации, но и сферу искусства), сама историческая наука — и, таким образом, максимально полно охватывает массовое сознание. История же при этом является наиболее уязвимой к мифологизационным процессам областью знания. В свою очередь, последствия мифологизации прошлого опасны и непредсказуемы, особенно сегодня, когда цифровые технологии предоставляют широкие возможности для социального конструирования и ретроспективного моделирования разнообразных историй, в том числе регионального и местного масштаба.

Конечно, необходимо с особой осторожностью относиться к развитию туризма в условиях тотальной цифровизации и снижения критического мышления, когда существует опасность широкого распространения дезинформации и негативных последствий мифологизации прошлого.

Важным инструментом популяризации городского бренда в цифровой среде являются новые медиаформаты. Одной из важнейших особенностей социальных сетей выступают форматы медиатекста — технические особенности формирования контента в сети. Ограничения на количество знаков, специфика заголовков, количество и качество сопровождающих текст фотографий, иллюстраций, аудио— и видеозаписей, использование вики — разметки и HTML — кода варьируются в социальных сетях. Объем, наличие и доминирование мультимедийных элементов, возможность их выбора при «чтении», организация текста (перевернутая пирамида, изолированные блоки, линейное чтение и т. п.) и даже тематика определяются технологической платформой. Иначе говоря, каждая социальная сеть обладает специфической текстогенностью, то есть комплексом антропогенно — технических факторов порождения, трансляции, обмена текстами публичной коммуникации, ведущих к образованию и функционированию новых типов носителей и генераторов информации во всех сферах жизнедеятельности и оказывающих на них влияние. Комфортность социальных медиа для массового пользователя означает наличие системы дополнительных барьеров для элитарных коммуникаторов (научная коммуникация сформирована научной элитой) в силу принципиальных отличий способов распределения, производства и потребления медиатекстов в социальных сетях.

Идея о том, что сайт социальной сети выступает неформальной образовательной средой со специфической (социальной и технической) грамотностью (компетентностью), была выдвинута Д. Перкелем[386]. Грамотность трактуется им как конвергенция большого количества жанров и социальных ниш в общую репрезентативную форму. Важным условием конвергенции является включение субъекта в практики и производства, и потребления сообщения. Социальные сети как коммуникационный канал не только предлагают специфический способ выражения смысла, они продвигают особый способ мышления. Социальная активность и технические возможности в процессе коммуникации сопрягаются отнюдь не произвольно: логика конвергенции означает нечто среднее между воспроизводством и чистым творчеством. Контент в социальных сетях пересоздается из предшествующих медиаформ: дополнение, коллажирование, комментирование исходных оригинальных смысловых блоков складывается в социально сложные цепочки взаимных вкладов канала и пользователей. Иначе говоря, публичная и групповая коммуникация в социальных сетях часто имеет форму коллективной практики свободной работы с медиатекстом, индифферентной к ценностям научной объективности и ориентированной на эстетические и герменевтические эффекты. Достоверность транслируемой информации, объективность и критичность коммуникатора слабо коррелируют с продвижением сообщения в социальных сетях, ростом лайков и репостов.

Эффективность бренда в среде, ориентированной на субъективность и эстетичность сообщения, зависит не только от способности коммуникатора контролировать объем сообщения, управлять комментариями и разъяснять основы используемой системы аргументации, но и от степени сложности излагаемых идей. Подавляющее большинство социальных сетей культивирует поверхностное «короткое» чтение. Единственный медиаформат, созданный для вдумчивого погружения в тему, так называемый «лонгрид» (использование мультимедийных элементов для погружения читателя в текст большого объема), требует существенных временных затрат и профессиональных навыков. Однако он подходит именно для тех тем, в которых есть определенная сюжетная линия с завязкой, кульминацией и развязкой, что характерно для персонализированной городской истории.

2 сентября 2019 года в Липецке произошло знаковое событие. В первый рабочий день 2019/20 года учебного года город Липецк посетил известный визионер и филантроп, Президент и Председатель Правления Сбербанка России Герман Оскарович Греф. Событие состоялись в актовом зале Липецкого государственного технического университета. Выступление Г. О. Грефа предварял вдохновенный рассказ нового главы города Липецка Евгении Юрьевной Уваркиной о реконструкции парков города и о преобразовании общественных пространств. Банкир и бывший государственный деятель прочел студентам ВУЗов Липецкой области лекцию о технологических трендах и факторах опережающего развития, которая сопровождалась трогательными рекламными роликами банка.

Но самое интересное произошло вечером того же дня: открытие парка «Быханов сад» после реконструкции. «Быханов сад» является парком культуры и отдыха, образованном в 1954 году на территории питомника Липецкого зеленхоза, который ранее, в свою очередь, был организован на базе питомника плодовых и лесопарковых культур уроженца Липецка и известного липецкого садовода Василия Васильевича Быханова, брата выдающегося русского ученого, предложившего теорию дрейфа материков — Евграфа Васильевича Быханова. Первоначально, в 1954 году, парк получил имя — «Комсомольский», а в 1967 году был переименован в парк имени В. Н. Скороходова. Правда, о советском прошлом парка напоминают лишь немногочисленные черно — белые фотографии на некоторых стендах у входа в парк и сохранившийся памятник комсомольскому деятелю В. Н. Скороходову, тогда как основной посыл плакатов и информационных сообщений лежит исключительно в плоскости этиологического мифа, то есть мифа о происхождении. Посетителям парка не дают забывать о том, фигурами какой величины являлись полулегендарные основатели парка — братья Быхановы, а на плите у центрального входа красуется надпись: «Жителям Липецка от Сбербанка 2019 г.». Прежние наименования парка не упоминаются: фрагмент текста на приветственной информационной табличке «Изначально территория парка использовалась для выращивания плодовых и декоративных растений. В 1954 году было принято решение открыть территорию посетителям и организовать на месте „Быханов сада“ городской парк». То есть советское прошлое как бы исчезло из нарратива об истории парка: только отцы — основатели из XIX века и могущественный финансовый спонсор из XXI века.

Новый импульс развитию парка придали инвестиции Сбербанка России, как известно, одной из самых динамично развивающихся компаний в Российской Федерации, постоянно внедряющей в свою работу новейшие технологии. Чего — то высокотехнологического от реконструкции парка на деньги банка ждали и горожане, однако пока погружаться в тему истории парка приходиться не через характерные для лонгридов мультимедийные элементы, а посредством ознакомления с содержанием незатейливых информационных табличек. В общем, облик парка поменялся радикально, и сейчас мало что напоминает о проходивших здесь в 1980–90 — е годы танцах (дискотеках в «Комсе» (сокращенно от Комсомольский парк, как его обычно тогда называли)) и о массовых отмечаниях в этом парке Дня Победы 9 мая (парк примыкает к площади Героев, где до 2016 года традиционно проходили торжества, приуроченные ко Дню Победы, однако в связи с распространением акции «Бессмертный полк» руководителя города решили перенести место проведения праздника на площадь большей территории, тем самым резко прервав складывавшуюся десятилетиями традицию (но это уже другая история)). Зато удалось практически полностью «расчистить пространство» для конструирования новой мифологии — «мифологии Быханова сада». И теперь региональные СМИ оказались настроены на трансляцию образов благоустроенного на европейский манер парка, а современные медийные технологии будут только способствовать раскручиванию данного бренда.

Таким образом, на примере игры как своеобразного компонента мифа были показаны возможности расширения пределов мифологизации, которые начинают определяться не столько социальной реальностью, сколько личным опытом взаимодействия с цифровой реальностью, с продуктами масс-медиа. А на примере регинального уровня было показано, чем могут быть опасны попытки органов публичной власти осуществить констуирование социальной реальности, активно задействуя при этом пространство медиасферы.

5.3. Конструктивный потенциал мифов о прошлом: масс-медиа и политика памяти в России

Методологический подход к интерпретации социального мифа, предложенный Р. Бартом более полувека назад не потерял своей актуальности в наши дни. Мы смогли убедиться в этом на примере тех теоретических и практических аспектов, которые были предприняты в предыдущих главах и параграфах этой книги. Принципиальный вопрос состоит в том, как в условиях роста медийного контента знаний о прошлом, нелинейности и фрагментарности медийных мифов о прошлом, усиливающейся агрессивной трансляции лженауки на медийное пространство и превращения проектной функции мифа в суггестивную функцию, можно было бы говорить о конструктивном потенциале медийных мифов о прошлом и тем более их включении в современную политику памяти?

Ролан Барт: риорические фигуры и мифы о прошлом

В рассмотренных в предшествующих главах примерах функционирования мифов о прошлом в медиасреде можно обнаружить элементы всех обозначенных Р. Бартом риторических фигур, демонстрирующих формы мифического означающего. Богатейший иллюстративный материал здесь нам дают, прежде всего, советский и постсоветский опыт.

Так, фигура «Прививка» подспудно присутствует в нарративах, сопровождающих мифологию распада СССР: культурная травма от развала сверхдержавы как бы маскирует более широкие последствия, такие как распад социально — экономических связей, утрата геополитической мощи, радикальное сужение русского мира и т. п.

Наиболее явственно, конечно, демонстрируется фигура «Изъятие из Истории» в примере с парком Быханов сад, когда в результате конструирования новой мифологии парка, практически полностью из его истории исчезло советское прошлое.

Что касается фигуры «Тождество», то, на наш взгляд, она сущностно схожа с таким активно культивирующимся в современной медиасреде приемом как вешание ярлыков (стигматизация). И, действительно, уже начало заголовка статьи о Липецкой области в британской газете «The Guardian» — «Как продать страну…» не обещает ничего позитивного от образов российской провинции. Далее в статье читателю придется встретиться с обилием штампов о России в целом и о Липецке в частности: хмурые жители, однотипные здания. Британским журналистам ничего о России изучать не надо, нужно только вспомнить расхожие клише и стереотипы о стране, тем более что воображать чего — то иного фигура тождества не требует, а требует она лишь обращения к узнаваемым образам.

Элементы фигуры «Тавтология» содержатся в ситуациях, когда сложно придумать новое слово, и используют ранее уже наполнившиеся смыслом термины. Так, мы говорим «имперский миф», «холодная война» и даже «мифология», за неимением другого, возможно более подходящего слова. В каком — то смысле эта фигура является продолжением, новой стадией фигуры тождества.

Риторическую фигуру «Нинизма» можно противопоставить изъятию из истории. Когда изъять из истории не получается, приходиться мириться с теми или иными событиями. Та происходит с мифологией образов Сталина. Когда не нужна ни хорошая, ни плохая мифология Сталина, тогда эти мифологии отбрасываются, но образ Сталина остается частью исторической культуры страны. Получается бартовская фигура нинизма в чистом виде: «Нинизм. Этим словом я называю такую мифологическую риторическую фигуру, когда две противоположности взвешиваются одна с помощью другой и в итоге обе отбрасываются (не хочу ни того, ни этого)»[387].

Фигура «Квантификация качества», по мнению Р. Барта, проходит сквозь все уже упомянутые фигуры, и характеризует, в целом, ситуации, когда качество измеряют количеством. Таких примеров у нас в данной работе было несколько — и мифология рок — группы «Queen», и мифология освоения космоса во времена СССР. Такие мифологии оказываются преимущественно позитивными, могут интенсивно тиражироваться в медиасреде (стоит вспомнить, массовый успех биографического художественного фильма «Богемская рапсодия» о британской рок — группе «Queen» в 2018 году; и это через тридцать с лишним лет после их последнего концертного выступления). Кажется, что чем чаще будут транслировать такого рода мифы в медийной среде, тем ближе к высококачественному, идеальному мифообразу будет оказываться соответствующий популярный миф.

И, наконец, фигуре «Констатация» отводится роль покрывать сотворенный, искусственный мир. Данная фигура, по мнению Р. Барта, оказывается возвышенным эквивалентом тавтологии, а сам автор «Мифологий» довольно часто иллюстрирует констатацию в своих очерках, начиная с самого первого — с очерка «Мир, где состязаются в кетче».

Возможные новые риторические фигуры мифа, возникающие и существующие сегодня, оказываются во многом производными от суггестивной функции мифа и специфики медиасреды как пространства распространения мифов, при этом «…в каждом мифе может содержаться своя история и география, причем одна из них является знаком другой — миф тем больше созревает, чем шире распространяется. <…> …было бы лучше говорить о волнообразном распространении мифа. Так, миф о Мину Друэ распространялся как минимум тремя все более широкими волнами: 1) „Экспресс“, 2) „Пари — матч“, „Элль“, 3) „Франс — суар“. Некоторые мифы колеблются в неопределенности — сумеют ли они проникнуть в большую прессу, в среду пригородных рантье, в парикмахерские, в метро?»[388].

Следует отметить, что в современном информационном обществе, когда медиасреда буквально вторгается в повседневную жизнь человека, реальное осмысление фактов никогда не будет поспевать за созданием мифов. Поэтому важна актуализация конструктивного потенциала медийных мифов о прошлом, который содержится не только в фигуре «констатация качества», но может присутствовать и в остальных фигурах, учитывая, что констатация качества пронизывает другие риторические фигуры мифического означающего. И, вообще, мифическое означающее, даже существенно видоизмененное современной медиасредой, всегда, когда речь будет идти о роли мифа в жизни общества, имеет второстепенное значение. Главное же — это мифическое означаемое; то, что постоянно подвергается мифологизации. Именно поэтому необходимо осуществлять поиск конструктивных функций мифов о прошлом. Такой функционал может быть производным от суггестивности как современного свойства мифа, и воплощаться в объединяющих, консолидирующих, интегративных, психотерапевтических, стабилизационных функциях современных медийных мифов.

Еще одним измерением, способствующим поиску конструктивного потенциала мифов о прошлом, в том числе и транслируемых в медиасреде, является критерий оригинальности (естественности) происхождения, что, в конечном счете, является аксиологической характеристикой. Здесь мы воспользуемся одним из предложенных во второй главе вариантов классификации мифов. Так, если исходить из того, что в современном обществе можно выделить три типа мифов в современном обществе (научные мифы (когда рациональное знание обрастает мифологией), антинаучные мифы (когда заведомо ложное знание выдается за научное и далее, как и в случае с научными мифами, также обрастает мифологией), фолк — мифы (их можно также назвать «глобальными» мифами, именно такие мифы прочно и долго удерживаются в памяти)), то конструктивный потенциал и наивысшая ценность для человека и общества содержится именно в фолк — мифах. Фолк — мифы, на наш взгляд, характеризуются внутренней органикой, гармоничным сочетанием «архаического» и «конъюнктурного» уровней.

Интересно, что ценностная природа мифа спустя несколько лет после выхода «Мифологий» будет обозначена Р. Бартом в качестве ключевой при переосмыслении его идеи о современном мифе: «Хотя социальное отчуждение по — прежнему требует от нас демистифицировать языки (в частности, язык мифов), этот бой идет уже не за критическую дешифровку, а за оценку»[389].

Фолк — мифы, глобальные мифы, и даже поп — мифы, иллюстрирующие фигуру «квантификация качества» — все такие мифы способны нести положительный заряд и выполнять конструктивные фукнции в социуме. Применительно к политической сфере, к сфере государственного управления такого рода мифы Д. Армстронг назвал «конституирующими», призывая к тому, что вокруг таких мифов должна выстраиваться политика: «конституирующие мифы» (мифомоторы) представляют собой сложные мифические структуры, позволяющие определять идентичность группы в отношении к государственному образованию[390].

Политика памяти: определения и тренды

Проблемы формирования и реализации в современной России государственной политики памяти как отдельного направления государственной политики, сопоставимого по своим масштабам с молодежной, национальной, культурной и образовательной сферами государственной политики, привлекают все большее внимание как представителей власти, так и представителей науки и общественности. Усилия государственной власти по консолидации общества в России в последние годы актуализируют поиски новых образов национальной идентичности, в которой историческая память продолжает оставаться одним из важнейших символических ресурсов. Нарастание международной напряженности оборачивается усилением, прежде всего, мемориальных войн, публичными высказываниями политиков относительно острых моментов прошлого, использованием крупных исторических праздников как средств поиска идеологического и политического консенсуса или размежевания. Это становится особенно заметно на фоне подготовки к отмечанию 75 — летия Победы в Великой Отечественной войне. Вместе с тем, всякий, кто берется писать о политике памяти в современной России, не может не признать наличие целого ряда скрытых, а подчас и явных противоречий, наличие которых делает разговоры о наличии государственной политики памяти в Российской Федерации если не тщетными, то, по крайней мере, преждевременными. Это, однако, не означает, что такая политика не может быть создана. Вопрос — в ее адекватности той структуре коммеморативного пространства, которая сложилась в современной России и тех глобальных тенденциях, вне которых политика памяти как таковая просто не может быть реализована. Поэтому критическая направленность данного параграфа состоит не в полагании неких позитивных оснований, которые раз и навсегда могут быть положены в основу какой — либо определенной политики памяти в нашей стране, а скорее — в размышлениях о том, какой государственная политика памяти быть сегодня уже не может.

Постараемся определить для себя исходное определение политики памяти и ее отличия от близких по значению понятий «историческая политика», «политическое присвоение прошлого», «мемориальная политика». Так, А. Дюков предлагает понимать под исторической политикой поиск оснований для предъявления политических или экономических претензий, где значимыми инструментами оказываются вымышленные факты, «замалчивание» фактов, сознательная подтасовка интерпретации исторических событий[391]. Исследователь Д. А. Аникин полагает, что термин «политика памяти» является более удачным для научного дискурса и дает ему следующее определение: «Политика памяти представляет собой целенаправленную деятельность по репрезентации определенного образа прошлого, востребованного в политическом контексте, посредством различных вербальных (речи политиков, учебники истории) и визуальных (памятники, государственная символика) практик»[392]. Термины «политическое присвоение прошлого» или «мемориальная политика» в большинстве работ выступают как аналогичные то исторической политике, то политике памяти. Соответственно, государственная политика памяти представляет собой такую форму политики памяти, в рамках которой ведущим (но не единственным!) актором выступает государство в целом или система его институтов, ответственных за соответствующую реализацию политики памяти.

Кратко резюмируя современное состояние зарубежных исследований политики памяти, выделим ряд особенностей, вне которых вряд ли возможно формирование и реализация какой — либо политики памяти (в том числе и со стороны государства). Во — первых, для большинства исследователей некоей общей методологической парадигмой выступает конструктивистский подход, актуализирующий идеи о множественности акторов коммеморативного пространства и их политик памяти, о ситуативном характере политик памяти, множестве идентичностей[393]. Во — вторых, конструктивистская методология способствует распространению вопросов изучения динамики политики памяти как значимого предмета анализа. В этой связи особую популярность приобрела так называемая процессно — реляционная методология. Одним из наиболее известных вариантов процессно — реляционного подхода к социальной памяти является методология анализа памяти Д. Олика, который предлагает рассматривать коллективную память не как устоявшийся теоретический конструкт, а как некую совокупность различных социальных форм, пространств и практик — от обычных воспоминаний до общих форм поддержания образца. Память для него — это социальная деятельность, процесс, а не статичный объект. Он пишет: «концептуализация памяти через явления и места упускает из виду динамику и относительность процесса воспоминания, тогда как фигурации, напротив, их сохраняют и привлекают внимание к процессам структурации и практикам»[394]. При этом, динамический характер политики памяти трактуется также и в контексте обоснования динамичности иерархии смысловых ориентиров политики памяти сегодня и зависимости этой динамики от социальных контекстов[395]. В — третьих, интересным объектом изучения стала идея об активном сопротивлении массового исторического сознания и его практик памяти официальным стратегиям политики памяти (М. де Серто, А. Ассман). В — четвертых, проблемы политики памяти значительным числом авторов рассматриваются в контексте практик построения имперской и иных вариантов политической мифологии. Мифологизация прошлого рассматривается сегодня как один из важнейших инструментов политики памяти[396]. Наконец, в — пятых, авторы пишут о сложных процессах взаимодействия политических и символических границ, и, как следствие, образовании пограничных зон исторической памяти, где влияние цивилизационных фронтиров оказывается доминирующим и порождает новые пространства исторических смыслов, основанных либо на идее диалога, либо конфликта и противостояния[397]. Все это не столько объясняет, сколько делает формирование государственной политики памяти проблематичным. Впрочем, вопрос может быть переформулирован в проблему того, как возможно формирование децентрализованной, плюралистической и неэтноцентричной государственной политики памяти, обладающей подвижной структурой смысловых ориентиров и учитывающей вызовы и риски современности[398].

Зарубежный исследователь К. Дойч резонно замечал, что использование представлений о прошлом позволяет лучше адаптировать политическую систему к общественным ожиданиям. Развивая его мысль, Д. А. Аникин подчеркивает, что «политика памяти является важным элементом политической и исторической культуры, поскольку она обеспечивает легитимацию тех или иных решений, принимаемых политической системой, опираясь не на институциональное принуждение, а на использование ценностного потенциала общества <…> В этом смысле политика памяти становится связующим звеном между общественными ожиданиями („как должно быть“) и реальной конфигурацией политического пространства»[399]. Вопрос, однако, в том, каковы конструктивные условия включения социальной мифологии масс-медиа в современную политику памяти в России?

Политика памяти и мифы о прошлом в медиасреде: случай России

Не будет преувеличением отметить, что современная медийная среда является с одной стороны, достаточно «контролируемым» инструментом продвижения интересов, а с другой стороны, является своеобразным «черным ящиком» (в смысле Д. Истона), использование которой в качестве орудия политики не всегда дает ожидаемый эффект. В этой связи вопрос об использовании конструктивных мифов о прошлом в медиасреде напрямую связан с вопросом о тех целях, которые политика памяти должна выполнять. Ключевая цель политики памяти в современной России в этой связи — консолидация российского общества в условиях кризиса исторической идентичности, внешней и внутренней социальной нестабильности (функция культурно — исторической ориентации). На наш взгляд, именно консолидация и определенная социокультурная адаптация к новым социальным условиям должны определять контекст использования ресурсов социальной мифологии сегодня. Однако подобное утверждение лишь поднимает массу новых вопросов, и, прежде всего, вопрос о том, что должно стоять за данной консолидацией. Самый общий ответ мог бы звучать так. Речь идет о такой консолидации российского общества, которая была бы построена на основе демократических ценностей и тех достижений отечественной политической культуры, которые появились в постсовесткое время и прежде всего в 90 — е годы прошлого века. Это означает, что тренд на формирование одной официальной версии политики памяти и ее набора мифологизированных сюжетов вряд ли будет эффективным в долгосрочной перспективе. Именно поэтому консолидация и формирование коллективной идентичности в России является только одним из критериев того как отличать конструктивные мифы о прошлом в медиасреде от деструктивных. Соответсвенно вторым не менее значимым критерием является способность мифов о прошлом в медиасреде мотивировать на дальнейшее развитие общества и государства (мотивирующая функция). Несморя на доминирование суггестии, у современного медийного мифа сохраняется значительный проектный потенциал, эмоциональная сила которого вряд ли может быть компенсирована профессиональным историческим знанием при важнейшей критической роли последнего. Наконец, третьим важным критерием относительной дифференциации конструктивных и деструктивных мифов о прошлом в медиасреде, является способность последних «сглаживать социальные конфликты» и выступать рупопром рационализации различных точек зрения о проблемах прошлого (функция преодоления конфликтов).

Вместе с тем, чтобы представленные критерии не выглядели предельно однозначно, попытаемся сформулировать ряд условий, при которых конструктивный потенциал медийных мифов о прошлом мог бы быть успешно использован в современной российской политике памяти. Первым таким условием, вне всяких сомнений, является наличие множества независимых средств массовой информации, что изначально способствует формированию многоуровневого взгляда на проблемы прошлого, помещая медийные мифы в дискуссионный контекст. В данном случае важную роль играет именно профессиональная научная среда, которая способна активно позиционировать себя в медийном пространстве. Вторым условием является формирование и развитие медийной культуры в массовом сознании, которая могла бы сама создавать «фильтры» для «минимальной критической» оценки информации о прошлом в медаи — среде. Третьим условием является развитие самой исторической культуры общества, активно вовлекающей в процессы форимрования знаний о прошлом массовое сознание. В последние десятилетия за рубежом и в последние годы в России данная возможность ярко проявила себя в явлении «public history».

Правда, в ответ на эти рассуждения можно было бы указать на то, что, по сути, конструктивные элементы в данном случае оказываются практически неотделимы от деструктивных. Мифологизируя один образ прошлого и, конструируя на его основе определенный смысл истории, мы неизбежно закрываем или искажаем другой. Определенным выходом в данном случае будет некоторое смягчение постановки вопроса. То есть, если мы будем рассматривать использование социальной мифологии, во — первых, в контексте, прежде всего, рациональной рефлексии по поводу прошлого, во — вторых, в контексте определенной иерархии различных мифологем (как разных образов истории), и, в — третьих, в контексте приоритета идеи гуманности. В этой связи интересны мысли Й. Рюзена относительно поиска подобных ценностей в исторической науке: «в рамках разнообразия исторических перспектив единство истории может быть достигнуто лишь универсальностью ценностей <…> нам нужна ведущая система ценностей, универсальная система ценностей, которая утверждает различие культур. Я считаю, что существует фундаментальная ценность, которая должна быть внесена в стратегию исторической интерпретации, ценность, которая одновременно является как универсальной, так и обосновывающей разнонаправленность и различие. Я думаю о нормативном принципе взаимной признательности и признания различий в культуре <…> в котором гуманность останется проблемой последовательности истории»[400].

Сам Й. Рюзен предлагает проект «повторной травматизации» как проект построения нового исторического нарратива, в котором «повествование должно лишиться своей закрытости, своего глянца, покрывающего цепь событий <…> прерывистость, разрушение связей, крушение должны стать сущностью смысла в такой порождающей смысл идее хода времени»[401] не представляется столь уж очевидным и «исцеляющим». Очевидно, что мифологизация прошлого лишь тогда будет выступать эффективным элементом формирования исторического сознания, когда она будет сотрудничать с другими репрезентации прошлого и ре — актуализации памяти, будет частью общей исторической культуры. Не разрушать и разрывать историческую память, а медленно перестраивать мифологизированные образы прошлого, сохраняя целостность исторической памяти и исторического сознания. Условиями такой целостности выступают и проект исторического сознания как «публичного процесса передачи традиций» Ю. Хабермаса и проект многоуровневой коммеморации М. Ф. Румянцевой[402]. Заметим, что философским символом подобного процесса является понятие «мудрости». В этой связи в определенной степени созвучными представляются размышления известного отечественного философа А. В. Гулыги анализировавшего значение «мудрости» как основания включения мифомышления в современные эстетику и искусство: «Именно в мудрости осуществляется единство теории и практики, синтез всех духовных потенций, всех форм мысли, совпадение истины, добра и красоты мудрость не отвергает миф, она чтит его в той мере, в какой он причастен поэзии и нравственности…миф не сам по себе, а взятый в составе мудрости, в сотрудничестве с другими формами мысли; таковым условия включения мифомышления в современную культуру»[403].

Заключение

Завершая данную книгу, авторы понимают, что научная проблема исследования, заявленная в заглавии книги, будет сохранять акутальность еще очень продолжительное время. Это связано не только с активизацией в современной медиасреде мифотворческих процессов, оказывающих существенное воздействие на массовое сознание, но объясняется и природой самого мифа как фактора конструирования и дополнения картины мира. В проведенном исследовании были осмыслены как феномены современных мифа и мифологии, так и значимость современной медиасреды для воспроизводства и трансляции мифов о прошлом.

В первой главе нашей книги был проведен анализ понятий «социальная мифология», «социальный миф», «масс-медиа». Нами было дано определение социальной мифологии, был предложен системный подход к изучению социальной мифологии. Направления и особенности функционирования системы социальной мифологии были показаны через функции социальной мифологии. Также в рамках социально — философского осмысления феномена социальной мифологии была предложена соответствующая теория, включающая онтологическую, гносеологическую, аксиологическую, апнтропологическую и праксиологическую проблематику. Было осуществлено сравнение социальной мифологии и социальных мифов со стереотипами и иллюзиями, с идеологией. Авторами книги также было рассмотрено понятие «масс-медиа» и выявлены особенности медиа индустриальных обществ. Методологическое рассмотрение современных масс-медиа было осуществлено с применением коммуникативно — сетевого и социально — эпистемологического подходов. Завершая главу, мы постарались выявить место и роль мифа в истории развития коммуникационного пространства, где медиасреда выступает в качестве дополнительного звена при воздействии социального мифа на общественное развитие. Были показаны широкие возможности медиасреды в воздействии на общественное сознание с учетом способности и потенциальной готовности мифологического сознания инициировать мифотворческие и мифологизационные процессы как в повседневной жизни человека, так и в обществе в целом. Нами были выявлены изменения в механизме трансляции социального мифа в медиасреде и сделано заключение, что развитие коммуникационного пространства повлияло на такое существенное для мифологического сознания отношение как дихотомия «сакральное — профанное». Был высказан тезис о двойственной, обусловленной мифологизационным потенциалом, функции медиасреды в процессе формирования и распространения представлений о прошлом.

Социально — философский характер исследования потребовал обращения к проблеме онтологических оснований конструирования представлений о прошлом в современном мифе, и указал на необходимость осуществления классификации мифов о прошлом в современной медиасреде, чему была посвящена вторая глава «Прошлое как объект мифологизации». Нами было выявлено, что в пространстве медийных мифов о прошлом формируется особая онтология. Это является результатом многослойной мифологизации, охватывающей разные уровни — отдельный герой, историческое событие, целая эпоха; а сама мифологизация осуществляется в тесной связи с другими типами знаний о прошлом. Далее была предпринята попытка рассмотреть различные варианты классификации мифов о прошлом в современном медиадискурсе. Мифы о прошлом были классифицированы по самым разным основаниям: масштабу охвата и длительности существования, по содержанию, составу и генезису компонентов, по социальному контексту, масштабу и использованию, по характеру самоопределения и функционального самопонимания выдвигающих групп и т. п. Однако особо был выделен такой классификационный критерий как природа мифов: мифы могут быть естественными и искусственными. Применительно же к современным медийным мифам оказываются актуальными такие критерии как цели, средства и результаты деятельности по конструированию мифов в медиасреде.

В третьей главе «Наука vs лженаука в историческом сегменте медиасреды: конкуренция и интерференция» в центре внимания находились такие аспекты как конкуренция научного и лженаучного трендов в неформальном знании, взаимодействие научного и лженаучного знания в медиасфере (лженаука при этом понимается как особая форма мифотворчества), демифологизация научного знания и культуры в целом. Нами было дано развернутое определение понятия лженауки и осуществлена попытка ответить на вопрос, зачем она нужна массовой публике. Лженаучное мифотворчество сопряжено с процессом мифологизации науки, в результате чего в медиасреде идентификация именно научного знания оказывается для обывателя достаточно сложной задачей. В этой связи с нового ракурса был рассмотрен феномен неформального знания, приобретающего в цифровую эпоху публичный характер. Неформальное знание социальных сетей подчинено алгоритмам производства постправды, создающей возможности для тиражирования лженауки в медиасреде, что осложняет развитие научного знания. Отдельный параграф главы был посвящен медиатизации исторической лженауки. Были изучены особенности, приводящие к появлению лженаучного знания, а также выявлено как устанавливается электронно — медийный характер манипулятивных приемов лженауки. В этой связи было отмечено, что несмотря на то, что мифологизирующий потенциал лженауки очень высок, ее роль в формировании исторической памяти вторична по отношению к науке. В этой связи заключительный параграф третьей главы был посвящен рассмотрению возможностей исторической науки в процессе демифологизации медийных образов о прошлом. Были предложены три стратегии демифологизации медийных мифов (в рамках познавательной сферы исторической культуры; на ценностном уровне; связанная с практическим контекстом). Сама же проблема демифологизации медийных мифов о прошлом предполагает трансформацию эпистемологических критериев в критерии социокультурные, позволяющие не столько устранять элементы мифологического из исторической культуры («преодоление» мифа), а скорее выявлять их подлинное место в ней («нейтрализация» мифа), открывать возможности их включения в рациональный контекст исторической культуры, делать их частью общественной рациональной рефлексии и деятельности (познавательной, ценностной, практической).

Возможностями актуализации советского прошлого в медиасреде — от использования политической мифологии (имперский миф) до демонстрации примеров функционирования в медиасреде мифов различного — как негативного (распад СССР), так и позитивного (освоение космоса) — смыслового содержания была посвящена четвертая глава «Медиатизация мифов о советском прошлом: ренессанс и культурная травма». В частности, на примере современной России, нами была рассмотрена специфика политической мифологии, демонстрирующая практические проявления «конъюнктурного» («инструментального») уровня социальной мифологии. Такой «метауровень» политической мифологии как имперский миф характеризуется своим мифосимволизмом. Трансляция мифосимволики в медиасреде, с одной стороны, конкретизирует миф, с другой — открывает пространство для самых разнообразных — от позитивных до негативных — интерпретаций социально — политических событий. Особое значение для современной российской действительности имеет мифосимволика советского прошлого, а соответствующие нарративы способны обеспечивать необходимую модальность мифа, то есть степень его воздействия. Далее нами были исследованы особенности интерпретации событий, связанных с распадом СССР в современном российском медийном дискурсе. На основе контент — анализа наиболее значимых медийных проектов, посвященных распаду СССР, были выявлены основные медийные стратегии осмысления события и конструирования культурной травмы. Были выделены следующие классифицирующие категории: образ жертвы; образ врага; образы судьбы; образ «восстанавливающегося государства». Ностальгия по советскому прошлому в политической и культурной жизни современной России оказывается способом воспроизводства травматических структур памяти. Контент — анализ показал трансформацию нарратива от фактографического описания 1990 — х годов к описанию, насыщенному интерпретативным контекстом: часть проектов реализуют критическую стратегию интерпретации, другие демонстрируют травматическую интерпретацию событий распада СССР. Следующий шаг нами был сделан в параграфе, где также на основе контент — анализа нарративов российской медиасреды, представленной кинематографом и телевизионной публицистикой, были проанализированы особенности мифологизации образов И. В. Сталина в российской культурной памяти в 2000 — е гг. Было показано, что наиболее востребованными являются темы жизненного пути Сталина, его особого предназначения в русской истории, его борьбы с внутренними и внешними врагами, а также его смерти. «Сталинский миф» при этом рассматривается в контексте трансформации мифологии героического. В завершающем главу параграфе рассматривается функционирование в медиасреде одного из ключевых позитивных мифов, связанного с советским прошлым — мифа об освоении космоса. Делается вывод, что исторический миф освоения космоса формируется в уловиях дефицита массвого тиражирования научного знания, трансляции конспирологических мифов в Интернет — среде, конкуренции западных и отечественных медиатекстов. Продуктивность мифа об освоении космоса во многом определена качеством и спецификой советской и российской политики памяти.

И, наконец, в заключительной главе «Перспективы использования мифа» были проанализированы перспективы использования проектного потенциала мифа, связанного с утопиями и пространством медиаигр. Проектный потенциал социальной мифологии, рассматривается с двух сторон: через понимание мифологии как судьбы народа и общества и через политическую мифологию, отчетливо демонстрирующую конструктивно — деструктивную роль современной мифологии. Проектная функция социальной мифологии осмысляется через сравнение мифологии с утопией и идеологией. Отмечается, что как текущие политические мифы впитывают в себя все существующие к настоящему времени утопии, так и в утопиях отражаются значимые мифы соответствующей эпохи. Сегодняшнюю функцию социальной мифологии мы называем суггестивной, имея в виду, прежде всего, способность мифа в концентрированном виде содержать в себе все многообразие современных общественных проявлений. В современном информационном обществе, область распространения мифов только расширяется. В следующем параграфе на примере игры как своеобразного компонента мифа показаны возможности расширения пределов мифологизации, которые начинают определяться не столько социальной реальностью, сколько личным опытом взаимодействия с цифровой реальностью, с продуктами масс-медиа. А на примере регинального уровня показано, чем могут быть опасны попытки органов публичной власти осуществить констуирование социальной реальности, активно задействуя при этом пространство медиасферы.

Авторов представленной вниманию читателя книги интересовал конструктивный потенциал медийных мифов о прошлом и соответствующие возможности использования мифов в современной политике памяти. Однако было отмечено, что вопрос о различении конструктивных и деструктивных мифов о прошлом в медиасреде не может быть полностью сопоставлен с дифференциацией знаний о прошлом на научные и ненаучные (лженаучные, вненаучные). В большей мере он связан с вопросом о тех целях, которые политика памяти должна выполнять. Соответственно нами были выделены функция культурно — исторической ориентации, мотивирующая функция, а также функция преодоления конфликтов. При всей сомнительности конструктивного потенциала медийных мифов о прошлом, именно эти функции позволяют нам провести некую условную разграничительную линию между конструктивными и деструктивными мифами о прошлом в медиасреде. Вместе с тем, выполнение данных функций медийными мифами возможно только при целом ряде условий: наличие множества независимых средств массовой информации, формирование и развитие медийной культуры в массовом сознании, развитие самой исторической культуры общества, активно вовлекающей в процессы форимрования знаний о прошлом массовое сознание.

Рассчитываем, что исследование мифов о прошлом в современной медиасреде будет способствовать целостному пониманию мифов о прошлом, прежде всего, возможностей конструктивного использования современных технологий масс-медиа в процессе мифологизации и демифологизации массовых представлений.

Библиография

Аинса Ф. Реконструкция утопии. Эссе; пер. с фр. — М.: ИМЛИ РАН — «Наследие», 1999. 207 с.

Айерман Р. Социальная теория и травма; пер. с англ. // Социологическое обозрение. 2013. № 1. Т. 12. С. 121–138.

Аливаиви М. А. Традиционные факторы российской внешней политики: политическая мифология в контексте XXI века // Universum: общественные науки. Электронный научный журнал. 2014 № 4 (5). [Электронный ресурс] URL: http://7universum.com/ru/social/archive/item.1267 (дата обращения: 21.10.19).

Амрахова Г. С. О юных героях войны // Научные труды Московского гуманитарного университета. 2014. № 8. С. 25–38.

Андреева О., Тарасевич Г., Шейхетов С. Хочу в СССР! // Русский репортер. 2007. 4 декабря.

Аникин Д. А. Стратегии политики памяти на постимперском пространстве // Известия Саратовского университета. 2012. Т. 12. Серия: Философия. Психология. Педагогика. Вып. 2. С. 34–38.

Аникин Д. А. Топология социальной памяти: методологические основания и стратегии репрезентации. — Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2014. 172 с.

Аникин Д. А. Фронтир и граница: пространственная методология в современных memory studies // Философия и методология истории. Сборник научных статей VI Всероссийской научной конференции (Коломна, 27–28 ноября 2015 года). — Коломна: ГСГУ, 2015. С. 8–16.

Анонимус. [Электронный ресурс] URL: http://lurkmore.ru (дата обращения: 06.01.18).

Антонов М. Яценюк поведал миру о «вторжении СССР в Германию» // Официальный сайт «Вести. Интернет — газета» («VESTI.RU»). [Электронный ресурс]. URL: http://www.vesti.ru/doc.html?id=2262213 (дата обращения: 17.08.17).

Ассман А. Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика; пер. с нем. — М.: НЛО, 2014. 323 с.

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности; пер. с нем. — М.: Языки славянской культуры, 2004. 368 с.

Байков А. А., Богатуров А. Д., Фененко А. В. Российско — американское взаимодействие в космосе тенденции и результаты формирования международного режима // Международные процессы. Сотрудничество и противоборство в мировой политике. Т. 11. № 2 (33). Май — август 2013. С. 56–68.

Балахонская Ю. В. Отличительные особенности политической мифологии // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. 2015. № 3 (67). С. 189–194.

Балашевич Л. И. Трансгималайский сказочник с точки зрения ученого — офтальмолога // В защиту науки. 2008. № 3. С. 92–93.

Барбрук Р., Камерон Э. Калифорнийская идеология. [Электронный ресурс] URL: http://www.zhurnal.ru/4/calif1.htm (дата обращения: 15.11.18).

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. 320 с.

Барт Р. Система моды. Статьи по семиотике культуры; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. 512 с.

Бахманн-Медик Д. Культурные повороты. Новые ориентиры в науках о культуре; пер. с нем. — М.: Новое литературное обозрение, 2017. 504 с.

Бейлин Б. Идеологические истоки Американской революции; пер. с англ. — М.: Новое издательство, 2010. 308 с.

Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования; пер. с англ. — М.: Academia, 1999. 956 с.

Белоусов Е. В. Так сколько же лет человечеству? Опыт расследования одного аномального археологического факта // Вестник РАН. 2007. № 1. С. 43–49.

Беляева Е. В. Метаморфозы нравственности: динамика исторических систем нравственности. — Минск: Экономпресс, 2007. 464 с.

Березкин Ю. Е. Мифы заселяют Америку: Ареальное распределение фольклорных мотивов и ранние миграции в Новый Свет. — М.: ОГИ, 2007. 360 с.

Бертрам Э. Ницше. Опыт мифологии; пер. с нем. — СПб.: Издательство Владимир Даль, 2013. 575 с.

Беседа с Клодом Леви-Стросом Константина фон Барлевена и Галы Наумовой; пер. с фр. // Вопросы философии. — 2009. № 5. С. 66–79.

Блауберг И. В. Проблема целостности и системный подход. — М.: Эдиториал УРССС, 1997. 450 с.

Блауберг И. В., Юдин Э. Г. Становление и сущность системного подхода. — М.: Наука, 1973. 273 с.

Бобринская Е. А. Душа толпы: Искусство и социальная мифология. — М.: Кучково поле, 2018. 280 с.

Бодрийяр Ж. Дух терроризма. Войны в заливе не было; пер. с фр. — М.: РИПОЛ классик, 2017. 226 с.

Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть; пер. с фр. — М.: Добросвет, КДУ, 2006. 389 с.

Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции; пер с фр. — М.: Издательский дом «ПОСТУМ», 2015. 240 с.

Борхес Х. Л. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 2. Произведения 1942–1969 годов; пер. с исп. — СПб.: Амфора, 2005. 847 с.

Браточкин А. Культурная травма и медиа. [Электронный ресурс] URL: http://gefter.ru/archive/15301 (дата обращения: 15.01.19).

Брубейкер Р. Этничность без групп; пер. с англ. — М.: Издательский дом ВШЭ, 2012. 408 с.

Бурдье П. Социология социального пространства; пер. с фр. — М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2005. 288 с.

Буряк М. А. Медисфера: концептуализация понятия // Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2014. Вып. 2. С. 200–212.

В Пскове 4 дня будут праздновать День города // Комсомольская правда (г. Псков). 2012. 19 июля.

Вархотов Т. А. Против релятивизма: историческая эпистемология в поисках универсалий // Эпистемология и философия науки. 2017. Т. 51. № 1. С. 33–38.

Васильев А. Д. Современное мифотворчество и российская телевизионная словесность. — М.: ЛЕНАНД, 2014. 240 с.

Вассович А. Л. По поводу статьи М. М. Постникова и «культурно — исторических» публикаций его последователей // Вопросы истории, естествознания и техники. 1984. № 2. С. 114–125.

Воглер К. Путешествие писателя. Мифологические структуры в литературе и кино; пер. с англ. — М.: Альпина нон — фикшн, 2015. 476 с.

Володихин Д. М. «Тяжелое дело — писать легко». Адресат высказываний современного российского историка // Диалог со временем. 2012. № 38. С. 345–352.

Высшее образование для XXI века: X Международная научная конференция. Москва, 14–16 ноября 2013 г.: Доклады и материалы. Круглый стол «Мифы и история». — М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2013. 154 с.

Гаврилов А. А. Средства массовой информации и современные мифы: к вопросу об основании социально — политического мифотворчества // Молодой ученый. № 11(46). 2012. С. 230–233.

Гибель Империй. 1918 г. (обзор Международной научной конференции) // Вопросы философии. 2019. № 7. С. 230–233.

Гирц К. Интерпретация культур; пер. с англ. — М.: РОССПЭН, 2004. 560 с.

Голуб О. Ю., Тихонова С. В. Теория коммуникации. — М.: Дашков и К, Ай Пи Эр Медиа, 2016. 338 с.

Голубцова Е. С., Завенягин Ю. А. Еще раз о «новых методах» и хронологии Древнего мира // Вопросы истории. 1983. № 12. С. 63–83.

Голубцова Е. С., Кошеленко Г. А. История древнего мира и «новые методики» // Вопросы истории. 1982. № 8. С. 70–82.

Голубцова Е. С., Смирин В. М. О попытках применения «новых методов статистического анализа» к материалу древней истории // Вестник древней истории. 1982. № 1. С. 171–195.

Гончарова Ю. Родноверы ушли в корни // Московский комсомолец. 2010. 17 февраля.

Городецкий Г. «Миф Ледокола»: Накануне войны; пер. с англ. — М.: Прогресс — Академия, 1995. 352 с.

Грановеттер М. Сила слабых связей; пер. с англ. // Экономическая социология. 2009. Т.10. № 4. С. 31–50.

Грицай Л. А. Тема освоения космоса в советской и североамериканской культурах как глобальный медиатекст // Вестник Томского государственного университета. Культурология и искусствоведение. 2013. № 4. С. 13–20.

Грызун В. Как Виктор Суворов сочинял историю. — М.: ОЛМА — ПРЕСС, 2004. 608 с.

Гулыга А. В. Эстетика в свете аксиологии. Пятьдесят лет на Волхонке. — СПб.: Алетейя, 2000. 447 с.

Данто А. Аналитическая философия истории; пер. с англ. — М.: Идея — Пресс, 2002. 292 с.

Делез Ж. Логика смысла; пер с фр. — М.: Академический Проект, 2011. 472 с.

Демина Н. В. Тестирование мертоновской концепции этоса науки: Случай академика Виталия Гинзбурга // Телескоп: Журнал социологических и маркетинговых исследований. 2009. № 6. С. 30–36.

Дзялошинский И. М. Манипулятивные технологии в масс-медиа // Вестник Московского университета. Серия 10: Журналистика. 2005. № 1. С. 29–55.

Дзялошинский И. М. Манипулятивные технологии в масс-медиа (окончание) // Вестник Московского университета. Серия 10: Журналистика. 2005. № 2. С. 56–76.

Дмитриев А. В., Сычев А. А. Скандал: социофилософские очерки. — М.: ЦСП и М, 2014. 323 с.

Дубин Б. В. Интеллектуальные группы и символические формы: Очерки социологии современной культуры. — М.: Новое издательство, 2004. 352 с.

Дьяков А. В. Ролан Барт как он есть. — СПб.: Издательство «Владимир Даль», 2010. 320 с.

Дюков А. Ни одно общество в мире не может обойтись без своей политики памяти. [Электронный ресурс] URL: http://www.liberty.ru/Themes/Aleksandr-Dyukov-Ni-odno-obschestvo-vmire-ne-mozhet-obojtis-bez-svoej-politiki-pamyati (дата обращения: 31.10.18).

Евгеньева Т. В., Титов В. В. Образы прошлого в российском массовом политическом сознании: мифологическое измерение // Политическая наука. 2017. № 1. С. 120–137.

Елисеев Г. А. Историк России, которого не было // Русское Средневековье. 1998. Вып. 2. 1999. С. 94 — 109.

Ефимов Е. Г. Социальные группы как объект исследования социальных Интернет — сетей // Известия Волгоградского государственного технического университета. Серия: Проблемы социально — гуманитарного знания. 2012. Т. 8. № 11. С. 63–66.

Желтикова И. В. Освоение космоса и торжество науки как образ будущего России // Булгаковские чтения. 2014. № 8. С. 236–242.

Жуликов С. Е., Жуликова О. В. Феномен социальных сетей: от математической теории к социальной реализации // Вестник Тамбовского университета. 2012. Т. 17, вып.1. С. 157–158.

Завершинский К. Ф. Политический миф в структуре современной символической политики // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. 2015. Вып. 2. С. 16–25.

Иванов А. Г. Мифо-ритуальные практики: культурный феномен, элемент традиционного и основа современного мифологического сознания // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. 2009. № 87. С. 7 — 18.

Ивушкина Е. Б. Роль науки в демифологизации общественного сознания: автореф. дис.… д-ра филос. наук. — Ростов н/Д., 2004. 39 с.

Имя Россия. Исторический выбор 2008. [Электронный ресурс] URL: http://www.nameofrussia.ru/ (дата обращения: 27.10.17).

История и антиистория: критика «новой хронологии» академика А. Т. Фоменко. — М.: «Языки славянской культуры», 2001. 619 с.

История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени / под ред. Л. П. Репиной. — М.: Кругъ, 2006. 768 с.

Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное; пер. с фр. — М.: ОГИ, 2003. 296 с.

Касавин И. Т. Источники знания: проблема «testimonial knowledge» // Эпистемология и философия науки. 2013. № 1 (35). С. 5 — 15.

Кассирер Э. Техника современных политических мифов; пер. с нем. // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 1994. № 5. С. 12–16.

Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 2. Мифологическое мышление; пер. с нем. — М.; СПб.: Университетская книга, 2002. 280 с.

Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе; пер. с англ. — Екатеринбург: У-Фактория (при участии Гуманитарного ун-та), 2004. 328 с.

Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / пер. с англ. под науч. ред. О. И. Шкаратана. — М.: ГУ ВШЭ, 2000. 608 с.

Кастельс М., Киселева Э. Россия и сетевое сообщество // Мир России. 2000. Т. 9. № 1. С. 23–51.

Кимелев Ю. А. Западная философия истории на рубеже XX–XXI вв.: аналитический обзор. — М.: ИНИОН РАН, 2009. 96 с.

Кириллов В. В. Распад СССР: историографическая парадигма // Вестник МГПУ. Серия Исторические науки. 2008. № 1. С. 67–72.

Кириллова Н. Б. Медиасреда российской модернизации. — М.: Академический Проект, 2005. 400 с.

Кириллова Н. Б. Мифотворчество в медиакультуре // Общественные науки и современность. 2005. № 5. С. 155–165.

Киселев Д. СССР. Крушение. [Электронный ресурс] URL: http://russia.tv/brand/show/brand_id/13305 (дата обращения: 15.01.19).

Кияшко А. В. Мифологизация социокультурных ценностей прошлого на страницах российской периодической печати 2000−2013 гг. // Медиаскоп. 2014. Вып. 4. [Электронный ресурс] URL: http://www.mediascope.ru/node/1645 (дата обращения: 20.10.19).

Кларк К. Москва, четвертый Рим. Сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931–1941); пер. с англ. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. 520 с.

Коваль Т. Б. У развалин Вавилона // Мир России. 1997. № 4. С. 151–170.

Кожемякин Е. А., Артамонова Е. С. Советские мифологемы в современном российском медиадискурсе: от идеологической реконструкции к мифологической десакрализации // Дискурс — Пи. 2013. С. 228–241.

Коктыш К. Е. Когнитивные интеграторы: опыт моделирования социальной динамики // Вестник МГИМО — Университета. 2010. № 4. С. 255–260.

Колесников А. История — мать порядка. Как губернаторов учили Родину любить на спецсеминаре с участием президента // Официальный сайт газеты «Коммерсант». [Электронный ресурс] URL: http://www.kommersant.ru/doc/2656517?isSearch=True (дата обращения: 17.08.17).

Коллингвуд Р. Д. Идея истории. Автобиография; пер. с англ. — М.: Наука, 1980. 485 с.

Конопкин А. М. Когнитивные и социальные предпосылки псевдонауки: автореф. дисс… канд. филос. наук. — Самара, 2010. 20 с.

Конструктивные и деструктивные формы мифологизации социальной памяти в прошлом и настоящем: сборник статей и тезисов докладов международной научной конференции. Липецк, 24–26 сентября 2015 года / под. ред. А. Д. Моисеева, Г. Ф. Графовой, Д. А. Будюкина, А. А. Линченко. — Тамбов: Издательство Першина Р. В., 2015. 400 с.

Копосов Н. Е. Память строгого режима: история и политика в России. — М.: Новое литературное обозрение, 2011. 315 с.

Корецкая О. В. Концепт post-truth как лингвистическое явление современного англоязычного медиадискурса // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2017. № 7–3 (73). С. 136–138.

Коршунов Г. П. Место и роль социальной мифологии в структуре массового сознания. — Минск: Беларус. Навука, 2009. 208 с.

Культурное наследие: от прошлого — к будущему. Т. 6 Фундаментальные проблемы культурологи / отв. ред. Д. Л. Спивак — М.: Новый хронограф; СПб.: Эйдос, 2009. 376 с.

Кэмпбелл Д. Тысячеликий герой; пер. с англ. — М.: «Рефл-бук», «АСТ»; Киев: «Ваклер», 1997. 384 с.

Лебедев С. А. Философия науки: Словарь основных терминов. [Электронный ресурс] URL: http://www.terme.ru/dictionary/905/word/lzhenauka (дата обращения 30.04.18).

Лебец А. С. Мифотворчество как социально-философская интерпретация политического процесса // Философия права. 2008. № 6. С. 60–63.

Лебон Г. Психология народов и масс; пер. с фр. — М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2008. 272 с.

Леви-Строс К. Структурная антропология; пер. с фр. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. 512 с.

Леглер В. А. Наука, квазинаука, лженаука // Вопросы философии. 1993. № 2. С. 49–55.

Линке П. Космонавтика как артефакт. О космическом измерении исторической памяти // Историческая психология и социология истории. 2011. Т. 4. № 1. С. 184–188.

Линченко А. А., Аникин Д. А. Массовое историческое сознание и государсвтенная политика памяти в Российской Федерации: актуальность мифологии? // Вестник Тверского государственного университета. Серия Филсоофия. 2015. № 4. С. 95 — 106.

Линченко А. А. Мифология образов Иосифа Сталина в нарративах современного российского кино и телевизионной публицистики // Философия и методология истории. Сборник статей VII Всероссийской конференции. Коломна: ГСГИ, 2016. С. 152–162.

Линченко А. А. «Распад СССР»: этапы и стратегии конструирования культурной травмы в медийном дискурсе современной России // Социодинамика. 2019. № 1. С. 108–121.

Линченко А. А., Иванов А. Г. «Живите тыщу лет, товарищ Сталин…»: трансформация мифологии образов И. В. Сталина в современной российской исторической памяти // Диалог со временем. 2017. Вып. 59. С. 116–135.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна; пер. с фр. — М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998. 160 с.

Лысак И. В., Истратов Д. В. Масс-медиа как средство распространения политических мифов // Гуманитарные научные исследования. 2016. № 6. [Электронный ресурс] URL: http://human.snauka.ru/2016/06/15427 (дата обращения: 26.03.19).

Манхейм К. Диагноз нашего времени; пер. с нем. и англ. — М.: Юрист, 1994. 700 с.

Маньковская Н. Б. Феномен постмодернизма. Художественно-эстетический ракурс. — М.; СПб.: Изд-во «Центр гуманитарных инициатив. Университетская книга», 2009. 495 с.

Маньковская Н. Б. Эстетика постмодернизма. — СПб.: Алетейя, 2000. 347 с.

Мамардашвили М. К. Мой опыт нетипичен. — СПб.: Азбука-Классика, 2000. 397 с.

Маркедонов С. В. Кризис национального государства и пути выхода из него // Известия. 2006. 11 января.

Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года и другие ранние философские работы. — М.: Академический Проект, 2010. 775 с.

Масленкова Н. А. Компьютерная игра как механизм конструирования культурной памяти (на примере «World of Tanks») // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 7: Философия. Социология и социальные технологии. 2014. № 3 (23). С. 116–125.

Мегилл А. Историческая эпистемология; пер. с англ. — М.: Канон+, 2007. 480 с.

Мильнер Б. З., Румянцева З. П., Смирнова В. Г., Блинникова А. В. Управление знаниями в корпорациях / под ред. Б. З. Мильнера. — М.: Изд-во «Дело», 2006. 304 с.

Мирская Е. З. Р. К. Мертон и этос классической науки. [Электронный ресурс] URL: http://iph.ras.ru/elib/Ph_sc11.html (дата обращения: 30.04.18).

Миф и художественное сознание XX века / отв. ред. Н. А. Хренов. — М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2011. 687 с.

Мифы народов мира: энциклопедия: в двух томах / гл. ред. С. А. Токарев. Т. 1: А-К. — М.: Советская энциклопедия, 1980. 671 с.

Мифы народов мира: энциклопедия: в двух томах / гл. ред. С. А. Токарев. Т. 2: К-Я. — М.: Советская энциклопедия, 1982. 719 с.

Мифы «новой хронологии»: Материалы конференции на историческом факультете МГУ, 21.12.1999 г. (серия «Антифоменко») / отв. ред. В. Л. Янин. — М.: Русская панорама, 2000. 298 с.

Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс; пер. с фр. — М.: «Центр психологии и психотерапии», 1998. 480 с.

Мусихин Г. И. Политический миф как разновидность политической символизации // Общественные науки и современность. 2015. № 5. С. 102–117.

Назаров А. Г., Тихонова С. В., Халин К. Е. Социальная мифология в пространстве масс-медиа. — Саратов: ООО Издательский Центр «Наука», 2007. 142 с.

Нехамкин А. Н., Нехамкин В. А. Контрфактическое моделирование прошлого в обыденном познании: уроки для ученого // Диалог со временем. 2018. № 65. С.336–352.

Нехамкин В. А., Сачкова В. А. Образы «города будущего» в культуре XX — начала XXI вв.: мифы и реальность // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Философские науки. 2012. № 3. С.47–55.

Новая постиндустриальная волна на Западе: антология / под ред. В. Л. Иноземцева. — М.: Academia, 1999. 640 с.

Новейший философский словарь. — Минск: Книжный дом, 2003. 1280 с.

Оботурова Г. Н. Миф в структуре познания и деятельности: автореф. дис.… д-ра филос. наук. — М., 1999. 41 с.

Образцов П. А. Азбука шамбалоидов. Мулдашев и все-все-все. — М.: Яуза, 2005. 288 с.

Образцов П. А. АнтиМулдашев. От кого произошел уфимский офтальмолог? — М.: Яуза; Эксмо, 2004. 256 с.

Общество. Гендер. История: сборник статей и тезисов докладов VIII Международной научной конференции. — Липецк: Издательство Общество с ограниченной ответственностью «Гравис», 2015. 95 с.

Олик Д. Фигурации памяти: процессно — реляционная методология, иллюстрируемая на примере Германии; пер. с англ. // Социологическое обозрение. 2012. Т. 11. № 1. С. 40–74.

Орлов А. С., Пропп В. Я. Героическая тема в русском фольклоре / сост. и отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2015. 864 с.

Орлов С.Б, Чернышков Д. В. Мифологема «Сталин». Образ вождя как системообразующий фактор российского общественного сознания // Свободная мысль. 2011. № 12. С. 95 — 102.

Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства. Бесхребетная Испания; пер. с исп. — М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2008. 189 с.

Осенняя школа по гуманитарной информатике: сборник тезисов докладов. — Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2017. 112 с.

Осипов Г. В. Социология и социальное мифотворчество. — М.: Издательство НОРМА, 2002. 656 с.

От Ельцина до Путина: три эпохи в историческом сознании россиян. — М.: ВЦИОМ, 2007. 224 c.

Павленко В. Б. Мифы «устойчивого развития». «Глобальное потепление» или «ползучий» глобальный переворот. — М.: ОГИ, 2011. 944 с.

Павлова Е. Д. Скрытое воздействие средств массовой информции на массовое сознание как социально-философская проблема: дис… канд. филос. наук. — М., 2004. 154 с.

Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. — М.: Новое литературное обозрение, 2005. 784 с.

Парфенов Л. Намедни. 1961–1991. Наша эра. [Электронный ресурс] URL: http://www.namednitv.ru/online/namedni_1991_smotret_online.html (дата обращения: 15.01.19).

Первушина В. Н. Идеология в современной России // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Философия. 2015. № 2. С. 132–139.

Перов Ю. В. Историчность и историческая реальность. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. филос. общества, 2000. 144 с.

Петров А. Е. Перевернутая история. Лженаучные модели прошлого // Новая и новейшая история. 2004. № 3. С. 36–59.

Пивоваров А. Гибель империи. Почему развалился СССР? [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=Oi6Xgv87pYM (дата обращения: 15.01.19).

Питт Д. Научные и технологические знания: что между ними общего и в чем различия; пер. с англ. // Школа и производство. 2002. № 3. С. 7–9.

Плютто П. А. Исследование реальности социокультурного виртуального: Опыт анализа социокультурных иллюзий. — М.: Прогресс — Традиция, 2014. 368 с.

Полани М. Личностное знание. На пути к посткритической философии; пер. с англ. — М.: Изд-во «Прогресс», 1985. 344 с.

Полосин В. С. Миф. Религия. Государство. — М.: Ладомир, 1999. 440 с.

Поль Д. В. ИКТ и блогосфера. Феномен «литературы путешествий» // Вестник Гуманитарного института. 2015. № 1 (15). С. 38–41.

Постановление администрации Липецкой области от 29.11.2013 г. № 535 «Об утверждении государственной программы Липецкой области „Развитие культуры и туризма в Липецкой области“». [Электронный ресурс] URL: http://www.kultura48.ru/dejatelnost/programmy/gosudarstvennaja_programma_razvitie_kultury_i_turizma_v_lipetskoj_oblasti (дата обращения: 25.02.19).

«Постскриптум» с Алексеем Пушковым 20.04.2013 г. [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=xKkbKoV9Loc (дата обращения: 27.10.17).

Прилуцкий А. М. «Сталинский миф» в религиозном и парарелигиозном дискурсах // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2016. № 2. С. 87–95.

Путин В. В. Распад СССР — крупнейшая геополитическая катастрофа века. [Электронный ресурс]. URL: https://regnum.ru/news/444083.html (дата обращения: 15.01.19).

РВК и SBN: Исследование коммуникативных практик научно — образовательных организаций РФ [Электронный ресурс] URL: http://www.xn-80adicoibgipeej9b.xn-p1ai/news/759 (дата обращения: 17.08.17).

Радзинский Э. «Загадки Сталина. Версии биографии». Часть 1 «Тайны Кобы». [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=OupI6DMJOYk&list=PL1HQds2hezV_SgnP1MKz5TTK48bPAr9eW (дата обращения: 27.10.17).

Разуваев А. Шесть экономических мифов о России. [Электронный ресурс] URL: https://www.vestifinance.ru/articles/120725 (дата обращения: 02.11.19).

Режабек Е. Я. Мифомышление (когнитивный анализ). — М.: Едиториал УРСС, 2003. 304 с.

Реклама: внушение и манипуляция: Медиа-ориентированный подход. — Самара: Бахрах — М, 2001. 746 с.

Репина Л. П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. — М.: Кругъ, 2011. 560 с.

Репина Л. П. Историческая память и современная историография // Новая и новейшая история. 2004. № 5. С. 33–45.

Римский В. Л. Мифы о Сталине и культе личности в сознании российских граждан и элиты // Общественные науки и современность. 2011. № 1. С. 97–105.

Россия в космосе XXI века: амбиции и прагматизм // Пресс-выпуск ВЦИОМ № 3348. [Электронный ресурс] URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=116152 (дата обращения: 28.04.17).

Румянцева М. Ф. «Места памяти» в структуре национально-исторического мифа // Диалог со временем. 2007. № 21. С. 106–118.

Русский космос: луна, марс, далее везде… // Пресс-выпуск ВЦИОМ № 3080. [Электронный ресурс] URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=115653 (дата обращения: 28.04.17).

Рыков А. В. Политика авангарда. — М.: Новое литературное обозрение, 2019. 208 с.

Рюзен Й. Кризис, травма и идентичность; пер. с нем. // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. — М.: ИВИ РАН, 2005. С. 38–63.

Рюзен Й. Утрачивая последовательность истории (некоторые аспекты исторической науки на перекрестке модернизма, постмодернизма и дискуссии о памяти); пер. с нем. // Диалог со временем. 2001. Вып. 7. С. 8–27.

Савельева И. М., Полетаев А. В. Социальная организация знаний о прошлом аналитическая схема // Диалог со временем. 2011. № 35. С. 7–18.

Сальникова Е. В. Визуальная культура в медиасреде. Современные тенденции и исторические экскурсы. — М.: Прогресс — Традиция, 2017. 552 с.

Сборник Русского исторического общества, т. 3 (151) / под ред. И. А. Настенко. — М.: Рус. панорама, 2000. 335 с.

Сванидзе Н. Исторические хроники. 1990. Распад. [Электронный ресурс]. URL: http://russia.tv/video/show/brand_id/9226/episode_id/196259 (дата обращения: 15.01.19).

Сергеев Н., Целых Ю. GH — модели социальных сетей // Известия ЮФУ: Технические науки. 2009. Т. 90. № 1. С. 90–95.

Сергеева О. В. Медиакультура в практиках повседневности: автореф. дис… д-ра социол. наук. — СПб., 2011. 45 с.

Символическая политика: сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 3. Политические функции мифов. — М.: ИНИОН РАН, 2015. 371 с.

Символическая политика: Сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 4. Социальное конструирование пространства. — М.: ИНИОН РАН, 2016. 371 с.

Смыслы мифа: мифология в истории и культуре. Выпуск 8 / Сборник в честь 90 — летия профессора М. И. Шахновича / отв. ред. М. М. Шахнович. — СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001. 300 с.

Событие в истории, памяти и нарративах идентичности / под ред. Л. П. Репиной. — М.: Аквилон, 2017. 400 с.

Событие и время в европейской исторической культуре XVI — начала XX века / под общ. ред. Л. П. Репиной. — М.: Аквилон, 2018. 512 с.

Современная западная социология: cловарь / cост. Давыдов Ю. Н. и др. — М.: Политиздат, 1990. 432 c.

Соколов А. 7 вымышленных городов из видеоигр. [Электронный ресурс] URL: http://urbanurban.ru/blog/design/778/vymyshlennykh-gorodov-iz-videoigr (дата обращения: 03.11.18).

«Солнце — спутник Земли», или рейтинг научных заблуждений россиян // Пресс-выпуск ВЦИОМ № 1684. [Электронный ресурс] URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=1749 (дата обращения: 28.04.17).

Социогуманитарные науки в трансформирующемся обществе: Человек и охрана окружающей среды / Сборник статей и тезисов докладов XI Всероссийской научной конференции. — Липецк — Тамбов: Изд-во Першина Р. В., 2013. 116 с.

Сталин — последняя тайна красного императора. [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=Pyz6AcuIwWE19.10 (дата обращения: 27.10.17).

Стрельник О. Н. Миф и мифотворчество как элементы коммуникативного пространства современной культуры // Вопросы философии. 2018. № 7. С. 81–85.

Строев А. Ф. «Те, кто поправляет Фортуну». Авантюристы Просвещения. — М.: Новое литературное обозрение, 1998. 88 с.

Суравнева И. М., Федоров В. В. Феномен героизма. — М.: Изд-во ЛКИ, 2008. 152 с.

Сыров В. Н. В каком историческом сознании мы нуждаемся: к методологии подхода и практике использования // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 1 (21). С. 183–190.

Сыров В. Н. В чем заключается специфика мифа? // Идеи и идеалы. 2011. Т. 1. № 4. С. 70–77.

Сыров В. Н. Массовая культура: мифы и реальность. — М.: Водолей, 2010. 328 с.

Тайсон Н. Д. Доводы в пользу космоса; пер. с англ. // Россия в глобальной политике. 2012. Т. 10. № 3. С. 144–155.

Терехов Ф. Размышления о борьбе с космическими конспирологами. [Электронный ресурс] URL: http://lozga.livejournal.com/135452.html (дата обращения: 28.04.17).

Тихонова С. В. Социальная мифология в коммуникационном пространстве современного общества: автореф. дис… д-ра филос. наук. — Саратов, 2009. 41 с.

Тош Д. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка; пер. с англ. — М.: Весь Мир, 2000. 296 с.

Тощенко Ж. Т. Время мифов и пути их преодоления // Социологические исследования. 2006. № 1. С. 37–44.

Тощенко Ж. Т. Травма и антиномия — новые черты общественного сознания и поведения в современной России // Социология. 2014. № 4. С. 45–60.

Тощенко Ж. Т. Фантомы российского общества. — М.: Центр социального прогнозирования и маркетинга, 2015. 668 с.

Травма: пункты: сборник статей / сост. С. Ушакин и Е. Трубина. — М.: Новое литературное обозрение, 2009. 936 с.

Философский энциклопедический словарь / сост. Л. Ф. Ильичев, П. Н. Федосеев, С. М. Ковалев, В. Г. Панов. — М.: Советская энциклопедия, 1983. 840 с.

Философия: Энциклопедический словарь / под ред. А. А. Ивина. — М.: Гардарики, 2004. 1072 с.

Финансовый словарь «ФИНАМ». [Электронный ресурс] URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/fin_enc/29059 (дата обращения: 06.01.18).

Флад К. Политический миф. Теоретическое исследование; пер. с англ. — М.: Прогресс — Традиция, 2004. 264 с.

ФОМ-медиа. 30 октября 2012 г. «Память о жертвах массовых репрессий». [Электронный ресурс] URL: http://fom.ru/proshloe/10675 (дата обращения: 29.10.17).

Франция — память; пер. с фр. / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999. 325 с.

Фролова С. М. Миф в повседневной жизни общества // Вестник Поволжской академии государственной службы. 2012. № 1 (30). С. 208–214.

Харламова Т. В. Жизнь мифа в современном политическом медиадискурсе США и Великобритании // Медиалингвистика. 2016. № 4 (14). С. 25–35.

Хаттон П. Х. История как искусство памяти; пер. с англ. — СПб.: Изд-во Владимир Даль, 2004. 424 с.

Холлис Д. Мифологемы: Воплощения невидимого мира; пер. с англ. — М.: Независимая фирма «Класс», 2010. 184 с.

Хюбнер К. Истина мифа; пер. с нем. — М.: Республика, 1996. 448 с.

Хюбнер К. Критика научного разума; пер. с нем. — М.: Институт философии РАН, 1994. 326 с.

Целыковский А. А. Мифология и идеология: роль рациональности в их взаимодействии: автореф. дисс… канд. филос. наук. — М., 2011. 30 с.

Чаблин А. Б. Политическая мифология постсоветской России // Власть. 2009. № 8. С. 84–87.

Черных А. И. Ритуалы и мифы медиа. — М.: Центр гуманитарных инициатив; СПб.: Гнозис, 2015. 160 с.

Чернышев В. СССР. Крах империи. [Электронный ресурс]. URL: https://www.ntv.ru/peredacha/Krah_imperii/m46560/o60/video/ (дата обращения: 15.01.19).

Чистанов М. Н. Историческое сознание и социальность. — Новосибирск: Новосибирский гос. ун-т, 2006. 134 с.

Что думают ученые о «Велесовой книге». — СПб.: Наука, 2004. 108 с.

Что читают россияне? [Электронный ресурс] URL: http://fom.ru/Kultura-i-dosug/12273 (дата обращения: 20.10.17).

Шварцмантель Д. Идеология и политика; пер. с англ. — Харьков: Изд-во Гуманитарный Центр, 2009. 312 с.

Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения в 2 т.; пер. с нем. Т. 2. — М.: Мысль, 1989. 636 с.

Шерстобитов А. С. Коммуникативный подход к анализу политических сетей // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Философия. Культурология. Политология. Право. Международные отношения. 2010. № 1. С. 135–141.

Шестов Н. И. Политический миф теперь и прежде / под ред. проф. А. И. Демидова. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005. 414 с.

Шмидт С. О. «Феномен Фоменко» в контексте изучения современного общественного исторического сознания // Исторические записки. Вып. 6 (124). 2003. С. 342–387.

Шомова С. А. От мистерии до стрит-арта. Очерки об архетипах культуры в политической коммуникации. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. 262 с.

Штомпка П. Социальное изменение как травма; пер. с англ. // Социологические исследования. 2001. № 1. С. 6 — 16.

Шукшина Л. В. Экзистенциальная ценность социальных иллюзий: автореф. дис… д-ра филос. наук. — Саранск, 2010. 39 с.

Шульга Н. В. Мифотворчество в средствах массовой информации // Научно-методический электронный журнал «Концепт». 2013. № 3 (март). [Электронный ресурс] URL: http://e-koncept.ru/2013/13063.htm. (дата обращения: 20.10.19).

Шульга Н. В. Современная политическая мифология // Омский научный вестник. 2006. № 2 (35). С. 49–52.

Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом; пер. с нем. — М.: РОССПЭН, 2004. 1056 с.

Эко У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста; пер. с англ. и итал. — СПб.: Симпозиум, 2005. 502 с.

Эрлих С. Е. Три нарратива коллективной памяти: волшебная сказка, героический миф, миф самопожертвования // Историческая экспертиза. 2017. № 2. С. 9 — 16.

Alavi M., Leidner D. E. Knowledge Management and Knowledge Management Systems: Conceptual Foundations and Research Issues // MIS Quarterly. Vol. 25. No. 1. 2001. Pp. 107–136.

Alexander J. C., Eyerman R., Giesen B., Smelser N. J., Sztompka P. Cultural Trauma and Collective Identity. — Berkeley: University of California Press, 2004. 304 p.

Armstrong J. Nations before Nationalism. — Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1982. 411 p.

Bottici C. A Philosophy of Political Myth. — Cambridge: Cambridge University Press, 2007. 286 p.

Bottici C., Challand B. Rethinking Political Myth: the Clash of Civilisations as a Self — fulfilling Prophecy // European Journal of Social Theory. 2006. Vol. 9. No. 3. Pp. 300–327.

Buller A. Theorie und Geschichte des Spurbegriffs. Entschlüsselung eines rätselhaften Phänomens. — Marburg: tectum Verlag, 2016. 134 s.

Caruth С. Unclaimed Experience: Trauma, Narratives, and History. — Baltimore: Johns Hopkins University, 1996. 168 p.

Collective Memory of Political Events: Social Psychological Perspectives / ed. by J. W. Pennebaker, D. Paez, B. Rime. — Mahwah: Lawrence Erlbaum Associates, 1997. 303 p.

Cottington D. Cubism in the Shadow of War: The Avant — Garde and Politics in Paris 1905–1914. — New Heaven; London: Yale University Press, 1998. 258 p.

Dörner A. Politischer Mythos und symbolische Politik: Sinnstiftung durch symbolische Formen am Beispiel des Hermanns mythos. — Opladen: Westdt. Verl., 1995. 421 s.

Dosi G., Labini M. The Relationships between Science, Technologies and Their Industrial Exploitation: an Illustration through the Myths and Realities of the So — called «European Paradox» // Research policy. 2006. Vol. 35. No. 10. Pp. 1450–1464.

Epistemology of Ordinary Knowledge / Ed. by M. L. Bianca and P. Piccari. — Cambridge: Cambridge Scholars Publishing, 2015. 321 p.

Garde-Hansen J. Media and Memory. — Edinburgh: Edinburgh University Press Ltd., 2011. 174 p.

How to Sell a Country: The Booming Business of National Branding. [Электронный ресурс] URL: https://www.theguardian.com/news/2017/nov/07/nation-branding-industry-how-to-sell-a-country (дата обращения: 25.02.19).

Kilby J. Violence and the Cultural Politics of Trauma. — Edinburgh: Edinburgh University Press, 2007. 161 p.

Langer S. K. Feeling and Form: A Theory of Art. — New York: Charles Scribner’s Sons, 1953. 433 p.

Lincoln B. Theorizing Myth: Narrative, Ideology and Scholarship. — Chicago: The University of Chicago Press, 1999. 313 p.

Lowenstein A. Shocking Representation: Historical Trauma, National Cinema, and the Modern Horror Film. — N.Y.: Columbia University Press, 2005. 273 p.

Malesevic S. Identity as Ideology: Understanding Ethnicity & Nationalism. — Hampshire; New York: PALGRAVE MACMILLAN, 2006. 253 p.

Meek A. Trauma and Media: Theories, Images and Histories. — N.Y., London: Routledge, 2010. 233 p.

Merton R. K. The Sociology of Science / Ed. by N. W. Storer. — Chicago: University of Chicago Press, 1973. 605 p.

Myth and Memory in the Construction of Community. Historical Patterns in Europe and Beyond (Series Multiple Europes. No. 9) / Ed. by B. Strath. — Brussels: P.I.E. — Peter Lang, 2000. 432 p.

Nagl-Dosekal H. Ist Geschichtsphilosophie heute noch moglich? // Der Sinn des Historischen. Geschichtsphilosophische Debatten / Nagl-Dosekal H. (Hrsg.). — Frankfurt a.M.: Fisher, 1996. S. 7 — 63.

Pariser I. The Filter bubble: What the Internet Is Hiding from You. — London: Penguin Books Limited, 2011. 294 p.

Parr A. Deleuze and Memorial Culture: Desire, Singular Memory and the Politics of Trauma. — Edinburgh: Edinburgh University Press, 2008. 209 p.

Perkel D. Copy and Paste Literacy: Literacy Practices in the Production of a MySpace Profile // Informal Learning and Digital Media. 2006. September. Pp. 21–23.

Rohbeck J. Technik-Kultur-Geschichte. — Frankfurt a.M.: Suhrkampf, 1987. 283 s.

Roldan G. C. Que queda de la filosofia de la historia de la illustration? // La comprension del passado. Escritos sobre filosofia de la historia / Cruz M., Brauer D. (Comps). — Barselona: Herder, 2005. Рp. 187–216.

Rüsen J. Geschichte im Kulturprozess. — Cologne: Böhlau Verlag, 2002. 298 s.

Rüsen J. Evidence and meaning. A theory of historical studies. — N.Y.: Berghahn books, 2017. P. 80.

Seliger M. Ideology and Politics. — London: Alien & Unwin, 1976. 352 p.

Tudor H. Political myth. — New York, London: Praeger Publishers, Inc., 1972. 157 p.

Wakamiya L. R. Post — Soviet Contexts and Trauma Studies // Slavonica. 2011. Vol. 17. No. 2. November. Pp. 134–144.

Woolf D. The Social Circulation of the Past: English Historical Culture 1500–1730. — Oxford: Oxford University Press, 2003. 421 p.

Примечания

1

«Телепроповедник: Вы верите в светлое будущее? Есть ли у вас вера в золотой путь? Если да, то нам нужно встретиться прямо сегодня. Приходите сплоченными как одна телевизионная аудитория. Собранные вместе звуком моего голоса. Объединенные! Объединеннные финансово, объединенные социально, объединенные духовно и всеми возможными способами!».

2

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 276.

3

Барт Р. Мифология сегодня; пер. с фр. // Система моды. Статьи по семиотике культуры. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. С. 476.

4

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 282.

5

Орлов С.Б, Чернышков Д. В. Мифологема «Сталин». Образ вождя как системообразующий фактор российского общественного сознания // Свободная мысль. 2011. № 12. С. 98.

6

Блауберг И. В. Проблема целостности и системный подход. — М.: Эдиториал УРССС, 1997. С. 160.

7

Блауберг И. В., Юдин Э. Г. Становление и сущность системного подхода. — М.: Наука, 1973. С. 166–167.

8

Блауберг И. В., Юдин Э. Г. Становление и сущность системного подхода. — М.: Наука, 1973. С. 168.

9

Там же. С. 224.

10

См.: Беляева Е. В. Метаморфозы нравственности: динамика исторических систем нравственности. — Минск: Экономпресс, 2007. 464 с.

11

Васильев А. Д. Современное мифотворчество и российская телевизионная словесность. — М.: ЛЕНАНД, 2014. С. 11–12.

12

Перцев А. В. Ницшеанский миф Э. Бертрама: вольный проект культурологического интуитивизма // Бертрам Э. Ницше. Опыт мифологии / пер. с нем. — СПб.: Издательство Владимир Даль, 2013. С. 563–564.

13

Плютто П. А. Исследование реальности социокультурного виртуального: Опыт анализа социокультурных иллюзий. — М.: Прогресс — Традиция, 2014. С. 38.

14

Там же. С. 19.

15

Шукшина Л. В. Экзистенциальная ценность социальных иллюзий: автореф. дис… д-ра филос. наук. — Саранск, 2010. С. 22.

16

Шестов Н. И. Политический миф теперь и прежде / под ред. проф. А. И. Демидова. — М.: ОЛМА — ПРЕСС, 2005. С. 27.

17

Оботурова Г. Н. Миф в структуре познания и деятельности. Автореф. дис.… д-ра филос. наук. — М., 1999. С. 29.

18

См.: Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. 320 с.

19

Гирц К. Интерпретация культур; пер. с англ. — М.: РОССПЭН, 2004. С. 395.

20

Грицанов А. А. Идеология // Новейший философский словарь. — Минск: Книжный дом, 2003. С. 405.

21

Маркс К. Немецкая идеология; пер. с нем. // Экономическо-философские рукописи 1844 года и другие ранние философские работы. — М.: Академический Проект, 2010. С. 430.

22

См.: Seliger M. Ideology and Politics. — London: Alien & Unwin, 1976. 352 p.

23

Флад К. Политический миф. Теоретическое исследование; пер. с англ. — М.: Прогресс — Традиция, 2004. С. 24.

24

Там же.

25

См.: Malesevic S. Identity as Ideology: Understanding Ethnicity & Nationalism. — Hampshire; New York: Palgrave Macmillan, 2006. 253 p.

26

См.: Первушина В. Н. Идеология в современной России // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Философия. 2015. № 2. С. 132–139.

27

См.: Первушина В. Н. Идеология в современной России. С. 135.

28

Там же. С. 136.

29

Там же.

30

См.: Tudor H. Political myth. — New York, London: Praeger Publishers, Inc., 1972. 157 p.

31

См.: Lincoln B. Theorizing Myth: Narrative, Ideology and Scholarship. — Chicago: The University of Chicago Press, 1999. 313 p.

32

Флад К. Политический миф. Теоретическое исследование; пер. с англ. — М.: Прогресс — Традиция, 2004. 264 с.

33

Малинова О. Ю. Миф как категория символической политики // Символическая политика: сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 3. Политические функции мифов. — М.: ИНИОН РАН, 2015. С. 9.

34

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 234.

35

Bottici C. A Philosophy of Political Myth. — Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 123–124.

36

Полосин В. С. Миф. Религия. Государство. — М.: Ладомир, 1999. С. 207.

37

Завершинский К. Ф. Политический миф в структуре современной символической политики // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. 2015. Вып. 2. С. 18–19.

38

Малинова О. Ю. Миф как категория символической политики // Символическая политика: сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 3. Политические функции мифов. — М.: ИНИОН РАН, 2015. С. 15–19.

39

Мусихин Г. И. Политический миф как разновидность политической символизации // Общественные науки и современность. 2015. № 5. С. 108–110.

40

Мусихин Г. И. Политический миф как разновидность политической символизации // Общественные науки и современность. 2015. № 5. С. 109.

41

См.: Шварцмантель Д. Идеология и политика; пер. с англ. — Харьков: Изд-во Гуманитарный Центр, 2009. 312 с.

42

См.: Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна; пер. с фр. — М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998. 160 с.

43

Голуб О. Ю., Тихонова С. В. Теория коммуникации. — М.: Дашков и К, Ай Пи Эр Медиа, 2016. С. 24–241.

44

Шерстобитов А. С. Коммуникативный подход к анализу политических сетей // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Философия. Культурология. Политология. Право. Международные отношения. 2010. № 1. С. 135–141.

45

Традиционный для социологии термин «социальная роль» не всегда подходит для описания Интернет — коммуникации. Интернет — взаимодействие в виртуальных сообществах может принимать характер самостоятельной социальной роли со всеми ее атрибутами (адаптация, идентификация, ценностно — нормативная система, экспектации, согласие и проч.). Однако оно может выступать инструментом поддержания обычных социальных ролей, не привнося в ролевое поведение ничего принципиально нового, кроме режима коммуникации. Используя словосочетания «коммуникативная схема», «ролевая схема», мы хотим подчеркнуть следующее обстоятельство: в ходе дистантной коммуникации Интернет концентрирует личность до мировоззрения и коммуникативного стиля, а социальные роли редуцирует до коммуникативных схем. Но эта редукция обратима, схема может быть опять возведена в роль через усложнение и обогащение ее структуры.

46

Барбрук Р., Камерон Э. Калифорнийская идеология. [Электронный ресурс] URL: http://www.zhurnal.ru/4/calif1.htm (дата обращения: 15.11.18).

47

См.: Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе; пер. с англ. — Екатеринбург: У-Фактория (при участии Гуманитарного ун-та), 2004. 328 с.

48

Там же.

49

Анонимус. [Электронный ресурс] URL: http://lurkmore.ru (дата обращения: 06.01.18).

50

Финансовый словарь «ФИНАМ». [Электронный ресурс] URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/fin_enc/29059 (дата обращения: 06.01.18).

51

См.: Грановеттер М. Сила слабых связей; пер. с англ. // Экономическая социология. 2009. Т. 10. № 4. С. 31–50.

52

Там же. С. 31.

53

Грановеттер М. Сила слабых связей; пер. с англ. // Экономическая социология. 2009. Т. 10. № 4. С. 41.

54

Кастельс М. Становление общества сетевых структур; пер. с англ. // Новая постиндустриальная волна на Западе: антология / под ред. В. Л. Иноземцева. — М.: Academia, 1999. С. 494–496.

55

Первый том и фрагмент третьего опубликованы на русском языке: Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / пер. с англ. под науч. ред. О. И. Шкаратана. — М.: ГУ ВШЭ, 2000. 608 с.

56

Кастельс М., Киселева Э. Россия и сетевое сообщество // Мир России. 2000. Т. 9. № 1. С. 44.

57

См.: Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе; пер. с англ. — Екатеринбург: У-Фактория (при участии Гуманитарного ун-та), 2004. 328 с.

58

Там же.

59

См.: Сергеев Н., Целых Ю. GH-модели социальных сетей // Известия ЮФУ: Технические науки. 2009. Т. 90. № 1. С. 90–95.

60

Жуликов С. Е., Жуликова О. В. Феномен социальных сетей: от математической теории к социальной реализации // Вестник Тамбовского университета. 2012. Т. 17, вып.1. С. 157–158.

61

Ефимов Е. Г. Социальные группы как объект исследования социальных Интернет-сетей // Известия Волгоградского государственного технического университета. 2012. Т. 8. № 11. С. 63–66.

62

Современная западная социология: словарь / сост. Давыдов Ю. Н. и др. — М.: Политиздат, 1990. С. 316.

63

Спиркин А. Г. Знание // Философский энциклопедический словарь / сост. Л. Ф. Ильичев, П. Н. Федосеев, С. М. Ковалев, В. Г. Панов. — М.: Советская энциклопедия, 1983. С. 192.

64

Касавин И. Т. Познание // Философия: Энциклопедический словарь / под ред. А. А. Ивина. — М.: Гардарики, 2004. С. 872–873.

65

Питт Д. Научные и технологические знания: что между ними общего и в чем различия; пер. с англ. // Школа и производство. 2002. № 3. С. 8.

66

Dosi G., Labini M. The Relationships between Science, Technologies and Their Industrial Exploitation: an Illustration through the Myths and Realities of the So-called «European Paradox» // Research policy. 2006. Vol. 35. No. 10. P. 1452.

67

Коктыш К. Е. Когнитивные интеграторы: опыт моделирования социальной динамики // Вестник МГИМО — Университета. 2010. № 4. С. 260.

68

См.: Поль Д. В. ИКТ и блогосфера. Феномен «литературы путешествий» // Вестник Гуманитарного института. 2015. № 1 (15). С. 38–41.

69

Тихонова С. В. Социальная мифология в коммуникационном пространстве современного общества: автореф. дис.… д-ра филос. наук. — Саратов, 2009. С. 12–13.

70

Бейлин Б. Идеологические истоки Американской революции; пер. с англ. — М.: Новое издательство, 2010. С. 16–17.

71

Бейлин Б. Идеологические истоки Американской революции; пер. с англ. — М.: Новое издательство, 2010. С. 17–18.

72

Флад К. Политический миф. Теоретическое исследование; пер. с англ. — М.: Прогресс — Традиция, 2004. С. 61.

73

Черных А. И. Ритуалы и мифы медиа. — М.: Центр гуманитарных инициатив; СПб.: Гнозис, 2015. С. 58–59.

74

Там же. С. 60.

75

Черных А. И. Ритуалы и мифы медиа. — М.: Центр гуманитарных инициатив; СПб.: Гнозис, 2015. С. 62.

76

Garde-Hansen J. Media and Memory. — Edinburgh: Edinburgh University Press Ltd., 2011. P. 1.

77

Режабек Е. Я. Мифомышление (когнитивный анализ). — М.: Едиториал УРСС, 2003. С. 217.

78

См.: Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования; пер. с англ. — М.: Academia, 1999. 956 с.

79

Сергеева О. В. Медиакультура в практиках повседневности: автореф. дис… д-ра социол. наук. — СПб., 2011. С. 14.

80

Кириллова Н. Б. Медиасреда российской модернизации. — М.: Академический Проект, 2005. С. 11.

81

Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 2. Мифологическое мышление; пер. с нем. — М.; СПб.: Университетская книга, 2002. С. 91.

82

Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное; пер. с фр. — М.: ОГИ, 2003. С. 151.

83

Бабаева А. В. Миф в пространстве повседневности // Смыслы мифа: мифология в истории и культуре. Выпуск 8 / Сборник в честь 90–летия профессора М. И. Шахновича / отв. ред. М. М. Шахнович. — СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001. С. 269.

84

Фролова С. М. Миф в повседневной жизни общества // Вестник Поволжской академии государственной службы. 2012. № 1 (30). С. 209.

85

Сергеева О. В. Медиакультура в практиках повседневности: автореф. дис… д-ра социол. наук. — СПб., 2011. С. 9.

86

Шапинская Е. Н. Повседневное как динамическое пространство современной культуры // Культурное наследие: от прошлого — к будущему. Т. 6 Фундаментальные проблемы культурологии / отв. ред. Д. Л. Спивак. — М.: Новый хронограф; СПб.: Эйдос, 2009. С. 218.

87

См.: Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. 320 с.

88

Березкин Ю. Е. Мифы заселяют Америку: Ареальное распределение фольклорных мотивов и ранние миграции в Новый Свет. — М.: ОГИ, 2007. С. 170.

89

См.: Бахманн-Медик Д. Культурные повороты. Новые ориентиры в науках о культуре; пер. с нем. — М.: Новое литературное обозрение, 2017. 504 с.

90

Кимелев Ю. А. Западная философия истории на рубеже XX–XXI вв.: аналитический обзор. — М.: ИНИОН РАН, 2009. C. 91.

91

См.: Roldan G. C. Que queda de la filosofia de la historia de la illustration? // La comprension del passado. Escritos sobre filosofia de la historia / Cruz M., Brauer D. (Comps). — Barselona: Herder, 2005. Рp. 187–216.

92

См.: Nagl-Dosekal H. Ist Geschichtsphilosophie heute noch moglich? // Der Sinn des Historischen. Geschichtsphilosophische Debatten / Nagl-Dosekal H. (Hrsg.). — Frankfurt a.M.: Fisher, 1996. S. 7–63.

93

См.: Rohbeck J. Technik-Kultur-Geschichte. — Frankfurt a.M.: Suhrkampf, 1987. 283 s.

94

См.: Rüsen J. Evidence and meaning. A theory of historical studies. — N.Y.: Berghahn books, 2017. P. 80.

95

См.: Потапова Н. Д. Лингвистический поворот в историографии. — СПб.: Изд-во Европ. ун-та в Санкт-Петербурге, 2015. 380 с.

96

Станкевич Л. П. От социального бытия к историческому сознанию // Социогуманитарные науки в трансформирующемся обществе: Человек и охрана окружающей среды / Сборник статей и тезисов докладов XI Всероссийской научной конференции. — Липецк — Тамбов: Изд-во Першина Р. В., 2013. С. 89.

97

Перов Ю. В. Историчность и историческая реальность. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. филос. общества, 2000. С. 79.

98

Чистанов М. Н. Историческое сознание и социальность. — Новосибирск: Новосибирский гос. ун-т, 2006. С. 100.

99

Там же. С. 90.

100

Там же. С. 91.

101

Там же. С. 92.

102

Линченко А. А. «Распад СССР»: этапы и стратегии конструирования культурной травмы в медийном дискурсе современной России // Социодинамика. 2019. № 1. С. 111.

103

Чистанов М. Н. Историческое сознание и социальность. — Новосибирск: Новосибирский гос. ун-т, 2006. С. 93.

104

Там же.

105

Там же. С. 95.

106

Коллингвуд Р. Д. Идея истории. Автобиография; пер. с англ. — М.: Наука, 1980. С. 18.

107

Чистанов М. Н. Историческое сознание и социальность. — Новосибирск: Новосибирский гос. ун-т, 2006. С. 97.

108

См. подр.: Событие в истории, памяти и нарративах идентичности / под ред. Л. П. Репиной. — М.: Аквилон, 2017. 400 с.; Событие и время в европейской исторической культуре XVI — начала XX века / под общ. ред. Л. П. Репиной. — М.: Аквилон, 2018. 512 с.

109

См. подр.: Коллингвуд Р. Д. Идея истории. Автобиография; пер. с англ. — М.: Наука, 1980. 485 с.; Мегилл А. Историческая эпистемология; пер. с англ. — М.: Канон+, 2007. 480 с.

110

Чистанов М. Н. Историческое сознание и социальность. — Новосибирск: Новосибирский гос. ун-т, 2006. С. 97.

111

Суравнева И. М., Федоров В. В. Феномен героизма. — М.: Изд-во ЛКИ, 2008. С. 83.

112

Buller A. Theorie und Geschichte des Spurbegrifsf. Entschlüsselung eines rätselhaften Phänomens. — Marburg: tectum Verlag, 2016. S. 82.

113

Чистанов М. Н. Историческое сознание и социальность. — Новосибирск: Новосибирский гос. ун-т, 2006. С. 70.

114

Там же. С. 99.

115

Репина Л. П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. — М.: Кругъ, 2011. С. 453.

116

Мелетинский Е. М. Мифология / Философский энциклопедический словарь / сост. Л. Ф. Ильичев, П. Н. Федосеев, С. М. Ковалев, В. Г. Панов. — М.: Советская энциклопедия, 1983. С. 377.

117

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 233.

118

Там же. С. 255.

119

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004.. С. 248–249.

120

Будюкин Д. А. Трансформация образа Ричарда III в современном массовом историческом сознании // Общество. Гендер. История: сборник статей и тезисов докладов VIII Международной научной конференции. — Липецк: Издательство ООО «Гравис», 2015. С. 10.

121

Ассман А. Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика; пер. с нем. — М.: НЛО, 2014. С. 264.

122

См.: Стрельник О. Н. Миф и мифотворчество как элементы коммуникативного пространства современной культуры // Вопросы философии. 2018. № 7. С. 81–85.

123

Лысак И. В., Истратов Д. В. Масс-медиа как средство распространения политических мифов // Гуманитарные научные исследования. 2016. № 6. [Электронный ресурс] URL: http://human.snauka.ru/2016/06/15427 (дата обращения: 26.03.19).

124

Мамардашвили М. К. Введение в философию // Мой опыт нетипичен. — СПб.: Азбука — Классика, 2000. С.45–47.

125

См.: Лебон Г. Психология народов и масс; пер. с фр. — М.: ТЕРРА — Книжный клуб, 2008. 272 с.

126

Кияшко А. В. Мифологизация социокультурных ценностей прошлого на страницах российской периодической печати 2000−2013 гг. // Медиаскоп. 2014. Вып. 4. [Электронный ресурс] URL: http://www.mediascope.ru/node/1645 (дата обращения: 20.10.19).

127

История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени / под ред. Л. П. Репиной. — М.: Кругъ, 2006. С. 23–24.

128

Лебец А. С. Мифотворчество как социально — философская интерпретация политического процесса // Философия права. 2008. № 6. С. 62.

129

См.: Стрельник О. Н. Миф и мифотворчество как элементы коммуникативного пространства современной культуры // Вопросы философии. 2018. № 7. С. 81–85.

130

См.: Гаврилов А. А. Средства массовой информации и современные мифы: к вопросу об основании социально — политического мифотворчества // Молодой ученый. № 11(46). 2012. С. 230–233.

131

См.: Шульга Н. В. Мифотворчество в средствах массовой информации // Научно — методический электронный журнал «Концепт». 2013. № 3 (март). [Электронный ресурс] URL: http://e-koncept.ru/2013/13063.htm. (дата обращения: 20.10.19).

132

См.: Балахонская Ю. В. Отличительные особенности политической мифологии // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. 2015. № 3 (67). С. 189–194.

133

Балахонская Ю. В. Отличительные особенности политической мифологии // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. 2015. № 3 (67). С. 189–194.

134

См.: Чаблин А. Б. Политическая мифология постсоветской России // Власть. 2009. № 8. С. 84–87.

135

См.: Шульга Н. В. Современная политическая мифология // Омский научный вестник. 2006. № 2 (35). С. 49–52.

136

Павлова Е. Д. Скрытое воздействие средств массовой информации на массовое сознание как социально-философская проблема: дис… канд. филос. наук. — М., 2004. С.70.

137

См.: Чаблин А. Б. Политическая мифология постсоветской России // Власть. 2009. № 8. С. 84–87.

138

См.: Кассирер Э. Политические мифы; пер. с нем. // Реклама: внушение и манипуляция: Медиа-ориентированный подход. — Самара: Бахрах — М, 2001. С. 382–397.

139

См.: Кириллова Н. Б. Мифотворчество в медиакультуре // Общественные науки и современность. 2005. № 5. С. 155–165.

140

Маркедонов С. В. Кризис национального государства и пути выхода из него // Известия. 2006. 11 января.

141

См.: Кияшко А. В. Мифологизация социокультурных ценностей прошлого на страницах российской периодической печати 2000−2013 гг. // Медиаскоп. 2014. Вып. 4. [Электронный ресурс] URL: http://www.mediascope.ru/node/1645 (дата обращения: 20.10.19).

142

Гончарова Ю. Родноверы ушли в корни // Московский комсомолец. 2010. 17 февраля.

143

Андреева О., Тарасевич Г., Шейхетов С. Хочу в СССР! // Русский репортер. 2007. 4 декабря.

144

См.: Кожемякин Е. А., Артамонова Е. С. Советские мифологемы в современном российском медиадискурсе: от идеологической реконструкции к мифологической десакрализации // Дискурс — Пи. 2013. С. 228–241.

145

Кожемякин Е. А., Артамонова Е. С. Советские мифологемы в современном российском медиадискурсе: от идеологической реконструкции к мифологической десакрализации // Дискурс — Пи. 2013. С. 228–241.

146

В Пскове 4 дня будут праздновать День города // Комсомольская правда (г. Псков). 2012. 19 июля.

147

См.: Балахонская Ю. В. Отличительные особенности политической мифологии // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. 2015. № 3 (67). С. 189–194.

148

См.: Коваль Т. Б. У развалин Вавилона // Мир России. 1997. № 4. С. 151–170.

149

См.: Кириллова Н. Б. Мифотворчество в медиакультуре // Общественные науки и современность. 2005. № 5. С. 155–165.

150

См.: Чаблин А. Б. Политическая мифология постсоветской России // Власть. 2009. № 8. С. 84–87.

151

См.: Шульга Н. В. Современная политическая мифология // Омский научный вестник. 2006. № 2 (35). С. 49–52.

152

См.: Харламова Т. В. Жизнь мифа в современном политическом медиадискурсе США и Великобритании // Медиалингвистика. 2016. № 4 (4). С. 25–35.

153

Общественные слушания «Демифологизация истории России». [Электронный ресурс] URL: http://postgraduate.mosgu.ru/press-tsentr/news_university/detail.php?ID=28723 (дата обращения: 21.10.19).

154

Амрахова Г. С. О юных героях войны // Научные труды Московского гуманитарного университета. 2014. № 8. С. 25–38.

155

Жукова О. Г. Великая Отечественная война: от мифа к легенде // Высшее образование для XXI века: X Международная научная конференция. Москва, 14–16 ноября 2013 г.: Доклады и материалы. Круглый стол «Мифы и история». — М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2013. С. 112–128.

156

См.: Аливаиви М. А. Традиционные факторы российской внешней политики: политическая мифология в контексте XXI века // Universum: общественные науки. Электронный научный журнал. 2014 № 4 (5). [Электронный ресурс] URL: http://7universum.com/ru/social/archive/item.1267 (дата обращения: 21.10.19).

157

Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс; пер. с. фр. — М.: «Центр психологии и психотерапии», 1998. C. 125.

158

См.: Шульга Н. В. Современная политическая мифология // Омский научный вестник. 2006. № 2 (35). С. 49–52.

159

См.: Дубин Б. В. Интеллектуальные группы и символические формы: Очерки социологии современной культуры. — М.: Новое издательство, 2004. 352 с.

160

Разуваев А. Шесть экономических мифов о России. [Электронный ресурс] URL: https://www.vestifinance.ru/articles/120725 (дата обращения: 02.11.19).

161

Лебедев С. А. Философия науки: Словарь основных терминов. [Электронный ресурс] URL: http://www.terme.ru/dictionary/905/word/lzhenauka (дата обращения: 30.04.18).

162

Леглер В. А. Наука, квазинаука, лженаука // Вопросы философии. 1993. № 2. С. 49.

163

Строев А. Ф. «Те, кто поправляет Фортуну». Авантюристы Просвещения. — М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 28.

164

Там же.

165

См.: Демина Н. В. Тестирование мертоновской концепции этоса науки: Случай академика Виталия Гинзбурга // Телескоп: Журнал социологических и маркетинговых исследований. 2009. № 6. С. 30.

166

Merton R. K. The Sociology of Science / Ed. by N. W. Storer. — Chicago: University of Chicago Press, 1973. P. 268–267.

167

Мирская Е. З. Р. К. Мертон и этос классической науки. [Электронный ресурс] URL: http://iph.ras.ru/elib/Ph_sc11.html (дата обращения: 30.04.18).

168

Шестов Н. И. Политический миф теперь и прежде / под ред. проф. А. И. Демидова. — М.: ОЛМА — ПРЕСС, 2005. С. 72.

169

См.: Epistemology of Ordinary Knowledge / Ed. by M. L. Bianca and P. Piccari. — Cambridge: Cambridge Scholars Publishing, 2015. 321 p.

170

Bianca M. L. The Epistemological Structure of Ordinary Knowledge // Epistemology of Ordinary Knowledge / Ed. by M. L. Bianca and P. Piccari. — Cambridge: Cambridge Scholars Publishing, 2015. Pр. 3–38.

171

Amoretti M. C. On the Social Dimension of Beliefs and Concepts // of Ordinary Knowledge / Ed. by M. L. Bianca and P. Piccari. — Cambridge: Cambridge Scholars Publishing, 2015. Pр. 195–210.

172

Полани М. Личностное знание. На пути к посткритической философии; пер. с англ. — М.: Изд-во «Прогресс», 1985. С. 318.

173

Там же.

174

Мильнер Б. З., Румянцева З. П., Смирнова В. Г., Блинникова А. В. Управление знаниями в корпорациях / под ред. Б. З. Мильнера. — М.: Изд-во «Дело», 2006. С. 64.

175

Касавин И. Т. Источники знания: проблема «testimonial knowledge» // Эпистемология и философия науки. 2013. № 1 (35). С. 15.

176

Alavi M., Leidner D. E. Knowledge Management and Knowledge Management Systems: Conceptual Foundations and Research Issues // MIS Quarterly. Vol. 25. No. 1. 2001. Pp. 107–136.

177

См.: Корецкая О. В. Концепт post-truth как лингвистическое явление современного англоязычного медиадискурса // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2017. № 7–3 (73). С. 136–138.

178

См.: Pariser I. The Filter bubble: What the Internet Is Hiding from You. — London: Penguin Books Limited, 2011. 294 p.

179

Тош Д. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка; пер. с англ. — М.: Весь Мир, 2000. С. 11.

180

Буряк М. А. Медисфера: концептуализация понятия // Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2014. Вып. 2. С. 209.

181

Савельева И. М., Полетаев А. В. Социальная организация знаний о прошлом аналитическая схема // Диалог со временем. 2011. № 35. С. 7.

182

Володихин Д. М. «Тяжелое дело — писать легко». Адресат высказываний современного российского историка // Диалог со временем. 2012. № 38. С. 346.

183

Что читают россияне? [Электронный ресурс] URL: http://fom.ru/Kultura-i-dosug/12273 (дата обращения: 20.10.17).

184

Новые медиа — условный термин, которым мы предлагаем обозначать социальные сервисы, основанные на технологиях web 2.0. Эти технологии ориентированы на создание контента не профессионалами, а самими пользователями, причем прирост контента равнозначен приросту пользователей — чем больше людей используют сеть, тем выше ее привлекательность. Социальные сервисы (социальные сети) оптимизировали пользовательское управление различными видами интернет — коммуникации, обеспечивая хранение и обмен данными различного формата, публичную активность, приватное и групповое общение, а также самопрезентацию индивидов в Интернет-пространстве.

185

Конопкин А. М. Когнитивные и социальные предпосылки псевдонауки: автореф. дисс… канд. филос. наук. — Самара, 2010. С. 10.

186

Лебедев С. А. Философия науки: Словарь основных терминов. [Электронный ресурс] URL: http://www.terme.ru/dictionary/905/word/lzhenauka (дата обращения 30.04.18).

187

Merton R. K. The Sociology of Science / Ed. by N. W. Storer. — Chicago: University of Chicago Press, 1973. Р. 270.

188

РВК и SBN: Исследование коммуникативных практик научно — образовательных организаций РФ [Электронный ресурс] URL: http://www.xn–80adicoibgipeej9b.xn-p1ai/news/759 (дата обращения: 17.08.17).

189

Вархотов Т. А. Против релятивизма: историческая эпистемология в поисках универсалий // Эпистемология и философия науки. 2017. Т. 51. № 1. С. 35.

190

См.: Петров А. Е. Перевернутая история. Лженаучные модели прошлого // Новая и новейшая история. 2004. № 3. С. 36–59.

191

См.: Голубцова Е. С., Смирин В. М. О попытках применения «новых методов статистического анализа» к материалу древней истории // Вестник древней истории. 1982. № 1. С. 171–195; Голубцова Е. С., Кошеленко Г. А. История древнего мира и «новые методики» // Вопросы истории. 1982. № 8. С. 70–82; Голубцова Е. С., Завенягин Ю. А. Еще раз о «новых методах» и хронологии Древнего мира // Вопросы истории. 1983. № 12. С. 63–83; Вассович А. Л. По поводу статьи М. М. Постникова и «культурно-исторических» публикаций его последователей // Вопросы истории, естествознания и техники. 1984. № 2. С. 114–125; Мифы «новой хронологии»: Материалы конференции на историческом факультете МГУ, 21.12.1999 г. (серия «Антифоменко») / отв. ред. В. Л. Янин. — М.: Русская панорама, 2000. 298 с.; История и антиистория: критика «новой хронологии» академика А. Т. Фоменко. — М.: «Языки славянской культуры», 2001. 619 с.; «Антифоменко». Критика «новой хронологии» // Сборник Русского исторического общества, т. 3 (151) / под ред. И. А. Настенко. — М.: Рус. панорама, 2000. С. 7–196; Шмидт С. О. «Феномен Фоменко» в контексте изучения современного общественного исторического сознания // Исторические записки. Вып. 6 (124). 2003. С. 342–387. См. также материалы под рубрикой «Мифы „новой хронологии“ академика А. Т. Фоменко» в журнале «Новая и новейшая история» (2000, № 3).

192

См.: Городецкий Г. «Миф Ледокола»: Накануне войны; пер. с англ. — М.: Прогресс-Академия, 1995. 352 с.; Грызун В. Как Виктор Суворов сочинял историю. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2004. 608 с.

193

См.: Белоусов Е. В. Так сколько же лет человечеству? Опыт расследования одного аномального археологического факта // Вестник РАН. 2007. № 1. С. 43–49.

194

См.: Балашевич Л. И. Трансгималайский сказочник с точки зрения ученого-офтальмолога // В защиту науки. 2008. № 3. С. 92–93; Образцов П. А. АнтиМулдашев. От кого произошел уфимский офтальмолог? — М.: Яуза; Эксмо, 2004. 256 с.; Образцов П. А. Азбука шамбалоидов. Мулдашев и все-все-все. — М.: Яуза, 2005. 288 с.

195

См.: Что думают ученые о «Велесовой книге». — СПб.: Наука, 2004. 108 с.

196

См.: Елисеев Г. А. Историк России, которого не было // Русское Средневековье. 1998. Вып. 2. 1999. С. 94–109.

197

См.: Дзялошинский И. М. Манипулятивные технологии в масс-медиа // Вестник Московского университета. Серия 10: Журналистика. 2005. № 1. С. 29–55; Дзялошинский И. М. Манипулятивные технологии в масс-медиа (окончание) // Вестник Московского университета. Серия 10: Журналистика. 2005. № 2. С. 56–76.

198

См.: Дмитриев А. В., Сычев А. А. Скандал: социофилософские очерки. — М.: ЦСП и М, 2014. С. 257–290.

199

Колесников А. История — мать порядка. Как губернаторов учили Родину любить на спецсеминаре с участием президента // Официальный сайт газеты «Коммерсант». [Электронный ресурс] URL: http://www.kommersant.ru/doc/2656517?isSearch=True (дата обращения: 17.08.17).

200

Антонов М. Яценюк поведал миру о «вторжении СССР в Германию» // Официальный сайт «Вести. Интернет-газета» («VESTI.RU»). [Электронный ресурс]. URL: http://www.vesti.ru/doc.html?id=2262213 (дата обращения: 17.08.17).

201

Репина Л. П. Историческая память и современная историография // Новая и новейшая история. 2004. № 5. С. 42.

202

Нора П. Проблематика мест памяти; пер. с фр. // Франция — память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999. С. 26.

203

См.: Хаттон П. Х. История как искусство памяти; пер. с англ. — СПб.: Изд-во Владимир Даль, 2004. 424 с.

204

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности; пер. с нем. — М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 52–55.

205

Нехамкин А. Н., Нехамкин В. А. Контрфактическое моделирование прошлого в обыденном познании: уроки для ученого // Диалог со временем. 2018. № 65. С. 336–352.

206

См.: Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. 320 с.

207

Малинова О. Ю. Миф как категория символической политики // Символическая политика: сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 3. Политические функции мифов. — М.: ИНИОН РАН, 2015. C. 14.

208

Тощенко Ж. Т. Время мифов и пути их преодоления // Социологические исследования. 2006. № 1. С. 39–40.

209

Сыров В. Н. Что считать историческими мифами? // Конструктивные и деструктивные формы мифологизации социальной памяти в прошлом и настоящем: сборник статей и тезисов докладов международной научной конференции. Липецк, 24–26 сентября 2015 года / Под. ред. А. Д. Моисеева, Г. Ф. Графовой, Д. А. Будюкина, А. А. Линченко. — Тамбов: Издательство Першина Р. В., 2015. С. 7.

210

Сыров В. Н. Что считать историческими мифами? // Конструктивные и деструктивные формы мифологизации социальной памяти в прошлом и настоящем: сборник статей и тезисов докладов международной научной конференции. Липецк, 24–26 сентября 2015 года / под. ред. А. Д. Моисеева, Г. Ф. Графовой, Д. А. Будюкина, А. А. Линченко. — Тамбов: Издательство Першина Р. В., 2015. С. 8.

211

Данто А. Аналитическая философия истории; пер. с англ. — М.: Идея — Пресс, 2002. С. 20.

212

Сыров В. Н. Что считать историческими мифами? // Конструктивные и деструктивные формы мифологизации социальной памяти в прошлом и настоящем: сборник статей и тезисов докладов международной научной конференции. Липецк, 24–26 сентября 2015 года / под. ред. А. Д. Моисеева, Г. Ф. Графовой, Д. А. Будюкина, А. А. Линченко. — Тамбов: Издательство Першина Р. В., 2015. С. 11.

213

Сыров В. Н. Что считать историческими мифами? // Конструктивные и деструктивные формы мифологизации социальной памяти в прошлом и настоящем: сборник статей и тезисов докладов международной научной конференции. Липецк, 24–26 сентября 2015 года / под. ред. А. Д. Моисеева, Г. Ф. Графовой, Д. А. Будюкина, А. А. Линченко. — Тамбов: Издательство Першина Р. В., 2015. С. 16.

214

Garde-Hansen J. Media and Memory. — Edinburgh: Edinburgh University Press Ltd., 2011. P. 4.

215

Назаров А. Г., Тихонова С. В., Халин К. Е. Социальная мифология в пространстве масс-медиа. — Саратов: ООО Издательский Центр «Наука», 2007. С. 44–45.

216

Малинова О. Ю. Миф как категория символической политики // Символическая политика: сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 3. Политические функции мифов. — М.: ИНИОН РАН, 2015. C. 15.

217

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 262.

218

Ивушкина Е. Б. Роль науки в демифологизации общественного сознания: автореф. дис.… д-ра филос. наук. — Ростов н/Д., 2004. C. 12.

219

Rüsen J. Geschichte im Kulturprozess. — Cologne: Böhlau Verlag, 2002. S. 3.

220

Woolf D. The Social Circulation of the Past: English Historical Culture 1500–1730. — Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 9–10.

221

Сыров В. Н. В каком историческом сознании мы нуждаемся: к методологии подхода и практике использования // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 1 (21). С. 190.

222

Манхейм К. Идеология и утопия; пер. с нем. и англ. // Диагноз нашего времени. — М.: Юрист, 1994. С. 14–15.

223

Евгеньева Т. В., Титов В. В. Образы прошлого в российском массовом политическом сознании: мифологическое измерение // Политическая наука. 2017. № 1. С. 126.

224

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 241.

225

Аникин Д. А. Топология социальной памяти: методологические основания и стратегии репрезентации. — Саратов: Изд-во СГУ, 2014. С. 143.

226

См.: Иванов А. Г. Мифо-ритуальные практики: культурный феномен, элемент традиционного и основа современного мифологического сознания // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. 2009. № 87. С. 7–18.

227

Гибель Империй. 1918 г. (обзор Международной научной конференции) // Вопросы философии. 2019. № 7. С. 230.

228

Павленко В. Б. Мифы «устойчивого развития». «Глобальное потепление» или «ползучий» глобальный переворот. — М.: ОГИ, 2011. С. 122.

229

Дьяков А. В. Ролан Барт как он есть. — СПб.: Издательство «Владимир Даль», 2010. С. 271.

230

Кларк К. Москва, четвертый Рим: сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931–1941); пер. с англ. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 5.

231

Bottici C. A Philosophy of Political Myth. — Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 199–200.

232

Бурдье П. Мертвый хватает живого; пер с фр. / Социология социального пространства. — М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2005. С. 147.

233

Рыков А. В. Политика авангарда. — М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 146.

234

Cottington D. Cubism in the Shadow of War: The Avant-Garde and Politics in Paris 1905–1914. — New Heaven; London: Yale University Press, 1998. P. 53.

235

См.: Кассирер Э. Философия символических форм. Т.2. Мифологическое мышление; пер. с нем. — М.; СПб.: Университетская книга, 2002. 280 с.

236

Langer S. K. Feeling and Form: A Theory of Art. — New York: Charles Scribner’s Sons, 1953. P. 26–27.

237

Завершинский К. Ф. Политический миф в структуре современной символической политики // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Политология. Международные отношения. 2015. Вып. 2. С. 18.

238

Кассирер Э. Техника современных политических мифов; пер. с нем. // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 1994. № 5. С. 14.

239

Малинова О. Ю. Миф как категория символической политики // Символическая политика: Сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 3. Политические функции мифов. — М.: ИНИОН РАН, 2015. С. 13.

240

Bottici C. A Philosophy of Political Myth. — Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 205.

241

См.: Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. 320 с.

242

Эрлих С. Е. Три нарратива коллективной памяти: волшебная сказка, героический миф, миф самопожертвования // Историческая экспертиза. 2017. № 2. С. 9.

243

Сыров В. Н. Массовая культура: мифы и реальность. — М.: Водолей, 2010. C. 257.

244

См.: Осипов Г. В. Социология и социальное мифотворчество. — М.: Издательство НОРМА, 2002. 656 с.

245

Тульчинский Г. Л. Наррация в символической политике: уровни и диахрония // Символическая политика: Сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 4. Социальное конструирование пространства. — М.: ИНИОН РАН, 2016. С. 69.

246

Шомова С. А. От мистерии до стрит-арта. Очерки об архетипах культуры в политической коммуникации. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. С. 38.

247

Тульчинский Г. Л. Наррация в символической политике: уровни и диахрония // Символическая политика: Сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 4. Социальное конструирование пространства. — М.: ИНИОН РАН, 2016. С. 80.

248

См.: Кэмпбелл Д. Тысячеликий герой; пер. с англ. — М.: «Рефл-бук», «АСТ»; Киев: «Ваклер», 1997. 384 с.

249

Воглер К. Путешествие писателя. Мифологические структуры в литературе и кино; пер. с англ. — М.: Альпина нон-фикшн, 2015. С. 47–48.

250

Шомова С. А. От мистерии до стрит-арта. Очерки об архетипах культуры в политической коммуникации. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. С. 39.

251

Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом; пер. с нем. — М.: РОССПЭН, 2004. С. 501.

252

Леви-Строс К. Структурная антропология; пер. с фр. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. С. 235.

253

Bottici C. A. Philosophy of Political Myth. — Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 199.

254

Путин В. В. Распад СССР — крупнейшая геополитическая катастрофа века. [Электронный ресурс]. URL: https://regnum.ru/news/444083.html (дата обращения: 15.01.19).

255

От Ельцина до Путина: три эпохи в историческом сознании россиян. — М.: ВЦИОМ, 2007. 224 c.

256

Тощенко Ж. Т. Фантомы российского общества. — М.: Центр социального прогнозирования и маркетинга, 2015. С. 49.

257

Тощенко Ж. Т. Травма и антиномия — новые черты общественного сознания и поведения в современной России // Социология. 2014. № 4. С. 46.

258

Штомпка П. Социальное изменение как травма; пер. с англ. // Социологические исследования. 2001. № 1. С. 8.

259

Smelser N. J. Psychological Trauma and Cultural Trauma // Alexander J. C., Eyerman R., Giesen B., Smelser N. J., Sztompka P. Cultural Trauma and Collective Identity. — Berkeley: University of California Press, 2004. P. 38.

260

Alexander J. C. Toward a Theory of Cultural Trauma // Alexander J. C., Eyerman R., Giesen B., Smelser N. J., Sztompka P. Cultural Trauma and Collective Identity. — Berkeley: University of California Press, 2004. P. 27.

261

Айерман Р. Социальная теория и травма; пер. с англ. // Социологическое обозрение. 2013. № 1. Т. 12. С. 125.

262

См.: Lowenstein A. Shocking Representation: Historical Trauma, National Cinema, and the Modern Horror Film. — N.Y.: Columbia University Press, 2005. 273 p.; Parr A. Deleuze and Memorial Culture: Desire, Singular Memory and the Politics of Trauma. — Edinburgh: Edinburgh University Press, 2008. 209 p.; Meek A. Trauma and Media: Theories, Images and Histories. — N.Y., London: Routledge, 2010. 233 p.; Kilby J. Violence and the Cultural Politics of Trauma. — Edinburgh: Edinburgh University Press, 2007. 161 p.

263

Wakamiya L. R. Post-Soviet Contexts and Trauma Studies // Slavonica. 2011. Vol. 17. No. 2. November. P. 134.

264

См.: Caruth С. Unclaimed Experience: Trauma, Narratives, and History. — Baltimore: Johns Hopkins University, 1996. 168 p.

265

Ушакин С. «Нам этой болью дышать»? О травме, памяти и сообществах // Травма: пункты: сборник статей / сост. С. Ушакин и Е. Трубина. — М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 8.

266

Там же. С. 25.

267

См.: Копосов Н. Е. Память строгого режима: история и политика в России. — М.: Новое литературное обозрение, 2011. 315 с.

268

Ушакин С. «Нам этой болью дышать»? О травме, памяти и сообществах // Травма: пункты: сборник статей / сост. С. Ушакин и Е. Трубина. — М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 18.

269

Ушакин С. Указ соч. С. 17.

270

Браточкин А. Культурная травма и медиа. [Электронный ресурс] URL: http://gefter.ru/archive/15301 (дата обращения: 15.01.19).

271

Garde-Hansen J. Media and memory. — Edinburgh: Edinburgh University Press Ltd., 2011. P. 57.

272

Сыров В. Н. В чем заключается специфика мифа? // Идеи и идеалы. 2011. Т. 1. № 4. С. 74.

273

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 233.

274

Там же. С. 255.

275

Bottici C., Challand B. Rethinking Political Myth: the Clash of Civilisations as a Self-fulfilling Prophecy // European Journal of Social Theory. 2006. Vol. 9. No. 3. P. 320.

276

Бурдье П. Социология социального пространства. — М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2007. С. 73.

277

Кириллов В. В. Распад СССР: историографическая парадигма // Вестник МГПУ. Серия Исторические науки. 2008. № 1. С. 71.

278

Парфенов Л. Намедни. 1961–1991. Наша эра. [Электронный ресурс] URL: http://www.namednitv.ru/online/namedni_1991_smotret_online.html (дата обращения: 15.01.19).

279

Пивоваров А. Гибель империи. Почему развалился СССР? [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=Oi6Xgv87pYM (дата обращения: 15.01.19).

280

Киселев Д. СССР. Крушение. [Электронный ресурс] URL: http://russia.tv/brand/show/brand_id/13305 (дата обращения: 15.01.19).

281

Сванидзе Н. Исторические хроники. 1990. Распад. [Электронный ресурс]. URL: http://russia.tv/video/show/brand_id/9226/episode_id/196259 (дата обращения: 15.01.19).

282

Коковкина А. А., Цыцарев А. А. Эксплуатация культурной травмы как политическая практика в современной России // Вестник Приамурского государственного университета им. Шолом-Алейхема. 2015. № 3 (20). С. 88.

283

Пивоваров А. Гибель империи. Почему развалился СССР? [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=Oi6Xgv87pYM (дата обращения: 15.01.19).

284

Чернышев В. СССР. Крах империи. [Электронный ресурс]. URL: https://www.ntv.ru/peredacha/Krah_imperii/m46560/o370560/video/ (дата обращения: 15.01.19).

285

Киселев Д. СССР. Крушение. [Электронный ресурс] URL: http://russia.tv/brand/show/brand_id/13305 (дата обращения: 15.01.19).

286

Сванидзе Н. Исторические хроники. 1990. Распад. [Электронный ресурс]. URL: http://russia.tv/video/show/brand_id/9226/episode_id/196259 (дата обращения: 15.01.19).

287

Парфенов Л. Намедни. 1961–1991. Наша эра. [Электронный ресурс] URL: http://www.namednitv.ru/online/namedni_1991_smotret_online.html (дата обращения: 15.01.19).

288

См.: Бессонов И. А. Легенды о падении царств в византийской и славянской литературной и фольклорной традиции // Научный альманах. Традиционная культура. 2011. № 2. С. 109–118.

289

Парфенов Л. Намедни. 1961–1991. Наша эра. [Электронный ресурс] URL: http://www.namednitv.ru/online/namedni_1991_smotret_online.html (дата обращения: 15.01.19).

290

Там же.

291

Сванидзе Н. Исторические хроники. 1990. Распад. [Электронный ресурс]. URL: http://russia.tv/video/show/brand_id/9226/episode_id/196259 (дата обращения: 15.01.19).

292

Там же.

293

Там же.

294

Там же.

295

Сванидзе Н. Исторические хроники. 1990. Распад. [Электронный ресурс]. URL: http://russia.tv/video/show/brand_id/9226/episode_id/196259 (дата обращения: 15.01.19).

296

Киселев Д. СССР. Крушение. [Электронный ресурс] URL: http://russia.tv/brand/show/brand_id/13305 (дата обращения: 15.01.19).

297

Киселев Д. СССР. Крушение. [Электронный ресурс] URL: http://russia.tv/brand/show/brand_id/13305 (дата обращения: 15.01.19).

298

Киселев Д. СССР. Крушение. [Электронный ресурс] URL: http://russia.tv/brand/show/brand_id/13305 (дата обращения: 15.01.19).

299

Пивоваров А. Гибель империи. Почему развалился СССР? [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=Oi6Xgv87pYM (дата обращения: 15.01.19).

300

Чернышев В. СССР. Крах империи. [Электронный ресурс]. URL: https://www.ntv.ru/peredacha/Krah_imperii/m46560/o370560/video/ (дата обращения: 15.01.19).

301

Там же.

302

Чернышев В. СССР. Крах империи. [Электронный ресурс]. URL: https://www.ntv.ru/peredacha/Krah_imperii/m46560/o370560/video/ (дата обращения: 15.01.19).

303

Там же.

304

Там же.

305

См.: Римский В. Л. Мифы о Сталине и культе личности в сознании российских граждан и элиты // Общественные науки и современность. 2011. № 1. С. 97–105.

306

См.: Линченко А. А., Иванов А. Г. «Живите тыщу лет, товарищ Сталин…»: Трансформация мифологии образов И. В. Сталина в современной российской исторической памяти // Диалог со временем. 2017. Вып. 59. С. 116–135.

307

См.: Линченко А. А. Мифология образов Иосифа Сталина в нарративах современного российского кино и телевизионной публицистики // Философия и методология истории. Сборник статей VII Всероссийской конференции. Коломна: ГСГИ, 2016. С. 152–162.

308

См.: Прилуцкий А. М. «Сталинский миф» в религиозном и парарелигиозном дискурсах // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2016. № 2. С. 87–95.

309

Малинова О. Ю. Миф как категория символической политики // Символическая политика: сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 3. Политические функции мифов. — М.: ИНИОН РАН, 2015. C. 14.

310

Тощенко Ж. Т. Время мифов и пути их преодоления // Социологические исследования. 2006. № 1. С. 39–40.

311

Беседа с Клодом Леви-Стросом Константина фон Барлевена и Галы Наумовой; пер. с фр. // Вопросы философии. 2009. № 5. С. 68.

312

Лотман Ю. М. Литература и мифы // Мифы народов мира: энциклопедия: в двух томах / гл. ред. С. А. Токарев. Т. 2: К — Я. — М.: Советская энциклопедия, 1982. С. 222.

313

Холлис Д. Мифологемы: Воплощения невидимого мира; пер. с англ. — М.: Независимая фирма «Класс», 2010. С. 10.

314

Там же. С. 16.

315

Кэмпбелл Д. Тысячеликий герой; пер. с англ. — М.: Рефл-Бук; Киев: Ваклер, 1997. 384 с.

316

См.: Орлов А. С., Пропп В. Я. Героическая тема в русском фольклоре / сост. и отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2015. 864 с.

317

ФОМ-медиа. 30 октября 2012 г. «Память о жертвах массовых репрессий». [Электронный ресурс] URL: http://fom.ru/proshloe/10675 (дата обращения: 29.10.17).

318

См.: Линченко А. А. Мифология образов Иосифа Сталина в нарративах современного российского кино и телевизионной публицистики // Философия и методология истории. Сборник статей VII Всероссийской конференции. — Коломна: ГСГИ, 2016. С. 152–162.

319

Гудков Л. Д. Память о войне и массовая идентичность россиян // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. — М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 94.

320

Имя Россия. Исторический выбор 2008. [Электронный ресурс] URL: http://www.nameofrussia.ru/ (дата обращения: 27.10.17).

321

См.: Прилуцкий А. М. «Сталинский миф» в религиозном и парарелигиозном дискурсах // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2016. № 2. С. 87–95.

322

Там же. С. 88.

323

Сталин — последняя тайна красного императора. [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=Pyz6AcuIwWE 19.10 (дата обращения: 27.10.17).

324

«Постскриптум» с Алексеем Пушковым 20.04.2013 г. [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=xKkbKoV9Loc (дата обращения: 27.10.17).

325

Радзинский Э. «Загадки Сталина. Версии биографии». Часть 1 «Тайны Кобы». [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=OupI6DMJOYk&list=PL1HQds2hezV_SgnP1MKz5TTK48bPAr9eW (дата обращения: 27.10.17).

326

Радзинский Э. «Загадки Сталина. Версии биографии». Часть 1 «Тайны Кобы». [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=OupI6DMJOYk&list=PL1HQds2hezV_SgnP1MKz5TTK48bPAr9eW (дата обращения: 27.10.17).

327

Сталин — последняя тайна красного императора. [Электронный ресурс] URL: https://www.youtube.com/watch?v=Pyz6AcuIwWE 19.10 (дата обращения: 27.10.17).

328

Там же.

329

Желтикова И. В. Освоение космоса и торжество науки как образ будущего России // Булгаковские чтения. 2014. № 8. С. 236.

330

Байков А. А., Богатуров А. Д., Фененко А. В. Российско-американское взаимодействие в космосе тенденции и результаты формирования международного режима // Международные процессы. Сотрудничество и противоборство в мировой политике. Т. 11. № 2 (33). Май — август 2013. С. 57.

331

Тайсон Н. Д. Доводы в пользу космоса; пер. с англ. // Россия в глобальной политике. 2012. Т. 10. № 3. С. 152.

332

См.: Baumeister F., Hastings S. Distortions of Collective Memory: How Groups Flatter and Deceive Themselves // Collective Memory of Political Events: Social Psychological Perspectives / ed. by J. W. Pennebaker, D. Paez, B. Rime. — Mahwah: Lawrence Erlbaum Associates, 1997. Pp. 277–294.

333

«Солнце — спутник Земли», или рейтинг научных заблуждений россиян // Пресс-выпуск ВЦИОМ № 1684. [Электронный ресурс] URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=1749 (дата обращения: 28.04.17).

334

Русский космос: луна, марс, далее везде… // Пресс-выпуск ВЦИОМ № 3080. [Электронный ресурс] URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=115653 (дата обращения: 28.04.17); Россия в космосе XXI века: амбиции и прагматизм // Пресс-выпуск ВЦИОМ № 3348. [Электронный ресурс] URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=116152 (дата обращения: 28.04.17).

335

См.: Линке П. Космонавтика как артефакт. О космическом измерении исторической памяти // Историческая психология и социология истории. 2011. Т. 4. № 1. С. 184–188.

336

Терехов Ф. Размышления о борьбе с космическими конспирологами. [Электронный ресурс] URL: http://lozga.livejournal.com/135452.html (дата обращения: 28.04.17).

337

См.: Грицай Л. А. Тема освоения космоса в советской и североамериканской культурах как глобальный медиатекст // Вестник Томского государственного университета. Культурология и искусствоведение. 2013. № 4. С. 13–20.

338

Ортега-и-Гассет Х. Бесхребетная Испания / Дегуманизация искусства. Бесхребетная Испания; пер. с исп. — М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2008. С. 83.

339

Шеллинг Ф. В. Й. Введение в философию мифологии // Сочинения в 2 т. Т. 2; пер. с нем. — М.: Мысль, 1989. С. 213.

340

Коршунов Г. П. Место и роль социальной мифологии в структуре массового сознания. — Минск: Беларус. Навука, 2009. С. 65–66.

341

Манхейм К. Идеология и утопия // Диагноз нашего времени; пер. с нем. и англ. — М.: Юрист, 1994. С. 164.

342

Целыковский А. А. Мифология и идеология: роль рациональности в их взаимодействии: автореф. дис. … канд. филос. наук. — М., 2011. С. 17.

343

См.: Dörner A. Politischer Mythos und symbolische Politik: Sinnstiftung durch symbolische Formen am Beispiel des Hermanns mythos. — Opladen: Westdt. Verl., 1995. 421 s.

344

Черных А. И. Ритуалы и мифы медиа. — М.: Центр гуманитарных инициатив; СПб.: Гнозис, 2015. С. 153.

345

См.: Хюбнер К. Критика научного разума; пер. с нем. — М.: Институт философии РАН, 1994. 326 с.

346

Грицанов А. А. Утопия // Новейший философский словарь: 3-е изд., исправл. — Минск: Книжный Дом, 2003. С. 1073.

347

Плютто П. А. Исследование реальности социокультурного виртуального: Опыт анализа социокультурных иллюзий. — М.: Прогресс — Традиция, 2014. С. 284.

348

Манхейм К. Диагноз нашего времени; пер. с нем. и англ. — М.: Юрист, 1994. С. 164.

349

Аинса Ф. Реконструкция утопии. Эссе; пер. с фр. — М.: ИМЛИ РАН — «Наследие», 1999. С. 89.

350

Bottici C. A Philosophy of Political Myth. — Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 198.

351

Bottici C. A Philosophy of Political Myth. — Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 199.

352

Bottici C. A Philosophy of Political Myth. — Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 199–200.

353

См.: Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Издательство им. Сабашниковых, 2004. 320 с.

354

См.: Бодрийяр Ж. Войны в заливе не было; пер. с фр. / Дух терроризма. Войны в заливе не было. — М.: РИПОЛ классик, 2017. С. 10–91.

355

См.: Делез Ж. Логика смысла; пер с фр. — М.: Академический Проект, 2011. 472 с.

356

См.: Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть; пер. с фр. — М.: Добросвет, КДУ, 2006. 389 с.; Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции; пер с фр. — М.: Издательский дом «ПОСТУМ», 2015. 240 с.

357

См.: Ефремова В. Н. О некоторых теоретических особенностях исследования символической политики // Символическая политика: Сб. науч. тр. / ред. кол.: Малинова О. Ю., гл. ред. и др.; Вып. 3. Политические функции мифов. — М.: ИНИОН РАН, 2015. С. 52–53.

358

См.: Шомова С. А. От мистерии до стрит-арта. Очерки об архетипах культуры в политической коммуникации. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. С. 223–259.

359

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Издательство им. Сабашниковых, 2004. С. 233–234.

360

Бобринская Е. А. Душа толпы: Искусство и социальная мифология. — М.: Кучково поле, 2018. С. 266.

361

Сальникова Е. В. Визуальная культура в медиасреде. Современные тенденции и исторические экскурсы. — М.: Прогресс — Традиция, 2017. С. 156–157.

362

См.: Борхес Х. Л. Сад расходящихся тропок; пер. с исп. / Собрание сочинений в 4 т. — СПб.: Амфора, 2005. Т. 2. С. 135–145.

363

Сальникова Е. В. Визуальная культура в медиасреде. Современные тенденции и исторические экскурсы. — М.: Прогресс — Традиция, 2017. С. 20.

364

См.: Маньковская Н. Б. Феномен постмодернизма. Художественно-эстетический ракурс. — М.; СПб.: Изд-во «Центр гуманитарных инициатив. Университетская книга», 2009. 495 с.; Маньковская Н. Б. Эстетика постмодернизма. — СПб.: Алетейя, 2000. 347 с.

365

См.: Миф и художественное сознание XX века / отв. ред. Н. А. Хренов. — М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2011. 687 с.

366

См.: Карякин П. П. Историческая память в компьютерных играх // Осенняя школа по гуманитарной информатике: сборник тезисов докладов. — Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2017. С. 24–27.

367

См.: Хюбнер К. Истина мифа; пер. с нем. — М.: Республика, 1996. С. 128–158.

368

См.: Сальникова Е. В. Визуальная культура в медиасреде. Современные тенденции и исторические экскурсы. — М.: Прогресс-Традиция, 2017. С. 61–119.

369

См.: Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. 320 с.

370

Барт Р. Указ. соч. С. 69–79.

371

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 59.

372

Там же. С. 63.

373

Там же. С. 66.

374

Там же. С. 65.

375

Эко У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста; пер. с англ. и итал. — СПб.: Симпозиум, 2005. С. 179–180.

376

Сальникова Е. В. Визуальная культура в медиасреде. Современные тенденции и исторические экскурсы. — М.: Прогресс-Традиция, 2017. С. 179.

377

Масленкова Н. А. Компьютерная игра как механизм конструирования культурной памяти (на примере «World of Tanks») // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 7: Философия. Социология и социальные технологии. 2014. № 3 (23). С. 116–125.

378

Соколов А. 7 вымышленных городов из видеоигр. [Электронный ресурс] URL: http://urbanurban.ru/blog/design/778/vymyshlennykh-gorodov-iz-videoigr (дата обращения: 03.11.18).

379

Нехамкин В. А., Сачкова В. А. Образы «города будущего» в культуре XX — начала XXI вв.: мифы и реальность // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Философские науки. 2012. № 3. С.47–55.

380

Черных А. И. Ритуалы и мифы медиа. — М.: Центр гуманитарных инициатив; СПб.: Гнозис, 2015. С. 60.

381

Постановление администрации Липецкой области от 29.11.2013 г. № 535 «Об утверждении государственной программы Липецкой области „Развитие культуры и туризма в Липецкой области“». [Электронный ресурс] URL: http://www.kultura48.ru/dejatelnost/programmy/gosudarstvennaja_programma_razvitie_kultury_i_turizma_v_lipetskoj_oblasti (дата обращения: 25.02.19).

382

Там же.

383

Постановление администрации Липецкой области от 29.11.2013 г. № 535 «Об утверждении государственной программы Липецкой области „Развитие культуры и туризма в Липецкой области“». [Электронный ресурс] URL: http://www.kultura48.ru/dejatelnost/programmy/gosudarstvennaja_programma_razvitie_kultury_i_turizma_v_lipetskoj_oblasti (дата обращения: 25.02.19).

384

How to Sell a Country: The Booming Business of National Branding. [Электронный ресурс] URL: https://www.theguardian.com/news/2017/nov/07/nation-branding-industry-how-to-sell-a-country (дата обращения: 25.02.19).

385

Там же.

386

Perkel D. Copy and Paste Literacy: Literacy Practices in the Production of a MySpace Profile // Informal Learning and Digital Media. 2006. September. P. 21.

387

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 280.

388

Барт Р. Мифологии; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2004. С. 277.

389

Барт Р. Мифология сегодня // Система моды. Статьи по семиотике культуры; пер. с фр. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. С. 476.

390

См.: Armstrong J. Nations before Nationalism. — Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1982. 411 p.

391

Дюков А. Ни одно общество в мире не может обойтись без своей политики памяти. [Электронный ресурс] URL: http://www.liberty.ru/Themes/Aleksandr-Dyukov-Ni-odno-obschestvo-vmirene-mozhet-obojtis-bez-svoej-politiki-pamyati (дата обращения: 31.10.18).

392

Аникин Д. А. Стратегии политики памяти на постимперском пространстве // Известия Саратовского университета. 2012. Т. 12. Серия: Философия. Психология. Педагогика. Вып. 2. С. 36.

393

Брубейкер Р. Этничность без групп; пер. с англ. — М.: Издательский дом ВШЭ, 2012. 408 с.

394

Олик Д. Фигурации памяти: процессно — реляционная методология, иллюстрируемая на примере Германии; пер. с англ. // Социологическое обозрение. 2012. Т. 11. № 1. С. 46.

395

Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика; пер. с нем. — М.: НЛО, 2014. 328 с.

396

Myth and Memory in the Construction of Community. Historical Patterns in Europe and Beyond (Series Multiple Europes. No. 9) / Ed. by B. Strath. — Brussels: P.I.E. — Peter Lang, 2000. 432 p.

397

Аникин Д. А. Фронтир и граница: пространственная методология в современных memory studies // Философия и методология истории. Сборник научных статей VI Всероссийской научной конференции (Коломна, 27–28 ноября 2015 года). — Коломна: ГСГУ, 2015. С. 8–16.

398

Сыров В. Н. В каком историческом сознании мы нуждаемся: к методологии подхода и практике использования // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 1 (21). С. 189.

399

Линченко А. А., Аникин Д. А. Массовое историческое сознание и государственная политика памяти в Российской Федерации: актуальность мифологии? // Вестник Тверского государственного университета. Серия Филсоофия. 2015. № 4. С. 101.

400

Рюзен Й. Утрачивая последовательность истории (некоторые аспекты исторической науки на перекрестке модернизма, постмодернизма и дискуссии о памяти); пер. с нем. // Диалог со временем. 2001. Вып.7. С. 25.

401

Рюзен Й. Кризис, травма и идентичность; пер. с нем. // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. — М.: ИВИ РАН, 2005. С. 61–62.

402

См.: Румянцева М. Ф. «Места памяти» в структуре национально-исторического мифа // Диалог со временем. 2007. № 21. C. 106–118.

403

Гулыга А. В. Эстетика в свете аксиологии. Пятьдесят лет на Волхонке. — СПб.: Алетейя, 2000. С. 215.

Content

А. Г. Иванов, С. В. Тихонова, А. А. Линченко, И. П. Полякова
Мифы о прошлом в современной медиасреде
Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования

Предисловие

Введение

Глава 1. Современная социальная мифология в пространстве масс-медиа

1.1. Социальная мифология как предмет философского осмысления

1.2. Сущность и структура современных масс-медиа: теоретико — методологический анализ

1.3. Миф в структуре масс-медиа

Глава 2. Прошлое как объект мифологизации

2.1. Онтология прошлого в современном мифе

2.2. Мифы о прошлом в современном медиадискурсе: основания и классификация

Глава 3. Наука vs лженаука в историческом сегменте медиасреды: конкуренция и интерференция

3.1. Конкуренция науки и лженауки в пространстве социальных сетей

3.2. Медиатизация исторической лженауки

3.3. Историческая наука как фактор демифологизации исторической культуры: случай масс-медиа

Глава 4. Медиатизация мифов о советском прошлом: ренессанс и культурная травма

4.1. Проблемы утверждения политического мифа: советское прошлое как символический ресурс конструирования имперского мифа в современной России

4.2. «Распад СССР»: этапы и стратегии конструирования культурной травмы в медийном дискурсе современной России

4.3. Мифология образов Сталина в нарративах российского кинематографа и телевизионной публицистики

4.4. Мифы о советском космосе в медиапространстве

Глава 5. Перспективы использования мифа

5.1. От проектной к суггестивной функции мифа

5.2. Цифровое утопическое мышление

5.3. Конструктивный потенциал мифов о прошлом: масс-медиа и политика памяти в России

Заключение

Библиография

Примечания