Элис Хоффман

Уроки магии

Люби ты всех, но верь немногим. Никому не делай зла[1].

Уильям Шекспир

Часть 1

Превращения

1664

I.

Ее нашли в январский день на поросшем можжевельником поле. Новорожденную девочку завернули в белое одеяло, по краю которого шелковыми нитками было аккуратно вышито ее имя. Землю слоем в целый фут покрывал снег, но солнце уже пригревало вовсю. Тот, кто назвал ребенка Марией, по всей видимости, любил ее: одеяло было выткано из хорошей шерсти и согревало. Девочка казалась хорошо ухоженной и явно не голодной. Она была тихой, но через некоторое время принялась проявлять беспокойство и даже плакать, вроде бы нехотя, но почти безостановочно, пока на корзинку, в которой она лежала, не села ворона и не уставилась на нее своими быстрыми черными глазами.

Случилось так, что брошенную девочку, которая бесстрашно разглядывала широко раскрытыми почти с самого рождения глазами птицу размером чуть меньше ее, обнаружила пожилая женщина. Мария была красивым ребенком с черными как смоль волосами и бледно-серыми глазами, необычного серебристого оттенка, и старушке пришло в голову, что ребенок, возможно, подкинут эльфами взамен похищенного, – эта низменность в Англии слыла местом, где происходили странные события, а судьба могла и улыбнуться, и повернуться спиной. Был ли ребенок подменышем или нет, но Ханна Оуэнс взяла младенца с собой в лес, напевая по дороге песню – то были первые человеческие слова, которые запомнила девочка.

Река широка, и не перебраться,

Ведь крыльев нет у меня.

Дайте лодку для нас с любимой,

И мы станем грести, ты и я.

Чтоб однажды в прекрасных лугах,

Собирая цветы, расцветшие вновь,

Собирая цветы различных оттенков,

Подумать, на что способна любовь[2].

В первые дни, проведенные девочкой в доме Ханны, настойчивая птица била крыльями в мутное выщербленное оконное стекло, изо всех сил пытаясь попасть внутрь. Ее не пугали ни вылитые на нее ведра воды и уксуса, ни крики, ни угрозы. Рука не поднималась бросать камни в такое преданное создание. Вороне разрешили остаться и дали ей имя Кадин, произведенное от лепетания «ко-ко» девочки Марии. В плохую погоду птица сидела у закопченного очага на деревянном насесте и чистила свои блестящие перья, не спуская глаз с Марии.

– Полагаю, это твоя ворона, – сказала Ханна лежавшему в корзине ребенку, когда прошло семь дней, а птица так и не покинула свой пост на окружавшей сад изгороди, даже ради еды или воды. – А может быть, ты ее девочка.

Ханна хорошо знала, что не ты приручаешь животных, а они выбирают тебя, соединяясь с тобой крепкими узами. Когда-то давным-давно она сама взяла в дом оставшуюся без хозяев кошку, которая следовала за ней повсюду, – беспородное создание красивой рыжеватой окраски, ставшее любимым питомцем, казалось, понимавшим ее мысли и желания. В день, когда Ханну выпустили из тюрьмы, она обнаружила свою кошку, прибитую гвоздями к двери ее дома.

Соседи еще и ограбили Ханну, вытащив из дома все скромные пожитки: набитый перьями матрас, горшки, миски и ручку-перо, подаренную монахинями, когда она покидала обитель. Ханна отнесла трупик животного в лес и похоронила в зеленой лощине, где укрывалась, пока не была построена ее хижина. Она называла эту прогалину Любимое поле; весной там росли дикие гиацинты, и сквозь последние заморозки ковром белых и желтых звездочек просверкивал бальзамин. Красота луга напоминала Ханне о том, зачем жить на земле и почему нельзя доверять тем, кто видит зло в других и никогда – в себе самом. Мир природы был душой ее ремесла: то, что росло в лесах, могло нанести вред или исцелить, а ей надлежало знать разницу. Это было частью древнескандинавской традиции Сейд[3], занесенной в Англию в древние времена. Своего рода зеленая магия, неосуществимая в природе, смешение души человека с душой земли.

Магия деревьев

Остролист следует сжечь, что знаменует конец зимы.

Рябина – священное колдовское дерево для защиты, изготовления веретен и прялок.

Орешник приведет к воде.

Ива – священное магическое дерево, перемещающее душу.

Тис символизирует жизнь, смерть и возрождение, используется для изготовления луков. Опасайтесь семян: они ядовиты.

Ясень священен и целителен, листья – тонизирующее средство для лошадей.

Яблоня – ключ к магии, используется как лечебное средство и для любовных заговоров.

Береза: напишите заклинания на полосках коры, и они достигнут цели.

Сок сосны – целительный бальзам при оспе и сыпном тифе.

Мазь, полученная из кипяченых игл лиственницы, заживляет раны и порезы.

Болиголов лечит опухоли и нагноения.

То, что ребенка нашла Ханна, а не кто-то еще, стало настоящей удачей: многие люди в графстве Эссекс избавлялись от нежеланного дитяти с той же легкостью, как топили котенка. Ханна была натурой великодушной и недолго думала, взять ли домой брошенного ребенка. Она сделала гораздо больше: сшила девочке синее платье, а для защиты и удачи привязала к лодыжке клочок синей шерсти.

Жители ближайших деревень и городков верили, что среди хороших, порядочных людей скрываются слуги зла, из-за которых дети умирают от оспы и лихорадки, а земли, проклятые ими, остаются невозделанными. То, во что верили люди, часто сбывалось: там, где они воображали проклятие, оно, казалось, и в самом деле существовало. То был год, когда по какой-то загадочной причине по небу пронеслись две кометы, а вулкан Этна в Италии, который начал извергаться, разнес пепел так далеко, что тот достиг даже их деревни в английской низменности. Казалось, выпал мартовский снег. В тот год двое лондонцев где-то подхватили чуму, и число заболевших с каждым днем увеличивалось. Люди носили маски, запирались в домах, но болезнь находила их и там, как они думали, проникая сквозь двери или просачиваясь в окна. На самом деле заразу переносили из дома в дом лекари, которые даже не подозревали, что надо мыть руки. К 1665 году Лондон потерял шестьдесят восемь тысяч жителей.

Когда Марии исполнилось два года, Великий лондонский пожар[4] уничтожил семьдесят тысяч из восьмидесяти тысяч домов в городе. Весь сентябрь воздух был наполнен дымом. Птицы падали с неба, а дети выкашливали из легких черную слизь – явный признак того, что им не суждено увидеть свой следующий день рождения. Мир оказался опасным местом, где люди, наказанные за свои грехи, вопреки фактам верили, что перемена к лучшему в судьбе зависит от степени их благочестия. В те годы происходили необъяснимые жестокости, а доброта была редким неоценимым даром, которым сполна обладала Ханна Оуэнс.

* * *

Было известно, что в графстве жили те, кто практикует Непостижимое искусство – заклинания и ритуалы, передаваемые из поколения в поколение хитроумным народцем, знавшим больше, чем остальные. Эти женщины понимали мистическую природу медицины и любви, изо всех сил стараясь прорвать завесу, отделявшую людей от знания, способного спасти их от бед. Обладавшие такой особой силой (в графстве их называли ведьмами) могли залечить сердечные раны так же легко, как избавить человека от лихорадки, но делали это осторожно: ведь женщин привыкли обвинять чуть ли не во всех бедах мира.

Более чем двадцатью годами ранее Мэтью Хопкинс, молодой человек из деревни Мэннингтри, раскинувшейся на берегах реки Стур, что протекает в графстве Эссекс, начал преследование ведьм. С помощью графов Уорика и Манчестера он превратился в настоящего генерала армии охотников на людей, обвиняемых в колдовстве. За то, что он отправлял женщин на смерть, Мэтью выплачивали кругленькую сумму. Он обладал всем, что позволяло объявить кого-либо ведьмой, словно один мог видеть сквозь призрачную завесу и добывать свидетельства зла. Отметина на руке или щеке женщины, птица на ее окне, собака, кошка или другое создание, не отходящее от нее ни на шаг, книга о магии, обнаруженная в буфете или под соломенным матрасом, недовольный, озлобленный сосед, готовый дать нужные показания, – все это могло служить доказательством вины, особенно если речь шла о незамужней женщине, которую некому было защитить.

Во времена охоты на ведьм существовало поверье, что колдунью можно поймать в ловушку, если пригвоздить ее ступни к земле, чтобы не убежала. Для этой цели использовали железные капканы на лис, поскольку было хорошо известно: могущество ведьмы уменьшается вблизи металла. Некоторые охотники на ведьм действительно прибивали ноги женщин к земле и смотрели, сумеет ли она убежать. Если женщине удавалось ускользнуть, ей следовало промокнуть то место, куда входил гвоздь, розмариновым маслом и произнести заклинание мести и защиты:

«Это не может нанести тебе вред сегодня. Ты пойдешь и уйдешь. Когда вернешься, все твои враги сгорят».

И все же обеспечить защиту было нелегко. Против трехсот подозреваемых выдвинули обвинение, сто несчастных отправились на виселицу. Обвиняемых проверяли, привязав к стулу, который швыряли в пруд или реку, и смотрели, утонут ли они или всплывут, как положено ведьмам. Это было испытание, которое невозможно выиграть. Ханне Оуэнс повезло: она избежала виселицы, поскольку процессы по обвинению в колдовстве закончились и безумие прекратилось, как лихорадка, внезапно и без всякой видимой причины. Возможно, в конце концов возобладала логика. Осужденных выпустили из тюрьмы, за что те были благодарны, хотя никаких извинений, объяснений и тем более компенсаций они не получили.

Хопкинс, не дожив и до тридцати, умер от болезни легких, которую, по слухам, подхватил, простудившись после купания. Очень многие от души порадовались, услышав, что злой рок осудил его на своего рода утопление: его легкие оказались переполнены водой, и он как бы захлебнулся, словно был привязан к стулу и погрузился вместе с ним на дно пруда. Множество женщин в графстве Эссекс праздновали день его похорон, разжигая костры и радостно наполняя кружки элем. Ханна в тот день выпила чашку чая, смешанного со снадобьем, которое готовила, чтобы не пасть духом в те ужасные времена, когда женщина не могла выйти на улицу без страха, что ее обвинят в злонамеренных действиях. Для этого было достаточно книги, обнаруженной среди ее пожитков, или просто умения читать и написать свое имя.

Хотя мания исчезла, матери продолжали привязывать детей к колыбелям, чтобы тех не украли ночью, и ставить на подоконники для защиты жилищ миски с дорогостоящей солью. Мужчины, стремясь задержать удачу, прибивали над дверями амбаров подковы: они опасались, что ведьма лишит их здоровья, поместив взятые у них прядь волос или обрезки ногтей под свесом крыши. Детей учили никогда не разговаривать с незнакомцами; если заблудятся и их попытаются заколдовать, нужно выкрикивать в ответ числа, чтобы разрушить чары. Тех несчастных детей, которые действительно терялись, искали при помощи кувшинов с козьим молоком, как полагали, любимым питьем ведьм. Нередко случалось, что пропавшие дети возвращались поздно ночью с репейником в волосах и не могли дать матерям никакого внятного объяснения – лишь жалкие оправдания, что потерялись в лесу и не сумели найти дорогу домой.

* * *

Ханна Оуэнс жила вдали от людского зла, в лесной глуши, в маленьком домике, скрытом в зарослях ползучих растений. Его выстроил местный плотник, которого никто не нанимал из-за его врожденного уродства. То был честный, простой человек, позднее утверждавший, что старуха осчастливила его, дав целебную мазь со своего аптекарского огорода, которая вдохнула силу в его сухую руку – та вновь начала действовать. Крыша дома Ханны была крыта соломой, дымоход обмазан глиной, перемешанной с тростником. Возле очага всегда стоял горшок с водой, на случай если искра от огня зажжет тростник. Дорожка к ее дому, выложенная неровными сизыми камнями, поросла кустарником. Так было даже лучше: трудность доступа к дому спасала от любопытных глаз. И все же женщины из городка и окрестных ферм, когда им было очень нужно, находили дорогу и стучали в дверь, отчего начинал звенеть медный колокольчик.

Ханна знала лес как никто другой. По числу сучков на кусте сирени можно предсказать частоту заморозков, а если зажечь на снегу немного хвороста и снег будет быстро таять, то скоро земля вообще от него освободится. Мускатный орех открывает сердце, лилия помогает при чесотке, арника зажигает в мужчине желание. Когда ребенок долго не рождался или неохотно сосал молоко из материнской груди, был хил или его мучила лихорадка, когда муж гулял на стороне, когда свеча загоралась сама по себе, что означало таящееся поблизости привидение, – во всех таких случаях женщины посещали дом Ханны Оуэнс, оплачивая ее услуги парой яиц, кувшином козьего молока или, в самых трудных случаях, брошкой или колечком. Ханна всегда находила нужное снадобье.

* * *

Мария росла, наблюдая, как проходили эти сделки, всегда после наступления ночи – женщины не хотели, чтобы их видели у дома ведьмы. На стене висела Рука, приносящая удачу, – амулет в форме пяти пальцев, сделанный из мха, пропитанного дымом костра в канун летнего солнцестояния, – он защищал дом от бед. Приходившие женщины сидели за кухонным столом, на котором замешивали тесто и резали кур; на нем же рождались, часто в муках, дети. К пяти годам Мария умела перевернуть ребенка в утробе матери, растолочь кости птиц в порошок от сонливости, определить симптомы лихорадки или оспы. Она получила подробные указания, какие травы надо собирать в первую очередь и приносить домой в корзинке или в подоле длинной юбки. Деревянные трубочки для лечения зубной боли, черная шандра при тошноте и месячных болях, засоленные листья, прикладываемые к месту собачьего укуса, бузина и кора вишни при кашле, семена укропа, чтобы избавиться от икоты, боярышник, чтобы отогнать дурные сны и успокоить сильное сердцебиение, крапива для приготовления вкусного супа, лечения ожогов и воспалений. Марии хватило одного прикосновения без перчаток к пучку крапивы, чтобы получить урок на всю жизнь. Ханна растерла измельченные листья бальзамина, чтобы успокоить жжение, и после этого Мария всегда избегала крапивы. С самого начала обучения девочка схватывала все на лету. Марии не требовалось обжечься дважды, чтобы проявлять осторожность, и она очень рано узнала, что любовь способна стать как благословением, так и проклятием.

* * *

Женщины пробирались к их дому через лес чаще всего по одной причине. Вновь и вновь это была любовь. Вечная любовь, юная любовь, оскверненная любовь, вызывавшая боль, оставлявшая на теле синяки и красные рубцы, любовь, которой страстно домогались и от которой мечтали как можно скорее избавиться. Часто Ханна записывала желаемый результат, клала кусочек пергамента в коробочку с заклинаниями и произносила их, зажигая свечку, – белую за здоровье, черную за уничтожение горя, красную за любовь. Чтобы вернуть возлюбленного, уколите третий палец левой руки серебряной иглой. Сила заклинания увеличивается с растущим месяцем и уменьшается с убывающей луной. Существенное значение имеют также время, любовь и больше всего – вера. Мария сидела у очага, за которым следила: у нее было собственное огниво, чтобы мгновенно разжигать огонь. С этого теплого и удобного места она наблюдала, как Ханна пролистывает страницы своей книги с заклинаниями и описанием лечебных средств, делая подробные заметки о прописанных эликсирах и порошках: амулетах из яблочных семечек, пропитанных менструальной кровью, дозах белены, способных соединить мужчину и женщину, а если превышена норма – вызвать психическое расстройство или смерть, о сердцах оленя или голубя, обеспечивающих глубокую привязанность даже у самых безответственных и ненадежных мужчин, о душистой вербене, которая в зависимости от желания той, кто ее использует, может приворожить к себе мужчину или сделать его импотентом.

– Помни одно, – говорила Ханна Марии. – Всегда люби кого-то, кто в ответ будет любить тебя.

Практические материалы

Свечи.

Эфирное масло. Лаванда для успокоения. Шалфей для очищения. Розмарин для памяти.

Роза для любви.

Соль, чеснок, камни, нитка, талисманы на счастье, любовь, удачу и хорошее здоровье.

Приветствуй кого-то и прощайся изнутри круга.

Чти двенадцать полных лун в году с декабря до ноября: Дуб, Волка, Бурю, Зайца, Семя, Дриаду, Мед, Траву, Ячмень, Урожай, Охотничье снаряжение, Снег и тринадцатый месяц, самый особенный из всех – Голубую Луну.

Серебряные монеты, чистая вода, ива, береза, рябина, дуб, веревка, узлы, зеркала, черное стекло, медные тазы, чистая вода, кровь, чернила, перья, бумага.

Крапива даст защиту и вернет зло пославшему его. Яблоко для возрождения и бессмертия. Остролист насылает волшебные сны, но может быть ядовитым. Терновник способен возвратить зло пославшему его. Папоротники вызывают дождь, но защищают от молнии. Златоцвет девичий отпугивает болезнь. Полынь горькая ядовита, но может быть использована для ворожбы. Белладонна, хотя и ядовита, может вызывать видения и придавать взгляду проницательность. Мята на подоконнике отгонит мух и несчастья.

Лаванда для удачи.

Ханна Оуэнс выделялась среди представительниц своего ремесла не только добротой и знанием трав, но и крайне редким для того времени умением читать и писать. Девяносто процентов женщин были неграмотными: считалось, что образование нужно им не больше, чем пахотной лошади. Ханна была сиротой, но росла в судомойне при кухне королевского дома. Учитель сыновей венценосной особы взял на себя смелость пустить ее в библиотеку и научил читать. Мария немного подросла, и вечерами, когда на дворе бушевала буря и даже самые одержимые любовью женщины не отваживались постучать в дверь, Ханна обучила ее этому драгоценному умению.

Ханна и Мария при свете фонаря пили Бодрящий чай для защиты и исцеления из отвара чабреца и специй. Эту смесь нужно было долго настаивать. Такой эликсир помогал человеку всегда оставаться самим собой, не скрывать свою сущность, что было первым шагом к обретению мужества. Именно с этого и начиналась магия. Корявые черные буквы выглядели как кружки и палочки, а потом, после нескольких недель внимательного разглядывания, они вдруг становились словами, которые принимали форму коров и облаков, рек и морей. На странице возникало чудо из надписей чернилами, приготовленными из семян дуба, сока растений, крови животных, сырой золы или обуглившихся костей. Иногда применялись симпатические чернила, о которых знали немногие: ими делали надписи, которые становились видимыми, только когда в ход шли чернила другого вида или в бумагу втирали лимонный сок, молоко или уксус, затем нагревали – и послание внезапно являлось на свет.

То была истинная магия – создание и уничтожение миров при помощи бумаги и чернил.

* * *

Существовало поверье, что если и есть создание, способное мыслить как человек, то это ворона: мозг этой птицы всегда в работе. Кадин была великой собирательницей и таскала в дом всякого рода сокровища, обнаруженные в окрестных деревнях и городках, в крупных имениях и лачугах бедняков, замеченные ее острым глазом, когда она озирала мир сверху. Для вороны украсть то, что принадлежит другим, не важно, богачу или бедняку, было честной игрой – у любого водилось что-нибудь стоящее. Она могла прошмыгнуть в окно и выпорхнуть обратно, нырнуть в мусорное ведро, проклевать в саду ямку. Пуговицы, катушки ниток, монетки, детские куклы, конский волос, а однажды, в яркий солнечный день, когда ворона видит дальше любого другого божьего создания, она принесла в дом заколку для волос, явно украденную у леди, жившей в замке, – чудесную замысловатую вещицу с крошечными рубинами, вделанными в серебро.

Мария, которой почти исполнилось восемь, играла на лугу, а Кадин устремилась вниз, оставив чудесную находку у ее ног. Ворона даже пострадала, пытаясь украсть сокровище, которое предлагала теперь Марии; на ее голове остался маленький шрам. Мария носила синюю юбку и шерстяную кофту с узкими рукавами, связанные Ханной чулки и льняную сорочку. Девочка с раннего детства ничего не боялась, и как благословение свыше ей была дарована радость узнавать окружающий мир и собирать о нем впечатления.

– Гляди, Ханна! – крикнула она. – Моя Кадин – настоящая воровка!

Ханна явилась на зов из аптечного огорода и обнаружила, что Мария рассматривает заколку, упавшую в высокую траву. В руках девочки серебро мгновенно потемнело, словно по нему провели кисточкой с черной краской, а рубины после ее прикосновения засияли еще ярче. Ханна прижала к груди собранные ею луковицы и почувствовала боль в костях. С ее головы упала широкополая соломенная шляпа, но она даже не озаботилась поднять ее. То, о чем она давно подозревала, свершилось. С самого начала, с первого дня, когда увидела под кустами можжевельника ребенка в корзинке, Ханна чувствовала особенный взгляд девочки, который вызывал в ее позвоночнике холодную дрожь. Развернув одеяло, которым была укрыта Мария, Ханна заметила на внутреннем сгибе локтя девочки необычное родимое пятно в форме звездочки. Она тогда сразу же подумала, не потому ли отказались от ребенка: существовало поверье, что прирожденные ведьмы имеют отметки в потайных, скрытых от постороннего глаза местах: на коже волосистой части головы, на пояснице, грудине, внутренней части руки. Одно дело – научиться магии, совсем другое – родиться с этим знанием.

С тех пор Ханна высматривала у девочки характерные для ведьм знаки. С годами они появляются один за другим – это явное свидетельство необычной природы ребенка. Научившись говорить, Мария могла предсказывать погоду так же, как ворона чувствует приближение бури, начиная хаотически метаться еще до ее первых порывов. Мария ощущала присутствие снега в воздухе и знала, когда пойдет дождь, прежде чем с неба упадут первые капли. Она не лезла в карман за словом и быстро находила нужный ответ – необычная для маленькой девочки особенность. Иногда, когда она резким щелкающим звуком подзывала к себе ворону или болтала с сороками и голубями, казалось, что девочка способна говорить на языке птиц. Даже нахальные воробьи откликались на ее зов и садились на ладонь, успокоенные касанием ее руки и самим присутствием. Совсем еще маленькой Мария поранила палец о колючий кустарник, и кровь, капая на землю, прожгла траву, сделав ее черной. Именно тогда, получив неоспоримое свидетельство: серебро чернеет в руке ведьмы, Ханна поняла, что ее подозрения справедливы.

– Я ее сломала, – нахмурившись, сказала Мария, показывая почерневшую заколку.

– Ерунда. Она стала намного красивее. Смотри, как алеют камни. – Ханна заставила девочку повернуться, собрала в пучок ее длинные спутанные волосы и скрепила на затылке принесенной вороной заколкой. – Теперь ты выглядишь как королева.

Позднее Ханна заметила, как девочка всматривается в ручное зеркальце темного стекла, в котором можно рассмотреть свое будущее, если знать, что хочешь увидеть. Некоторые называют это гаданием или предсказанием, но правильно это умеет делать только настоящая ведьма. Ханна усмехнулась, заметив, как заворожена девочка своим лицом. Она явно обладала даром предвидения. И все же Ханна опасалась за ее судьбу: именно в этот день Мария поняла, что будет красива, но вряд ли в этом жестоком мире красота обернется чем-то для нее хорошим.

* * *

Каким бы ни было происхождение Марии, девочка явно обладала магической силой. Уже в восемь лет написанные ею буквы были более правильной формы, чем у Ханны, а в девять Мария умела читать не хуже образованного человека. Имей она доступ к книгам на латыни, древнееврейском и греческом, она, несомненно, выучила бы и эти вышедшие из широкого употребления языки. Существовала надежда, что практический ум девочки сослужит ей добрую службу в самостоятельной жизни. Ее будущее тревожило Ханну и стало причиной многих бессонных ночей. Лишенное защиты дитя может оказаться во власти недобрых людей и подвергнуться дурному обращению. Для надежной защиты от превратностей судьбы Ханна стала готовить для ребенка наследство – собственноручно написанную книгу, названную ею «Гримуар»[5] и предназначенную только для глаз ее обладателя, свод разъяснений о снадобьях, способах лечения и приемах магии. Некоторые называют ее «Книгой теней», поскольку она предназначена исключительно для использования автором и формулы внутри ее часто исчезают из вида, когда на них смотрит непосвященный.

Первым гримуаром считается «Ключ Соломона»[6], возможно, написанный самим царем Соломоном или, что впечатляет куда меньше, неким магом, жившим в Италии или Греции в пятнадцатом веке. Книга содержит инструкции по изготовлению амулетов, а также заклинания и проклятия, в ней перечисляются правила, как навлечь любовь и ненависть. Считалось, что Соломону было даровано кольцо с выгравированной на нем пентаграммой, которое обладало силой обуздывать демонов. Говорили также, что Ной получил от ангела Разиэля тайную книгу об искусстве астрологии[7], написанную на поверхности сапфира и взятую Ноем с собой в ковчег. «Заклятая книга Гонория»[8] – древний магический трактат, обнаруженный Ханной в библиотеке королевской семьи, еще когда она была девочкой, – не рекомендовала женщинам читать ее заговоры и заклинания. Женщин, обученных грамоте, боялись и почитали – они были самыми умелыми в любовных заклинаниях.

Люди, практиковавшие магию, встречались в Англии повсюду, даже в рыцарских замках и при королевском дворе, но колдовские книги запрещалось читать беднякам и женщинам. Власти искали магические манускрипты, принадлежавшие женщинам, и нередко находили их спрятанными под кроватью. Если автор вызывал сомнение, сочинения бросали в реку или в горящий костер, чтобы магией книг не воспользовались те, кому это возбранялось. Заклинания и магические символы писали на кусочках пергамента, которые потом прятали в складках одежды или в еде объектов желания. Очень важно, что это была личная книга женщины, в ней она записывала рецепты колдовства любого рода: как произносить заклинания, как исцелять болезни, включая те, названия которых не были известны, как использовать натуральную магию[9], чтобы привязать к себе другого человека, и как применять словесную магию – заговоры, амулеты и заклинания. Использование слов считалось самым ценным и эффективным видом магии.

* * *

Если гримуар Ханны имел деревянную обложку, то книга, которую она приготовила для Марии, была дивным подарком и волшебством сама по себе. Для нее использовалась настоящая бумага, задорого купленная у книгопечатника, жившего в деревне. Обложка была черной, негладкой и прохладной на ощупь, несомненно, сверхъестественной по своей природе, сделанной из самого необычного материала. Однажды Кадин привела Ханну к близлежащему пруду, где та обнаружила плававшую в стоячей воде большую жабу, уже холодную и безжизненную. Ханна опустилась на колени и взяла ту в руки. Для людей необразованных жабы полны злой магии, говорят даже, что ведьмы, если им это нужно, превращаются в жаб. Судьба такой жабы – служить хранилищем, сокровищницей целительных рецептов и снадобий.

Ханна шла домой, брезжил рассвет. Кожа жабы искрилась. Это существо обладало собственной силой, которая будет передана письменным заклинаниям, внесенным в книгу. Каждый заговор в гримуаре Ханны станет вдвое могущественней. В тот же вечер Ханна приготовила кожу, тщательно просолив ее, а потом растянула на деревянной вешалке. К утру кожа жабы увеличилась в объеме вдвое, приняв форму квадрата, что означало мистические очертания сердца, соединявшего черты человеческого и чудесного и представляя четыре стихии: огонь, землю, воздух и воду. Это было знаком могущества, любви и глубокой печали.

Летом, в день солнцестояния, когда Марии исполнилось десять, Ханна подарила ей книгу. Девочка лила горячие слезы, в первый раз на своей памяти. Хотя и говорят, что ведьмы не способны плакать, иногда это случается. Марию переполняла благодарность к Ханне. Впервые в ее жизни что-то принадлежало ей, и только ей одной. Она навсегда запомнила этот день как дату своего рождения: тогда она начала формироваться как женщина. Судьба Марии была связана с этой книгой, словно ее будущее записали в ней симпатическими чернилами. На первой странице оказались правила магии, которые Ханна определила обязательными для исполнения.

Делай что хочешь, но не наноси никому вреда.

То, что отдашь, возвратится к тебе втройне.

И с этого дня каждый следующий день стал уроком: учиться приходилось все больше и больше, казалось, для всего, что надо выучить, не хватит времени. Ханна начала слышать в доме потрескивание, издаваемое ужасными созданиями – жуками-точильщиками. Этот звук гулко разносится во времена голода, при эпидемиях чумы и других болезней, предвещая скорую смерть. Никогда нельзя сказать заранее, чья жизнь в опасности, но в этот раз Ханна знала. Обнаружив в стене за кроватью маленькое аккуратное отверстие, проделанное жуком-точильщиком, Ханна попыталась выкурить его желтым едким дымом, но безуспешно. Потрескивание стало еще громче, временами оно становилось оглушительным, но способа предотвратить уже объявленную смерть не было: ведь каждый земной человек обязан знать, когда придет его час.

Возможно, девочка предвидела смерть Ханны раньше ее самой: Мария усердно учила заклинания при свете лампы, пытаясь выяснить, можно ли обратить вспять проклятие и отпугнуть смерть. В десять лет Мария уже знала о темных сторонах жизни. Она слышала истории, которые рассказывали клиентки Ханны, видела женщин настолько больных, что их нельзя было спасти. Мария знала, что жизнь и смерть всегда ходят рука об руку, и понимала, почему гримуар после смерти владельца нужно передать его кровному родственнику или уничтожить. Если магия попадала в чужие руки, она становилась очень опасным оружием. В час смерти своей приемной матери Марии надлежало сжечь книгу, еще до того, как тело Ханны будет предано земле.

Мария принялась составлять собственную книгу, заполнив ее первые страницы уроками Ханны, которые навсегда стали для нее подлинным сокровищем. Девочка все очень тщательно записывала своим кривым некрасивым почерком чернилами из коры дуба, боярышника и пепла сожженных голубиных костей, найденных ею в траве. Она наладила контакт с голубями, как и со всеми птицами, и впоследствии не раз радовалась, что это сделала.

Для любви

Заварите чай с тысячелистником, уколите третий палец вашей руки, добавьте три капельки крови и дайте вашему возлюбленному.

Никогда не режьте петрушку ножом, если вы влюблены, иначе вам будет сопутствовать неудача.

Соль, бросаемая в огонь в течение семи дней, вернет сбившегося с пути возлюбленного домой.

Приворот для неверных мужей: перо, волосы, кровь, кость.

Проткните свечу булавкой. Когда пламя достигнет булавки, появится ваша истинная любовь.

Чтобы добиться расположения Венеры во всех делах любви, соберите в одном месте белую одежду, голубя, круг, звезду, седьмой день, седьмой месяц, семь звезд.

Изучать любовь вместе со знатоком – настоящий подарок судьбы, но Марию удивляло, почему, имея доступ к магической силе, Ханна провела свою жизнь без любви, в одиночестве.

– А с чего ты это взяла?

Ханна не смотрела девочке в глаза из страха, что та догадается о чем-то, что лучше хранить в тайне. Есть секреты, которые следует держать при себе, – особенно связанные с сердечными ранами, ведь печаль, высказанная вслух, проживается дважды.

И все же Мария не любила, когда ее вопросы остаются без ответа, а теперь ее любопытство только усилилось.

– А у тебя была любовь? Я никогда не видела здесь мужчину.

– Думаешь, до того, как ты появилась на свет, я не жила?

Интерес Марии от этих слов только возрос. Поджав губы, она погрузилась в раздумья, пытаясь воссоздать историю собственной жизни. Кем она была до того, как ее подбросили на Любимое поле в тот снежный день? Кто подарил ей жизнь и любил ее, а потом оставил на попечение вороны? Похожа ли она на своих мать или отца, ведь у каждого человека должны быть родители? Глаза Ханны повлажнели, и вовсе не от яркого солнца.

– В твоей жизни была любовь, – убежденно заявила Мария.

Девочка словно прочитала это в воздухе, будто прошлое Ханны было составлено из букв, помещенных в книгу, а книгой этой был мир, через который они шли.

Разговор происходил в лесной чаще, где Ханна учила Марию прятаться, если возникнет такая необходимость. Памятуя о временах охоты на ведьм, требовался план побега, годный при любых порядках. Нужно было брать пример с птиц, сидевших в глубине леса так тихо, что даже лиса не могла их выследить.

Ханна строго посмотрела на девочку.

– Когда ты говоришь, ты становишься видимой.

Мария, затаив дыхание, притаилась под кустами можжевельника, недалеко от того места, где ее нашли. Она знала цену тишины. Кадин устроилась на ветку над ней и тоже сидела тихо. Возможно, у птицы, как и у ее хозяйки, тоже случались видения. С тех пор как ворона нашла девочку в поле, она не провела и ночи вдали от нее, и Мария всегда скрепляла волосы заколкой из почерневшего серебра, которую Кадин принесла в подарок. Иногда Мария представляла себе, что заколку носит длинноволосая рыжая женщина, ее прежняя владелица. Какова бы ни была история этого украшения, оно останется главной ценностью на всю ее жизнь, даже когда Мария окажется на другом конце земли.

– Принеси мне что-нибудь удивительное, – просила она Кадин, поглаживая перья любимой воровки, когда та отправлялась в полет. – Только не попадайся.

Птица пролетела над полем и исчезла вдали как раз в тот день, когда Мария научилась прятаться и становиться невидимой. Было тепло, на ивах распускались листья. Почва вокруг была болотистой, Фэйтсковая пустошь поросла папоротником. По дороге к дому Ханна призналась, что Мария права. Старуха глядела смело и открыто, словно вновь стала молодой, вспоминая то, что хотела бы забыть.

Мария не отставала:

– В самом деле?

Ханна редко признавала, что девочка в чем-то права. Она считала, что характер ребенка формируется правильно, если он привык думать, что чаще всего не прав и нужно многому учиться.

– Он был простым человеком, батраком в графском имении, и, чтобы отдать долг, должен был отработать на своего хозяина семь лет. У бедняков часто так бывает, и я его ни в чем не виню. Я была согласна ждать, но меня арестовали. Сказали, что я воспользовалась умением писать, чтобы отправлять послания дьяволу, что у меня есть хвост, что когда я прохожу мимо, все мужчины подвергаются опасности. И дело не в моей женской привлекательности, я понимала, что вовсе не красива. Меня обвинили, что я могу заставить кровь человека кипеть или сделать ее холодной, как лед. Полагаю, моего друга убедили свидетельствовать против меня: когда мой процесс закончился, он получил свободу, да и денежки в его кошельке завелись. Именно он сказал, что у меня был хвост и что ему пришлось отрубить его, чтобы я больше походила на женщину, чем на ведьму. Он дал им хвост землеройки и клялся, что он мой. Правду говорят: те, кто верит глупцу, сами становятся круглыми дураками.

– Так это и есть любовь? – удивилась Мария.

Ханна отвернулась, как бывало, когда она не хотела выставлять чувства напоказ. Но скрыть печаль было невозможно: Мария ощущала другого человека так ясно, словно слышала его сокровенные страхи и желания.

– Быть этого не может!

– Но у меня было так.

– А у меня?

– Ты смотрела в черное зеркало. Что ты там видела?

Вопрос был очень личный, но Мария решила ответить искренне.

– Я видела дочь.

– Что ты говоришь?! Будешь счастливой женщиной!

– И мужчину, который подарил мне бриллианты.

Ханна громко рассмеялась. Одежда на них была рваная, до ближайшей деревни – полдня пути, а драгоценностей никаких, кроме природного ума и украденной вороной заколки. Мужчина с бриллиантами казался далеким, как луна.

– Что бы с тобой ни произошло, меня ничто не удивит. Но хоть мы и обладаем даром предвидения, повороты твоей судьбы, девочка моя, будут удивительны.

За много миль от них зазвонил колокол. Мария никогда не бывала в соседней деревне, не видела кузницы, где ковали изделия из железа, и ничего не знала о полицейских, церковных старостах, сборщиках пошлин. Она не имела представления ни о врачах, применявших для лечения пиявок, живых червей и легкие лис, ни о медиках, презиравших народную медицину. Ханна верила в свой талант лекаря, перед каждым осмотром мыла руки чистой водой с хорошим мылом и редко теряла пациентов, за исключением безнадежных больных, для которых не существовало лекарств.

Ежегодно в марте Ханна варила черное мыло, сжигая ветки рябины и орешника, чтобы получить золу для приготовления щелока, используя масло, настоянное на лакрице, добавляя сушеную лаванду для удачи и розмарин для улучшения памяти. Жидкое мыло выливали из ковшей в деревянные формы, где оно затвердевало в бруски. Мария записала рецепт в свой гримуар – именно такое мыло чаще всего просили женщины в городке. Они говорили, что всякий раз, как пользуются им, становятся моложе. Если женщину что-то печалило, мыло смывало грусть, когда в дом приходила болезнь, она не передавалась другим – травы, входившие в состав мыла, побеждали лихорадку и озноб. Этот рецепт можно было дополнять ингредиентами по желанию пациента.

Омела – для тех, кто хочет иметь детей. Вербена – чтобы спастись от козней врагов. Семена черной горчицы – чтобы отогнать ночные кошмары. Сирень – для любви.

В тот год в деревню пришла хворь, сопровождавшаяся сильным кашлем, и люди испугались, что вновь поднимется волна эпидемии, как это случилось несколькими годами ранее, когда повсюду царила Черная смерть. Жизнь в маленьких городках остановилась: некому было хоронить мертвых, а скот жил в опустевших домах, без крыш, окон и дверей. Деревенские женщины перестали пользоваться услугами местного эскулапа, который нигде не учился, верил в кровопускание и для определения болезни и методов ее лечения применял камни. Ночью по тропинке, заросшей зеленым папоротником, женщины шли на прием к Ханне. Мир словно родился заново, и им казалось возможным все, даже спасение.

Для здоровья

Вымой руки щелочным мылом, прежде чем лечить больного.

Варится конская мята и приготавливается патока – для избавления от кашля.

Чай из виноградного лука и лобелия – для смягчения горла.

Мелисса – для спокойного сна.

Уксусные эликсиры останавливают носовое кровотечение.

Ешь сырой чеснок каждый день и выпивай чашку горячей воды с медом и лимоном.

Для лечения астмы пей чай из ромашки.

От простуды – чай из корня имбиря.

Солодковый корень, собранный на берегу реки, – для избавления от грудной боли.

Драконова кровь из коры и ягод драконова дерева, красного смолистого дерева из Марокко и с Канарских островов. Ее можно найти только на одном лондонском рынке, она способна излечить почти любую рану.

Если потереть ожоги живой улиткой, это поможет залечить волдыри.

Корми простуду, мори голодом лихорадку.

Летом 1674 года стояла необычайная жара. В их домик пришла рыжеволосая женщина и по воле судьбы принесла с собой будущее. Она постучала в дверь, и Ханна, немного поколебавшись, сказала: «Войдите». Так, без предупреждения, часто приходят дурные вести. На гостье была красивая, но забрызганная грязью одежда, красные лайковые туфли с пряжками, синяя накидка из тонкой шерсти, отороченная лисьим мехом. Она носила льняное платье, окрашенное в алый цвет отваром корня марены, и шелковую нижнюю юбку. Но под ее красивой, хотя и испачканной в дороге одеждой расцветали пурпурные синяки, а на запястьях виднелись отметины от связывавшей их веревки.

Мария, сидя у очага, разглядывала рыжеволосую женщину. Незнакомка была красивая, ее приятный голос звучал спокойно. Она назвалась Ребеккой и попросила оставить ее на ночь. Ханна позволила ей спать на соломенном тюфяке. Добрые поступки должны приносить удачу, но так случается далеко не всегда.

Рыжеволосая леди искала средство для охлаждения любовного пыла ее мужа. Дама убежала от супруга, и это был пагубный шаг, поскольку в истории был замешан еще один, горячо любимый ею мужчина. Женщина искала защиты и избавления от несчастливого супружества.

– Так вот к чему приводит любовь? – поинтересовалась Мария.

– Я бы так не сказала, – ответила Ханна.

– Похоже на случай с твоим мужчиной, который заявил, что у тебя имелся хвост.

– Мой был трусом и никогда не поднимал на меня руку.

Утром, хорошенько отоспавшись, посетительница предстала перед ними в гораздо лучшем расположении духа. Ханна изготовила ей амулет из яблочных семечек и вручила настой корня мандрагоры, основной элемент любовных эликсиров, впервые упомянутый в этом качестве в Книге Бытия и названный греками травой Цирцеи[10]. Корень мандрагоры имеет форму человеческих конечностей, напоминая очертаниями одновременно дракона и человека. Растение это считается столь могущественным, что некоторые люди отказывались собирать его, привязывая веревку к растению и к шее собаки, чтобы именно на нее обрушился гнев мандрагоры, когда ту вытащат из земли. Мандрагора кричит, когда ее корни вырывают из уютной почвы.

Ребекка призналась, что много лет назад наслала на мужа заклятие, привязав его к себе, околдовав любовным эликсиром № 10, очень опасным магическим средством.

Заверните красную свечу, на которой написано его и ваше имя, в красную бумагу, обмакните в голубиную кровь и сожгите ночью, говоря такие слова:

Любовь моя сильней всего, пусть он сгорает от нее.

Пускай булавка сердце жжет и преданность его зовет.

Пусть не забудется во сне, покуда не придет ко мне.

Только лелея образ мой, он обретет мир и покой.

Это заклинание необходимо читать, пронзая сердце голубя на седьмой день недели семью булавками. Ребекка заплатила высокую цену за десятое магическое воздействие: оно оказалось столь сильным, что она не сумела снять заклятие и разрушить магию, которую наслала на себя, хотя более десяти лет пыталась это сделать. Теперь Ребекка нуждалась в помощи другой искусной в магии женщины, которая могла бы полностью перевернуть заклинание. Такой женщиной оказалась Ханна, мастерица в Непостижимом искусстве. Приготовив заклятие, она написала имя Ребекки и ее заговоренного мужа на белой свече, покрытой мирровым маслом. Потом заставила Ребекку произнести: «Я жгу эту свечу как знак заговора, который связывает нашу любовь. Пусть небесные силы уничтожат эту магию!»

Ханна обернула свечу белой тканью – чистые намерения облачены в чистые покровы, отвела посетительницу к ближайшему пруду и швырнула в него свечу так далеко, как сумела. Стоя позади Ханны и Ребекки, Мария наблюдала, как тонет свеча. Они чувствовали, как разрушается заклятие, словно пыль сыплется с неба. И вот настал безумный миг, когда все трое заплясали, встав в круг, забыв о всех тяготах мира.

Потом Ребекка смыла с одежды грязь и пятна крови, повесила ее сушить на хрупкие ветки низкого кустарника. Ребекка носила несколько амулетов и талисманов – желуди и агат, нанизанные на красную нитку, и медный кружок с выгравированной на нем пентаграммой. На обоих ее запястьях тоже были амулеты, стянутые узлом и вплетенные в браслеты для защиты. Лето стояло жаркое, птицы прятались в тень.

«Будь осторожна», – чирикали воробьи Марии, предупреждая, что не нужно подходить к этой женщине близко. Кадин, взглянув на нее всего один раз, упорхнула подальше, но Марию обворожительная незнакомка зачаровала. Ханна вручила посетительнице брусок черного мыла, Ребекка направилась к берегу и, обогнув камыши, вошла в прохладную зеленоватую воду. Она носила исподнее, расшитое синей ниткой, под одним коленом виднелась красная метка в форме полумесяца. Мария подошла ближе. У нее самой была на руке отметина в виде звездочки.

Ханна всегда заставляла Марию мыться водой из ведра, а не в пруду, но сейчас девочке захотелось раздеться и искупаться. Ханна, схватив ее за руку, сказала:

– Нет, тебе нельзя. Вода обнаруживает, кто ты есть на самом деле.

Марии никогда не разрешалось подходить к пруду, однако она ощущала зов прохладной воды. Девочка заметила, что всякий раз, когда Ребекка пыталась нырнуть, у нее ничего не получалось. Вода словно выталкивала ее, и Ребекка так и не смогла ни нырнуть, ни плыть, погрузившись в воду и отдавшись на волю течению. Наконец она сдалась. Умывшись черным мылом, Ребекка поплыла назад к берегу без усилий, как лист водяной лилии, красивый, изнеженный цветок.

– С ней что-то не так? – спросила Мария.

– Такие, как она, ведьмы от рождения, не тонут. Хорошо это или плохо, не нам судить. Она обладает магической силой.

Мария обдумывала услышанное, наблюдая, как гостья одевается в наряд, успевший высохнуть на солнце. Благодаря черному мылу она выглядела еще моложе и красивее, но тело было покрыто кровоподтеками. Если она, как многие до нее, всерьез собиралась избавиться от любви мужа, надо было прийти сюда давным-давно. Вероятно, просто не сумела тайком улизнуть. Беглянки опасны: они несут на каблуках беду. Мария ощущала приближение угрозы, пахнувшей огнем и кровью.

– Вечером я вас покину, – заверила их леди Ребекка.

Ее шелковая юбка шуршала; от красавицы было трудно оторвать взор, она несла с собой смерть, как многие заговоренные, и все же казалась такой пленительной, что Мария чувствовала: она очарована ею.

Ребекка положила руку на голову Марии и увидела заколку.

– Смотри! – Она наклонилась, чтобы девочка увидела ее затылок. – И у меня такая есть. Была еще одна, но ее из-за моей глупости украла черная птица: внезапно налетела, а я не успела ее отогнать.

Мария закусила губу. Конечно, это Кадин своровала заколку.

– Можете взять и эту, – поспешно сказала она. – Тогда у вас снова будут две.

– Спасибо за предложение, но мне приятно видеть это украшение в твоих волосах. Давай пообещаем друг другу носить их каждый день.

* * *

Ханна стряпала ужин, и Мария пришла ей помочь. У них имелись яйца от своей курицы и грибы из леса. Ханна не ела говядину и ягнятину, она готовила овощной суп, который подавала прямо в чугунном горшке. Мария была слишком любопытна, чтобы удержаться от вопроса:

– Зачем эта женщина сюда приехала? Если она сама имеет магическую силу, почему ею не воспользуется?

– Магия, применяемая в своих интересах, – коварная штука. Ее нужно пускать в ход, чтобы помогать другим. А если используешь ее для себя, она может сработать против тебя самой и принести неописуемые беды. Как ты, наверно, догадалась, наша посетительница не вполне бескорыстна. Она наслала нерасторжимое заклятие и теперь сожалеет, что это сделала. Пусть это и для тебя станет уроком. – Ханна точно знала, кто эта женщина, поскольку видела в ее сумке катушку синих ниток и кучку потускневших серебряных монет. – Вероятно, ей нужно что-то еще, помимо снятия заклятия.

Мария смущенно нахмурила брови.

– Когда что-то теряешь, вовсе не значит, что не захочешь снова это увидеть, – сказала Ханна девочке.

– И она захотела? – спросила Мария.

– Она убедилась, что с тобой все в порядке.

Так Мария узнала, что незнакомка – ее мать.

Лицо девочки сияло. Но вряд ли правильно верить в ту, что ненадежна по самой своей природе. Присутствие Ребекки означало, что впереди их ждет беда. Существовала причина, по которой она не приезжала повидать дочь раньше. Видно, были дела поважнее. Такова у некоторых любовь: ее, как одежду, легко надеть и снять.

– Не думаю, что она задержится надолго, – сказала Ханна. – Увидела то, ради чего приезжала, а к утру уедет. И не жди, что она станет прощаться.

* * *

Мария вернулась к пруду, чтобы помыть миски после ужина. Она села на корточки и погрузила пальцы в бархатистую воду. Мария всегда была послушной девочкой, но теперь суетливо сбросила одежду, оставив на земле сорочку, юбку и блузу. Стоя на сыром вечернем воздухе и делая то, что хотела, девочка испытала острое ощущение странной свободы. Раньше у нее никогда не возникали вопросы о месте в этом мире: она была девочкой Ханны Оуэнс. Но, кто знает, может быть, она была кем-то еще. Мария быстро, чтобы не растерять решимость, прошла сквозь камыши. Лягушки с плеском разбегались в стороны, а маленькие рыбки устремились вглубь. Зайдя в пруд по колено, она бросилась в воду и сразу же поплыла без всяких усилий, не хуже, чем Ребекка, словно всегда умела это делать. Из любопытства она вылезла из воды на камень и, зажмурившись, прыгнула в воду, ожидая, что погрузится в грязные глубины. Однако вместо этого девочка так больно ударилась о поверхность воды, что у нее перехватило дыхание. Несмотря на все попытки, она не могла уйти под воду полностью. Мария, шатаясь вышла на берег, натянула на себя одежду. Она вся дрожала, не столько от прохладного вечернего воздуха, сколько от понимания: утонуть она не может.

* * *

Как и предсказывала Ханна, Ребекка покинула их дом, когда они еще спали. Дважды ей удавалось добраться до этого места: первый раз, когда родилась ее дочка, и сейчас, когда ей захотелось посмотреть на выросшую девочку. Она была не из тех, кто прощается при расставании.

Ханна и Мария проснулись, услышав, как за ней закрылась дверь. В этот миг будущее стало настоящим, а настоящее – прошлым. Ведьма провела в их доме всего одну ночь, но этого хватило ее мужу, чтобы разыскать ее. Это не было любовью: Мария догадалась об этом без всяких подсказок. Речь шла о собственнических чувствах и мести. Они услышали на Любимом поле ржание лошадей и лай собак. Ханна успела собрать в кожаную сумку самое необходимое: сыр и хлеб, смену одежды, гримуар Марии, веточку можжевельника для защиты, катушку синих ниток, пакетики с травами, заготовки для Бодрящего чая, закрашенное черной краской ручное зеркальце и тонкое шерстяное одеяло для младенца, заботливо положенное в корзинку подкидыша Марии.

Ханна отвела Марию к пруду. Они так спешили, что совсем запыхались. День выдался прекрасным, небо было ясное. В свое время Ханна поклялась, что никогда не покинет свой дом, но девочку ждало впереди ее будущее. Ханна велела ей бежать, пока не закончится лес, а затем держать путь на запад через болота до самого моря. Эта страна не для женщин с ее родословной. В новом мире, где представительницы слабого пола не считаются бесполезными существами, она добьется успеха.

– А где же будешь ты? – поинтересовалась Мария.

– Здесь, в собственном доме. Меня не удалось вернуть обратно в мир, где я когда-то жила. – Ханна сунула гримуар в руки Марии. С таким сокровищем расставались, только когда ощущали приближение своего конца. – Сожги это как можно скорее. И чем бы ты ни занималась, не возвращайся сюда.

Для мести

Восковая фигурка, брошенная в огонь, наносит вред или приводит к смерти.

Произнесенное проклятие не дает человеку сойти с того места, где он стоит.

Паслен, аконит волчий, наперстянка красная, тис, огонь.

Птичьи кости, запеченные в пирог с колючками.

Когда прибыл муж Ребекки, жук-точильщик вылез из стены и уселся на пороге дома. Его появление не стало для Ханны сюрпризом: она знала, что ее время близится к концу. С ним пришли десять мужчин, обуреваемых яростью, и половину составляли братья мужа Ребекки. С первого взгляда приняв Ханну за ведьму, они привязали ее к входной двери, пригвоздив ее тень к земле, чтобы жертва не смогла убежать. Эти мужчины умели сходу распознать хитрую бабу. Дай ей малейший шанс – и она тебя отравит или найдет другой способ причинить вред. Доверять ей нельзя, пусть даже она кажется старой и ходит с трудом.

На вопрос о рыжеволосой леди Ханна ответила:

– Она ушла домой. Если захотите вернуть ее, сильно об этом пожалеете.

Муж Ребекки велел братьям оставить Ханну там, где она стояла, и поджечь ее дом. Чего стоила жизнь одной старухи? Для этих мужчин – ничего. Но они сильно просчитались, полагая, что она не сможет дать отпор. Внезапно повсюду залетали искры, и скоро аптекарский огород у дома оказался охвачен огнем. Загорелись и ядовитые растения, которые Мария научилась распознавать и не выдергивать из земли. Тысячелистник и черный паслен, аконит волчий, у которого цветки с фиолетовыми капюшончиками, наперстянка красная, которая может замедлить сердцебиение, тис, аронник пятнистый, напичканный ядовитыми ягодами, – все это было охвачено пламенем, черный дым которого вдыхали мужчины. Их явно веселил вид пожара.

Муж рыжеволосой леди по имени Томас Локлэнд подошел ближе всех, чтобы точно выпустить стрелу в сердце ведьмы, поэтому ядовитый дым подействовал на него сильнее, чем на остальных. Он потерял способность говорить, двигаться и даже стал плохо видеть. Вскоре дым проник и в легкие спутников Томаса, у них начался кашель, доходящий до рвоты, и приступы головокружения. Из всех оставшихся сил они побежали прочь, но совершенно больные полегли на Любимом поле. Никто из них так до конца и не оправился, а несколько человек умерло в тот же день. Что несешь в мир, потом возвращается к тебе в троекратном размере. Ханна больше всего гордилась, что подарила миру эту десятилетнюю девочку, которая знала больше, чем многие взрослые, да и храбрости ей было не занимать.

Мария не сделала то, что ей велели. Это был урок, усвоенный у Ханны: делай то, что считаешь правильным. Она смотрела с холма на горящий дом и рыдала. Когда все было кончено и незваные гости ушли, Мария вернулась, чтобы бросить в огонь гримуар. Дым становился зеленым, поднимаясь спиралью к кронам деревьев. Горели накопленные за целую жизнь знания. Мария увидела отблеск в траве, тусклый свет от медного колокольчика с двери Ханны. Мария взяла его с собой, чтобы никогда не забывать: дверь своего дома надо держать открытой для тех, кому нужна помощь.

К вечеру она добралась до болотистой местности, где земля была такой влажной, что намок подол юбки, а кожаные туфли насквозь пропитались водой. Она шла в грязи по самые лодыжки. Мария несла собранную для нее Ханной сумку высоко над головой, следуя за вороной строго на запад. Она плакала, думая о Ханне, и горячие слезы обжигали ее щеки, когда она вспоминала Ребекку, ставшую причиной конца одной судьбы и начала другой.

Мария так близко подошла к морю, что, лизнув губы, ощутила на них соль. Здесь были другие виды птиц, в розоватом небе описывали круги чайки и болотные крачки. Вода, по которой она шла, стала солоноватой, все побережье было изрыто ходами, проделанными в вязкой почве маленькими крабами. Мария залезла на дерево, рассчитывая безопасно провести вечер среди листвы. С этого высокого наблюдательного пункта она видела вдали синеву – удивительное море. Перед ней простиралось ее будущее.

Мария знала: прошлое миновало, с ним покончено.

Она никогда больше не станет наблюдать, как горит другая женщина.

1674

II.

Ворона запоминает проделанный ею путь, а Кадин уже летала этим маршрутом. Вороны – посланники, шпионы, поводыри, компаньоны, вестники удачи, добытчики сокровищ и безделушек, неутомимые, превосходящие в преданности всех птиц, животных, да и людей тоже. Кадин привязалась к своей хозяйке еще с тех времен, когда та младенцем лежала в плетенной из тростника корзинке, и потому знала все ее мысли и желания, даже куда она стремится. Фамилиар[11] – такое создание, будь то животное или птица, которое видит насквозь душу своего компаньона-человека и знает о нем больше, чем кто-либо другой, он разделяет страхи и радости партнера.

Их путь лежал на запад, к дому, где Кадин обнаружила серебряную заколку, которую нахально вытащила из длинных рыжих волос ее обладательницы, хотя та кричала и бросала в нее камни, но лишь слегка поцарапала. Ворона избегала Ребекку, когда та пришла со своими горестями к Ханне на Любимое поле, но сейчас направилась прямо к ее дому. Кадин знала, что Ребекка – непростая женщина, а вороны обычно не судят людей строго.

Они добрались до устья Темзы, где воды под ногами было не меньше, чем земли, река заросла травой. Пару раз Мария чувствовала, что ее засасывает в густую грязь, которая унесла так много жизней тех, кто пытался, но не сумел перебраться через трясину. Но ее природа не позволяла утонуть, и Мария была благодарна судьбе за это. Платье вскоре промокло, но все эти земные трудности не слишком ее беспокоили. Ей довелось увидеть то, чему редко становятся свидетелями девочки ее возраста, – убийство любимого человека. Насилие, отложившись в памяти Марии, ее изменило и ожесточило. После этого она перестала быть ребенком. Ее глаза, этот серый океан, потемнели, линия рта стала жесткой, что свидетельствовало о неуступчивости характера. Она стала суровее, в чем-то сильнее, чем прежде. Даже грозовое небо, покрытое облаками, не заставило ее искать отдыха и укрытия. Дождь был не в силах ее остановить: увидев Ханну, пригвожденную к двери ее дома, Мария выбрала путь и отправилась в дорогу. С каждым шагом она ощущала, что ее решимость крепнет. Она была переполнена гневом на мир, допустивший такую несправедливость. Изумрудная красота вокруг нее, где щебетали возносящие хвалу небесам жаворонки, противоречила подобной жестокости. Теперь Мария понимала, что она не такая, как другие, и ей хотелось понять, отчего это так. Она знала лишь то, чему ее научила Ханна. Жизнь стоит того, чтобы ее прожить, что бы ни было уготовано судьбой. Мария упрямо шла вперед. Она решила разыскать свою мать.

* * *

Ребекка вернулась в особняк на краю обширного лесистого участка, некогда принадлежавшего королевской семье, ничего не зная о нападении мужа на Ханну. Она думала, что он дома, собиралась вести себя как ни в чем не бывало и надеялась, что заклятие, наложенное Ханной, сработает: муж перестанет досаждать ей своей любовью и согласится отпустить на все четыре стороны. Но дома его не оказалось, и она была этому рада. Удача может изменить даже королю, то же случилось и с ее мужем. В жилах Томаса Локлэнда текла королевская кровь, разбавленная ненавистью и алкоголем. Любви с ним у Ребекки не получилось – такое бывает даже у самых умных женщин. Она встретила своего будущего супруга совсем юной, в возрасте, когда девушка обращает внимание лишь на внешность мужчины. Ребекка была совсем неопытной, решив, что они любят друг друга. Она хотела, желала, а желание в сто раз сильнее надобности и в тысячу раз сильнее здравого смысла. Она использовала Любовный напиток № 10, заговор для совсем отчаявшихся и не думающих о неизбежных последствиях. Плата за напиток оказалась непомерно высокой, в прошлом один или оба супруга не раз разрушали свою жизнь. Желание, если его не обуздывать, способно стать проклятием.

Ребекка с легкостью околдовала мужа, но посланное в мир вернулось в троекратном размере; оно и было изначально сомнительно. Она хотела, чтобы Томас сгорал от любви к ней. Так и случилось: его злобная страсть мучила Ребекку, что стало для нее полной неожиданностью. Некоторое время спустя она увлеклась другим мужчиной, ставшим ее подлинной любовью, но Ребекка держала это в тайне. Она скрыла беременность под накидками и сорочками, и ушла одна в лес, чтобы родить ребенка, заранее решив от него избавиться. Ребекка была слишком эгоистична, чтобы стать хорошей матерью. Ей не хотелось, чтобы Мария познала вкус такой любви, как ее мать, когда женщина, по существу, становится чьей-то собственностью и никак не влияет на свою судьбу, не важно, практикует ли она магию. Ребекка, вышила инициалы на собственной одежде и на шерстяном одеяльце своей дочери, использовав для удачи синюю шелковую нитку. Каждый день она гадала, унаследовала ли ее дочь умения, которыми славились женщины в их роду. И вот наконец отправилась в путь, чтобы увидеть, какой стала Мария, хотя рисковала навлечь на себя гнев мужчины, которого боялась.

Вечером, когда Кадин привела Марию к особняку, Ребекка наслаждалась одиночеством. Распустив волосы, она попивала привезенный мужем из Вест-Индии ром. Он хранил ром под замком, но Ребекка легко открывала его с помощью заколки для волос.

Наглотавшись дыма горящих ядовитых растений из огорода Ханны, братья Томаса Локлэнда испытывали жестокие страдания, а сам Томас не мог ни двигаться, ни говорить и пребывал в таком состоянии, что родные всерьез опасались за его жизнь. Томаса доставили в семейный дом, расположенный севернее и дальше от моря, где перепоручили заботам сестер. Локлэнды не доверяли Ребекке. Она уже успела посадить яблочные семечки из амулета Ханны. Со временем на этом месте должен был вырасти сад с особым сортом яблок «вечный», который приносил бы истинную любовь всякому, кто съел выращенный в этой долине плод. Ребекка благодарила судьбу, что оказалась одна в огромном, продуваемом ветрами доме, и радовалась избавлению от своего угнетателя, – сделать это могло только волшебство, а чары уже были пущены в ход.

Однако с наступлением ночи Ребекка ощутила нарастающее беспокойство. За ужином упала на пол ложка: то был явный признак, что одиночество скоро будет нарушено, и это Ребекку совсем не радовало. Из эгоистичной девчонки она превратилась в хитроумную женщину и хорошо понимала, что все приходит трижды, даже смерть. Налив в миску воды и чернил, она увидела там Ханну, пригвожденную к двери, и Томаса в постели, страдающего от действия яда. Ребекка испугалась, что станет третьей, кого поразит несчастье, и ждала смерти, которая войдет в дверь. Возможно, сестры Томаса пришлют своих мужей и сыновей, чтобы те наполнили ее обувь камнями, обернули цепями и бросили в реку, где водоросли достигают человеческого роста, а сильное течение несет воду в море.

Стук в дверь был, однако, негромким, явно не рука смерти, а шелест птичьего крыла. Явилась ворона, грабительница, бывавшая здесь много раз прежде. Если женщины, несчастливые в любви, хотят умилостивить судьбу, они должны вышвыривать свое серебро через входную дверь. Ребекка не раз так и делала. Возникло целое поле серебра, потускневшего от прикосновения ведьмы, и когда всходила луна, луг заливало светом. Для любопытной вороны там был настоящий клад драгоценностей.

– Убирайся! – потребовала Ребекка, узнав создание, имевшее наглость вытащить заколку из ее волос. Кажется, от одного из камней, которые Ребекка в нее швыряла, у птицы сохранился шрам на голове.

Кадин улетела, зная, на что способна эта женщина. Крылья вороны на мгновение загородили свет восходящей луны. Ребекка вышла за порог, закрыв один глаз рукой, чтобы лучше видеть птицу, заколдовать и таким образом избавиться от нее раз и навсегда. Но тут же забыла об этом, увидев Марию. Ребекка оставила на Любимом поле младенца, а теперь перед ней предстала настоящая фурия в промокшей одежде с завязанными узлом темными волосами.

Ребекка вышла навстречу дочери, испытывая беспокойство: что-то явно случилось. На влажной траве темнели ее следы, как неправильные решения, принятые на распутьях жизни. Девочка была необычным созданием, это видела даже Ребекка, озабоченная лишь собственными делами. Ты рождаешься с талантом. Он и дар, и проклятие, и причина для зависти тех, кто его лишен. Впрочем, таланты Марии вызывали у Ребекки гордость – ведь она была ее матерью. Она мало походила на родительницу, вела себя безответственно, но материнское сердце у нее было.

– Почему ты меня бросила? – воскликнула Мария, вложив в этот возглас больше эмоций, чем хотела. Она носила в себе этот вопрос с того дня, когда узнала, что Ханна не ее мать.

– Для твоей безопасности. – Отговорка, конечно, но походило на правду.

– Чтобы защитить меня от отца?

Мария была слишком умна, чтобы удовлетвориться простым ответом. У Ребекки не было причин лгать и дальше, Мария все равно бы все узнала. Девочка явно обладала даром видения. Ни настоящее, ни будущее не было для нее тайной, отражаясь в уголке ее глаза. Она видела все: смерть, благословение, любовь – и мир это знал. В траве возле нее собирались белые мотыльки, на ветви одного из старейших в графстве вязов слетались голуби. На этом дереве вешали грабителей: куда бы ни привязывали веревку, дерево становилось кроваво-красным, а земля под ним – алой. Там даже трава не росла. Семья Локлэндов славилась наследственной жадностью и жестокостью, и даже деревья знали их историю.

– У моего мужа никогда не было детей, – тихо сказала Ребекка.

– Но был же у меня отец. – Лицо Марии осунулось. Она ощущала себя вывернутой наизнанку. Ее семьей была Ханна Оуэнс, а теперь она осталась в этом мире одна. – Наверное, не помнишь, кто он. Ты забыла, что твой муж наказывает любого, кто осмелится тебе помочь. Твои родственники пришли, чтобы убить женщину, которая меня вырастила.

Мария бесстрашно встретила взгляд матери. Она обвиняла Ребекку в смерти Ханны, высказываться начистоту было ей свойственно. Мать, конечно, была искушена в магии сильнее, чем она, но Мария обладала более сильным характером.

– Не думала, что так случится, – сказала Ребекка. – Ханна была хорошей женщиной. Именно поэтому я оставила тебя у нее. Мне даже в голову не пришло, что муж сумеет меня выследить. – Рыжие волосы Ребекки доходили почти до пояса. Она всегда была самодовольна, но сейчас ее лицо выражало искреннее раскаяние. – Я разбросала кайенский перец и лаванду, чтобы сбить собак со следа. Думала, он предпочтет мне выпивку, накачает себя ромом и не сможет меня разыскать. Я ошиблась, недооценив силу Любовного напитка № 10. Ничего не могу уже исправить, но даже если я виновата, хочу, чтобы ты осталась со мной. Если бы у тебя был ребенок и ты его потеряла, а я никому не пожелаю испытать такую трагедию, возможно, ты бы простила меня.

Мария внимательно рассмотрела дом – три этажа светлого камня и вымощенный булыжником двор, родовое гнездо Локлэндов более двухсот лет. Потом взглянула на мать, которая в одиночестве родила ее в снежном поле, а не в этом прекрасном особняке. Инициалы Марии на ее одеяльце были вышиты синей ниткой из шелка, свитого за полмира отсюда светящимися червями, превратившимися в мотыльков с яркими крыльями.

Наверно, этому суждено было случиться. Мария заняла комнату на верхнем этаже дома, самую большую, с замком на двери, так что никто не мог нарушить ее уединение: ведь магия – это очень личное дело, даже когда речь идет о матери и дочери, а магия была единственным, что теперь ее занимало.

* * *

Ребекка не умела ни читать, ни писать, но в вопросах любви была знатоком. Ее гримуар был заполнен руническими знаками, которые составляли древнейший алфавит алхимии. Она использовала эти символы, чтобы обозначить травы, которые нужно применять для лечения, и те, каких следует избегать, какие заклинания лучше всего произносить при убывающей, а какие при нарастающей луне, чтобы привести в действие силы земли и неба. В устах новичка такие заклинания были опасны. Ребекка обучила Марию восьми менее сильным любовным заговорам и познакомила с Любовным напитком № 9, столь могущественным, что для его приготовления приходилось надевать перчатки. Любовный напиток № 10 она использовала сама и никому его не рекомендовала. Если бы Ребекка узнала, что Мария переписала его рецепт в самый конец своего гримуара, она бы лишь посоветовала дочери быть бдительной. У магии есть разные, в том числе и зловещие стороны, и, если ты принесла что-то в этот мир, отвечаешь за это всю жизнь.

Саму Ребекку притягивала область тьмы, то, что иногда называют зловещей магией. Ее мало заботил гнев мужчин, даже мужа, который, прожив с ней много лет, знал о ее талантах достаточно, чтобы рисовать вокруг нее соляной круг и привязывать к железному стулу, прежде чем бить, – ведь соль и железо истощают силы ведьмы. Узнав истинную природу супруги, муж поначалу даже пытался изменить ее, но безуспешно. Ребекка знала, как ослепить мужчину и позволить ему видеть снова, какие травы помогают вызвать беременность, а какие способны ее прервать. Многие формы магии были знакомы Ребекке не хуже, чем углы и стены в ее спальне. С первых дней жизни она не ведала страха и всегда искала мщения. Ребекка, как и Мария, росла без матери и рано научилась рассчитывать только на свою смекалку, чтобы выжить. Ее мать тоже была ведьмой, исчезнувшей сразу же после рождения дочери. Ребекка была изгоем с самого начала: отец не желал, чтобы она жила в его доме. Ребекка сознательно оставила своего ребенка на Любимом поле, а не с нянькой, испытав на себе ужасы такого детства. Нянька выбивала из памяти девочки любые проявления магии, будь то белый олень, приходивший к ней без всякого испуга, или отметина в виде красного полумесяца на ноге. После экзекуции маленькую Ребекку запирали в темной комнате, пока она не научилась держать свои особенности втайне от окружающих. Нянька кормила девочку всего раз в день, так что малышке приходилось красть еду из чулана, но теперь она была благодарна этой ужасной женщине, научившей ее выживать. Красотой и талантом Ребекке удалось проложить дорогу в дом Локлэндов, но ей хотелось, чтобы у дочери был настоящий дом. Ребекка слышала о снадобьях Ханны Оуэнс и выбрала эту женщину, чтобы та вырастила ее ребенка в любви и развила ее таланты к Непостижимому искусству. Теперь, спустя годы, она сама хотела стать наставницей для дочери. Ребекка ощущала себя подлинным учителем Марии, она имела доступ к тайному знанию, известному только женщинам их семьи. Они принадлежали к старому роду ведьм, чья кровь чернела на снегу, которые умели исцелять или ранить словом и травами, разговаривать с птицами и пчелами, изменять погоду. Соседи боялись их и уважали.

Обучаясь у матери, Мария выписала в свой гримуар списки трав и полезных растений, рецепты от печали, болезни, хворей при деторождении, средства от ревности, головной боли, чесотки, желания. Были там и заклинания, относившиеся не к медицине, а к духовной сфере, – древние заговоры, начинавшиеся древнееврейским словом «абракадабра» (Я создаю то, о чем говорю), взятого из еще более древнего арамейского напева avra kadavra (Это будет создано моими словами). Некоторые заклинания были опасны, они могли нанести вред как исполнителю, так и объекту колдовства, поэтому их использовали, только если не было другого выбора. К этой группе относились заклинания о мести или спасении жизни, где в качестве чернил использовалась кровь женщины, произносившей их, чтобы только она могла прочитать эти слова. Колдовство, основанное на внушении, использующее кукол, похожих на натуру изображения, а там, где речь шла о мести, – булавки и крючки, яды без вкуса и запаха, жалящие, как оса, прежде чем их удастся распознать. Черная магия, красная магия, кровавая магия, любовная магия. Ребекка делила на эти категории и мир, в котором она жила, и невидимый мир. Мария хранила свою книгу в тайнике под половыми досками, рядом с кроватью. Женщины никогда не приходили к Ребекке за помощью, даже если сильно в ней нуждались. Они ее боялись. Ребекку не смущало, если объект ее колдовства заболевал или умирал, ей было важно добиться своего. Кукла, проткнутая булавкой, флакон с кровью, птица, обескровленная в печной топке, – все это было в ее книге и использовалось по мере необходимости.

Между Марией и Ребеккой существовала определенная дистанция, они по-прежнему оставались чужими и по-разному видели свое жизненное предназначение. Мария выросла в убеждении, что нужно помогать тем, кто в этом нуждается. Единственное, что заботило Ребекку, – как сделать лучше себе самой. И все же для Марии было важно все, чему Ребекка ее учила. Они были кровными родственницами, и одна из них нередко знала, о чем думает другая, еще до того, как появлялись слова. Каждая умела хранить секреты, словно опуская шторку, чтобы держать в тайне свои наиболее сокровенные мысли. Общая кровь далеко не всегда играет решающую роль. Мать и дочь отличались друг от друга, как день от ночи. Мария знала наверняка, что никогда не бросила бы своего ребенка, окажись она тогда на заснеженном поле.

Если любовь принесла несчастье

Вербена смягчает боль безответной любви.

Паутина на дверях означает, что ваш возлюбленный вам изменил.

Чтобы вызвать страсть: анисовое семя, корень лопуха, листья мирта.

Амулеты для удачи делают из синих бусин, голубиных перьев, омелы, грудных костей птицы.

Все заклинания усиливаются при нарастающей луне, а ослабевают при убывающей.

Положите два яйца под кровать, чтобы очистить атмосферу, потом уничтожьте. Не ешьте их, иначе проглотите несчастье.

Зеркало рядом с вами отражает сглаз.

Для защиты от любви: черная ткань, красная нитка, долька чеснока, терновник.

В 1675 году, когда Марии исполнилось одиннадцать, случилась еще одна эпидемия – оспы. Некоторые города и деревни опустели полностью, двери домов стояли распахнутыми настежь, на дорогах хозяйничали грабители. То было печальное и жестокое время. Но Ребекка по-прежнему часто исчезала по ночам. Казалось, у нее было некое предназначение, и когда оно взывало к ней, она не хотела и не могла уклониться. Ребекка накидывала на свои великолепные волосы пелерину, бросала на себя взгляд в окрашенное черным зеркало, которое раскрывало ее будущее, и всякий раз делала что хотела, не думая о том, что предназначено ей судьбой. Она всегда была своевольной, как и ее мать, особенно когда дело касалось любви. Женщины в семье Ребекки владели секретами Непостижимого искусства, но все они встречались с трудностями в любовных делах, игнорируя правила и предупреждения, исходившие от разума и сердца. Любовь способна разрушить твою жизнь или освободить тебя, это может произойти случайно или быть обдуманным решением.

Наутро, когда Ребекка возвращалась, ее одежда была вся в колючках, волосы распущены, на горле и плечах отметины, словно от укусов животного, и вся она была такой разгоряченной, что даже плащ был ей не нужен. Мария, хоть и была еще ребенком, знала, почему ее мать пропадает ночами, а весь следующий день отсыпается за закрытой наглухо дверью. Ребекка уходила из дома ночь за ночью, одетая в свой лучший наряд: черный кринолин, красное платье и того же цвета обувь.

И вот в одно росистое утро, когда солнце еще не взошло, Ребекка обнаружила, что Мария поджидает ее на Серебряном лугу, усеянном выброшенными когда-то за дверь, на удачу, ложками, подсвечниками и подносами. Кадин только что принесла Марии три пряди черных волос, и, взяв их в руку, девочка сразу раскрыла материнский секрет.

Ребекка замерла на месте, словно непослушная девчонка, пойманная с поличным строгим опекуном. Ее башмаки скользили по грязи, на шее алел свежий след от укуса, словно кто-то принял ее нежную плоть за яблоко. Ребекка демонстративно задрала подбородок, она даже в детстве отличалась своенравием, а эта черта редко исчезает с возрастом.

– Ты хочешь задать мне вопрос? – спросила она у дочери.

Девочка очень быстро росла, в ней уже проглядывала будущая женщина, темноволосая и не в меру любознательная, что шло ей только на пользу. Она легко выносила суждения, была обидчива и беззаветно верна. У нее уже прошли первые месячные, можно было сказать, что она стала женщиной. И она умела гораздо больше, чем могла вообразить Ребекка. Мария была колдуньей, влиявшей на погоду: она могла остановить дождь, стоя под ливнем с поднятыми вверх руками, или растопить снежные заносы. Она умела лечить от лихорадки, любовного безумия, бессонницы, невезения. Посмотреть на нее тайком от матери приходили соседи с окрестных ферм, с волнением ожидая у пустого сарая, где Мария сушила травы. Ребекка считала, что магию нельзя купить, невозможно и одарить ею – это природный талант, доступный только членам семейного клана. Однако Ханна учила Марию другому: если у тебя есть дар, им надо делиться. Что ты выпустишь в мир, вернется к тебе в троекратном размере. Если болен ребенок, если старуха теряет зрение, если семья бедствует, Ханна делала ради них все, что могла. Она не требовала никакой платы за услуги, принимая лишь то, что ей давали, – серебряную ложку, пирог со смородиной, медную монету.

Поджидая отсутствовавшую всю ночь мать, Мария сжимала в руке пряди волос, которые ей только что принесла ворона. Они были точно такого же цвета, как ее, черные как ночь, но более жесткие. Мария знала, что они принадлежали мужчине, ставшему причиной ее рождения. Она чувствовала, каким он был: неприметно жившим человеком, привыкшим делать то, что хотел, умевшим скрывать от людей свое истинное лицо, убедив их, что он совсем другой.

– А я думала, у меня нет отца, – сказала Мария.

– Официального нет.

– Но какой-то отец все же есть. Тот, от кого ты сейчас вернулась.

Мария отдала матери пряди темных волос, и та приняла их с редкой для себя нежностью и положила в медальон, который носила на шее.

Мимо проезжал верхом мальчишка с фермы. Он испытывал робость и страх, приближаясь к дому, где, по словам деревенских жителей, обитали целых две ведьмы. Одна из них могла проклясть, другая – вылечить, но вдвоем они были способны сделать все, что хотели, и не было от них никакой защиты. Ведьм в этом мире лучше всего избегать любой ценой. Мальчик же вел себя так, как учил его хозяин. Лошадь была старой и почти хромой, но мальчик гнал ее быстро. Ни один курьер не хотел бы, чтобы его перехватила и стала допрашивать Ребекка Локлэнд.

– У лошади этого мальчишки хвост такой же черный, как твои волосы, – сказала наблюдавшая за всадником Ребекка. – А что, если этот старый жеребец и есть твой отец и ты человек только наполовину?

Мария стояла, уперев руки в бока. Девочке не нравилось, когда ее принимали за дуру, пусть даже собственная мать.

– Одно я знаю наверняка: нечеловеческая половина унаследована от тебя.

Мать и дочь находились на грани ссоры, но их внимание отвлек мальчик, который спрыгнул на землю, прибил к двери какую-то бумагу, оседлал своего старого коня и быстро скрылся из вида, прежде чем Мария и Ребекка успели вернуться. Ребекка, запыхавшись, сорвала бумагу с двери и вручила ее Марии для чтения.

– Семья твоего мужа претендует на этот дом. Завтра они явятся сюда и отберут его вместе со всем, что тебе принадлежит, – сообщила Мария. – Они имеют на это право по закону: твой муж сейчас болен и находится на их попечении.

Незамужняя женщина может иметь собственность, но у жены нет никаких прав – это заявление не стало для них неожиданностью. Дом Локлэндов всегда был тюрьмой для Ребекки, и она была рада, что у нее появился благовидный предлог его покинуть. Ей предстояла иная жизнь в другом месте. Мать и дочь стали паковать вещи, которые для них что-то значили; их оказалось немного. Мария взяла смену одежды, свой гримуар с пером и чернилами, зеркало с темным стеклом для гадания и колокольчик с двери Ханны. Ребекка собрала немного украшений, взяла любимый пистолет мужа и остаток почерневшего серебра. Если бы они остались в особняке, их могли отправить в тюрьму Брайдуэлл, где как неимущих и одиноких женщин принудили работать и, возможно, держали в заключении до конца жизни.

Самым мудрым шагом было бежать куда-нибудь подальше из графства Эссекс. В грядущее лучше всего вступить, пока оно еще вас ждет. У Ребекки был возлюбленный – ее прошлое, настоящее и будущее. Для него Ребекка высадила ночной сад, расцветавший после наступления темноты. Ангельская труба, луноцвет, никтантес, вечерняя примула – все они ждали, когда взойдет луна.

И Мария, и Ребекка носили юбки, прекрасно подходившие для верховой езды. Нижних юбок, которые неизбежно попали бы в грязь, они никогда не надевали. Прежде чем выйти из дома, Ребекка всунула вторую заколку в волосы Марии.

– Пусть он тебя увидит в самом лучшем виде.

– Откуда ты знаешь, что он приедет?

– Мы ведь решили бежать отсюда. Локлэнды приедут забрать себе этот дом, и нам здесь оставаться нельзя. А твой отец всегда меня ждет.

* * *

Мария признала отца сразу же, как увидела. Его лошадь была черной, как и его волосы, он носил длинное верхнее платье и черные бархатные бриджи, некогда элегантные, а теперь изрядно поношенные. Похоже, ведьмы его не пугали. Усмехаясь, он окликнул Ребекку, и она в ответ назвала его Робби, этим сладкозвучным в ее устах именем, словно вновь стала девушкой и вернулась в тот день, когда впервые увидела его. Робби входил тогда в труппу актеров и часто исполнял главные роли, восхищая Ребекку, которая решила, что он ее судьба.

Во время чумы, когда театры закрыли из-за эпидемии, Робби вступил на преступный путь. Из-за пуританских догм многие из шекспировских пьес были возрождены только в недавнее время, да и то в измененном виде. Все же иногда возникали временные труппы. Некоторые нанимали Робби, несмотря на его скверную репутацию в лондонских театрах, где он порой обкрадывал сослуживцев, предварительно их обворожив. Со временем он сделался скорее вором, чем актером, уже и не мог вернуться к своему истинному призванию. И все же он считал себя не грабителем, а исполняющим эту роль человеком и в этом качестве преуспел. Особый интерес он проявлял к лошадям, женским сердцам и деньгам других мужчин.

Увидев Марию, Робби стал с интересом ее разглядывать, но не задал никаких вопросов, лишь слегка кивнув в знак приветствия. Она со своими черными волосами, разделенными посередине пробором, и красивым строгим ртом показалась ему грустным созданием. Он даже не нашел слов, чтобы мысленно описать ее, лишь недоуменно потряс головой. Робби изумительно произносил со сцены чужие слова, но не умел выразить собственные впечатления. Есть люди в этом отношении косноязычные: им нужна подсказка, которая позволила бы выразить эмоции, кроме случаев, когда они в постели с любимой женщиной, – тогда они способны проявить себя тысячью способов.

Мария наблюдала, как обнимаются ее родители. Ей самой требовался человек, который беседовал бы с ней часами и его интересно было слушать, который умел сочинять собственные истории. Мужчина, который с интересом выслушивал бы то, что она хотела ему сказать.

Большую часть жизни Робби, чтобы выжить в этом мире, старался не размышлять о своих поступках. Он привел с собой лошадь для Марии, недавно изъятую у местного фермера, а Ребекку посадил на свою. Любовь его жизни наконец оказалась рядом с ним, и ему этого было достаточно. У воров тоже есть душа и сердце. Прежде чем они уехали, он взял кремень, высек искру и зажег пучок сена, накрученного на стрелу. Ею он выстрелил из лука в дверь, а еще шесть стрел, оснащенных таким же образом, послал в окна. Робби уже однажды проделал нечто подобное в пьесе о королевском сыне, который лелеял в душе чувство мести, но тогда горящие стрелы были направлены в бадью с песком за сценой. Теперь он с огромным удовольствием исполнил все это на самом деле. Робби улыбнулся, и лицо его стало совсем другим: он вновь стал красив, как мальчик. Марии стало понятно, за что ее мать так любила этого человека.

– Это мой подарок тебе, – сказал он Ребекке, глядя на пламя, поднявшееся высоко к небу.

Даже если стены величественного каменного здания и будут еще стоять, когда явится семья владельца, чтобы предъявить свои права, внутри дома все превратится в пепел. Это была в чистом виде месть за все годы, которые муж Ребекки у них украл.

* * *

Они двигались на юг, пересекая устье реки. Временами лошади оказывались по грудь в воде. Стоял восхитительный, словно окрашенный золотом день. Мария ехала верхом следом за родителями, слыша всплески материнского смеха, красивого и мелодичного. С Ребеккой произошла изумительная перемена: теперь, когда Робби был с ней, она превратилась из ведьмы во влюбленную женщину и дала волю своим эмоциям.

Мария размышляла о том, что надо было спросить у матери, пока они жили вместе. Девочка приобрела богатые знания о снадобьях и заклинаниях, но совсем ничего не знала об истории своей семьи. Как они стали такими? Была ли в этом какая-то игра природы? Почему их кровь чернела, попав на огонь? Почему они должны всячески избегать воды, хотя не могут утонуть? Для кого-то колдовство становилось выбором, но только не для них. Оно таилось в самой их природе, и надо было как-то с ним управляться, но как женщина может выжить, если ее будут всю жизнь осуждать? Спрашивать обо всем этом теперь было слишком поздно. Перед ними лежало будущее, и Мария видела, как оно разделяется надвое: их судьбы расходятся в разные стороны, и каждая идет своей дорогой.

Отец Марии то и дело оглядывался, словно не мог преодолеть изумление, что она существует. Мария поняла, что для нее нет места в их душах: любовь родителей была исключительной и не могла вместить что-то еще. Такая любовь между мужчиной и женщиной иногда случается: они видят лишь друг друга и никого больше. Именно ради этой любви ее мать бросила дочь на заснеженном поле: Ребекке надо было скрыть черные волосы девочки, чтобы никто не заподозрил, кто ее отец. Робби никогда не арестовывали как грабителя, но ему не удалось бы избежать убийственного гнева Томаса Локлэнда, если бы тот узнал правду и обнаружил, что у его жены есть любовник. Отца Марии, хотя и хорошего актера, трудно было принять за невинного человека.

Они ехали долго, и, когда наконец добрались до моря, Мария изумилась и испугалась одновременно. Перед ними расстилалась вода, необузданная синяя морская стихия. Прибой оглушительно шумел. Это был новый, неизвестный мир с неисчерпаемыми возможностями. Мария свела счеты с Англией еще во время пожара на Любимом поле. Она радовалась, что на ее плече сидит Кадин, единственный верный друг. Мария была еще совсем юной, и мир казался ей огромным, а себя она представляла в нем крошечной песчинкой.

Они остановились у трактира, чтобы купить немного еды. Робби зашел внутрь, а Ребекка спряталась за тисами, чтобы ее не опознали члены семьи мужа, если они ее выслеживают, обнаружив, что весь интерьер их фамильного особняка сгорел дотла. Робби принес мяса, хлеба и сыра. Мария накормила ворону, ничего не взяв себе.

– Ты что, собралась голодать? – спросил Робби скорее из интереса, чем проявляя заботу.

Его глаза были черны как смоль, рот широк, скулы высоки. Робби был так красив, что в Лондоне женщины часто преследовали его на улице, а некоторые, увидев, лишались чувств, словно герой театральных представлений, которые они посетили, внезапно обрел жизнь. Когда Робби говорил с Марией, на его губах играла улыбка: присутствие дочери его смущало и забавляло. Она стала настоящей красавицей, а это обещало принести ей и удачу, и горе. Робби был человеком немудрящим и не привык выносить людям оценки. Он знал, кем была Ребекка, и не осуждал ее за это. Ведьма – диковинная штучка, особенно если ты ее любишь. Если бы не Ребекка, он не тратил бы время на спасение этой холодно взиравшей на него черноволосой девочки, а давно бы уже покинул Англию вместе с возлюбленной. У Робби даже возникло желание написать пьесу о том, как в один прекрасный вечер он впервые увидел Ребекку и не устоял перед ее чарами. Она уже была замужем, но для них это не имело никакого значения: любовь поглотила их целиком.

– Скажи мне, девочка, – обратился он к своей незнакомой дочери, – чего ты хочешь от этого мира?

– Чтобы моя жизнь принадлежала только мне и мне не пришлось бы платить за грехи родителей, – ответила Мария. – Куда мне для этого уехать?

Она зажмурилась, и настоящее стало прозрачным. Мария увидела будущее, где Кадин летела над ней в другой мир с какими-то неведомыми ей растениями. Там росли колючие кустарники и склонялись на ветру деревья с кроваво-красными листьями и белыми как снег ветвями.

Путники были уже недалеко от гавани: в небе парили чайки. Неподалеку находился Лондон: из его труб большими черными облаками поднимался дым. Огромный город казался диковинным и ужасным местом. Земные дни здесь могли внезапно прерваться, но здесь же могла и начаться новая жизнь. Однако Мария знала: не в этом городе она обретет свое будущее.

Ребекка подошла и встала рядом с возлюбленным.

– Мы приехали сюда, чтобы ты обрела собственную жизнь, – сказала она дочери. – Думали о твоем будущем и решили отправить тебя подальше от Англии.

– Не скажу, что меня это сильно удивляет, – заметила Мария с горечью.

Разве они нуждаются в ней, если настолько поглощены друг другом?

Родители обменялись взглядами. Да, трудный подросток, иначе не скажешь. И все же это был их ребенок, и они хотели, чтобы Мария находилась на безопасном расстоянии от семьи Томаса Локлэнда, которая могла причинить ей вред. Такое труднодоступное место существовало: оно называлось Кюрасао, остров, принадлежавший Голландии, где девочку ждало будущее, совершенно не похожее на уединенную жизнь среди болот, которую вела Ханна Оуэнс. У Марии был выбор: остаться в стране, где женщина не имеет никаких прав на собственную жизнь, или согласиться с планом родителей и отправиться на другой конец света.

– Ладно, – сказала Мария, схватив горбушку хлеба. Она умирала от голода. Мария встретила отца, ближе познакомилась с матерью, и ей повезло, что ее нашла Ханна Оуэнс. Теперь Мария была готова к самостоятельной жизни. – Я поеду туда, куда вы меня пошлете, но только вместе с вороной.

* * *

Они отправились в Саутгемптон, и там в лавке у порта Ребекка купила дочери прощальные подарки: тяжелую шерстяную пелерину и пару башмаков для путешествия. Мария сбросила с ног изношенные и рваные кожаные туфли с шерстяной подкладкой. Она была в восторге от подарков: накидка мягкая и красивая, а башмаки, сшитые из красной кожи в Испании, – настоящее чудо. Каждой ведьме следует иметь пару такой обуви, не важно, работает она в поле или идет по залам особняка.

Ребекка была счастлива, что ее покупки понравились дочери.

– Я знаю тебя лучше, чем может показаться, – весело сказала она. – Мы одной крови, и нам нравятся одни и те же вещи.

По-своему Ребекка искренне любила дочь, но, если от чего-то отказываешься, учись без этого обходиться, даже если вначале испытываешь душевные муки. Простой ты смертный или нет, живи дальше, пусть тебя и грызет печаль. Ребекка не оставила в наследство дочери гримуар, но та и не рассчитывала на это, Ребекка сама им пользовалась, и поэтому Мария переписала все материнские познания в собственную книгу. Зато Ребекка вручила дочери кожаный мешок с несколькими пакетами полезных трав, свечами из пчелиного воска и катушкой синих шелковых ниток – всем, что необходимо для приготовления амулетов и снадобий. Среди подарков оказался также мешок апельсинов из Испании, купленных за большую цену на рынке.

– Они помогут тебе сохранять здоровье на борту корабля. Никогда не оставайся без ниток, – сказала Ребекка девочке. – То, что сломано, можно починить, как это делала я, если настанут трудные времена. И послушай моего совета: держись как можно дальше от мужчин. Любовь – это несчастье, а несчастье – это любовь.

Хороший совет от женщины, которая так бездумно полюбила недостойного человека, причем не один раз, а дважды. Даже здесь, в порту, Ребекка не отводила взгляд от Робби. Правильно говорят: недостатки, которые видишь в других женщинах, у себя не замечаешь. Вечная любовь, которой отчаянно жаждешь, любовь, которая входит в дверь, любовь, даже если это ошибка, принадлежит тебе одному.

Робби заключил сделку с капитаном судна из Амстердама, которая, по мнению отца Марии, должна была устроить всех. Они ударили по рукам, и Робби, держа лошадей наготове, тихо свистнул и отвесил поклон – самый красивый мужчина трех английских графств. Ребекка заулыбалась и помахала рукой, словно на сердце у нее было спокойно. Однако хватало и толики предвидения, чтобы понять: впереди их всех ждут нелегкие испытания.

– Так, значит, в этом состоит любовь? – спросила Мария у матери, которая не отводила глаз от стоявшего у пирса Робби.

– О да! – воскликнула Ребекка. – Я готова за нее умереть.

Так, по сути дела, и случится. Когда шериф поймает Робби и осудит за совершенное им преступление, Ребекку повесят рядом с ним, не за колдовство, в котором ее могли обвинить, а как сообщницу в конокрадстве – грехе, хорошо знакомом ее любимому. Когда прошел слух, что у Ребекки, мол, есть при себе травы, она носит амулеты на запястьях и шее, тюремщики надели на ее ноги железные колодки, поскольку ведьма теряет магическую силу в металлических оковах и способна лишь проливать слезы, которые обжигают землю. Робби произнес речь, которую слушатели в толпе, в особенности женщины, запомнили на долгие годы. Он говорил о вечной любви, о том, что они с возлюбленной были вместе на этом свете и разделят участь на небесах. Обращаясь к Ребекке, он процитировал «Бурю»[12], в постановке которой участвовал, так проникновенно, что все решили, будто он сочинил это сам:

Но слушайте, что говорит душа.

Увидя вас, я вашу власть признал

И сердце отдал вам навеки в рабство[13].

Толпа оценила речь по достоинству: слова были действительно прекрасные. Многие женщины аплодировали, но Робби все равно повесили. Ребекка увидела фрагменты казни заранее в отражении воды из канавы. И все же это ужасное событие свершилось быстро, а время, проведенное ими вместе, было бесценно и стало частью сделки с судьбой, с радостью заключенной Ребеккой. Как она говорила дочери:

– Любовь иногда выходит из-под нашего контроля.

– У меня все будет иначе, – отвечала на это Мария.

Она обожала подаренные матерью красные башмаки и всегда их носила, но изо всех сил старалась не повторить ее жизненный путь. Мария поклялась, что никогда не позволит любви управлять своей жизнью.

Стоя на пирсе, мать с дочерью крепко обнялись на прощание, чуть ли не впервые дав волю чувствам. Несмотря на долгое время, прожитое порознь, сердца обеих женщин были устроены схоже: их было удивительно легко разбить, но в важные моменты жизни и мать, и дочь проявляли недюжинный характер, именно такой момент настал и теперь: обе понимали, что расстаются навсегда.

* * *

Этот мир оказался намного больше, чем воображала Мария. Морские создания казались огромными: они плавали у самого борта корабля, извергая дурно пахнущую воду и мелких рыбешек. Девочка видела скользкие темные растения, прилипающие к корпусу судна, зубастых рыб, чешуйчатых морских змей и покрытых темно-фиолетовыми водорослями синих крабов, которых вытаскивали сетями. По ночам сквозь черное небо прорывались звезды, а когда шел дождь, мир казался перевернутым вверх дном: вода была и внизу, и вверху. Во время самых неистовых штормов сильные мужчины кричали и звали матерей, а рыбы прыгали на палубу, чтобы избежать бурлящих волн, но Кадин трещала в ухо Марии, что им лишь надо остаться в живых, ничего больше. Вдохни, покрепче за что-нибудь схватись, и вскоре вновь появится небо, синее, как стекло, и люди вернутся к своим делам, уже не помня, как рыдали, мечтая очутиться в материнских объятиях. Матросы долго помнили, что Мария знала о приближении шторма еще до того, как на горизонте появлялись тучи, и, хотя вначале они пренебрегали ее снадобьями, скоро стало известно о ее даре целительства, и многие обращались за помощью, если становились больны. Матросы известны своим грубым нравом, и, казалось, Марии угрожала опасность: даже в своем юном возрасте в их глазах она была женщиной, но никто не осмелился обидеть ее или потискать в темном углу. Она знала вдвое больше девочек ее возраста. Мужчины видели это в ее глазах – в них отражались их собственные судьбы.

Мария использовала скипидар для лечения спазма жевательных мышц, патоку с солью как целебную мазь для заживления глубоких порезов, которые без этого гноились, отравляя кровь, вымоченный в кипящем молоке черный и зеленый чай с мускатным орехом против дизентерии. Если бы кто-то из моряков обидел Марию, его шансы закончить путешествие живым и здоровым сильно уменьшились бы. Ее ценили, и, хотя никто не говорил это вслух, вся команда полагала, что им повезло иметь на судне такую пассажирку.

Для морского путешествия

Чай из иссопа избавит человека от глистов.

Базилик поможет сохранить рыбу.

Огуречная трава исцеляет нарывы.

Имбирь и уксус для лечения язв.

Мята при зубной боли.

Если корабельная кошка спит, свернувшись клубком, ожидается плохая погода.

Если восходящее солнце красное, будет дождь.

Не бери соль за столом у другого человека, иначе вам обоим не повезет. Если просыпал соль, брось щепотку через левое плечо.

Синюю нитку зашивают в каждый предмет одежды для защиты.

Ханна научила Марию, как предохранить сухари от жука-долгоносика; за эти сведения повар и все пассажиры были ей особенно благодарны. От крыс можно избавиться с помощью аконита, тмин хорош при укусах пауков, корень пиона защищает от штормов, кошмаров и безумия – встречались и те, кто сходили с ума от бесконечного буйства моря. Мария исцеляла людей, и ее превозносили чуть ли не как святую, хотя были и такие, кто считал ее ведьмой. Матросы – суеверный народец и традиционно прибегают к морской магии. Под мачту помещали серебряную монетку, лист бумаги во время плавания никогда не разрывали надвое, деревянные мачты метили раскаленным железом, чтобы изгнать злых духов и сохранить судно во время штормов. Кадин, которую могли счесть вестником несчастья, смерти и разрушения, с радостью приветствовали, после того как Мария убедила всех, что это не ворона, а черный альбатрос. Хотя никто из матросов раньше слыхом не слыхивал о подобном создании, все знали, что каждый день в мире происходят чудеса. Альбатрос приносит морякам удачу, и никто не осмелился возражать Марии.

Капитан, голландец Дрис Хессель, всегда носивший непромокаемую куртку до колен, пропитанную дегтем и животным жиром, редко делал что-то, не сулившее выгоды. Он пустил на борт Марию, договорившись продать ее после прибытия в Кюрасао за шестьдесят шиллингов. Неплохая сделка, учитывая, что голландец заплатил отцу Марии всего сорок. Актер в театре выживает как может, и капитан корабля счел себя вправе быть не слишком щепетильным, даже если предмет торга – человеческое существо. Марии предстояло стать прислугой на целых пять лет, и кто бы ее ни купил, он получал на этот срок безоговорочные права на нее. Когда срок контракта истечет, владелец брал на себя обязательство ее освободить. То, что девушка зашила синей ниткой рану Хесселя, в которого во время шторма попала щепка от мачты, ничуть не изменило его намерений относительно судьбы Марии. Все в этом мире имеет свою цену: и дыхание, и жизнь, и путешествие.

Многие на борту судна были португальскими беженцами, заплатившими за проезд установленную цену. Их преследовали за веру и вынудили бежать из страны. Евреям не разрешали исповедовать их религию в Испании и Португалии, как, впрочем, и в Англии с Францией, поэтому им пришлось отправлять религиозные обряды тайно, пока они наконец не обрели место, давшее им свободу. Те из них, кто пересек океан, хотели жить вольно, оставаясь верными традициям. Их называли португальцами, они везли с собой сушеную треску и сыр с артишоковым порошком, который добавляли в еду, а поверхность съестных продуктов, чтобы не гнили, была покрыта паприкой. Мария учила их язык, хорошо воспринимая на слух иноземную речь, и помогала женщинам, страдавшим от морской болезни; она давала им ложку имбирной пасты и ломтик апельсина, тщательно деля снадобье между больными беженками и их детьми, и даже слабый вкус свежего фрукта был для них тонизирующим средством. Мария выслушивала их истории и наблюдала, как в пятницу после захода солнца они тайно зажигают свечу. Свечи опасны на море, как религия на суше.

Ночью Мария укутывалась в свою пелерину и смотрела, как на небе появляются звезды, сначала по одной, а затем созвездия вихрями прорывали тьму, образуя сияющий световой поток. Как безбрежен и красив мир, особенно для девочки, которая выросла в глуши, ни разу не побывав даже в маленьком городке, не видев ни лавки, ни рынка, ни церкви воскресным утром, заполненной людьми под колокольный звон.

Марии хотелось, чтобы рядом с ней на палубе стояла Ханна и предвкушала будущее, ждавшее ее приемную дочь в стране, где женщине позволено управлять своей жизнью. Мария была благодарна судьбе за то, что добрая женщина нашла ее в снежном поле и вырастила, и за унаследованный от Ребекки дар предвидения. Грядущее по-прежнему было скрыто в тумане, даже когда она пыталась увидеть его сквозь черное зеркало, – ведь она изменила судьбу, отправившись в морское путешествие. Прежними остались лишь некоторые подробности: дочь, которая у нее будет, мужчина, который подарит ей бриллианты, снег на ветках деревьев. Мария видела фрагменты будущего и знала, что обретет свободу, которую не могли себе представить ни Ханна, ни Ребекка. Всегда существовали женщины, обладавшие теми же талантами, что и Мария, и большинство из них искало убежища от мира, чтобы им не устроили проверку утоплением. Если ведьма не тонула, это свидетельствовало о том, что она заключила договор с самим Сатаной. Если тонула – была невиновна, но вся польза, которую ей это приносило, заключалась в том, что утопленницу извлекали со дна реки или пруда, нередко с железными колодками на ногах. Предшественницы Марии решили бы, что она сошла с ума, отправившись в долгое морское плавание, когда вокруг нет ничего, кроме волн. Мария твердо знала, что бояться следует не воды, а людей, которые видят зло там, где его нет и в помине.

В ветреные дни, когда казалось, что шторм забросит корабль на небеса, и матросы привязывали себя веревками, чтобы их не унесло воздушным вихрем, Мария держала Кадин под своей пелериной и кормила кусочками сухого бисквита. Когда на корабле приходится жить неделя за неделей, он становится ужасным местом: еды и питья все меньше, кругом всякого рода зараза, вши и крысы, штормы и молнии. Иногда людям казалось, что их конец близок. Мужчины, до того никогда не взывавшие к Богу, бормотали молитвы, иногда на непонятном морякам языке. Женщины благословляли своих детей, крепко прижимая их к себе, чтобы уйти вместе с ними в смертную пучину. Но Мария умела предвидеть будущее и знала: они достигнут места назначения. Посмотрев в черное зеркало, она убедилась, что солнце там будет светить ярко, что улицы там вымощены красноземом, а деревья цветут круглый год.

– Тише, – говорила она детишкам из Португалии, когда те плакали. – Мы почти достигли другого конца земли.

* * *

Когда они приплыли, все было точно так, как она видела, – то оказался край диковинок и чудес. Пассажиры озирались и хлопали глазами от изумления, не понимая, куда их привез корабль. Кактусы поднимались в небо на тридцать футов, колючие кусты акации расцветали яркими лимонно-желтыми красками, а деревья диви-диви так гнулись на ветру, что казалось, будто они смотрят в небо. Дети говорили, что эти деревья – маленькие люди в пальто. В небе порхали желтые и оранжевые птички – кассики и банановые певуны. Водились там и королевские тиранны, фламинго, колибри, размером не больше пчелы, которые, пролетая рядом с ухом человека, оставляют в голове легкое гудение. Были и птицы, которые летают только по ночам, козодои и четверокрылы, пьющие росу с больших, как блюдца, листьев, мелькая в сумерках черными тенями.

Благодаря тому, что остров заселяли евреи-сефарды, а также благодаря испанской работорговле, там наблюдалось этническое многообразие. Многие носили скромную традиционную одежду – длинные юбки сайя, которые надевали поверх панталон, и рубахи со сложным рисунком из двух, а то и трех узоров.

В порту Марию ждала девушка по имени Юни, всего на пару лет старше ее самой. Юни послали встретить Марию. Она захлопала в ладоши и громко поздоровалась по-голландски, не поверив, что Мария почти не понимает этот язык.

– Тебе лучше научиться говорить по-нашему, – дала совет Юни по-английски. – А может быть, лучше оставить все как есть: не придется слушать, что говорит мистер Янсен.

Капитан вручил Марии ее документы, согласно которым она принадлежала семейству Янсен из Виллемстада и должна была работать на них, пока ей не исполнится шестнадцать лет, после чего обретет свободу. И только тогда она поняла, что отец продал ее в рабство. Конечно, в свое оправдание он сказал бы, что не желал причинить ей вреда и сделал это в интересах безопасности. Ведь она была ребенком и не имела за душой ни гроша.

– А ты свободна? – спросила Мария у Юни, когда они шли через порт.

Порт кишел торговцами рыбой и моряками. Некоторые, не имея подданства какой-либо страны, выходили в море на свой страх и риск и становились пиратами.

– Я в таком же положении, что и ты. Не рабыня, но и не свободная женщина. Иными словами, мы никто.

Кожа Юни была теплого коричневого цвета, черные волосы такие же длинные, как и у Марии. Ее африканская мать попала в дом Янсенов как рабыня, а двоюродная бабушка обрела свободу, проработав в этой семье тридцать лет. Сама Юни всю жизнь находилась в услужении без всяких документов, которые фиксировали бы срок ее зависимости от хозяев. Марии это показалось настоящим рабством.

– У тебя нет никаких бумаг? – переспросила она. – Ты не знаешь даты, когда получишь свободу?

Юни была очень красива, и проходившие мимо мужчины всех слоев общества на нее откровенно пялились.

– Мистер Янсен придерживает меня для жениха. Я стану свободна, когда выйду замуж.

Но всякий раз, когда у Юни появлялся ухажер, мистер Янсен находил у него какой-нибудь изъян. Не важно, был ли мужчина африканцем, евреем или голландцем, он неизменно получал отказ.

– Niet goed genoeg, – всякий раз говорил он. – Недостаточно хорош.

– Я вообще не собираюсь замуж, – объявила Мария.

Она видела в будущем дочь, но не супруга, а лишь человека с бриллиантами, появление которого теперь, когда они шли вдоль деревянного пирса, а над головой кружились стаи попугаев, казалось невероятным поворотом судьбы.

– Это ты теперь так думаешь. Подожди немного. Если выйдешь замуж, больше не будешь служанкой.

– Я не вполне уверена, смогу ли стать ею сейчас, – сказала Мария, нахмурившись.

– Мы делаем все, что нам велят, пока хозяева не лягут спать, и только тогда предоставлены сами себе.

У Марии никогда не было ни подруги, ни даже желания ее иметь, но в этой далекой стране она была благодарна доброй девушке, которая взяла ее под свое крыло.

– Делай то, что я делаю, говори то, что я говорю, – и все у тебя будет хорошо, – заверила ее Юни.

Было легко себе представить, как на острове действуют заклинания. Небо ранним вечером было не синим, на нем играла целая палитра цветов, от розового до темно-фиолетового, от кобальтового до черного. Здесь обитали шестьдесят восемь разновидностей бабочек, включая больших оранжевых, черных монархов и тигровокрылых, которые летают только в тени. Воздух будто двигался и казался живым, внезапно налетавший ветер был ласковым, наполненным запахом соли и морских водорослей. Запертая в ящике для переноски Кадин просилась на волю.

– Не сейчас, – говорила ей Мария. – Скоро тебя выпустят.

– Миссис Янсен не понравится твоя птица. Скажет, что она грязная и испакостит весь дом, – предупредила Юни, но Марию это не слишком обеспокоило.

– Ей совсем не обязательно знать о Кадин.

Юни только усмехнулась в ответ. Новая девушка казалась ей самой занятной из всех ее знакомых, и было даже интересно, как хозяева уживутся со служанкой, которую не особенно волнуют их правила.

Мария наконец скинула грязную одежду, которую носила день и ночь, не снимая, вымылась обжигающе горячей водой и едким мылом. Так началась ее новая жизнь. Она была еще девочкой и очень устала от морского путешествия, но не забывала, что надо делать все возможное, чтобы выжить. В комнате вместе с ней и Юни жили еще две служанки, сестры из английского Манчестера, которым оставалось отработать всего год, чтобы выполнить договорные обязательства.

– Не успеете и глазом моргнуть, как нас уже здесь не будет, – наперебой похвалялись сестры. У них была привычка разом говорить одно и то же. Сестры считали, что они лучше, чем Юни, чья мать была рабыней, и чем юная и неопытная Мария.

Мария подождала остальных девушек, чтобы вместе с ними идти на ужин, но прежде всего спрятала гримуар под половицы. Ей хватало ума держать в секрете историю своего семейства, поскольку ее таланты могли принести как удачу, так и несчастье. Девочка оказалась в весьма любопытном месте, совершенно не похожем на все, что она знала прежде. Там, где прежде была тьма, теперь струился свет. Мария жила уединенно, а теперь оказалась в многолюдном доме. Большая часть жизненного пространства находилась на открытом воздухе. Она пересекла двор и оказалась в заросшем буйной растительностью саду, удивившись, как такое возможно на сухой почве субтропиков. Мария прошла по аллее, засаженной манговыми деревьями, ямайскими яблонями и яркими кустами алоэ, испещренными желтыми цветками. Возле них она наконец выпустила Кадин. Мария изготовила амулет с одним черным пером, который повесила на шею вороны, зная, что ту всегда можно будет позвать и она вернется, как бы далеко ни улетела. Ворона посидела на ветке гуавы и взлетела в мглистое небо нового места обитания.

Наступил вечер. Сама луна здесь казалась другой: она мерцала бледным серебристым светом. В мокрых солончаках водились диковинные птицы: фламинго, белые и алые ибисы, зеленые цапли, большие синие цапли и увенчанные черной короной ночные цапли, которые кричали во тьме, как молящие о пощаде женщины. Но самой прекрасной из всех птиц Мария считала ворону-воровку: в ней было больше сострадания, чем в человеке, и куда больше преданности.

* * *

На ужин им подали фунчи, кукурузную кашу с небольшой миской стобы, пряного тушеного мяса, сдобренного папайей, – остатки семейного обеда Янсенов. Это был большой клан, три дочери были уже почти взрослые и мечтали о мужьях. По словам Юни и сестер из Манчестера, работы по дому всем хватит с избытком. Они были рады, что к ним присоединилась Мария.

Сама она старалась быть бодрой и вежливой. Ханна всегда учила ее: посторонним не следует знать, что у тебя на уме. Нельзя давать другим повод наказать тебя за твои мысли и убеждения. Мария полагала, что никто не вправе отдать ее в чью-то собственность, но не поднимала шума, зная, что в конечном счете сама будет вольна решать свою судьбу. Чтобы развлечь других девушек, Мария предсказывала им будущее по линиям ладони. Она объяснила, что у женщин правая рука показывает судьбу, с которой они родились, а левая говорит о том, что они пережили, какой делали выбор, изменивший предначертанное им от рождения. Линия сердца всегда самая интересная: она показывает, кто эгоистичен, кто будет доволен жизнью, чье сердце легко разбить. Она предсказала всем, что они влюбятся и выйдут замуж (так и случится), опуская лишь неприятные подробности: кто из них влюбится слишком легко, кто обретет печаль, кто сделает выбор, о котором впоследствии пожалеет. Девушки из Манчестера были в восторге от редкого таланта Марии и называли ее своей младшей сестренкой. Младшие сестры хорошо ладят с близкими, когда они себе на уме, и со стороны Марии было мудро поддерживать со всеми хорошие отношения, по крайней мере так долго, как ей это было нужно, пока она не обретет свободу. У Марии оставался в запасе один драгоценный апельсин из подаренных матерью, и она разделила его с другими служанками, прежде чем все улеглись в белые металлические кровати. Девушки радовались, что она с ними, и никто не жаловался, что теплыми вечерами Мария оставляет окно открытым, чтобы Кадин всегда могла вернуться домой.

1679

III.

Никто не знает, куда уходит время, но оно исчезает. В том странном краю, похожем на сон, Марии исполнилось пятнадцать лет. Все краски там были очень яркими, и иногда Мария, стоя в сияющем свете, ловила себя на мысли, что тоскует по темной зелени леса и по черным от мороза папоротникам. Она не хотела быть служанкой, никому бы этого не пожелала, и все же выполняла порученную работу согласно списку, каждое утро вручаемому ей миссис Янсен. Мария стала превосходной кухаркой, научилась бесшумно входить в комнату и выходить из нее, двигаясь босиком по кафельному полу, чтобы не беспокоить хозяев. Она расчесывала дочкам Янсенов волосы, промывала их ромом, чтобы сделать сильными, шила им свадебные платья. Мария узнала, что яйца хорошо сохраняются в известковой воде, что яичными белками, пропитанными ртутью, травят клопов, что фитили ламп утрачивают дурной запах, если прополоскать их в уксусе, а потом высушить хлопчатобумажные волокна на свежем воздухе. Она научилась вытряхивать ковры вместо того, чтобы выметать их, и стирать шелковые платья в зеленом чае, чтобы они вновь блестели. Днем она старалась не поднимать глаз и думала о текущих делах. Однако ночью, после того как супруги Янсен укладывались спать на простыни, которые они с Юни выстирали мылом, сваренным из золы и щелока, а потом вывесили на просушку в сад, чтобы ткань источала сладкий запах свежего воздуха и ароматов цветочных клумб, она была предоставлена самой себе.

Мария держала в тайне, кто она на самом деле, какие таланты унаследовала от безымянных женщин, своих предшественниц. Она незаметно убирала белье, прежде чем начнется дождь, чтобы никто не заподозрил, что она об этом знает заранее, никому не говорила, как с помощью горстки белого порошка ей удалось прогнать крыс из сада и что она оставляет у дверей спальни чеснок, соль и розмарин, чтобы защитить ее обитательниц от злой воли. Мария не объяснила, почему не отважилась войти в воду, когда свободным воскресным днем они с Юни пошли на берег океана. День был великолепный, море манило, но Мария знала, что будет с такой, как она: вода станет выталкивать ее, и подлинная природа девушки будет раскрыта. Вот почему Ханна пряталась в лесу, а Ребекка никому не демонстрировала свои таланты. Этот мир опасен для женщин, особенно для тех, чья родословная заставляет их поступать не так, как велят, а так, как им нужно.

* * *

Жаркими ночами Мария и Юни вылезали через окно, чтобы побродить по острову. Они были молоды, полны интереса к жизни и хотели вырваться за пределы своей комнаты, да и спалось в жаре не очень-то хорошо. Девушки сблизились, теперь они остались вдвоем. Сестры из Манчестера, Кэти и Сюзанна, отработав свой срок, тут же выскочили замуж за первых подвернувшихся мужчин, случайных ухажеров, которых Мария советовала отвергнуть. Она погадала на чаинках, изучила рисунок ладоней сестер и сказала, что надо подождать: появятся другие мужчины, тогда можно будет сделать выбор или вообще отказаться от замужества и жить самостоятельно. Но сестры ее не послушались и стали супругами двух молчаливых, мрачных братьев. Их жизнь мало изменилась по сравнению с той, что они вели в семействе Янсенов, только теперь они вели хозяйство не в роскошном доме, а в деревянных лачугах рядом с гаванью. Хижины стояли на сваях над самым морем, притиснутые друг к другу, так что половые доски гнили от сырости, а на мебели и посуде оставалась серебристая пленка соли. Когда задули пассаты, сестрам ничего не оставалось, как прибить мебель гвоздями к полу, а себя привязать к стенам джутовыми канатами. Мужья почти все время отсутствовали, ловили рыбу, чему обе сестры были рады. Супруги плохо с ними обращались: секс существовал лишь для мужского удовольствия, и жены ни в чем не могли им перечить. Мария, придя к ним в гости, принесла сочные красные яблоки, необычный для тех мест фрукт, который и стоил немало. Она посоветовала сестрам с именами мужей на устах колоть яблоки иглой, а затем запечь их в пироги и угостить супругов. Тогда эти угрюмые, раздражительные рыбаки станут хоть немного добрее и внимательнее. Сестры в ответ сшили для Марии синюю шаль, которую разукрасили изображениями чуть ли не всех птиц, водившихся на острове. Они испытывали к ней огромную благодарность и впоследствии даже назвали своих первых дочерей Мариями, произнося это имя с любовью и признательностью по сотне раз на день.

* * *

Когда Мария и Юни по ночам вылезали через окно, чтобы побродить по аллеям и песчаным тропкам, они чувствовали себя счастливее, чем дочери Янсенов, которые носили тяжелые шелковые платья, корсеты на косточках и тесные туфли, стиравшие ноги до волдырей. Им редко разрешали самостоятельно выходить из дома, даже когда они вышли замуж и поселились отдельно от родителей. Юни часто окликали молодые люди и мальчишки, изумленные ее красотой. Марию же никто не замечал. Она хорошо выучила урок, преподанный ей Ханной и Ребеккой, и, чтобы уберечь себя от любви, носила под платьем черную юбку, прошитую по кайме синей ниткой и выстиранную в воде с добавлением гвоздичного масла и терна. Мария умела выбирать тенистые места для прогулок. Никто не останавливал на ней взгляда дважды.

* * *

Мария и Юни часто брали с собой ослика, который жил в конюшне вместе с господскими лошадьми. Когда он упирался и отказывался везти их домой, чтобы успеть к семейному завтраку, заставляя тащить себя на веревке, они называли это неповоротливое создание Slechte Jongen, что по-голландски значило «плохой мальчик». Они словно возвращались в детство, держась за животы и закрывая рты ладонями, чтобы их смех не был слышен. Но этот мир не предназначался для детей – только для работы и послушания. На острове одни люди имели все, а другие – ничего. Можно было догадаться, кто есть кто, по обуви, по цвету кожи, по тому, опускает ли человек глаза, гуляя по извилистым улицам.

Иногда ночью девушки посещали пещеры к северу от города, где некогда прятались беглые рабы. Там и в ту пору находили их кости. Между 1662-м и 1669 годами Голландская Вест-Индская компания и Королевская Африканская компания на Ямайке провезли через Кюрасао двадцать четыре тысячи рабов. Эти пещеры были сакральным местом для коренного населения острова, араваков[14], полностью исчезнувшего – араваки были убиты, взяты в рабство и отправлены на плантации на других островах или умерли от болезней. Туземцы оставили после себя рисунки более чем тысячелетней давности. В этих пещерах, где были выбиты картины их жизни, как они ее знали или себе представляли, Мария часто зажигала белую свечу в память о Ханне Оуэнс. Она была благодарна ей за то, что та прятала ее от остального мира на Любимом поле, и за то, что одарила ее умением читать и писать.

На плантациях острова трудились рабы, которые обретут свободу лишь через сто лет. Чтение считалось для них преступлением. Как говорила Ханна, грамотность дает власть, поэтому тех, кто приобщал рабов к книгам, брали под арест. То было мерзкое время, когда люди владели себе подобными, а к женщинам относились скверно по обе стороны океана. Но и здесь, на острове, существовала магия. Ее завезли с берегов Африки и называли «бруха» от испанского bruja, что значит «ведьма». Магией пользовались в лечебных целях местные лекари, которые помогали одержимым злыми духами при помощи амулетов и заклинаний. К колдунам обращались те, кто жаждал мщения, или искал милосердия, или что-то потерял. Мария наткнулась на следы отправления таких культов: круг, нарисованный на земле, амулеты с бусинами, ракушками и перьями, размещенные внутри сакрального пространства. Когда Мария упомянула о своей находке Юни, та призналась, что ее двоюродная бабушка Одри практиковала бруха.

– Возьми меня на собрание поклонников культа, – попросила Мария.

– Никогда, – категорически отказала Юни.

Бабушка предупредила, чтобы Юни держалась от магии подальше. Она сказала, что женщина всегда платит слишком высокую цену за интерес к таким вещам. Но Мария проявила настойчивость. Стоя внутри круга, она ощутила прилив сил.

– Я ни о чем больше не попрошу, – обещала она Юни. – Мы просто будем наблюдать. Я сделаю всю работу по дому за целую неделю и никогда не раскрою твои тайны.

Тайны Юни сводились к тому, что она целовалась с несколькими молодыми людьми и иногда пряталась от хозяйки в высоком комоде. Но подруга есть подруга: в конце концов Юни сдалась и взяла Марию на собрание. В день проведения ритуала девушки, взявшись за руки, наблюдали за ним с самого высокого мангового дерева. Участники собрания пели так красиво, словно на поляне собрались ангелы с высокими чистыми голосами, далеко разносившимися в синеве наступающего вечера. Один за другим подходили клиенты, многие удрученные и в слезах: горюющие родители, влюбленные женщины, мужчины, надеющиеся выбраться из беды.

Когда совсем стемнело, собравшиеся разошлись. Мария и Юни едва не засыпали от усталости, но, как и договорились, пробрались в огороженный песком круг, чтобы рассмотреть оставленные амулеты, предназначенные как для живых, так и для мертвых, – морские ракушки, камни, пакетики с семенами, маленькие белые кости. Девушки были настолько увлечены магическими предметами, что не заметили: они не одни. Одри, двоюродная бабушка Юни, вышла из-за ограды. Ее посетило видение, что одна из этой парочки юных леди скоро столкнется с серьезными неприятностями. Бабушка Юни жестом подозвала их. Она была очень стара и известна как куриосо, мастерица готовить целебные чаи. Она хорошо знала, что в этом мире можно доверять только кровным родственникам. Одно дело, ее внучатая племянница, совсем другое – незнакомка, которая явилась за ними шпионить.

– Зачем ты привела ее сюда? – спросила она у Юни.

Перед ней стояла юная служанка, не имевшая ни гроша за душой. Но на сгибе руки девушки, с внутренней стороны, Одри заметила отметину.

– Это моя подруга, бабушка. Мы только смотрели.

Старуха покачала головой и зацокала языком. Потом без тени сомнений заявила:

– Она ведьма. Держись от нее подальше.

Юни рассмеялась и так же уверенно возразила:

– Будь она ведьмой, стала бы она надраивать дом Янсенов, стирать их белье и наполнять ванны? Да никогда!

– А почему бы и нет? Я-то всем этим занимаюсь. – Одри повернулась к Марии и взглянула прямо в ее серебристые глаза. – Не приходи больше сюда.

– Я восхищена тем, что вы делаете.

– Неужели?

– Да, ваше мастерство меня впечатлило. И я хорошо умею хранить тайны.

– Надеюсь, что снова тебя здесь не увижу, – сказала Одри, и в этот раз ее реплика имела совсем другой смысл – не явный запрет, а лишь предупреждение, что не следует больше попадаться. – И чтоб я не слышала, что ты с кем-то об этом говорила.

Так они получили разрешение наблюдать собрания издалека, но достаточно близко, чтобы слышать заклинания. Одри их как бы не замечала, но в одну из ночей, когда собравшиеся разошлись, жестом подозвала обеспокоенных девушек.

– Только та, другая, – сказала Юни двоюродная бабушка.

Когда Мария приблизилась, Одри спросила:

– Зачем ты сюда ходишь?

– Потому что вы очень много знаете, – ответила Мария.

Если Одри и была польщена, суровое выражение ее лица нисколько не изменилось.

– Ты мне не кровная родственница. Зачем мне передавать тебе знания?

– Я применю их на практике. Не боюсь таких вещей. Женщина, вырастившая меня, была похожа на вас. Единственное, что мне нужно, – научиться тому, что вы умеете.

После этого Юни убегала ночами из дома с кавалерами, а Мария проводила время с Одри. Она добавила в свой гримуар ее уроки. Это были списки растений, которые могли ослабить лихорадку, разжечь мужское воображение, облегчить деторождение, а также рецепты для мести и любви, для здоровья и благополучия и чтобы отвадить проклятия.

Средства исцеления с Кюрасао

Чай со сметанным яблоком с глянцевитого зеленого дерева с желто-зелеными цветками излечивает от бессонницы, избавляет от инфекций и вшей.

Мампуриту[15] – тонкие водоросли для приготовления чая, исцеляющего от тошноты и судорог.

Клейстубом[16] – ползучий сорняк, экстракт из которого помогает в лечении тропического лишая.

Лемонграсс – от лихорадки.

Тмин очищает места укусов ядовитых скорпионов и сороконожек.

Ванда[17] помогает при деторождении, полезна для крови, улучшает память, придает силы.

Тава-тава[18]– чай из волосистого растения, растущего в лугах, применяется для лечения от лихорадки денге, иногда называемой костоломной, останавливает внутреннее кровотечение.

– Ты можешь быть ведьмой, но помни, что в то же время ты женщина, – сказала Одри.

Поглядев на стоячую воду в кастрюле, Одри предвидела ошибки, которые была обречена сделать Мария в будущем: неправильный человек, обманутое доверие, неверный зарок, ошибочное проклятие. Насколько легче видеть будущее другого, чем понять свое собственное! Даже если смотришь на мир открытыми глазами, он не перестает удивлять.

* * *

Мария прятала под платьем пакетик лаванды, чтобы оградить себя от зла, но за все эти годы ни разу не подумала защитить себя от любви. Она знала: любовь приходит к другим женщинам, но не ожидала, что она случится с ней самой. Мария отреклась от любви и дала себе клятву, что это чувство ее минует. Мария вспоминала, сколько жизней разрушила ради страсти Ребекка, не забывала и о том, что возлюбленный Ханны выдал ее властям. Однако судьба неподвластна даже женщине, что способна предвидеть грядущее. Мария не обратила внимания на темные фрагменты будущего, мелькавшие в каждом зеркале, мимо которого она проходила, пульсировавшие, как светлячки, черными искрами печали. С момента приезда на Кюрасао она мечтала лишь об одном: стать свободной, делать то, что считала нужным, не кланяться никаким хозяевам. Еще несколько месяцев – и это желание осуществится. Она не будет больше подметать пол в доме другой женщины, расчесывать ее волосы, приносить пиво и теплое молоко ее мужу. Тот называл ее meisje, что значит по-голландски «девушка», ведь ее имя для него ничего не значило, поэтому он и не утруждал себя его запоминанием.

Когда наконец пришло первое января, Мария зажгла на берегу костер, чтобы отметить окончание своего контракта. Огонь горел до самого утра.

* * *

Все могло быть иначе, не войди она в девять часов утра в гостиную, куда заходила каждый день, чтобы начистить серебро. Мария работала в толстых хлопчатобумажных перчатках, а потом вытирала красную пыль, которая проникала в комнату даже сквозь закрытые деревянные ставни. Приди она на час позже, начни работу с приготовления обеда или со стирки, не дожидаясь дневного солнца, судьба сложилась бы иначе. День был жаркий. На ней были синие корсет и юбка, именно этот цвет преобладал в одежде служанок, поскольку краситель был очень дешев. И все же одежда не скрывала изящных очертаний тела и была достаточно коротка, чтобы были видны длинные ноги. Мария взглянула на себя в зеркало, стоявшее на буфете; странным образом в нем промелькнуло отражение матери, а не ее самой. Это было пугающее видение, заставившее ее похолодеть. Она и в самом деле напоминала Ребекку – те же холодные серые глаза и тонкие черты лица, хотя уже сейчас Мария была выше и гораздо более искусна в магии. Но даже у ведьмы есть желания и женские слабости. Мария думала, что знает свое будущее, но заблуждалась. Любая женщина может влюбиться вопреки всем зарокам, совершить ошибку, особенно в юном возрасте, в приукрашенном виде увидеть недостойного мужчину сквозь туманную дымку. Длинные волосы Марии были уложены и скреплены заколками, которые никто не счел бы серебряными: они казались черными, не имеющими ни малейшей ценности. Лучше всего было вообще никак не украшать себя и спрятать подальше свои знания и умение бегло говорить на голландском, испанском и португальском. Обувь она не носила: ее красные башмаки, предназначенные для непогоды и снега, а не для жары и ясного неба, привлекли бы к ней ненужное внимание. Все служанки ходили босиком, гордясь жесткостью своих ступней. Жители острова могли выжить на засушливой земле, как игуаны в пустыне, неделями обходящиеся без воды. Красоты острова могут создать о нем неверное представление: это не место для малодушных, на долю его обитателей выпадают тяжелые испытания. Ветры настолько сильны, что поднимают человека в воздух и бросают на землю в полумиле от места, где он изначально находился. Дожди случаются редко, и дождевую воду собирают в бочки, но даже там она сохраняет вкус и тонкую пленку соли.

В день, когда Мария повстречала человека, изменившего ее судьбу, она вошла в дом с залитого солнцем двора, и кожа ее еще оставалась теплой от яркого солнечного света, проникавшего сквозь листья. Мария всегда неохотно покидала это уютное место с раскрашенной плиткой и фонтаном, в котором жили три золотые рыбки. Если Кадин оказывалась поблизости, рыбки прятались под плавающим листом лилии. Испытывавшая легкое головокружение от жаркого солнца, Мария обнаружила в гостиной мужчину, который смотрел из окна на море с таким выражением, словно это был враг, отделявший его от привычных сосен и берез, пастбищ со стадами овец, дома с черными ставнями, закрытыми из-за зимних штормов, огня, всю ночь горящего в камине. Даже не видя его лица, Мария поняла, что это тот самый человек, которого она видела в темном зеркале. В видении он шел прочь и лица она не разглядела, но он был высок, одет в черный плащ и ходил в море, поскольку смотрел на волны, как и этот незнакомец.

Застигнутая врасплох, она замерла и принялась читать заклинание, призванное помешать повторить горькую судьбу матери и многих женщин, приходивших к ней по ночам, когда Янсены спали. Посетительницы знали, что она бодрствует: в комнате горела свеча, козодои летали с дерева на дерево, острые зубцы на ограде, казалось, тянулись к тем, кто шел по дорожке, грозя пронзить их и нанести глубокие незаживающие раны. Женщины в Виллемстаде знали, что Мария Оуэнс помогает при утраченной любви, разбитом сердце, любви, которая никак не разгорается или, напротив, принимает характер лихорадки.

Они приходили к ней в надежде на помощь, как когда-то к Ханне; но кем была Мария и почему они шли к ней?

Кадин бешено и безостановочно стучала в окно, но Мария ее не впустила. Она знала, что скажет ей ворона:

«Сожги корень мандрагоры в медной миске. Напиши его имя на свече и брось ее подальше в море. Повтори три раза: улетай как можно быстрее».

Мария вспомнила, как мать смотрела на отца, словно ничего больше в жизни не имело значения. Женщине опасно отказываться от своей власти. Мария едва слышно произнесла первую строку заклинания, услышанного от Ханны, когда девочкой сидела у очага. Она словно видела это во сне, но ворона рядом напоминала, кто она и кем всегда была. Мария была девушкой, которую нельзя утопить, она бежала с пепелища и из страны, где женщина не могла быть свободной. Это было древнее заклятие, найденное Ханной в книге Агриппы[19] «Оккультная философия». По всей видимости, оно было частью обширной рукописи «Четвертая книга». То был один из самых могущественных заговоров, которые Мария вписала в свой гримуар.

– Ты не мой, – прошептала Мария.

Но у нее не было ни булавок, ни красной нитки, окрашенной корнем марены, ни розмарина, ни зелья святого Иоанна, ни вырванного из земли корня мандрагоры, ни миррового масла, ни собственной воли, и она прервала заклинание, едва начав, на полуслове, оставив себя без защиты. И тогда мужчина обернулся к ней.

«Я никогда не полюблю тебя», – следовало произнести последнюю строчку заклинания, но Мария просто стояла, как дура, похожая в ту минуту на женщин, приходивших к ней ночами с мокрыми от слез лицами. Они убедили себя, что нужно войти в дверь, которую, как они прекрасно понимали, следует держать крепко закрытой на засов.

Мария сказала миссис Янсен, что выращивает в саду душистую руту, чтобы отвадить мух, не сообщив ей, что это растение также обуздывает похоть. Ее клиентки часто просили это снадобье и настойку дикого латука, чтобы ослабить неуемное вожделение своих мужей. Возможно, Марии самой следовало выпить этой микстуры или принять латуковую ванну, как она советовала клиенткам в схожих ситуациях. Бледно-розовая вода очень эффективно ослабляла желание. Однако Мария даже не сдвинулась с места, связав свою жизнь с Джоном Хаторном вопреки зароку никогда не принадлежать ни одному мужчине. Любовь приходит странным образом, при свете дня и в темноте, когда ты ищешь ее и когда меньше всего ожидаешь обрести. Тебе почудилось, что пришла любовь, а это совсем другое – безрассудная страсть, соблазн, одиночество.

Джон Хаторн был настолько погружен в свои мысли, что даже не заметил присутствия Марии, пока не повернулся к ней лицом. Вначале он принял ее за игру воображения: ведь говорят, будто в момент пробуждения сон может перейти в явь. Джон верил в милость Провидения, но был убежден, что жизнь – это тайна и христианин обязан бороться с силами зла. К тому же он был человеком тридцати семи лет со всеми присущими мужчине этого возраста слабостями и недостатками. Ему никогда не встречалась такая молодая обворожительная женщина, как Мария. Она даже не догадывалась о силе своих женских чар, что делало ее еще более прелестной.

– Я вел себя дурно, – пробормотал Хаторн. Эту фразу ему будет суждено повторять постоянно – дома в своей постели, во сне и даже в последний день жизни.

Он был на двадцать лет старше Марии, но это не имело особого значения. Хаторн был высок, красив, имел правильные черты лица и пристальный взгляд. Таким Мария и увидела его впервые, сразу после того, как он прибыл в порт Кюрасао. Хаторн оставил дома мрачное настроение, в которое постоянно был погружен в своей массачусетской жизни, и тяжкое бремя быть сыном своего отца. Хаторн-старший обосновался в Новом Свете в 1630 году и считался одним из отцов-основателей Колонии Массачусетского залива. Он был известным, уважаемым судьей и негоциантом, помощником губернатора и долгие годы – депутатом от городка Салем, владевшим большей частью этого поселения, свирепым гонителем квакеров, считавшихся вольнодумцами. Хаторн всячески старался заслужить одобрение отца, но благонамеренный господин, каким заставлял себя быть Джон, улетучился, как ночная птичка, едва он прибыл на остров. Джон будто вновь стал мальчиком, каким был в детстве, еще до того, как пошел по отцовским стопам и принял на себя управление семейным судоходным бизнесом, где каждый цент подлежит строгому учету, а из любой сделки необходимо извлекать выгоду.

Хаторн пришел в этот дом выпить кофе с мистером Янсеном, после чего они собирались отправиться на склад компании и обсудить там совместные дела. Во внутреннем дворе Джон почувствовал себя неуютно и, миновав кабинет, прошел в гостиную, но они разминулись с Янсеном, который, не дождавшись визитера, отбыл в порт. Хаторн не меньше своего партнера злился, что зря потерял время, но тут он увидел Марию Оуэнс, которая вплела в волосы синюю ленту для защиты и удачи.

Хаторн жил севернее Бостона и часто ездил в Белые горы[20]. Считалось, что снег там лежит круглый год. Он владел домом в Ньюберипорте и еще одним в Салеме. Корабли Хаторна доставляли на Кюрасао и Ямайку железную руду и лес в обмен на табак, сахар и кофе. Поездку на остров он предпринял, чтобы понять перспективы бизнеса и наметить пути его дальнейшего развития. Острова Карибского моря представлялись ему местом почти невыносимым, населенным необразованными, полными предрассудков людьми, – но стоило ему сойти с корабля, и он был очарован. Его окутала палящая жара, яркий свет бил в глаза палитрой бесконечных оттенков голубизны. Очарование и тепло острова вызвали в нем смятение. Хаторн не привык к столь сильным чувствам. Новая Англия была местом темноты и страха. В поросших мхом лесах бродили дикие звери, туземцы лютовали из-за того, что у них отняли и заселили большую часть территории. Там, откуда он приехал, в каждый миг жизни человек находился под строгим приглядом, в молитвенном доме или в кругу семьи. Наказания суровы: на обвиняемых в преступлениях против веры или правонарушителей надевали колодки. Существовали правила, которые нельзя было нарушать. Но здесь, на Кюрасао, Хаторн ощущал себя другим человеком. На него и наткнулась, войдя в гостиную, Мария.

Она увидела его не таким, каким он был раньше или станет впоследствии, а тем, кем он был в ту минуту. Хаторн слушал пение птиц за окном, стоя в потоке желтого солнечного света. Джон провел рукой по своим темным волосам, смущенный обуревавшими его странными чувствами. Хаторн выглядел младше своих лет, казалось, ему немногим больше двадцати. Он редко давал волю своим желаниям и радовался, воспринимая столь сильные, необычные для него чувства как подарок судьбы. Хаторн прибыл из входившего в штат Массачусетс округа Эссекс, названного так в честь того самого графства в Англии, откуда бежала Мария. Она осознала это неприятное совпадение гораздо позже, на зеленой лужайке рядом с холодным океаном, оказавшись в краю, где папоротники зимой чернели, а люди, жившие в страхе и нетерпимости, повсюду видели зло.

– Я, признаться, ошибся. Разминулся с вашим отцом, не поехал сразу на склад. Не подскажите ли, мисс, как туда добраться?

Он совершил еще одну ошибку, приняв ее за члена семьи Янсенов.

– Буду рада показать вам дорогу.

Во дворе в больших котлах кипятилось белье, на кухне ждала Юни, чтобы начать готовить обед. Но Мария пошла через сад с человеком из Массачусетса. Джона влекло побуждение, которое он впоследствии счел чистым колдовством. Его предупреждали, что в прибрежных пещерах этого острова практикуют черную магию, а в Виллемстаде привечают пиратов, грабящих испанские корабли. Но когда они с Марией шли в гавань под сенью деревьев фитолакки, Джон начисто забыл дом, с привезенной из Англии прекрасной керамикой, людей, живших в комнатах этого дома, сумрачных в любое время года, и вообще всю свою прежнюю жизнь. Летом в воздухе роились мухи и комары, зимой темнело уже в четыре часа дня – но все это было где-то бесконечно далеко.

Хаторн щурился в лучах солнечного света, стоя рядом с девушкой, пахнувшей лавандой и солью. Пару раз она махала рукой, отгоняя черную ворону, которая, казалось, их преследовала. Птица описывала круги в небе, то и дело устремляясь вниз, к Хаторну, словно видя в нем врага. Это, несомненно, пришло бы ему в голову, умей вороны чувствовать, думать и планировать подобные действия. Хаторн, еще даже не зная имени девушки, не сводил с нее глаз, ощущая полную свободу от всего, чему его учили. Будь осторожен и уверен в себе, бойся посторонних и женщин, имеющих смелость глядеть мужчине прямо в глаза и думающих, что они тебе ровня, поступающих как им заблагорассудится, которые, хоть и любезны с тобой, никогда не делают то, что им велят.

Когда они дошли до моря, Мария оглянулась. Вода была сине-зеленой и чистой, тени больших, неуклюже двигавшихся под водой созданий отчетливо виднелись на белом песке. Джон опустился на колени, чтобы лучше их рассмотреть. Он носил кожаные башмаки, изготовленные в Лондоне и стоившие больше, чем многие люди на острове зарабатывали за год.

– Чудовище, – сказал он об огромном морском звере, подплывшем близко к берегу.

Мария присела на корточки рядом с ним. Он увидел, что она не обута, а подол ее платья прошит синей ниткой.

– Боюсь, вы ошибаетесь, сэр. Это не чудовище, а черепаха.

Усмехнувшись, Хаторн стянул башмаки.

– Сейчас посмотрим.

Он все-таки был околдован, потому что прыгнул в море, не раздеваясь, в штанах, свободной хлопчатобумажной рубахе и даже не сняв сюртука. Только одержимый был способен сотворить такое. Джон пребывал неизмеримо далеко от тьмы Массачусетса, для него не было ничего невозможного. Ему помогали теплая вода и течение. Похожие ощущения он испытал в детстве, когда как-то в августе плавал в море. Джон приблизился к черепахе (это действительно была она) и пощупал руками ее бугристый панцирь, потом поплыл рядом с ней, плавно двигаясь в спокойной воде, затем перевернулся на спину, полузакрыв глаза, и довольно усмехнулся. У Хаторна были крупные правильные черты, а улыбка так изменяла выражение его лица, что казалось, будто это совсем другой человек. И он погрузился в сладкий сон, нимало не заботясь, как объяснит затем мистеру Янсену, почему его одежда насквозь промокла, не думая вообще ни о чем, кроме этого острова, этой женщины и переживаемого мгновения.

– Теперь я вижу, что это такое – настоящее чудо, – весело сказал он.

Мария понимала, что происходит. Она пыталась прочесть заклинание в обратную сторону, но слова растворялись у нее во рту. Ханна рассказывала, как трудно наложить заклятие на саму себя. А теперь уже слишком поздно что-то менять.

После купания Хаторн в мокрой насквозь одежде залез по лестнице на пристань и пошутил:

– Кажется, теперь я похож на чудовище.

Наверное, он им и был: человек иногда под настроение высказывается откровенно, надо только внимательно его выслушать. Когда Джон наклонился, чтобы поцеловать ее, в голове Марии не осталось ни одной мысли. Когда мужчина целует ведьму, все монетки в его кармане чернеют. Хаторн заметил это намного позже, решив, что виной всему соленый воздух. Когда их рты слились воедино, он забыл обо всем, Марию же удивило, что поцелуй обжег ей рот. Будь жива Ханна, она бы предупредила ее, что надо вести себя осторожнее.

То, что обжигает, лучше всего не трогать, пока оно не обратится в золу. Будь мудра и держись подальше.

* * *

В тот вечер на обеде присутствовало восемь гостей. Их было слишком много, чтобы Мария и Юни справились вдвоем, поэтому пригласили еще двух кухарок – Сибил, жившую неподалеку, и Одри, которую Янсены считали лучшей поварихой на острове. И действительно, ее превозносили за такие блюда, как арепа – тесто, приготовленное из молотого маиса, с рыбой красный луциан, – и за восхитительно вкусное кеши йена из сырной кожуры и других обрезков, которое некогда считалось пищей рабов и беднейших жителей острова, а теперь готовилось из лучших сортов сыра и сдобренного специями мяса и подавалось к обеду в домах богатейших коммерсантов.

– Сейчас самое время их отравить, – пошутила Одри, замешивая тесто и готовясь добавить к нему рыбу.

Ее пальцы летали – так быстро она работала. Только не сегодня вечером: Мария помнила, что принесенное тобой в этот мир возвращается в тройном размере.

– Один из тех, кто сидит за столом, не заслуживает яда.

– Но один из них его точно заслуживает. Знаешь, почему мистер Янсен не отпускает на волю Юни? Вглядись в ее лицо, и ты поймешь. – И действительно: Юни походила на хозяина куда больше, чем любая из трех его дочек. – Открой глаза, девочка. Присмотрись сегодня вечером к гостям, и ты поймешь, что кроме владельца дома здесь есть и другие дурные люди. – Одри солила рыбу, не поднимая на Марию глаз. – Я увидела это в тот миг, как он вошел. Раз тебе дан дар предвидения, надо его использовать.

* * *

Мария подавала на стол сине-белые соусники из Амстердама, наряженная в свое лучшее шелковое платье, когда-то принадлежавшее младшей дочери Янсенов. Оно было небесно-голубое, такого же оттенка, что и стены, поэтому Мария казалась скорее тенью, чем женщиной. Служанка не должна бросаться в глаза. И никто из гостей не обращал на нее ни малейшего внимания, а когда гостившие в доме дочери и их мужья хотели выпить или наполнить тарелку, они подзывали ее жестом, как собачонку. Марию смущало, что мистер Хаторн, не знавший, что она вовсе не член семьи, теперь поймет, какое положение она занимает в этом доме. Тем вечером она не захотела предстать перед гостями босиком и надела свои красные башмаки. Пусть увидит, кто она на самом деле, и отступится от нее.

Кадин стучала в окно, но Мария не обращала на нее внимания. Девушка была занята, обслуживая гостей, и если бы хозяева узнали, что она держит под крышей дома эту черную птицу, то пришли бы в бешенство. На острове не водились вороны, к тому же считалось, что любые черные животные приносят несчастье. Мало того: Кадин с первого взгляда возненавидела Джона. Возможно, ревновала, как это часто случается у фамилиаров, – ведь они хотят быть к своим людям-компаньонам ближе всех. Мария погрозила в окно пальцем, зная, что птица не улетит дальше ветки ближайшего дерева.

Когда Мария принесла Джону тарелку с рыбой, он определенно ее заметил и должен был понять, что она не дочь хозяев, а служанка. Но похоже, его это не слишком взволновало. Джон тихо спросил: «Это черепаха?» – намек, тайно обращенный только к ней. Он взглянул на Марию, и в этот миг между ними возникла невидимая связь, ниточка, соединившая их.

– Нет, сэр, но если вы предпочитаете черепаху, я посмотрю, что можно для вас сделать.

Хаторн рассмеялся и покачал головой.

– Прекрасно, но я забыл вас поблагодарить за то, что проводили меня в порт.

– Тогда вы обращались ко мне «мисс».

– Вы и сейчас мисс. – Никто не прислушивался к их разговору. – И всегда ею для меня останетесь. – Он мягко и очень серьезно попросил Марию дождаться его во внутреннем дворике. Буквально умолял, повторяя: «Вы должны, вы должны», что вовсе не было на него похоже. Казалось, Хаторн был сам удивлен собственным пылом: в тот вечер он вел себя очень порывисто, поэтому, оглядевшись вокруг, с облегчением убедился, что никто не заметил его странного поведения. – Пожалуйста, мисс, ждите меня там.

И Мария, как только освободилась, вняла его просьбе. Она даже покраснела, понимая, что в нее впервые в жизни влюбился мужчина. Ей было пятнадцать, именно в этом возрасте Ребекка стала заглядываться на Томаса Локлэнда. Мария оставила свой передник на кухонном столе, рядом с горой немытой посуды, не обратив внимания на неодобрительный взгляд Одри. Мужчины уходят на войну, а женщины безоглядно влюбляются по причинам, не понятным им самим. В ее власти было все остановить и покончить с наваждением прямо сейчас: сделать амулет для защиты и произнести слова, которые держали бы его на расстоянии, она могла бы вылепить его изображение и зарыть в землю рядом с окном, где роились сороконожки, – и он никогда бы не вернулся. Но девушка провела расческой по волосам и отправилась во внутренний дворик. «Поверни назад», – говорил голос у нее в голове, но, после того как сгорел дом ее детства, в характере Марии появился дух противоречия. Ребекка говорила ей, что жизнь коротка и надо потакать своим желаниям.

Они встретились под ямайскими яблонями с плодами в форме груши, красной кожурой и белой мякотью. Кадин уселась на ветке и подняла такой шум, что Мария махнула ей рукой, чтобы та улетела. Но прежде чем подчиниться приказу, ворона бросилась вниз на незнакомца и сбила с его головы шляпу.

– Какое мерзкое создание! – воскликнул Джон.

– Ничуть не хуже меня, – заступилась за птицу Мария.

– Если вы так считаете, значит, я ошибаюсь. – Тем временем птица улетела из сада и больше не представляла для Хаторна угрозы. – Должно быть, это еще одно чудо.

– На самом деле так оно и есть.

– Если у вас такое мнение, я с ним согласен.

– Неужели? – Мария была приятно удивлена.

Он тут же получил от нее поцелуй за свою сговорчивость и был готов согласиться с чем угодно. Она поцеловала его еще несколько раз. Когда Мария наконец собралась ко сну, Юни уже спала, как всегда повернувшись лицом к стене. Янсены в своей спальне раскинулись на только что выглаженных простынях, сшитых в Амстердаме. Мария, войдя в комнату, села у окна и распустила волосы; в голове ее была полная путаница. Она отдалась этому человеку, ничего о нем не зная. С ней случилось своего рода помешательство, без всякого зелья или заклинания. Мария не желала вникать в мотивы поступков матери, всегда казавшиеся ей сумасбродными и безответственными, но с ней произошло то же самое.

Вот как это происходит. Ты входишь в комнату с синими стенами. Целуешь мужчину в саду. Чувствуешь свое сердце, кости и кровь. Ждешь его, как птичка в клетке.

* * *

Во вторую ночь, которую они были вместе, Джон клялся, что любит ее, в третью она вновь поддалась его уговорам, на четвертую он вручил ей сапфир на серебряной цепочке, который она обещала никогда не снимать, на пятую ночь принес ей в подарок пакетик бриллиантов. Именно их она давно уже видела в черном зеркале. Он подарил ей то, что казалось немыслимым для девушки ее положения, – семь маленьких бриллиантов, блестевших на ладони. Это было ее будущее – мужчина, обещавший нежно ее любить, и в темном уголке внутреннего дворика Мария позволила ему забраться ей под платье: пусть делает что хочет, ведь он сказал, что она – предмет его заветного желания и он всегда будет ее обожать. Мария сказала, что, когда они будут жить вместе, она высадит перед домом сирень, устроит в нем особую дверь, чтобы Кадин могла влетать и вылетать, когда захочет, и всегда будет носить синее, раз оно нравится Хаторну. За пять дней мечтаний Марии стало казаться, что она хорошо знает Джона. Она не обращалась к своему дару предвидения, больше полагаясь на зов сердца. Но на шестую ночь Джон не появился. Мария просидела во внутреннем дворике до рассвета седьмого дня (это число может означать как все добро, так и все зло мира). Существуют семь небес и семь смертных грехов, семь – это магическое число, ведущее к мудрости, даже для тех, кто, скорее всего, останется слеп к истине.

Все эти ночи Кадин по наущению Джона не подпускали близко к дому – ворона превратилась в его злейшего врага. Она старалась изо всех сил прогнать его, бросая камни с неба, падая вниз, чтобы выдрать волосы из его шевелюры. «Бойся его», – кричала Кадин, но вороны – создания, во многом зависящие от хозяев, а Мария не обращала на нее никакого внимания. Девушка пошла в свою комнату и опустилась на четвереньки перед кроватью, чтобы достать свое черное зеркало. Мария испытывала тревожное предчувствие еще до того, как она вгляделась в него. Она увидела корабль в холодном сером море и черное сердце в саду среди зарослей сорняков. С одного взгляда она все поняла. Джон уехал.

Мария отправилась в гостиницу, где останавливался Джон. Слишком поздно: теперь, когда к ней снова вернулся ясный ум и способность предвидения, она заранее знала, что его комната пуста. Девушка зашла на склад к Янсену, поднялась в его контору. Никто не пытался ее остановить, но все заметили мрачное выражение ее лица.

– Wat is er mis? – спросил Янсен, увидев Марию на пороге. – Что-то случилось?

Девушка явно находилась в смятении: ее ноги были босы, волосы не прибраны. В таком состоянии людьми владеют не подвластные разуму, неуправляемые эмоции.

– Waar is je gast naar toe? – потребовала она ответа. – Куда уехал ваш гость?

Она вела себя не как служанка, а как обманутая женщина, а их не волнует, что голос срывается на крик или что они смотрят прямо в глаза мужчине, не отводя взгляда. Янсен закрыл дверь и поднялся навстречу. Он был человеком крупного телосложения и не проявлял никакого беспокойства.

– Wat is jour zaak daar? – Когда Мария больше не будет на него работать, он наймет другую девушку, более сдержанную. – Тебе-то что за дело, куда уехал мистер Хаторн?

Хотя Мария по контракту принадлежала Янсену до января, ее уже не волновало, что он о ней подумает, она его не боялась. Мария знала о нем больше, чем ему хотелось, и под ее пылким взором он всегда чувствовал себя неуютно. Янсен знал, что не вызывает у нее восхищения, и это его раздражало. Мария ему тоже никогда не нравилась: Янсен полагал, что она, как всякая служанка, должна опускать глаза перед хозяином и делать то, что ей прикажут. О Марии шла молва, что она разговаривает с черной птицей, которая сопровождает ее на рынок, причем беседа идет то на человечьем, то на птичьем языке. Сейчас Янсен сидел в своей конторе, а ей надлежало работать на кухне.

Начался сильный дождь, зеленоватая вода грозила вызвать грязевой оползень с северных холмов. Мария дрожала от внезапно ворвавшегося в окно холодного ветра. Этот дождь вызвала она сама; по всему острову станут происходить мелкие неприятности, без всякой видимой причины раскапризничаются дети, так что даже ласковые материнские голоса не смогут их успокоить. Никто раньше не видел дождя такого цвета, и некоторые юные женщины станут собирать воду в горшки для мытья: ведь зеленый – цвет любви и удачи, а также ревности и зависти.

– Hij is teruggegaan waar his thuishoort, – сказал ей мистер Янсен вложив в этот ответ поровну удовольствия и злобы. – Он уплыл туда, где живет.

Массачусетс. Холодное серое море. Дом с черными ставнями.

* * *

Не проронив больше ни слова, Мария вышла из конторы Янсена; она бежала вдоль пирса, пока не добралась до скромного жилища, которое делила с Юни. Мария не знала, как найти Хаторна. Она знала лишь, что он живет в округе Эссекс, названном в честь давно покинутого ею графства в Англии. Чтобы перестать желать возлюбленного, Мария написала его имя на белой свече и швырнула ту в море. Но любовь ведьмы не так легко стереть из памяти. Она пила настой латука, наливала виски в железный котелок, омытый раствором соли в уксусе, добавляя в него анисовое семя с лавровым листом, но все же не могла избавиться от чувств. Ханна предупреждала: заклинание, чтобы забыть любимого человека, не действует.

Не пропал ли он в море, как многие до него, не попал ли в плен, не подхватил ли болезнь, так что не может теперь покинуть свою постель в Массачусетсе и даже написать письмо? Но вскоре Мария захворала сама: болел желудок, ее рвало, организм не принимал пищу. Мария отправилась на пляж и, кипя гневом, бросилась в волны, но ее тут же вынесло обратно на берег, волосы массой завитков плыли позади нее. В этой относительно спокойной воде Мария поняла, почему смогла пересечь русло Темзы, а потом и широкое холодное море. Ей было суждено спастись, с помощью магии или без нее, и встретить свое будущее. Мария уже видела в черном зеркале дочь, которая у нее родится.

Настал январь, исполнилось пять лет ее неволи. Она пришла в контору мистера Янсена, чтобы забрать документы, в которых она объявлялась свободной женщиной. Янсен холодно посмотрел на Марию, радуясь, что наконец от нее избавился. Под влиянием Марии Юни стала задумчивой и не сразу откликалась на зов. Соседские служанки клялись, что Мария насылает заклятия и умеет произносить слова в обратном порядке, что ночами она бродит в пещерах, где водятся призраки. Что бы они ни говорили, Янсен точно знал, кем была Мария, и это его нисколько не волновало. Ей было шестнадцать, и она забеременела. Мария уже чувствовала, что плод начал двигаться внутри ее.

– Я хочу получить такие же бумаги для Юни, – объявила Мария, когда хозяева ее отпустили. Она пригрозила, что в случае отказа пойдет к жене Янсена и расскажет все, что узнала от Одри. Мужчине надлежит заботиться о своей дочери: Юни должна получить маленький домик за пределами Виллемстада, один из многих, которые он приобрел. – Найдите себе другую служанку, – сказала она Янсену. – Пришло время для Юни начать собственную жизнь.

Янсен в сердцах обругал Марию Оуэнс, но он боялся, что девушка станет о нем болтать. Чтобы защититься от его гнева, она держала лаванду под платьем и прошила край своей нижней юбки синей ниткой. Она окончательно ушла от Янсена, переехав к Юни и Одри, которые обрадовались, что она разделит с ними кров. Хотя домик, выделенный мистером Янсеном для Юни, оказался крохотным, им его вполне хватало.

Мария варила черное мыло по рецепту Ханны при убывающей луне, добавив местные ингредиенты – алоэ вера и гибискус. Жаркой ночью Мария разожгла огонь, используя для варки самые большие железные котлы в доме. Мыло было таким пахучим, что пчелы проснулись в час, когда им следовало молчать, запели птицы, а беспокойные дети неожиданно проспали всю ночь. Закончив варить мыло, она свалилась в постель и беспробудно проспала целых восемнадцать часов. Приготовление мыла отняло огромное количество энергии, потребовало сосредоточенности – вот почему те, кто им пользовался, извлекли из этого выгоду и выглядели моложе по меньшей мере на десять лет. Утром женщины из Виллемстада и окрестностей приехали купить по несколько брусков мыла, завернутых в коричневую бумагу и перевязанных бечевкой. Прибыль, полученная Марией, впечатлила даже Одри. Старуха попробовала мыло на себе и, взглянув в зеркало, с удивлением увидела, что она красива, как в молодости.

* * *

Целых три месяца женщины жили вместе и уже давно не были так счастливы. Когда накапливалась работа по дому, они решали, как с ней справиться. Просыпались, когда им хотелось, стирали простыни и одежду для себя, а не для Янсенов. Каждый день приносил им удовольствие, время текло медленно. В ночь, когда луна скрылась за облаками, у Марии родился ребенок.

Это случилось в сезон ветров, но весна была непредсказуемой, и вскоре ветер стих, что предвещало период удачи. Ведь рождение дочери – это счастье, какие бы трудности ее ни ожидали. Мария вытащила наружу соломенный тюфяк и нарисовала на пыльной земле, в том месте, где собралась рожать, круг для защиты от злых сил. Кадин уселась на низкую ветку, зорко следя за каждым ее движением. Много времени минуло с тех пор, как птица нашла в снегу ребенка, завернутого в синее одеяльце, с волосами черными как вороново крыло. Теперь ночь была жаркой, а земля песчаной, но одеяло, приготовленное для новорожденной, было тем же – его сшила Ребекка поздним вечером в доме Локлэндов. Ханна осыпала одеяло лавандой, чтобы отогнать мотыльков, и, аккуратно сложив, поместила на самое дно котомки Марии. Когда начались схватки, Мария взяла ножницы и, собрав в косу свои длинные черные волосы, доходившие до пояса, обрезала их так, что они едва касались плеч. Это было необычно для женщин того времени. Чтобы иметь ребенка, следует идти на жертвы, и эта была лишь первой из них.

В ту ночь она простила свою мать, которая рожала ее на снегу и бросила на произвол судьбы. Сердце Ребекки после этого ожесточилось, и все же именно к ней взывала Мария, когда стало трудно терпеть боль. Одри говорила ей, как надо дышать, и Мария все в точности выполняла. За свою долгую жизнь старая женщина присутствовала при рождении не менее сотни детей, да и сама Мария видела не один десяток младенцев, только что явившихся на свет на деревянном столе Ханны, и часто помогала ей. Ханна завязывала узлы на веревке, затем разрезала ее между узлами на куски – заговор для легких родов. Здесь такого обычая не знали, и схватки прошли тяжело. Мария попросила Юни принести таз с водой и, когда заглянула в него, вода показалась ей черной и глубокой. В этот момент открывались миры между жизнью и смертью, прошлым и будущим. Она увидела мужчину, тосковавшего по ней, дом, окруженный садом, где росли белладонна и мандрагора, где сирень так благоухала, что пчелы прилетали со всего округа, чтобы пить нектар. Мария бросила в огонь отрезанную косу, что знаменовало конец ее старой жизни и начало новой. Дым был красным – особенности рода всегда передавались от матери к дочери.

Это было 20 марта, и Мария хотела, чтобы ребенок родился до полуночи. День 21 марта был известен как самый несчастливый день года. Юни и Одри рассыпали на земле ровный слой соли, чтобы отогнать духов, способных пожелать зла младенцу. Мария к тому времени успела проклясть мир, который создал ее женщиной. Но без восьми минут двенадцать ребенок наконец появился на свет – и все изменилось. Мария видела лицо своей дочери в черном зеркале, когда еще сама была ребенком, но не ожидала, что будет испытывать такие сильные эмоции: все остальное просто потеряло всякое значение.

– Красивая девочка, – одобрительно сказала Одри.

Все ее знакомые старухи, которые тоже когда-то были красивыми, пришли взглянуть на новорожденную. Но помимо красоты в ребенке было что-то еще. Это видели даже те, кто вообще ни во что не верил, самые практичные, логически мыслящие, приземленные женщины оценили эту новую жизнь по достоинству. Малышка явно обладала даром видения, в этом не было ни малейшего сомнения. Глаза девочки были серебристого оттенка, волосы рыжие, как у Ребекки. На тыльной стороне левой руки виднелась черная отметка в форме полумесяца – несомненный знак ведьмы.

Вскоре ребенок, завернутый в одеяльце, прошитое синей ниткой, уже лежал в надежных руках матери. Перед ней в эту ночь открылось будущее, и сердце Марии в ответ распахнулось ему навстречу. Она назвала свою дочь Фэйт[21]. Будь с ними в этот день Ханна, она бы сказала Марии правду, единственную в своем роде.

Это твое сердце ты держишь в руках – будь с ним осторожна, не теряй его и не забывай, что я любила тебя так же, хоть ты и не была моей родной дочерью.

* * *

Когда Фэйт исполнилось пять месяцев, Мария поцеловала Юни и Одри на прощание. Она со слезами покидала их, потому что ничего, кроме добра, от них не видела, но Марию ждала ее судьба. Она уложила свою котомку, зашила бриллианты в подол платья, куда ворам было не добраться, и пошла в порт искать корабль, который доставил бы ее в Массачусетс. Перед этим она выпила чашку Бодрящего чая: чтобы найти свой путь через моря, требуется немалое мужество. Одри смастерила из тростника маленькую дорожную корзинку для Кадин, куда та и запрыгнула, когда Мария ей свистнула.

Ни на одно американское судно ее брать не хотели: маленький ребенок на корабле не приветствовался: считалось, что его хвори и плач не принесут удачи в плавании. Но, к счастью, подвернулась другая возможность.

Евреи построили на Кюрасао первую синагогу в этой части света, а в 1659 году открыли первое кладбище – Бет Хаим, Дом жизни, где надгробия делались из коралла. Процветало и их поселение – Плантация надежды. Многие из них уходили в плавание, доставляя через океан свитки Торы из синагог, сожженных дотла в Испании и Португалии.

Среди евреев преобладали купцы, переводчики и коммерсанты, но некоторые становились моряками, по существу пиратами, грабившими испанские корабли и считавшими своей обязанностью отомстить стране, где мучили и убивали их единоверцев. Португальские евреи в основном интересовались золотом и товарами, но тоже перевозили книги, включая запрещенную литературу, которая, как считалось, подстрекает рабов к мятежу. Иногда на такие корабли проникали воры, чтобы поживиться перевозимым добром, но находили лишь деревянные ящики с книгами, для одних бесполезными, для других – настоящим сокровищем.

Еще Иосиф Флавий[22] в первом веке нашей эры сообщал о еврейских пиратах. Евреи часто обитали в море, поскольку ни одна страна их не принимала. Синан[23], который ходил в плавание вместе со знаменитым Барбароссой, направил все свои усилия на разгром испанского флота. Яков Куриэль был капитаном испанского корабля, пока во времена инквизиции его не отправили в тюрьму. Многие из этих людей носили в ушах золотые серьги, что символизировало чью-то утраченную жизнь. Часто они скрывали свое подлинное происхождение, но иногда его можно было распознать по амулетам с оттиснутой буквой хей древнееврейского алфавита. Они делали колбасу из курятины, и если их провоцировали, требуя съесть свинину, чтобы доказать непринадлежность к племени Израилеву, то ели свое поддельное мясо. Эти люди совершали морские путешествия во все концы земли и добирались даже до Варварийского берега[24], где нередко бросали вызов мавританским пиратам Северной Африки, которые питались исключительно кровавым рисом, приправленным кровью муренового угря, живого ископаемого, создания более древнего, чем акула.

Моряки были грубым народом: им было нечего терять, кроме своих жизней. Одри советовала держаться от них подальше, но, когда ей отказали на других кораблях, Мария разыскала капитана шхуны «Королева Эстер», направлявшегося в Новую Англию. Корабль возил товары для продажи в Ньюпорт на Род-Айленде, где еврейская община существовала с 1658 года, но первым портом захода должен был стать Бостон. В этом городе находился большой рынок, где продавали ром, который судно перевозило в огромных бочках, издававших такое благоухание, что моряки на судне шутили, что можно опьянеть, не приняв ни капли спиртного.

Капитан Абрахам Диас собрался было отправить Марию домой, чтобы берегла дочь и оставила море для мужчин, но его сын Самуэль упал на причале. На нем был тяжелый черный плащ с пуговицами из спинного хребта акулы, а под ним жилет, толстая полотняная рубаха и кожаные бриджи. Хотя погода стояла прекрасная, Самуэль был настолько болен, что дрожал при ярком солнечном свете, его оливковая кожа приобрела землистый оттенок, а под глазами появились темные впадины. И все же это был красивый человек с крепким стройным телом и сильными руками моряка. Его длинные густые черные волосы были зачесаны назад и перевязаны кожаной тесемкой. На мочке уха с внутренней стороны висели три кусочка золота в память о трех близких людях, которых он любил и потерял в этом жестоком мире. Самуэль был молод, ему только что исполнилось двадцать три года, а эту цифру он всегда считал счастливой, хотя в последнее время всерьез задумывался, не изменила ли ему удача. Недавно он заболел лихорадкой денге, болезнью, которую часто называли костоломной лихорадкой, потому что у пораженного ею человека так сильно болели кости, словно они действительно ломались, настолько непереносимой была боль. Часто у больных возникало кровотечение, и они харкали кровью. В заключительной стадии хвори многие слепли и теряли способность двигаться. Бывали и такие, кто предпочитал наложить на себя руки, чтобы не испытывать агонию. Выжившие клялись, что, перенеся эту лихорадку, ощущают себя так, словно сделаны из стекла, и молоток, которым размахивает безрассудный враг, крошит в мелкие осколки их тела и души. Люди заражались в топких, болотистых, кишащих москитами местах, которые в изобилии встречались на близлежащих островах, где целые облака насекомых закрывали солнце и делали свет тусклым, как в сумерки, превращая небо в колышущуюся темную завесу, более опасную, чем обычное поле боя, поскольку потери наносились невидимым врагом.

Самуэль Диас прислонился к ограждению причала; его глаза остекленели от боли. Он мог быть дерзким или учтивым, в зависимости от обстоятельств, а мореплавателем был столь превосходным, что некоторые клялись, будто он владеет секретами черной магии, хотя на самом деле Самуэль обладал глубокими знаниями математики и созвездий, которые распознавал на небе и учитывал при составлении морских карт. Авраам Закуто[25], еврейский профессор астрономии и навигации, создал таблицу небесных координат, позволявшую морякам не сбиваться с курса, даже когда они не могли определить местоположение по солнцу. Большинство мореплавателей по традиции отправлялись в путь с евреями, навигаторами и математиками, на борту. Самуэль Диас родился в Испании, бежал оттуда в Португалию и, по существу, вырос в море. У него были темные, с золотыми крапинками глаза, он умел разговаривать на пяти языках и был бы счастлив поговорить с такой красивой женщиной, как Мария, если бы ему хватало дыхания. Самуэль чувствовал во рту вкус крови, а когда его взгляд упал на море, он заметил в его глубинах мурену, извивавшуюся в предсмертных судорогах, и подумал, что, возможно, это знак его близкой кончины. Он был молодым мужчиной необузданных страстей, но теперь это не имело значения. И тогда Самуэль поклялся, что, если Бог дарует ему жизнь, он станет другим человеком, более серьезным и не таким заносчивым.

Мария, наблюдая за молодым человеком, заметила его бледность, следы крови на причале. Она сказала отцу Самуэля:

– Если он сейчас взойдет на борт, то умрет, не доплыв до Бостона. – Эти слова Мария произнесла с такой уверенностью, что Самуэль Диас стал прислушиваться к ней, несмотря на приступ острой боли, заставивший его вновь хватать ртом воздух. – Возьмите меня с собой, и я не дам ему умереть.

У нее с собой имелись ингредиенты для лечения костоломной лихорадки – этому научила ее Одри. Рецепт был вписан в ее гримуар чернилами ярко-кораллового цвета, полученными из стеблей гибискуса, поэтому запись оказалась красной, как кровь.

Абрахам Диас не поверил Марии. Он был практичным человеком и не собирался ходить по морям, но уже успел побывать во всех уголках земли. Он сразу понял, что перед ним ведьма, – он умел их различать. Мария таскала с собой клетку с черной птицей и разговаривала уверенно, как мужчина. По правде говоря, он вообще никому не доверял, за исключением кровных родственников, но сын попросил его взять Марию на корабль. В первый раз в жизни Самуэль по-настоящему испугался, хотя всячески старался скрыть эмоции.

– Если мы ее возьмем, как это может нам повредить? – спросил он отца.

Самуэль видел, какое воздействие оказывает эта болезнь на людей. Нередко они исходили кровью и становились похожими на пустые скорлупки с белыми глазами и бледной кожей, словно превращались в ходячих мертвецов, о которых рассказывали туземцы. Ему, конечно, придется умереть, как и всем сущим, но он не хотел покинуть этот мир таким способом.

– У нее с собой маленький ребенок, – ответил отец. – Корабль не место для младенца. Скорее всего, этой женщине надо попасть в Бостон, и, чтобы добиться своего, она наговорит все, что угодно.

Самуэль пристально посмотрел на Марию, и она не отвела взгляд. Он впервые разглядел ее как следует. Мария действительно казалась женщиной, способной создать проблемы, но Самуэль оставил это впечатление при себе.

– Давай воспользуемся шансом, – сказал он отцу, и Абрахаму не оставалось ничего другого, как смириться. Ведь это был его любимый сын, единственный выживший ребенок, и отец согласился бы на что угодно, если бы это помогло спасти жизнь Самуэля.

Диас-младший велел Марии оставаться вместе с ребенком в каюте и по возможности не появляться на палубе, где были разбросаны соломенные тюфяки для матросов и никто не мог гарантировать ей безопасность.

Мария с дочкой тотчас же заняла маленькую душную каюту, пока кому-нибудь внезапно не пришло в голову изменить решение. В каюте имелись койка для больного, на которую тот с трудом взгромоздился, и гамак, в котором она с ребенком собиралась спать. Мария сразу же вскипятила на огне воду и приготовила чай тава-тава из чудодейственного лекарственного растения, которое выглядело как простая трава.

– Ты кормишь этим козлов? – хрипло спросил Самуэль.

Он выгонял свою болезнь с потом, и его рубашка насквозь промокла. Диас-младший раньше мало ценил жизнь и теперь сожалел об этом. Самуэль видел, как умирали другие люди, и сам бывал причиной их смерти, когда сражался на море с испанцами, но никогда всерьез не задумывался, что смерть может настигнуть его в молодости.

– Теперь ты будешь моим козлом, – сказала Мария, касаясь рукой его лба. – И станешь есть травку, которую я буду тебе давать.

Болезнь представлялась Марии красным свечением, окружавшим захворавшего человека, и она знала, что лихорадка будет сильной, хотя по поведению Самуэля трудно было это предположить. Тот не желал, чтобы кто-то видел его страдания, и когда Мария уходила за водой и он думал, что она его не слышит, стонал и проклинал свою болезнь, а она всем сердцем ему сочувствовала. Корабль в открытом море – ужасное место для больного: духота в каюте, холод и влажность на палубе. Каждый час Мария давала Самуэлю полную ложку своего чая. Она потребовала, чтобы ей отдали всю папайю, которая была на судне, и размолола ее листья, приготовив из них настойку для больного. Когда пациент немного восстановил свои силы, Мария стала кормить его ломтиками фруктов, которые он ел прямо из ее рук. Ухаживая за Диасом, Мария нередко держала на коленях Фэйт, и ребенок имитировал движения матери, похлопывая Самуэля по голове.

– Ты не боишься, что она подцепит мою болезнь?

– Костоломной лихорадкой нельзя заразиться от другого человека, Козлик, – сообщила ему Мария. – Только от насекомых в болотистой местности.

– Откуда такая уверенность?

– Легко быть уверенной, когда говоришь правду. Даже козел должен это знать, – слегка поддразнила она больного.

Она продолжала поить его травяным чаем, который он сперва невзлюбил, но теперь охотно пил варево, не обращая внимания на его горечь. Через несколько дней Самуэль почувствовал, что его состояние улучшилось, и поверил в Марию. Он громко смеялся от радости, то был безумный всплеск эмоций, лихорадка наконец пошла на убыль. А потом пришел день, когда ослабла боль, молоток прекратил стучать, и Диас больше не был стеклянным. Как-то незаметно для обоих он схватил ее за руку, и именно тогда между ними пробежала искра. На ней были только сорочка и передник, ноги оставались голыми, словно они жили вместе. Мария отвлеклась, чтобы накормить Кадин кусочками фруктов, которые ворона ела на ужин. Интересно, что птица думала об этом мужчине?

– Ты не станешь возражать, если я выпущу мою ворону из клетки? – спросила она. Бедняжка Кадин по-прежнему сидела в своей корзинке, наблюдая быстрым взором за каждым их движением. – Она поймает любого москита, если тот окажется неподалеку.

Диас согласился, и Мария открыла дверцу клетки. Кадин поспешно выпорхнула наружу и взгромоздилась на балку, дружелюбно поглядывая на Самуэля.

– Ты путешествуешь не с мужем, а с вороной, – задумчиво сказал Диас. – Допустим, это можно понять: она выглядит умной тварью. Но где твой муж?

Мария скривила лицо.

– А тебе какое дело?

Самуэль сделал жест в сторону сапфира, который она носила. Он почувствовал укол ревности.

– Этот драгоценный камень тебе подарил отец Фэйт?

– Похоже, ты умный парень, раз догадался, – подшутила над ним Мария. – Почти как Кадин.

– Это что, комплимент? Если да, приму его с благодарностью.

Диас широко улыбнулся – впервые за время болезни. Мария на мгновение зажмурилась и отступила на шаг в сторону. Почему выражение лица Самуэля так сильно ее волнует?

– Плывешь к нему в Бостон, – догадался Диас. – А ты известила его о своем приезде?

– Еще нет. – Мария была не из тех, кто с легкостью лжет, даже если это помогает закончить разговор.

– А ты хоть знаешь, где он сейчас?

– В округе Эссекс, – ответила она строго, словно это был точный адрес.

– Бостон и округ Эссекс – это не одно и то же. Америка – большая страна, Мария. Это тебе не остров Кюрасао.

Она угрюмо посмотрела на него.

– Ты задаешь слишком много вопросов. И вообще любишь поболтать.

– Мне уже говорили об этом, – сказал Диас.

Он чувствовал: что-то не так. Конечно, он встречал мужчин, которые обманом соблазняли женщин, имели двух жен, не подозревавших о существовании друг друга, исчезали посреди ночи, прихватив с собой все деньги и ценности. Он украдкой взглянул на сапфир, подаренный Марии ее мужчиной. Самуэль знал толк в драгоценных камнях, а этот не искрился. Его синий цвет был пустым, мертвым изнутри.

– Боюсь, это подделка.

Мария громко рассмеялась.

– Чего ты добиваешься? Ищешь неприятностей? Он пуританин, человек высоких моральных качеств.

– Я знаю людей. Пуританин – такой же смертный, как и все остальные. Если какой-то человек исчезает, он или мертв, или хочет, чтобы ты его таковым считала. Может, тебе и следует поступать соответственно.

Мария бросила на Диаса косой взгляд.

– Ты слишком болтлив, – сказала она.

– Мне казалось, женщинам нравятся мужчины, которые с ними разговаривают, – сказал он, зная, что раздражает ее, но продолжая это делать по непонятной пока ему причине. – Так мне говорили.

– В самом деле? Сколько женщин тебе это сказали? Сотня? – поддразнивала его Мария. Она подумала, что лучше не глядеть подолгу в его темные глаза.

– Не считал, – признался Самуэль. – Но могу вспомнить, если тебе это интересно.

– Совсем не интересно, – быстро сказала она.

– Хорошо. Не буду давать тебе повод для ревности.

– Не надо беспокоиться об этом, Козлик. Думай о том, как бы прожить подольше, чтобы у тебя была сотня женщин, которые бы тебе лгали.

Диас рассмеялся, получив от этого словесного поединка удовольствие. Мария не была похожа ни на одну женщину: она не боялась спорить и нередко брала над ним верх, так что он краснел, ощущая себя глупцом. И все другие женщины вскоре оказались забыты.

Ночью Мария свернулась в клубок, обняв свою девочку, и пела ей колыбельную на мотив, который услышала однажды от Ханны:

Река широка, и не перебраться,

Ведь крыльев нет у меня.

Дайте лодку для нас с любимой,

И мы станем грести, ты и я.

Я прислонился спиной к березе,

Думая, что ствол ее надежен был,

Но та не выдержала и сломалась,

Как сердце неверной, что я любил.

В бледном свете, сочившемся сквозь маленькое зашторенное окно, Мария разглядывала лицо ребенка. У девочки были рыжие волосы ее бабушки, широкий, большой рот Марии и серые глаза. Черты лица тонкие, как у ее отца, с высокими скулами и прямым носом. Несмотря на это сходство, она была единственной и неповторимой девочкой-розой, которой Мария могла любоваться без конца, часами.

– Хорошо бы, чтобы все спящие видели такие же сны, как она, – сказал однажды ночью Самуэль Диас, который часто подолгу не спал, размышляя о своей жизни, о том, как близко он прошел от смерти.

Ребенок напоминал ему обо всем хорошем, что есть в мире. Самуэль часто рассказывал девочке истории, услышанные когда-то от матери. Одна из них о кошке, гораздо более умной, чем ее хозяин, а другая о волке, который был человеком, пока его не заколдовали, и еще о мальчике, потерявшемся в лесу.

– Замолчи! – сказала ему Мария. – Постарайся заснуть сам. Тебе сейчас нужно именно это.

Мария закрыла глаза, представляя себе, как Фэйт играет в большом саду, который она видела в черном зеркале, где деревья стояли в белом цвету, а сирень росла у самой двери. Она попала в этот чудесный сад во сне, но на рассвете ее разбудила Кадин, слегка постукивая хозяйку клювом и издавая шум, похожий на резкое лязганье. Слышался ужасный звук борьбы, словно кто-то попал в сеть и пытался выбраться. Мария тотчас проснулась с бешено колотящимся сердцем. Самуэль бился в конвульсиях. Оставив ребенка в гамаке, Мария бросилась к Диасу и обхватила его, не дав нанести себе вред. Лихорадка все еще сидела в его теле – она останется там навсегда и временами будет неожиданно возвращаться. Болезнь отчасти лишила его силы, он исхудал и ослаб, иначе Марии не удалось бы его удержать. Он кричал, требовал отпустить его, словно был в цепях, а не в ее объятиях, но Мария не разжимала рук, пока он не успокоился, вконец обессилев от приступа своей ужасной болезни.

– Ты поправишься, – приговаривала она, гладя его по голове. – Ты здесь, со мной.

Она наполнила кастрюлю водой из дождевой бочки, стоявшей за дверью, стянула с него рубашку и протерла холодной водой с черным мылом его руки и грудь. Тело Самуэля болело, как у узника, которого растянули на дыбе. Он отвернулся, чтобы она не увидела его слезы. Самуэлю случалось совершать ужасные поступки, ответственность за которые он не хотел ни с кем делить. Возможно, его настиг суд Божий и он платил за свои грехи. Ему приходилось воровать и грабить, знаться с женщинами, которых он помнил, и с теми, кого забыл начисто, но ему никто не был нужен, кроме Марии. Она понимала это, но держала себя в узде, пообещав любовь другому, а Мария была не из тех, кто нарушает слово.

– Ты не устала со мной возиться? – спросил Самуэль. – Он чувствовал, как бьется сердце Марии, она по-прежнему была рядом. Его сердце бешено колотилось из-за лихорадки. – Не бойся, отец не выбросит тебя за борт. Он гораздо добрее, чем кажется, и заслужил лучшего сына, чем я.

Самуэль совсем выбился из сил. Мария знала, что болезнь ухудшится, перед тем как пойти на спад. Чтобы помочь Диасу вылечиться, она заставляла его говорить: это его воодушевляло. Любовь к историям была самой его сущностью.

– О чем тебе рассказать: о волке или о кошке?

– О козлике. Я хочу услышать историю о тебе.

И он рассказал ей о себе, хотя не любил возвращаться к прошлому. Очень давно, в детстве, у Самуэля была семья: мать и две сестры. Они с отцом, покинув Португалию, отправились в Бразилию, но инквизиция не оставляла их в покое, и вскоре им стало некуда деться, кроме моря.

Десять лет они захватывали испанские корабли, сражаясь с теми, кто убивал и изгонял их соплеменников. Самуэль потерял счет людям, смерть которых была на его совести. Корабль, на котором они плыли, раньше тоже принадлежал испанскому военно-морскому флоту. Отец с сыном начинали как пираты и разбойники, а теперь стали уважаемыми коммерсантами. Диасы и теперь продолжали считать все, принадлежащее испанцам, своей законной добычей. При неблагоприятных ветрах и трудностях с торговлей они, не задумываясь, возвращались к своему изначальному промыслу.

– Ты меня осуждаешь? – спросил он Марию.

– И мой отец был грабителем, – призналась она. – Не мне тебя судить. – Ей претило называть Робби актером. Пусть уж лучше вор.

Когда Мария спросила, что случилось с матерью и сестрами Самуэля, он покачал головой.

– Сестры были насильно обращены в христианство и выданы замуж за незнакомых мужчин. А мать сожгли.

Сначала они сжигали книги, следом людей, которые их писали, потом тех, кто их читал. Инквизиторы жгли книги по медицине и магии, книги на древнееврейском, испанском и португальском. Мать Самуэля умела читать и писать, она была целительницей и акушеркой, даже написала лечебную книгу, но эта книга существовала в единственном экземпляре и была уничтожена. Вот почему Самуэль и его отец всегда перевозили книги, даже те, что были запрещены работорговцами в Вест-Индии.

– Я рад, что запомнил истории, рассказанные матерью, – сказал он. – Не хочу, чтобы они были забыты.

Узнав о судьбе женщин семейства Диас, Мария ощутила стеснение в груди. Она надеялась, что Самуэль не стал свидетелем того, что она видела в Англии, – последние мгновения человеческой жизни, когда женщина гибнет в пламени. Мария решила прошить по краю всю одежду Самуэля синей ниткой, чтобы защитить его от дурных посягательств.

– Такие женщины, как моя мать, пугают власть имущих, – сказал Самуэль.

Мария поняла: женщину, имеющую собственные убеждения, которая отказывается кланяться тем, кого считает неправым, могут счесть опасной. В английском графстве, где она выросла, ее бы назвали ведьмой, сказали бы, что у нее есть хвост и она общается с Сатаной, а в Испании и Португалии объявили, что евреи обладают тайной властью, контролируют моря и звезды, имеют магическую силу, благодаря чему способны проклясть человека или позволить ему жить.

* * *

Морское путешествие проходило как во сне. Стоило Самуэлю Диасу начать говорить, остановиться он уже не мог. Рассказывал о Бразилии и Марокко, о больших стаях птиц в Африке и пляжах в Португалии, таких укромных, что там можно надежно спрятаться, об островах посреди моря, где обитают одни черепахи. Самуэль рассказывал ей о странах, где мужчины носят алые шарфы и красят глаза сурьмой, а женщины одеваются в шелк и ситец и покрывают голову. Мария тоже разговорилась, сообщив, что ее отец-грабитель мог декламировать наизусть, не переводя духа, целые пьесы.

– Но если ты в своем уме, для чего нужно запоминать чужие слова, вместо того чтобы говорить собственные?

– В этом состоит ремесло актера, – пожала плечами Мария. – Он притворяется кем-то другим.

Но разве они не занимались тем же самым? Самуэль пытался казаться человеком, который не пребывает в бегах всю жизнь, а она изображала из себя женщину, которая может открыть свою подлинную сущность. Они проводили в беседах так много времени, что не заметили, как цвет моря изменился с синего на серый. Всякий раз, когда боль у Самуэля усиливалась, Мария подходила к его постели и ложилась рядом, обнимая, чтобы он не метался так сильно. Самуэль весь горел от лихорадки, хотя другие симптомы – головная боль, сыпь и кровотечения – прекратились. Ночь за ночью, даже когда он не звал, Мария подходила к нему, хотя клялась этого не делать. Это всего лишь сон, говорила она себе. И только в недолгие часы тусклого предутреннего света, когда, как говорят, душа путешествует свободно, она подходила к его постели без чувства стыда, желая быть там, где она находилась сейчас, в бескрайнем блистающем море.

* * *

Они приближались к Бостону, здоровье Самуэля постепенно улучшалось. Мария, слушая его рассказы, узнавала о нем все больше. Она не понимала, как ее мать могла полюбить человека, красноречивого лишь тогда, когда он произносил слова, написанные другими. Ей нравилось, что Самуэль ничем не походил на ее отца. Диас был буквально переполнен словами, и Мария чувствовала, что он ей интересен. Ей пришло в голову, что Ханна воспитала ее так, что слово воспринималось как высшая ценность. Самуэль просто не мог прекратить говорить, а она с удовольствием его слушала. В одну из ночей, когда они уже засыпали, ей послышалось, что он сказал: «Не покидай меня», но с приходом дня она убедила себя, что это ей показалось. Люди, подобные Самуэлю Диасу, такого не говорят – их души закалены огнем, и у них есть слишком много оснований не доверять этому миру.

Кадин часто устраивала гнездо в стеганом одеяле больного и даже разрешала гладить ее перья, хотя обычно подпускала к себе только Марию. Птице было уже не меньше шестнадцати лет, возможно, она и сама страдала от болей. Всякий раз, когда Самуэль отворачивался, Кадин пыталась утащить одну из золотых серег, которые он носил.

– Вор вора узнает, – ласково говорил Самуэль птице. Он успел по-настоящему привязаться к этому созданию. – Что случится, когда ты ее освободишь?

– Она вернется ко мне.

Мария почему-то расчувствовалась до такой степени, что готова была заплакать, хотя ей это вовсе не было свойственно. Она уговаривала себя, что виной всему теснота каюты или пламя, на котором она готовила бульон из рыбных костей, чтобы укрепить силы Самуэля.

– Конечно, – согласился Самуэль. – Куда ей еще деться?

Самуэль знал, что его привязанность к Марии крепче цепи и клетки, и он тоже вернется к ней, но ничего не сказал. В этом не было смысла, хоть он и обнаружил, что вся его одежда помечена синей ниткой. Самуэль рассматривал стежки с нежностью и замешательством. У Марии был мужчина, которого Диас заподозрил в обмане: он был уверен, что сапфир фальшивый и принести такой дар способен только лживый человек. И все же, кем бы ни был этот незнакомец, он прежде всего отец Фэйт и, уж конечно, не проводит всю жизнь в море, поэтому имеет перед ним преимущество.

* * *

Многих радует вид кружащих в небе чаек – знак того, что земля близко, но Самуэль не желал выходить из каюты, поручив пользоваться самолично составленными морскими картами своему помощнику. Корабль шел вдоль берега в северном направлении, чтобы выгрузить ром в Бостоне и Ньюпорте и взять в Нью-Йорке на борт товары – всякого рода ткани, чай и специи, а также английскую керамику и французское вино. Фэйт уже научилась произносить несколько слов: «мама», «кар-кар» – так она называла Кадин – и «Коко» – детское имя, придуманное ею для Самуэля Диаса.

– Это меня так зовут? – Девочка кивнула в ответ с серьезным видом, он рассмеялся и повернулся к Марии: – Наверное, ты говорила с ней обо мне?

– Нет, – упорно повторяла Мария, хотя на самом деле нередко его упоминала и даже сочинила песенку, слыша которую Фэйт всякий раз хлопала в ладоши от радости.

Что нам делать с Козликом?

Кормить ли его ужином?

Давать ли чаю?

Будить ли его или дать поспать?

Диас подслушал эту песенку и не знал, что делать: то ли радоваться, что Мария о нем поет, то ли обижаться, что она считает его кем-то вроде домашнего животного.

– Что нам делать с Козликом? – пел он с удивившей Марию мрачностью. – Пусть живет или посмотрим, как он умрет?

– Я хочу, чтобы ты жил, поэтому ты здесь со мной. Это входит в условия моего путешествия.

– Правда? Но если бы тебе не пришлось за мной ухаживать, я бы вообще тебя не знал.

Мария была смущена.

– Но ты ведь стоял тогда на причале и знаешь условия сделки.

Явно разобидевшись, он повернулся к ней спиной. Мария чувствовала: в ту ночь он только притворялся, что спал. Заснув наконец, он разговаривал во сне, вспоминал тех, кого знал, страны, которые видел, все, что нашел и что потерял. Потом принялся повторять ее имя – только «Мария» и больше ничего.

– Ты обиделся, – сказал Мария.

Она попыталась прилечь на постель рядом с ним, но он не подвинулся.

– Если бы я был здоров, ты бы со мной не имела никаких дел.

– Но ты был болен, а я оказалась рядом.

– Да, все верно.

Значит, он для нее не более чем условие сделки, которое необходимо выполнить. Самуэль так и не повернулся к ней лицом, а когда Мария залезла на койку и попыталась засунуть руки ему под рубашку, Диас от нее отстранился. Он снова весь горел, но на этот раз от гнева.

Шел дождь, превращаясь в застилавшую глаза пелену. Небо было серым, а море по мере их продвижения на север становилось все более бурным. Когда диск солнца прорезал тучи, стали видны скалы и морские котики, растянувшиеся на их уступах. На большом расстоянии появилась зеленоватая мгла. Массачусетс в самом деле казался бескрайним и диким.

– Ты выполнила обещание, – сказал Абрахам Диас, когда они приблизились к берегу.

Он был доволен результатом: сын жив и здоров, и теперь Абрахам относился к Марии гораздо лучше, чем раньше. В кожаной шляпе, настолько пропитанной животным жиром и кровью, что она стала непромокаемой, он казался веселым, на его обожженном солнцем лице появилась улыбка.

– Вы тоже, – ответила Мария. Она несла на руках девочку. Ее ярко-рыжие волосы на темном фоне корабля светились, как огонь маяка. – Спасибо, что привезли нас в Бостон. Знаю: это не входило в ваши планы.

– Я был не прав, – признал Абрахам. – Он теперь будет хорошо себя чувствовать? – Старик был суров, но его любовь к сыну была очевидной.

– Не хуже, чем обычно, – заверила его Мария.

Они оба рассмеялись. Самуэль был трудным ребенком: перечил старшим, на все имел собственное мнение и вырос упрямцем, никогда не избегавшим доброй драки.

– Значит, он снова такой же, как прежде, – сказал Абрахам Диас с облегчением.

Сын был в его сердце, и Мария понимала это, поскольку держала в руках собственное сердце – маленькую рыжеволосую девочку.

* * *

Самуэль достаточно окреп, чтобы подняться на палубу и вернуться к своим картам. Навигаторов на кораблях ценили: без них морское путешествие проходило почти вслепую. Северные побережья были усеяны обломками кораблей, налетевших на скалы и рифы. Самуэль быстро утомлялся, его знобило, даже при хорошей погоде он не снимал черный бушлат, но казался здоровым, как до костоломной лихорадки. Он избегал Марии, спал на палубе вместе с матросами, накрывшись, как и они, большим куском просмоленной парусины для защиты от дождя и морской воды. Здоровье и свобода вернулись, но это его не особенно радовало. Он бы предпочел снова быть больным, лишь бы Мария, как и прежде, ухаживала за ним. Самуэль больше не сердился, он чувствовал обиду, а это гораздо хуже.

Они подошли уже совсем близко к бостонской гавани, и Мария видела порт и городские улицы, плавно переходившие в старые тропы, где вольготно бродили коровы, а на рынках продавали треску, устриц и моллюсков. Повсюду строили дома, непрерывно раздавался стук молотков. Над Бостоном висели огромные белые облака, словно нанизанные на бельевую веревку, гавань была забита кораблями. Мария наконец выпустила Кадин на волю и стояла на палубе с пустой клеткой в руках. К ней подошел Самуэль. Из-за боли в ногах он слегка хромал, но это мог заметить только тот, кто его знал. Они не разговаривали уже несколько дней.

– Ты выпускаешь ее на волю?

Обычно они вели беседы на английском, но теперь Диас обратился к ней на португальском. На этом языке его голос звучал взволнованно и музыкально, а вопрос был задан настойчиво, его трудно было проигнорировать. Самуэль производил впечатление серьезного человека: после болезни он стал по-другому осознавать время. Оно уже не казалось бесконечным, как воспринимают его молодые люди: Самуэль мог удержать в руках лишь малую его толику, и даже она ускользала, когда он стоял под бледным солнцем на палубе близ бостонской гавани рядом с женщиной, которую не хотел терять.

– Она всегда была свободной. Я говорила тебе об этом.

Они наблюдали, как Кадин поднялась в небо и полетела к берегу. Бостонская гавань даже в летний день была холодной и серой. Диас, который, как и многие моряки, умел шить, смастерил Фэйт маленькую куклу. Малышка очень ей обрадовалась.

– Сохрани ее, – попросил Самуэль девочку, и та с серьезным видом кивнула в ответ, не выпуская куклу из рук.

Диас пошел на шканцы, чтобы помочь направить корабль к берегу. Девочка окликнула его, но он не ответил. Самуэль Бенхамин Диас, навигатор и пират, человек, так любивший беседу, что говорил даже во сне, в тот день стал молчалив, словно боялся сказать что-то лишнее. Он побывал во многих странах, потерял много близких и не видел смысла в долгом прощании. Самуэль ушел, оставив Марию размышлять, какой будет ее новая жизнь, когда она найдет Джона Хаторна, чье лицо она теперь с трудом могла вызвать в памяти. Когда она закрывала глаза, то видела лишь Самуэля Диаса, что, конечно же, было ошибкой.

* * *

Он так и не сошел с корабля, после того как тот пристал к берегу. Самуэль сказал отцу, что они направятся в Ньюпорт, как только закончат торговые дела в Бостоне, где у них нет причины задерживаться. Мария, оглянувшись, увидела, что Самуэль рассматривает навигационные карты. Похоже, он был слишком занят, чтобы терять время на слова прощания: ему надлежало изучать моря и звезды, здесь, на суше, делать ему было нечего. Человек, который говорит так много, как он, знает, когда наступает конец любой истории, пусть даже кто-то уверен, что спасенная жизнь навеки связывает людей друг с другом. Мария могла бы подойти к Самуэлю и выяснить, чего он ждет от нее, но было слишком поздно. Перед ней простирался город Бостон, а за ним зеленые холмы второго в ее жизни Эссекса.

Именно туда звала ее судьба.

Часть 2

Талисман

1680

I.

В Массачусетсе стояла липкая летняя жара с продолжительными грозами. Особенно тяжко оказалось в августе. Даже умевшая влиять на погоду ведьма была бессильна совладать с такими капризами климата. Иногда градины величиной с мужской кулак падали и разбивались, громко стуча по крышам и мощенным булыжником пешеходным дорожкам. Царила такая духота, что люди не могли спать по ночам. Ошалевшие от жары мужчины бесцельно бродили по улицам города, напрашиваясь на неприятности, добродетельные женщины ложились спать совершенно голыми, видели во сне ручьи и озера и просыпались с мокрыми волосами, а на деревянном полу рядом с их кроватями таинственно появлялись лужи воды.

Однако, несмотря на все погодные неприятности, не нашлось бы человека, кто не посетовал, что лето такое короткое. Никто не любил зиму в Новой Англии, суровую, ветреную и гораздо более холодную, чем британские зимы, такую морозную, что вода замерзала в гавани. Новая страна оказалась слишком студеной для англичан: они погибали во время метелей или замерзали в постелях. Местные уроженцы утверждали, что раз в десять лет зимы здесь не бывает вовсе, но в остальные годы она очень суровая. Это была земля крайностей, казалось, здесь всего в избытке, – и бедствий, и надежды. Матери шептались, что именно поэтому в Колонии Массачусетского залива рождается так много близнецов: все здесь удваивается, даже человеческая жизнь.

Вокруг раскинулись обширные, почти бескрайние земли с неосвоенными территориями, не нанесенными на карту, где властвовали дикие звери и туземцы, обманутые поселенцами, которые теперь боялись их мести. Округ Эссекс был велик, в нем было множество городков и поселений. Пока Мария не узнала, где живет Джон Хаторн, ей пришлось оставаться в Бостоне. Она снимала жилье близ Школьной улицы, где находилась Бостонская латинская школа, первое публичное учебное заведение в городе, основанное в 1635 году. Мария оставляла окно открытым, чтобы Кадин прилетала и улетала, когда захочет. Она приносила Марии дары со всех дворов Бостона: пули, рыболовные крючки, синий жемчуг, створки раковин, цветное стекло, ключи. Ворона усаживалась на балке дома, но ночью, словно вспоминая об одиночестве Марии, спала рядом, устраивая гнездо на ее одеяле и убаюкивая своим воркованием. У Кадин появились белые перья, и Мария беспокоилась о ее здоровье, хотя вороны доживают до двадцати, а в редких случаях до тридцати и более лет. «Не покидай меня», – шептала она вороне те же слова, что Самуэль Диас часто говорил ей во сне; но она мало о нем думала.

* * *

В пансионе, где Мария снимала жилье, имелась чайная, и она нанялась туда работать кухаркой за комнату и питание. Основам кулинарии она научилась еще у Ханны и быстро приспособилась готовить излюбленные американцами блюда. Хоть они были чужды ее вкусу, Мария вскоре привыкла к той странной еде, что раздавала каждый вечер клиентам. Треска и картофельное пюре, фасоль, замоченная на ночь в холодной воде, а затем варившаяся долгие часы с засоленной свининой, тушеная тыква, желтые и зеленые местные кабачки, пироги с начинкой любого рода, вареные моллюски, вишневые и сливовые пудинги, а также блюдо, известное как индейский пудинг, горячо любимое Фэйт, – божественно вкусная смесь подогретого молока, кукурузной муки, патоки, имбиря и корицы. Мария выучилась различать рыбу: треска имеет белые полосы и хороша для варки, а у пикши полосы черные, и ее лучше жарить. По вторникам она готовила песочное печенье, масляное и сдобренное розовой водой. По субботам – яблочный пудинг в форме птичьего гнезда, с сердцевиной, наполненной заварным яичным кремом. Но лучше всего бывало в воскресенье, когда она готовила яблочные оладьи, яблочные дольки, жареные в масле и посыпанные сахаром, а по особым случаям – яблочный пирог, любимое блюдо ее дочери. Для тех, кто предпочитал на десерт пирожные с начинкой, готовили ломтики клюквенного пирога, сдобренного мускатом и корицей, или твердый имбирный пряник, неделями сохранявший свои свойства. Неизменным успехом пользовался Бодрящий чай, особенно в тех случаях, когда какой-нибудь женщине требовалось принять трудное решение или никак не удавалось найти правильные слова при выяснении отношений.

Каждое утро Мария стряпала дочери на завтрак жидкую кашу из овса, замочив его в холодной воде и сварив с изюмом, сахаром, щепоткой соли и мускатом. Фэйт рано начала ходить и к концу лета уже ковыляла от одного стола к другому с любимой куклой в руках. Мария с улыбкой вспоминала, что эта кукла сшита моряком, участвовавшим в морских сражениях и не считавшим зазорным проливать кровь неприятеля. Она помнила открытую улыбку Самуэля, его обаяние, дерзкую самоуверенность, над которой она посмеивалась: Диасу казалось, что для него нет ничего невозможного. Глядя на куклу, она думала о том, что моряки проводят в плавании бесконечные часы и, чтобы занять себя, учатся исконно женским ремеслам: мастерят замысловатые коробочки, украшенные ракушками, вяжут шарфы, шьют.

Мария вспоминала, как спала рядом с Самуэлем, когда он горел в лихорадке и был гораздо ближе к смерти, чем думал. Мария скучала по теплоте их отношений, его рассказам, в которые погружалась, как в реку. Она говорила себе, что думать о нем вполне естественно: ведь они держали друг друга в объятиях, а пару раз даже позволили себе немного больше. Но, наверно, ее мысли часто обращались к Самуэлю, потому что она его спасла, и ее привязанность к этому человеку немного напоминала чувства, которые испытывает тот, кто спас щенка из пруда с ледяной водой или птичку, запутавшуюся в кустах, не более того.

Фэйт нередко звала моряка по имени, явно озадаченная тем, что он вдруг исчез из их жизни. Мария тогда качала головой, объясняя дочке: «Он ушел в море». Если ребенок не прекращал звать «Коко», Мария отводила ее в гавань. «Он уплыл туда», – говорила она дочери, указывая на катившиеся к берегу волны.

* * *

Тайны трудно хранить даже в Бостоне. Слухи о талантах Марии быстро распространились: ее адрес передавали из уст в уста. Клиентки Марии были подобны узлам на канате, почкам на дереве, птицам, которые пением созывают собратьев, нуждающихся в укреплении сил и исцелении. Вскоре в сумерках у задней двери выстраивалась целая очередь из женщин; их головы были покрыты большими платками: никто не хотел быть узнанным. Одни называли Марию Оуэнс целительницей, другие – ведьмой. Даже те, кто боялся магии, обращались к ней за помощью, не думая о том, что сказали бы их отцы и мужья, узнай они, что их дочери и жены ходят за советом к эксперту в Непостижимом искусстве. Больные, старые, томящиеся от любви, убитые горем, брошенные, полные надежд, проклятые, больные лихорадкой, падшие – все приходили к ней, когда наступала темнота, город пустел, гавань затихала, а по улицам бегали крысы. Большинство женщин жаждало обрести любовь. Марию это не удивляло: то же было на Любимом поле. Ханна не раз говорила, что посетительниц приводят к ней именно любовные страдания. Во многих случаях простого средства было достаточно. О самых надежных любовных напитках Мария узнала, тайком наблюдая за манипуляциями Ханны. Например, женщине нужно было высадить лук и держать его на подоконнике, написать на белой свече имена, свое и того, чьей любви она добивалась, а затем полностью сжечь ее. Можно было также сплести прядь своих волос с волосами возлюбленного и держать ее под головой в постели. Когда восемь первых заклинаний не давали результата, Мария обращалась к девятому. Оно не наносило вреда и не могло принудить к любви, но деликатно открывало перед нею дверь.

Любовный напиток № 9

9 унций красного вина

9 листков базилика

9 лепестков розы

9 гвоздик

9 яблочных семян

9 семян аниса

9 капель уксуса

Соедините все ингредиенты в 9-й час 9-го дня месяца.

Самый сильный эффект достигается в 9-й месяц года.

Взболтайте девять раз.

Пусть выпивший этот напиток хмельной

Любовью меня одарит неземной.

Десятое любовное заклятие, которое Ребекка наложила на Локлэнда, было записано в гримуаре Марии, но она поклялась никогда его не использовать ни для одной посетительницы, сколь бы ни было велико ее отчаяние, и, уж конечно, не пользоваться им самой. Это заклятие, написанное кровью, обнажает сокровенные чувства человека. Его магическое воздействие нельзя отменить без тяжелых последствий. Заклятие № 10 чрезвычайно опасно, как всякая древняя магия. Оно взывает к стихийным силам, способным обратить сердце возлюбленного в камень, если будет сделана малейшая ошибка при обращении к ним, а при неверной дозировке его ингредиенты могут иметь разрушительные последствия. Ханна сделала все возможное, чтобы устранить последствия заклятия, наложенного Ребеккой, но почти безрезультатно. Противоположность любви – ненависть, именно она переполняла сердце Томаса Локлэнда, когда он сжег дом Ханны. Считается, что десятое заклятие нельзя отменить, а так быть не должно: совершенно необходимо, чтобы все сущее и будущее менялось.

* * *

Зима 1680 года прошла в тяжелой работе. Уже в четыре часа дня темнело, становилось так холодно, что тарелка, когда на нее бросали кусок хлеба, звенела. Люди напяливали на себя всю одежду, какую имели. Это было неподходящее время, чтобы разыскивать Джона Хаторна в округе Эссекс, и Мария решила оставаться в снятом ею жилье, пока погода не переменится к лучшему. Она сблизилась со своей хозяйкой миссис Хенри. Обе были одинокими женщинами, готовыми открыть дверь любому, кто нуждался в их помощи. Таланты Марии было трудно скрыть, и очереди желающих к ней попасть становились пугающе длинными. Одним она рекомендовала положить пару яиц под кровать, чтобы очистить испорченную атмосферу, но ни в коем случае их не есть, другим – использовать семя черной горчицы, чтобы отогнать кошмары, третьим – давать слабосильным в постели мужьям питье с уксусом и кормить их каштанами и устрицами, чтобы разжечь желание, четвертым, чьи мужья ходили на сторону, – Чай верности. Некоторые женщины приходили за средством, приготовляемым из чеснока, соли и розмарина, – самым древним снадобьем, чтобы отвадить зло. Многие нуждались в различных видах завариваемого Марией чая, который она готовила ночью при свете фонаря. Чай от лихорадки состоял из ягод лавра, имбиря, корицы, тимьяна и майорана. Чай от хандры приготовлялся из ромашки, иссопа, малинового листа и розмарина. Любимый Марией Бодрящий чай по старинному рецепту Ханны выдавался изо дня в день целыми горшками.

Миссис Хенри видела в Марии целительницу, а не ведьму, и навсегда сохранила к ней благодарность за ландышевый чай, которым Мария ее напоила, когда сердце пожилой женщины однажды ночью билось так сильно, что она упала в обморок. Миссис Хенри клялась, что если бы не это целебное средство, она бы уже лежала в могиле. Она распахнула свое сердце для Марии и ее очаровательной малышки и всегда была рада поделиться собственными рецептами.

Бостонские рецепты

Мед и молоко от глистов.

Соль и патока при порезах.

Отвар черники от желудочных болей.

Бальзам из почек тополя крупнолистного, сваренный до состояния клейкой массы, применяется для ран.

Настой из темно-синих фиалок – от язв во рту.

Звездчатка предотвращает зубную боль.

Забродивший уксус со столовой солью – от колик.

Касторовое масло, молоко и сахар – укрепляющее средство для детей.

Мария призналась, что ищет мужчину, как и многие другие женщины, брошенные мужьями и отцами, которые, прибыв в Новый Свет, обещали вызвать их сюда, а затем исчезали в городах или необжитой местности. Для миссис Хенри в этом не было ничего нового: множество женщин в Бостоне искало своих мужчин. Повсюду – на фонарных столбах и рыночных прилавках – можно было прочесть объявления с описаниями пропавших мужей, иногда даже лицезреть их изображения, неумело, но старательно исполненные покинутыми женщинами. Благодаря своему дару Мария часто видела, где находились пропавшие мужчины, когда ставила кастрюлю с водой для гадания. Она сообщала женщинам их адреса, хотя большинство людей вовсе не желало быть найденными.

Однако, несмотря на все старания, Мария никак не могла углядеть Джона Хаторна ни в воде, ни в черном зеркале, которое бережно хранила завернутым в кусок синей фланели. Ханна объясняла ей, что, когда глядишь в зеркало, видишь там не то, что хочешь, а то, что должна увидеть. Джон не появился ни разу. Она видела его только в чертах дочери: широкий рот, высокие скулы, длинные руки и ноги, особая манера смеяться, откинув назад голову, в точности как ее отец, когда он входил в бирюзовую воду с ощущением, что мир – это чудо.

* * *

Именно миссис Хенри направила Марию в Салем. Это случилось, когда пришла весна и минул год со дня рождения Фэйт. На улицах таял лед, и, как всегда в эту пору, гавань была полна кораблей. Гость пансиона миссис Хенри, возвращавшийся из Лондона, упомянул, что держит путь домой, в округ Эссекс.

– Сколько там народу в этом округе? – сказала миссис Хенри Марии. – Возможно, он знает твоего мужчину.

Мария принесла джентльмену тарелку печеных яблок в глазури, ставших прекрасным завершением его обеда, и спросила, не знает ли он человека по имени Джон Хаторн. И в самом деле, в Салеме жил хорошо известный судья с таким именем, человек весьма богатый.

– Это поселение с очень строгими порядками, пуритане установили их не только для себя, но и для остальных.

Однако Марию это не страшило, и она поблагодарила постояльца за ценные сведения.

– Похоже, я теряю кухарку, – посетовала миссис Хенри, увидев выражение лица Марии, по которому легко было предсказать будущее, даже не обладая провидческим даром.

В ту ночь Мария долго не могла заснуть. Когда наконец задремала, ей приснился корабль в открытом море. Во сне она сжимала в руках свой гримуар, раскрытый на странице, на которой были раскиданы звезды, составляя некое подобие небесной карты. Понять ее смысл она не могла и чувствовала себя такой же одинокой и брошенной, как в снежном поле, где ее нашла Кадин и уселась на край корзинки, не желая покидать младенца. Но во сне Мария не была одинока: рядом, словно наяву, сидела Ханна, такая, какой была в последний день, проведенный ими вместе. Корабль куда-то несло в огромном бесконечном море, но присутствие Ханны создавало уют даже во сне.

Судьба – это то, что ты из нее делаешь. Можешь распорядиться ею наилучшим образом или позволить ей играть тобой по своему усмотрению.

Под кораблем огромными черными тенями проплывали рыбы, но Мария не обращала на них внимания. С неба падали звезды. Предвещая шторм, появились серые и набрякшие облака. Мир вокруг был холодным, но внутри ее бушевало пламя. Ханна склонилась к ней и прошептала:

– Жизнь не то, что ты о ней думаешь. Помни об этом. Не забывай меня.

* * *

Проснувшись под утро, Мария приняла решение безотлагательно отправиться в округ Эссекс. Будущее ждало ее, и надо было выяснить, что оно приготовило. Она и так слишком задержалась в Бостоне и спрашивала себя, почему не сумела самостоятельно разыскать Джона Хаторна, хотя видела в своем зеркале множество мужчин, которых разыскивали приходившие к ней женщины. Мария поняла, что существует нечто, что ей мешает. И приступила к работе – выпечке любовного пирога по рецепту, позаимствованному у Ханны. Этот пирог выпекался на огне, в сковороде с длинной ручкой. По мере приготовления он менял цвет с белого на красный. Мария вытащила его из огня, чтобы остудить, но, возвратившись через час, обнаружила, что пирог сожрали муравьи. То было дурное предзнаменование, но Мария не придала ему большого значения, выбросив остатки выпечки.

Верь тому, что мир являет тебе, и не оправдывай себя. Смотри, какой путь выбрать правильно.

Мария понимала, что невозможно держать под контролем все живые существа и все происходящее. Даже магия не в состоянии это сделать.

* * *

Салем окружали фермерские земли, поля, заросшие травой, в основном рудбекией волосистой, а дальше стоял густой древний лес. Весна в Новой Англии оказалась настоящим безумием, словно все живое разом возродилось. Сосна, дуб, каштан, слива, вяз, орех, ясень, виргинская лещина, черешня – там росли все эти деревья. Болота изобиловали мальвой и белой чемерицей, используемой как лечебное средство для заживления ран и болеутоляющее, оживляли пейзаж кустики фиолетового вербейника. В тени прятались белладонна, черная белена, полынь и красный щавель.

Северная река[26] текла в глубь континента, вокруг раскинулись топи и приливные заводи. В Салеме было многолюдно в любой час дня. В 1626 году на месте туземной деревни возникла община мореходов, второй старейший населенный пункт в Массачусетсе, названный изначально еврейским словом «шалом» – «мир». Те, кто бежал из Англии в поисках свободы, построили там первую пуританскую церковь, но, прибыв в страну, которую они объявили своей, эмигранты оказались столь же нетерпимы, как их преследователи в Старом Свете. Они настаивали на чистоте нравов, соответствовавшей их вере, следили за тем, чтобы все жили согласно Священному Писанию, как они его понимали, и отвергали греховные пути, обычные для Англии. Салемские пуритане объявили, что душа состоит из двух половин: бессмертная часть – мужская, смертная – женская, что обусловлено первородным грехом Евы. Как правило, именно женщины – носительницы греха, они лелеют его в своем сердце и отклоняются от праведного пути. Поселенцы в Новом Свете были убеждены, что будущее предопределено: некоторые обречены гореть в аду, и их судьбу никак нельзя изменить, а другие будут пользоваться милосердием Божьим независимо от своих земных поступков. Лишь небеса могут даровать удачу. Людям не дано прощать, им необходимо устанавливать Божьи законы и следить за их исполнением. Отклонение от правил влечет за собой суровое наказание – порку ремнем и плетью, колодки, тюрьму, высылку в неосвоенные земли.

Женщинам округа Эссекс запрещалось носить красивую одежду: такие наряды пробуждают порочные влечения у мужчин и демонов. Слабому полу надлежало одеваться в простые аскетичные платья серого или, как его называли, печеночного цвета. Иногда использовались коричневый и синий цвета – эти краски были дешевы; однако черное носили только богатые. Самолюбование было под запретом, шелк и кружева считались греховными, не одобрялись шарфы и вышивка. В соседнем городке Ньюбери незадолго до прибытия Марии за ношение шелковых капюшонов арестовали нескольких женщин. Длинные волосы оказались вне закона, так как они вызывали неподобающие желания, нельзя было носить лайковые перчатки или обувь с шелковыми кружевами, не допускались золотые и серебряные драгоценности. Пуритане придавали большое значение цвету одежд. Черное символизировало смирение, красновато-коричневый и коричневый цвета, полученные из более яркой исходной краски, были цветами бедности, серый означал покаяние, а белый, цвет чепцов и манжет – чистоту и добродетель.

В этой части мира легко обнаруживался порок. Руки надо было постоянно занимать трудом, чтобы предотвратить греховные деяния и сохранить благосклонность Создателя, которая, как многие полагали после нескольких лет неурожаев и голода, была утеряна. Во имя Господа пуритане вели войну против туземцев и французов – жестокую кампанию, названную Войной Короля Филипа[27] в честь вождя племени вампаноагов[28], возглавившего кровавое восстание, которое продолжалось четырнадцать месяцев. Англичане, получив, что хотели, сочли это даром Всевышнего и использовали земли для собственных нужд. Следовало быть очень осторожным, чтобы держаться в Божьем свете, а не в дьявольской тьме. Женщины должны опускать очи долу, не повышать голоса, не требовать того, чего не заслужили, не ставить себя выше других, не потакать греховным нуждам и желаниям.

Миссис Хенри велела Марии держать голову покрытой, чтобы не были видны ее блестящие черные волосы. Пуритане отвергают женскую красоту, предупредила Марию миссис Хенри, и боятся проявлений независимости у пола, который несет ответственность за грехопадение Адама, повлекшее за собой все напасти, обрушившиеся на человечество. Мария носила свою малышку-дочь на руках, а Кадин – в ее камышовой корзинке. Ворона с самого начала дала понять, что на новом месте она несчастна, издавая неприятное щелканье, словно бранила хозяйку. Кадин так шумела, что Мария в конце концов остановилась посреди улицы и открыла клетку. Птица уставилась на нее своими блестящими глазами, раздраженно надувшись, как в тот день, когда в их дверь постучала Ребекка Локлэнд, или когда Джон Хаторн был на Кюрасао.

– Лети, ну давай же! – убеждала Мария птицу, глядевшую на нее с суровым неодобрением. – Ты же просилась на свободу. Посмотришь на город сверху.

Ворона исчезла над крышами домов, промелькнув в небе черной полосой. Если Кадин не хочет помочь ей разыскать Джона, так тому и быть. Они помирятся, как всегда было раньше, ведь у них сходный характер – спокойный и недоверчивый, но незлопамятный. Мария решила, что пора отбросить сомнения: черное сердце может быть у кого угодно, и она не будет обращать внимание на то, что некогда видела. Настал день, когда ей нужно сделать шаг в будущее. Мария надела саржевое платье, сшитое вручную миссис Хенри и выкрашенное в синий цвет недорогой краской на основе индиго, которая продавалась в жидком виде в маленьких стеклянных бутылочках. Синий цвет был привычен для Бостона, но бросался в глаза в Салеме, где женщины носили преимущественно серое. Мария надела красные башмаки – они выглядели как новые, скрепила волосы заколками из почерневшего серебра. Она считала, что заколки приносят ей удачу, хотя ведьма создает себе везение сама, а серебро для нее не более чем воспоминание. Ее милое лицо светилось при солнечном свете, ясные дни случались в этом городе нечасто.

Мария взяла несколько лепешек для Фэйт и немного соленой трески для себя, а пока они шли вдоль дороги, собрала пару пригоршней спелой ежевики. Ребенок проголодался, а желудок Марии был словно комок нервов, и она не могла заставить себя есть. Стоило ей закрыть глаза, и она видела, что держит в руках черное сердце.

Переверни его один раз, и тебя ждет любовь, два – измена, три – разбитое сердце.

* * *

Мария была молода, она замечательно выглядела: черные волосы, серебристо-серые глаза и стройное гибкое тело. «Пуритане тоже мужчины, – предупреждал ее Самуэль Диас. – Сколько бы они ни молились». Инстинктивно Мария искала женской помощи и обрела ее в портовом трактире. Когда она упомянула имя Хаторна, официантка отправила ее на Вашингтон-стрит или Корт-стрит. Если Мария искала судью, он, скорее всего, был именно там, в суде или ратуше, а жил на Вашингтон-стрит.

– На твоем месте я бы избегала Салема, – призналась официантка, оказавшаяся голландской протестанткой, которая изо всех сил стремилась приноровиться к пуританским порядкам. – У них там свои правила, и нам лучше держаться от них подальше.

Мария старалась следовать полученным указаниям. Стоя на углу вымощенной булыжником улицы, она разглядывала ряды красивых домов. Лучше всего встретиться с ним дома, решила она, ведь и на Кюрасао они случайно столкнулись в гостиной. Она сразу узнает, какой дом его. Закрыв глаза, она увидела большой дом с черными ставнями, открываемыми летом рано поутру, пока жара еще не стала невыносимой. Темными зимними днями он стоит у окна, наблюдая, как падает снег. И когда Мария оказалась перед домом Джона Хаторна, вдали от страны тепла и света, где они повстречались, где женщины ходят босиком, а мужчины готовы внезапно прыгнуть в сине-зеленое море и никого такое поведение не удивит, она ощутила, как что-то задрожало у нее внутри.

Кирпичи перед домом были выложены в форме ромба; считается, что такое очертание приносит неудачу, но Мария не думала о везении. Отметина на внутренней стороне ее руки горела, словно звезда, упавшая с неба на землю. Когда жжет метка, ведьма чувствует грозящую ей опасность: это предупреждение, которым не следует пренебрегать. Ханна учила ее доверять интуиции и не думать, что все непременно будет хорошо, если она этого захочет.

Не ослабляй внимания, прислушивайся к внутреннему голосу.

Во дворе Хаторна росли два больших вяза с необычными черными листьями. Осенью, когда они опадали, черный ковер вел к входу в дом с остроконечной крышей, а летом они давали тень, столь желанную в жару. Мария заметила, что недавно распустившиеся листья уже начали опадать, словно осень пришла так рано. Сквозь маленькие створчатые окна с освинцованными ромбовидными переплетами ничего не было видно. Чтобы привлечь Джона, Мария намазала запястья лавандовым маслом. Она набрала в траве на бостонских пастбищах полные карманы птичьих костей и нанизала их на куски веревки, которые привязала к рукам. Это были амулеты любви и памяти. Черное перо Кадин она носила в кулоне на цепочке.

Они ждала почти два часа. Фэйт проголодалась и закапризничала. Девочка не была так терпелива, как Мария в детстве, проявляла своенравие, как часто случается у рыжеволосых детей. Мать успокаивала ее, но есть недуг, от которого существует только одно лекарство: ребенка требовалось накормить, а поскольку сделать это около дома было негде, Мария поднялась по тропинке в сад и села там под лучами солнечного света, прижав малышку к груди. Кто-то заботливо ухаживал за кухонным огородом, там росли петрушка и кервель, чабер огородный, тимьян, шалфей и мята. Черные листья продолжали падать, выстилая землю сердечками.

* * *

Подходя к дому, Джон Хаторн увидел на дереве ворону. Его пробрал холод, хотя погода до того момента стояла прекрасная. Джон питал глубокое отвращение к этим созданиям со времен Кюрасао, когда ужасная птица служанки Янсенов бросала в него камни. Хаторна сопровождал капитан одного из кораблей его флотилии, который должен был вскоре отплыть в Вест-Индию. Когда они говорили с ним о сахаре и рабах, в капитана попал камень, оцарапав щеку до крови. Хаторн посмотрел вверх и обнаружил злобную пернатую тварь. Хотя человек редко способен отличить одну ворону от другой, Джон мог поклясться, что это та самая мерзкая птица, которая с таким удовольствием изводила его в Вест-Индии. Ее выдавал блеск в глазах и манера гордо держать голову, словно птица была ровня человеку. Если это его старая знакомая, ее появление следует расценивать как угрозу. Он поспешно извинился перед капитаном за то, что придется изменить планы и перенести разговор на утро. Хаторн сослался на нездоровье: он потерял способность ясно мыслить и ощущал в животе некоторое неудобство. Как у многих в этом мире, внутри его словно жили два человека: тот, кем он хотел быть, и тот, кем он являлся на самом деле. Здесь, в округе Эссекс, он был таким, каким его привыкли видеть: сын своего отца, верный муж, судья, выносящий приговоры другим, настолько безупречный, что обвинить в чем-то его самого было просто немыслимо.

Увидев в своем саду женскую фигуру, Джон совершенно растерялся, как будто на отдых среди мальв расположился волк или на крышу залезла рысь. Случившееся оказалось еще хуже: ведьма переплыла океан, чтобы его разыскать. Это была она, он узнал Марию с первого взгляда, как и ее ворону. Его деяния вернулись к нему обратно. Хаторн протер глаза, надеясь, что видение исчезнет, но картина оставалась прежней: женщина в красных башмаках, обуви, совершенно немыслимой в этом городе, с ребенком в руках. Он даже представить ее не мог здесь, в этом пейзаже, где обложенное облаками небо весь день серо, а земля усеяна почерневшей листвой. Листья опадали в таком количестве, словно деревья кто-то тряс, мир летел в тартарары, и даже времена года перемешались.

Эта женщина по-прежнему была красавицей, но Хаторн теперь был другим человеком – тем, кем был рожден, достойным сыном своего отца, а Кюрасао превратился для него в давний сон. Он объяснял свое поведение на острове наваждением, но мужчины действительно теряют голову мистическим образом: перестают думать и живут одними чувствами, желая получить то, что им не принадлежит, и делают то, что им нравится; на этом странном острове, где розовые птицы стоят на одной длинной ноге в сине-зеленом море, а женщины способны околдовать тебя, если ты потерял бдительность; он утратил самообладание и не помнил, кто он, – человек, владевший кораблями, верфями, товарными складами и домом с черными ставнями, чьи отец и дед были благородными людьми, судьями, уважаемыми гражданами, хранящими свое слово и убежденными, что и другие так поступают. Такой человек никогда не прыгнет одетым в море, крича от радости и скаля зубы, как дурак, словно в него вселился демон, чтобы использовать темные стороны своей натуры в нечестивых целях.

Мария присела рядом с клумбой высоких снежно-белых флоксов. Вблизи был разбит кухонный огород, где вскоре должны были вырасти укроп, редис и краснокочанная капуста. В саду не было сирени, как привиделось Марии в черном зеркале, но, будь она женой Джона и хозяйкой в этом доме, она бы ее высадила. У нее бы росла персидская сирень с оттенками пурпурного, синего и лилового с такими благоуханными цветами, что проходящие женщины останавливались бы, словно пригвожденные, оттого, что кто-то внезапно произнес их имена вслух.

Прилетела пчела, ее привлекли волосы Фэйт, красные, как цветок в ярком солнечном свете. Мария вежливо прогнала ее. «Будь повсюду», – прошептала она, и тут же на дерево с черными листьями уселась Кадин и стала швырять вниз мелкие камешки. Мария мрачно взглянула на нее, стараясь не реагировать на птичьи выходки. Она не могла позволить вороне принимать за нее решения. Ее судьба принадлежала только ей, и она, конечно, поступит наилучшим образом, пока судьба не распорядилась ею самой.

Уснувшую дочь Мария уложила в траву. Чтобы привлечь к себе Джона, она достала из котомки лавровый листик и держала его в руке, затем решительно подожгла, не обращая внимания, что огонь опалил ее кожу. Тонкая зеленая струйка дыма благоухала. Мария нараспев тихонько произнесла имя Джона, изменив порядок букв в нем на обратный. Глядя на Марию из-за калитки, Джон ощущал нервное возбуждение. Мария отличалась от всех других женщин, которых он когда-либо видел и знал, и, когда она окликнула его, он почувствовал где-то в глубине живота сильное желание. Грехи совершались каждый день и каждый час, но сверхъестественная природа этой женщины была очевидна. Но разве был среди смертных такой, кто никогда не грешил? Вечное проклятие первородного греха поджидало человечество с того момента, когда Адам съел яблоко, которое вручила ему Ева, – поступок, доказавший, что женщина в духовном плане гораздо ниже мужчины: она слаба и неустойчива, греховна по самой своей сути.

Испытывая дурное предчувствие, Джон вошел в сад, закрыв за собой калитку. На нем был тот же темный плащ, который он не потрудился снять, когда прыгнул в море за черепахой, желая узнать разницу между чудовищем и чудом. Плащ был выстиран в горячей воде с щелочным мылом, и все же в его швах оставался песок. Хаторн взглянул на Фэйт, дремавшую в лучах полуденного солнца. Она могла быть кем угодно: ангелом, спящим в тени белоснежного флокса, злобным подменышем, явившимся ему в обличье рыжеволосой девочки, но черты ее лица напоминали его собственные – тот же узкий нос и высокие скулы. Она явно была его ребенком. Джон смягчился, даже улыбнулся, и когда Мария подняла на него глаза, она как будто почувствовала биение его сердца под черным плащом.

Мария на мгновение перестала следить за пчелой, которая угрожала ужалить Фэйт, и девочка тут же издала крик, полный страдания и боли, вспугнув воробьев с деревьев. На мгновение небо потемнело: это листья с черного вяза опали, словно летучие мыши с ветвей, усеяв садовую дорожку. Мария быстро удалила жало из руки ребенка и втерла в опухшую кожу немного лавандового масла.

– Тише, – сказала она девочке. – Скоро станет лучше.

Мария подобрала умирающую пчелу и бросила ее на клумбу флоксов. Некоторые создания не понимают, каким ранимым бывает человек, и причиняют ему боль без малейшего повода. Единственное, что остается в таком случае, – исцелить свою рану необходимыми для этого средствами.

Сердце Джона разрывалось надвое между тем, что он хотел и что был должен. Он протянул Марии руку и поднял ее с земли. Потом обнял ее – и тем неожиданнее из его уст прозвучало:

– Нам надо уйти отсюда.

– Что ты хочешь этим сказать? Я привезла твою дочь.

Хаторн внимательнее взглянул на волосы ребенка. В те времена многие верили, что рыжеволосая женщина – ведьма, а веснушки – метка дьявола, особенно если женщина левша – еще одна зловещая черта. Считалось, что рыжеволосые обладают необузданным нравом, злонамеренностью, лживостью. Но эта милая девочка улыбнулась Хаторну и нежным голоском сказала: «Коко».

Мария рассмеялась. Малышка решила, что вернулся Самуэль Диас.

– Нет-нет, это не Козлик, а совсем другой человек.

При упоминании мужчины с именем, напоминавшем о Сатане, Хаторн испытал острое чувство ревности. Если что-то – его, то оно должно принадлежать ему одному, даже если у него нет полной уверенности, что оно ему нужно.

– Разве не я ее отец?

– Да-да, – заверила его Мария. Диас был ее пациентом, не более того. Человек, знавший тысячу историй, друг, но теперь далекий и уже почти забытый. Тот, кого она обнимала, когда он лежал больной в постели, и даже позволяла целовать себя, пока вся не начинала гореть, как в огне, но всегда останавливала, не позволяя ему овладеть ею. Она всегда помнила о Джоне, о верности ему, об их дочери. – Конечно, ты.

– Тогда нам нужно уйти отсюда сейчас. Ради безопасности.

И он увел ее со двора. Девочка все хныкала. Когда они дошли до конца улицы, Хаторн увлек Марию в дверной проем, где он целовал ее и никак не желал остановиться, хотя она держала на руках ребенка. Джон знал, что эта страсть может стать причиной его гибели. Он был немолод, хотя и оставался достаточно красив, так что городские женщины неохотно опускали глаза, проходя мимо него, а иногда улыбались и даже трогали его за руку, чтобы Джон вернее почувствовал их интерес к нему. Но это был неуместный флирт, не более того. А то, что происходило сейчас, скорее походило на колдовство, и он, строго судивший других, когда они представали перед ним в зале суда, не осуждал себя за прегрешения. Чары действовали, и Джон, не раздумывая, так же, как когда прыгнул в воду на Кюрасао, обнимал ее сейчас, когда ни время, ни место для этого не подходили.

Они прошли до самой окраины города вдоль полей и густого леса. Срубили много деревьев, и все больше пространства расчистили под кукурузу и другие посевы, но лесные чащобы все еще были труднопроходимы. Казалось, Салем был обречен расти, пока не упрется в лес и не заявит свои права на всю эту землю, но сейчас город все еще оставался загадочным и опасным местом. На деревьях сидели большие серые совы, в воздухе роились комары. Поблизости от города росли ядовитые растения: паслен каролинский, арония и ядовитые дикие вишни, содержащие цианид. В лесу было темно от густой зелени и сыро. Черные сердца росли в кружевных листьях папоротника, в тени пробивались грибы, а черные незабудки увядали, попадая на солнце. Пока они шли, Джон объяснял, что его отец – суровый, властный человек и здесь, в Салеме, закон и судьи считают рождение ребенка вне брака преступлением. Он мог оказаться в тюрьме: этот мир отличался от Кюрасао, нарушать его порядки было нельзя. Внебрачный ребенок навсегда останется изгоем. Джон объяснил Марии, что здесь люди ищут чудовищ, а не чудеса.

– И что тогда делать? – спросила Мария. Ее настроение резко ухудшилось. В незнакомом пейзаже этот человек тоже казался чужим. И все же Мария верила, что теперь, когда они с Фэйт приехали, Хаторн вновь станет тем человеком, которого она знала. Где-то внутри его прятался влюбленный мужчина. – Наша дочь существует, – сказала она. – В чем мы виноваты, если у нас не было времени стать мужем и женой по закону?

Столкновение Фэйт с пчелой исчерпало ее силы, и она заснула на материнском плече. На разгоряченном лице остались полоски от слез. Мария поглаживала спину ребенка.

– Пусть они осуждают нас, – сказал Хаторн, – нам не в чем себя винить.

Джон смотрел на нее так, как когда-то на острове, и Мария почувствовала облегчение, вновь видя человека, которого знала. Она шла рядом с Хаторном, который был так высок, что отбрасывал тень впереди себя. Он взял ее за руку, и она ощутила его тепло. Они шли мимо вязов и диких вишен, усеянных ягодами с ядовитыми семенами. Хаторн знал, что в лесу есть заброшенная хижина. Осенью в ней жили охотники, но остальное время она пустовала. Мария с дочкой могли там укрыться, пока Джон не уладит свои семейные дела. Хаторн сказал, что они сейчас далеко от города. «Надо прятаться, – думала Мария. – Мы недостаточно хороши для людского общества».

Когда они пришли, Мария заглянула внутрь хижины. Пол устилали листья, печка оказалась забита золой, глиняные горшки разбиты. Немытая посуда валялась на маленьком деревянном столе. В углу – соломенные тюфяки и изношенные шерстяные одеяла. Оказавшись внутри, Мария отыскала ложку, чтобы изгнать злых духов за дверь, как проделывала это ее мать, чтобы отвадить несчастье. Но ложка была оловянной, а не серебряной и не чернела от ее прикосновения, а когда Мария попыталась забросить ложку подальше, та упала у ее ног, звякнув о красные башмаки. На деревьях сидело не меньше десятка ворон, но Кадин среди них не было. Она теперь появлялась редко, давая этим понять, что разобижена, что случалось всякий раз, когда ее хозяйка была с Джоном.

Ребенка она завернула в одеяло с именем Мария в углу и именем Фэйт, вышитым ниже синей ниткой, которую дала ей Ребекка. Синее – для защиты и памяти. Хаторн с ожесточением обнял Марию и, наверно, овладел бы ею прямо здесь, если бы она его не остановила. Она ощущала его руки по всему телу, так сильно они жгли ее кожу. Мария подумала о лавровом листе, обжигавшем ее ладонь, – она призывала Хаторна к себе, но теперь хотела бы ослабить его пыл. «Делай им добро, – учила ее Ханна, – но не ожидай того же в ответ».

– Если они установили в городе такие правила, придется им следовать, – сказала Мария.

Раз этот мир настаивает на законном браке, пусть так оно и будет. Здесь, в этих лесах, во втором Эссексе, Мария вспомнила горящий дом Ханны. Большинство ведьм боится воды, но Мария боялась огня. Перед ее глазами вставали события того дня, когда приехал Локлэнд с братьями и воздух был наполнен лепестками и стебельками горящих ядовитых растений. Она несколько дней ходила с больными глазами, то ли от клубов дыма, то ли от слез, что так и не смогла пролить. Легко ошибиться, когда дело касается любви. Многие женщины, убежденные, что им необходимо стать женами не достойных их мужчин, прошли тропкой, ведущей через Любимое поле. Мария делала все от нее зависящее, чтобы помочь тем, кто приходил к ней в Бостоне, в том числе тем, кто знал, что от любви необходимо избавиться. Теперь она хотела замужества, несмотря на то что думала совсем о другом человеке. Она знала, что от этого можно излечиться, но насылать на себя заклятие было опасно. Мария могла бороться с этими мыслями исключительно силой своей воли. «О, амор!» означало «милая», «дорогая», «любовь». Так кричал во сне Самуэль Диас, и только теперь Мария поняла, что он, скорее всего, обращался к ней.

– Мое обещание остается в силе, – сказал Хаторн.

Он принесет ей все, что нужно в хижине: постель, горшки и сковородки, корзинки с яблоками и луком, имбирь, масло и яйца, экзотические плоды, которых Мария раньше никогда не видела, – желтую тыкву и арбуз с зеленой кожурой. Джон возвратился на следующую ночь и еще раз после. Поздним вечером они поужинали вместе, приготовив еду на огне. Миссис Харди научила ее готовить салемский пудинг, любимое местными жителями блюдо из муки, молока, черной патоки и изюма, а также быстрые маисовые лепешеки из кукурузной муки, яйца, сахара, соли и соды. Джон оценил чай, который она заварила, сказав, что тот придал ему сил и мужества, чтобы правильно устроить все свои дела.

Мария несколько смягчилась и, пока Фэйт спала, пригласила его в постель – на соломенный тюфяк, где охотники отдыхали, когда осенью выслеживали оленей и дикую птицу.

Весна сменилась летом. Случались вечера, когда Джон не мог уйти к ней из дома. Было темно, лишь вспыхивали огоньками светлячки, создания, неизвестные в Англии. Они порхали среди деревьев бледно-желтыми шарами, подавая друг другу сигналы. «Это и есть любовь?» – могла бы спросить Мария у Ханны Оуэнс, чей возлюбленный утверждал, что она разговаривала с дьяволом, и клялся судьям, что у нее под юбками был хвост. «Так, значит, любовь всего лишь это?» – могла бы спросить она у матери, которая вверила свою жизнь мужчине, очаровавшему ее словами, которые ему даже не принадлежали. В душе Мария понимала: что-то не так, но Джон всякий раз возвращался как ни в чем не бывало, беспрестанно извиняясь и суля ей золотые горы. Он объяснял, что в его семье аскетические взгляды на жизнь – и в этом суть различий между ними. Мария не принадлежала ни к одной церкви и не следовала заветам пуританской веры, у нее был внебрачный ребенок. В Салеме ее не примут, но все же Джон вновь и вновь возвращался, говоря, что скучает. «Так вот что такое любовь?» – могла бы она спросить себя, если бы не боялась ответа.

Ночами, которые она проводила одна, Мария часто задавала себе вопрос, не принадлежит ли она к тем, кто принимает чудовище за чудо. Она оказалась за целый мир от Любимого поля, далеко от всего, что знала, слышала уханье сов и шуршание белоногих мышей в сосновой хвое. После ухода Джона, Мария слышала биение собственного сердца. Прежде она уже видела такое, когда женщины приходили в дом Ханны: любовь скисла, любовь пропала, любви как вовсе не бывало.

* * *

Пришел октябрь. Это был восхитительный месяц. Поля пожелтели. В тени листья еще казались зелеными, но, когда их пронизывал солнечный свет, появлялись прожилки алого и оранжевого. Голуби заполонили небо в таком количестве, что перекрыли солнечный свет, и день стал казаться ночью. Мария ощутила силу этого места, когда опустилась на колени у озера. Говорили, что у него нет дна. Поросший кустарником берег густо населяли птицы, которых она до того никогда не видела: красные кардиналы, алые, черные и золотистые дятлы, белые совы, спавшие в дуплистых деревьях. Марии представлялось, что она испытывает те же ощущения, что и Ханна, когда та покинула мир людей и, пройдя через Любимое поле, вошла в царство магии и тишины. Единственным звуком, который она слышала, лежа в желтой траве, была песня земли. Возможно, это было благословением: за последнее время линии на ладони ее левой руки приобрели несколько иной вид: она поняла, что, если у тебя есть сила, ты способен изменить свою судьбу.

Вороны по своему обыкновению не улетали всю осень. Эти бесстрашные создания останутся и когда выпадет снег, питаясь листьями падуба и таская яйца из курятников. Они как-то умудряются выживать.

Еще осенью прошел слух о живущей в лесу молодой женщине. Ее считали бесстрашной: она обитала в непроходимой чаще, заросшей колючим кустарником, которую населяли звери, никогда не виданные в Новой Англии: колючие дикобразы, олени высотой в двенадцать футов. Считалось, что зубы их молодых особей придают силу: туземцы делали из них ожерелья и вешали на шеи младенцев, когда у тех резались зубы. Водились бобры, про которых говорили, что они совмещают в себе оба пола. Их усыпанные крапинками хвосты бросали в вино, которое, по утверждению людей, называвших себя врачами, превращалось тогда в чудодейственное снадобье, излечивающее от желудочных заболеваний. Жили там и серебристые лисы красной и черной окраски, хлопавшие крыльями в ночи летучие мыши всех видов. Еноты, жившие в дуплистых деревьях, открывали двери и окна городских домов, словно имели человеческие руки, и проникали внутрь, воруя муку и черствый хлеб. Суслики были настолько прожорливы, что поедали целые поля, засеянные зерном, так что фермеры соглашались платить по два пенса за каждое убитое и принесенное к ратуше животное. Какая еще женщина могла бы жить в таком месте с маленьким ребенком, если не дикарка, колдунья и ведьма?

* * *

Однажды в вечерней синеве, когда стаи воробьев и певчих птиц потянулись к югу, Мария увидела огромное темное создание весом не менее трехсот фунтов, которое высилось над озером в торжественной тишине и принюхивалось к прохладному воздуху. Похоже, в округе Эссекс водились чудовища. Местные жители верили в такие диковинки, как волки, которые неделями преследуют человека, а потом заглатывают его целиком; ядовитые змеи, предпочитающие юных женщин и прячущиеся у них под кроватью; птицы, пробивающие отверстия в деревянной обшивке дома, словно вместо клюва у них нож; кролики, на глазах меняющие цвет с коричневого на белый, когда выпадает снег. Они бились об заклад, что в кишевшем пиявками озере, где купались Мария с дочкой, обитает морской змей. Это таинственное создание якобы приплыло внутрь материка из гавани, когда леса затопило огромной приливной волной во время шторма. Возможно, это были всего лишь байки, чтобы отвадить чужаков, однако, когда коренных жителей вытеснили из этих мест, городские мальчишки, пораженные смертельным страхом, не заходили в озеро даже при удушающей жаре, когда купание становилось единственным способом освежиться. Они ограничивались тем, что стояли у края воды и бросали камни в озеро, едва осмеливаясь лишь слегка замочить пальцы ног. Озеро считали бездонным: местные мужчины безуспешно искали змея, и некоторые бесследно исчезали, оставляя безутешных детей и вдов.

Кадин в этих лесах чувствовала себя как дома. Она часто исчезала, рыская по городу в поисках безделушек, которые неизменно доставляла хозяйке, принося то обувную пряжку, то резную деревянную крышку, а то и серебряный наперсток, мгновенно черневший в руках Фэйт, которая тоже мало-помалу приобретала магическую силу. Она могла созвать к себе птиц одним пронзительным криком, а озерные пиявки не осмеливались приблизиться, когда девочка пробиралась сквозь камыши, сжимая руку матери. Мария предупредила дочь, чтобы та не заходила в воду слишком далеко. Однажды Фэйт нашла жабу, иссохшую и близкую к смерти, и когда осторожно подняла ее и подержала на ладони, земноводное ожило. Охваченная паникой жаба выпрыгнула из ее рук и скрылась в кустах ежевики. Мария, видевшая это, преисполнилась гордости. Ее дочь была природной целительницей.

Окажись рядом Самуэль Диас, он бы порадовался успехам Фэйт, которую часто вспоминал. Она по-прежнему пела португальские колыбельные песни, услышанные от него. «Коко», – говорила она с серьезным видом, когда они собирали ежевику неподалеку от берега моря. Ягоды напоминали ей о человеке, который всегда угощал их, хотя Мария заставляла его есть фрукты самому, чтобы быстрее поправиться, – не только ягоды, но и папайю, и манго. Он придерживал эти лакомства для Фэйт и радовался, когда она их ела.

– Он сейчас далеко в море, – говорила Мария дочке, напоминая себе, что Самуэль Диас теперь уже не часть их жизни.

* * *

Зима пришла рано. Почти каждый день огромными хлопьями падал снег, и ничего в их жизни не менялось.

Трижды в месяц Мария, неся на руках спящего ребенка, брела во тьме мимо грушевых садов на свидание с Хаторном у его склада в доках. Она надевала черную одежду, чтобы никто ее не заметил. Мария выходила поздно и предпочитала узкие тропки, хотя те были обледеневшими и терялись во мраке. И все же она не была невидимкой, и, когда шла своей дорогой в одну облачную ночь, внезапно появилась луна. Решив, что на его поле прилетела поживиться ворона, в Марию выстрелил фермер, изрешетив накидку дробью. К счастью, ей лишь оцарапало руку, а Фэйт и вовсе не пострадала, лишь вздрогнула в руках матери. Прежде чем Мария успела остановить себя, она произнесла проклятие: «Пусть того, кто пытался меня ранить, самого ранят».

На следующее утро фермер божился, что на него наслали заклятие. Кроты избороздили твердую промерзшую землю, и на его жилище спустилась целая стая ворон. Одна из птиц проникла сквозь дымоход в гостиную; жена фермера визжала и закрывала голову стеганым одеялом.

– Здесь замешана ведьма, – говорил фермер всем слушателям. – Подождите немного, и вы увидите. Она придет к вам, как явилась ко мне. Это женщина, умеющая превращаться в черную птицу.

Всякий раз, когда Мария была с Хаторном, в ее сердце загорался огонек надежды, но появилась боль под ребрами, словно от укола металлического острия. С каждым днем он все больше отдалялся от Марии, даже поворачивался к ней спиной, одеваясь. Черное зеркало давным-давно показало, что ее судьба – мужчина, который подарит ей бриллианты, а это сделал Хаторн. Она не раз вспоминала слова Ханны: надо быть осторожной и любить того, кто может ответить тебе взаимностью.

– Ты делаешь любовь такой, какой хочешь сама, – говорила Ханна. – Решаешь ты: или идешь к ней, или от нее.

Мария вспоминала женщин, приходивших через Любимое поле в дом Ханны, гонимых любовью, от которой они не могли отречься, даже если та разрушала их жизнь. И однажды ночью она нашла ответ на свой вопрос: это не было любовью.

* * *

Марии Оуэнс исполнилось восемнадцать лет: шла ее первая зима во втором Эссексе, самая холодная за более чем сорок последних лет. Вода в гавани покрылась льдом, а снега выпало столько, что лошади на выгонах тонули в сугробах высотой в восемь футов. Люди, жившие на фермах, далеко от города, смогли попасть туда лишь с приходом следующей весны. Но Фэйт росла не по дням, а по часам, как когда-то Мария в лесах первого, английского, Эссекса. И сейчас они жили в лесу, то с Джоном Хаторном, то без него. Над дверью Мария повесила медный колокольчик Ханны, его звук успокаивал ее, когда дул ветер. Она делала все, что было в ее силах: каждый день заготавливала дрова на растопку и радовалась запасенным на зиму картофелю, луку и яблокам. Когда припасов не хватало, Мария выбиралась в лавку Хэтча, где обменивала на еду сушеные лечебные травы. Энн Хэтч, жена бакалейщика, часто добавляла от себя какой-нибудь гостинец для Фэйт – леденцы из черной патоки или пакетик сахара для режужихся зубов. Как всегда, Марию сопровождала Кадин, поджидая ее на самых высоких деревьях; в отличие от хозяйки, ворона никогда не считала это место своим домом.

* * *

Под черным небом, усеянным звездами, Мария отправилась на озеро наколоть льда для питьевой воды. Опустившись на колени, она подсмотрела на черном льду свое будущее, увидев себя привязанной к стулу. Джон уходил от нее, одетый в черный плащ, из ее рук падали бриллианты. Ее взору предстало дерево с огромными белыми цветами, каждое размером с луну.

Сколько ни пыталась, Мария не сумела составить из этих образов цельную картину. Ханна не раз говорила, что женщины часто не понимают, чего хотят на самом деле. В глубине души Мария уже знала правду и не удивилась, когда однажды поздним вечером, проделав долгий путь в гавань, обнаружила, что дверь склада Джона заперта. Некоторое время она ждала, но он так и не появился. Каждую ночь Мария прислушивалась, надеясь услышать шаги Хаторна, но когда за дверью звенел медный колокольчик, это оказывался всего лишь ветер.

В марте Фэйт исполнилось два года и Мария приготовила пирог из запасенных в бочке яблок, в которые добавила остаток корицы, привезенной с Кюрасао в коробочке с травами. Фэйт была настоящим чудом. Она уже хорошо разговаривала и отличалась примерным поведением, помогала Марии собирать травы, с интересом слушала пересказанные матерью истории Самуэля Диаса о кошке, волке и ребенке, потерявшемся в лесу.

«Знай, кто ты есть», – говорила ей Ханна.

«Знай, что ты собой представляешь», – внушала Ребекка.

И теперь Мария знала, кто она, – женщина, решившая идти в город, когда растает снег, хотя Хаторн предупреждал ее, что появляться там не следует.

– Люди тебя не поймут. То, как ты выглядишь, какую носишь одежду, то, что мы значим друг для друга.

– А что мы значим? – спросила Мария. Лицо ее пылало.

– Мы такие, какими Бог позволит нам быть, – ответил он, но это был не тот ответ, которого она ждала.

Наступила весна, мир внезапно стал живым и зеленым, словно по волшебству вновь вернувшись к жизни. Мария отправилась в путь. Она шла быстро: наступила распутица, и она старалась не испачкать свои красные башмаки. На Вашингтон-стрит с неба к Марии ринулась Кадин, растрепав ей волосы. Пришлось отогнать птицу, которая явно не одобряла намеченный Марией маршрут. Но ворона – всего лишь ворона, а женщина остается женщиной, и есть вещи, которые птице понять не дано. Мария несла письмо, написанное собственной кровью. Это была последняя попытка заставить Джона вести себя как подобает мужчине.

Дом Хаторнов уже был от нее в нескольких шагах. Черные вязы украсились тысячью темных бутонов, которые вскоре распустятся в сердцевидные листья. Стоя под деревом, по другую сторону забора, Мария заметила в лучах теплого весеннего солнца женщину и мальчика: Руфь Гарднер Хаторн и ее трехлетний сын Джон вышли в сад. На женщине была белая шапочка, скрывавшая ее светлые волосы, бледное лицо покрылось пятнами загара от многочасовой работы в саду. Вновь падали темные листья. Марии даже показалось: вязы едва ее терпят, как и она их. Порыв влажного ветра унес опавшую листву. Когда-то Марию посещало видение, где Хаторн уходил от нее прочь, видела она также черную воду и разбитое черное сердце, лежавшее в траве. А теперь ей открылась причина, по которой Джон никогда не будет с ней, почему он так долго держал ее за пределами города, а теперь и вовсе стал избегать. У него уже была супруга. Даже женщину, обладающую даром провидения, легко одурачить, если она влюблена.

Мария не могла отвести глаз от Руфи Гарднер Хаторн, дочери квакеров, которых пуританские власти Салема преследовали за религиозные взгляды. Квакеров вынудили покинуть Массачусетс и отправиться вслед за Энн Хатчинсон[29] на Род-Айленд, поэтому родители Руфи были вынуждены оставить свою четырнадцатилетнюю дочь. Тридцатитрехлетний Хаторн взял девочку в дом, а потом женился на ней. Теперь Руфи было девятнадцать, и она души не чаяла в своем сыне. Хаторн предал обеих женщин – сначала на Кюрасао, а теперь и здесь. У Марии имелась причина для гнева. Вокруг ее башмаков загорелись листья, огонь мгновенно превратил их в золу, а во всех дымоходах города вспыхнули искры. Хозяйкам пришлось заливать печи водой из кувшинов.

В руках Руфь держала корзинку: она срезала раннюю петрушку и шалфей. Руфь велела сыну держаться подальше от густых флоксов, у которых завязались первые бутоны, но мальчишка лишь хихикнул в ответ и с радостным воплем исчез в зарослях высоких белых цветов. Это был капризный очаровательный трехлетний карапуз, отец которого вскоре начнет воспитывать сына ради его собственной пользы при помощи палки – своеволие в этой среде не поощрялось. Мальчишка подбежал к забору и, обнаружив, что он не один, обхватил руками колья ограды и уставился на Марию, приняв ее за ангела, прячущегося в цветах. В волосах Марии застряли лепестки, ее черные пряди были перевиты белым, словно после нескольких дней веселой слякотной весны вернулась зима. У мальчика были темные глаза Джона, в отличие от серебристо-серых материнских у Фэйт, которые, впрочем, были светлее. Фэйт помахала мальчику рукой, и он уставился на нее, внимательно изучая. Их черты были удивительно схожи: прямой нос и маленькие уши, высокие отцовские скулы, бледная, как у него, кожа и румяные щеки. Мария, наклонившись, просунула письмо между прутьев забора. У нее никогда еще не было такого очаровательного недруга. Она одарила малыша улыбкой, и он мгновенно ответил ей тем же.

– Будь хорошим мальчиком, – сказала Мария, – передай это своему отцу.

Сын Джона серьезно кивнул – ребенок еще ничего не знал о жестокости мира, но видел, как падают черные листья и как на плечо женщины уселась ворона. В этом городке и существо столь нежного возраста повсюду искало зло, даже в улыбке незнакомки. А вдруг она вовсе не ангел?

Мария приложила палец к губам.

– Не забудь про письмо.

Когда Руфь позвала домой сына, единственного законного ребенка Джона Хаторна, Мария узнала, что его назвали в честь отца. И она тут же бросилась наутек, крепко обхватив Фэйт.

Любовь разрывает тебя на части, заставляет верить в произносимую тобой ложь, сколь бы явной та ни была. Когда на твоих глазах вершится судьба, ее почти невозможно понять. Только потом, когда все уже случилось, видение проясняется. Мария думала о мужчине, который дал показания против Ханны, о муже своей матери, обуреваемом жаждой мести, скачущем через Любимое поле со своими братьями, и о собственном отце, красивом и настолько беспутном, что он глазом не моргнув продал ее в рабство.

Любовь – это то, что ты создаешь из нее, и любовь довела ее до гибели. Мария проходила мимо полей уже отцветшей пшеницы, окружавших Салем. Лицо ее было бледно, волосы собраны в пучок. Она, словно в забытьи, обдирала свою плоть о колючие кусты, и кровь капала на траву. Фэйт, сидя на руках у матери, смахивала рукой слезы, струившиеся по лицу Марии, и те обжигали ей пальчики. Ведьмы редко льют слезы. Даже Фэйт, чье прикосновение исцеляло сломанное крыло птицы, не могла помочь матери в ее горе. Ничто не вернет время, впустую потраченное на недостойного человека.

Они пришли к озеру, и Мария опустилась на колени, чтобы плеснуть воды на лицо. Джон должен ей ответить: письмо, написанное кровью, не проходит без последствий ни для писавшего, ни для читавшего. В конце концов, дочь Джона заслуживает его имени и внимания. Каким будет его ответ, предсказать невозможно: человеческая судьба меняется ежедневно в зависимости от его поступков. Мария смотрела на тихую черную воду и видела фрагменты того, что случится: дерево с белыми цветами, женщина на озере. Придет лето, мир станет зеленее, но уже сейчас она видела: Джон не оправдает ее надежд. Мария осознала, что любви у них не было: нельзя любить того, кого никогда не сможешь понять.

* * *

Возможно, соседи сообщили Джону, что в его сад заглядывала черноволосая женщина, разговаривала с его сыном, на чем-то сильно настаивая. Хаторну сказали, что ее сопровождала черная птица – знак беды, предвестник смерти и несчастья. Все давно заметили, что эта особа не похожа ни на одну другую женщину в городе: она предпочитает синий цвет одежды серому, не покрывает голову чепцом, носит красные кожаные башмаки. Она ведет себя так, как считает нужным, вопреки установленным в городе правилам. Если эта женщина действительно была ведьмой с дурными намерениями, она могла легко отомстить Хаторну: украсть его сына, оставив вместо него подменыша, безликую соломенную куклу. Даже обычная женщина, если ее предали, может разжечь костер в саду, и пламя быстро достигнет фронтонов и крыши дома. Однако Мария не причинила никакого вреда: мстительность не была свойственна ее натуре. Она слишком хорошо знала: то, что ты посылаешь в мир, возвращается к тебе в тройном размере, будь то месть или доброта.

Кадин, однако, не была столь великодушной. Когда Хаторн пришел под вечер домой, он с удивлением заметил на крыше дома маленькие серые камни, словно какой-то чертенок пометил его жилище накануне Страшного суда. Всю прошедшую зиму он изо всех сил старался покончить со своей другой жизнью, той, в которой его околдовали. Всякий раз, когда Джон начинал тосковать по Марии, он шел в сарай за домом, снимал плащ и свободную полотняную рубаху и стегал себя толстой веревкой, оставляя отметины на своей греховной плоти. Он подумывал даже просить совета у отца, сурового прославленного человека, приведшего войска к победе в войне короля Филипа против туземцев и считавшегося самым выдающимся деятелем во всем Массачусетсе. Но Джон знал, что ответил бы отец: глупец должен получить воздаяние за свои прегрешения. Однако Джон не был готов платить по счетам, к тому же сделанное было нелегко исправить. И главное: имелся ребенок – наглядное доказательство его греха.

Когда Джон вошел в свой дом, он увидел на столе в гостиной письмо, сложенное и запечатанное расплавленным воском свечи.

– Что это? – спросил он у жены.

– Малыш говорит, что ведьма дала ему письмо.

Весь день, после того как маленький Джон положил это послание в корзинку с лекарственными травами, у Руфи было неспокойно на душе. Сын рассказал, что женщина, которая разговаривала с ним, была обута в красные башмаки и ее сопровождала черная птица. Что это, если не ведьминские знаки? Руфь весь день держала ставни закрытыми, а дверь – на запоре. Она позаботилась, чтобы их сын оставался в маленькой комнатке без окон, где находился в безопасности. В этом мире существовало не только добро, но и зло, и осторожность никому еще не помешала. Руфь никогда не перечила мужу, не обсуждала с ним, что случилось с ее родителями, но она не была дурой. Что-то было не так. Прикоснувшись к письму, она потом трижды вымыла руки. Руфь ощущала внутри сосущее чувство, как будто наглоталась камней. Она слышала, как целый день стучала по крыше мелкая галька, и вздрагивала от каждого удара. Теперь, когда муж наконец вернулся домой, она старалась не поднимать на него глаз, как и всегда, когда разговаривала с ним. Джон спас ее от участи многих квакеров, и она чувствовала, что всем ему обязана. Почему же тогда у нее так болело сердце и громко стучало в груди?

– Наш мальчик все выдумал. – Хаторн разговаривал с женой, словно сам был ребенком, и пытался изо всех сил убедить в правдивости своих слов не только ее, но и себя. – Не будь дурой. – Он распечатал письмо, прочитал послание, быстро сложил его вновь и сунул в карман плаща. – Все это полная чушь и ничего больше.

Войдя в кабинет, он запер дверь на задвижку, дав понять жене, что беспокоить его не нужно. Она привыкла поступать как велено и не задавала лишних вопросов, хотя и заметила мрачное выражение его лица. Руфь подумала, что, возможно, он пишет проповедь, с которыми Джон нередко выступал в церкви, или составляет договоры, касающиеся его судовладельческого бизнеса. На самом деле он заперся, чтобы сжечь письмо Марии в медной чаше. Дым был красным, запах отвратительным, и все же он ощутил нечто похожее на всплеск желания, которое испытывал в выложенном плиткой внутреннем дворике в Кюрасао, – обнаженные эмоции безрассудного идиота. Джон сидел, развалившись в кожаном кресле, некогда принадлежавшем его отцу, в висках его пульсировала боль. Он знал, что люди должны платить за свои грехи и даже те, кто старается делать добро в этом мире, несут в себе проклятие первородного греха. Безнравственные поступки совершаются в минуты слабости при столкновении с греховными сторонами этого мира и его непристойными соблазнами. Он был убежден: женщины способны погубить мужчину, как Ева соблазнила Адама. Именно поэтому слабому полу запрещено разговаривать в церкви. Одного взгляда на них достаточно, чтобы вызвать порочные мысли, которые очень скоро могут повлечь за собой и дела. Хаторн верил, что Бог и его ангелы перемещаются по миру смертных, но и дьявол тоже ходит среди них.

В ту ночь Джон окончательно признался себе, что совершил ошибку и свернул на темную, чреватую неожиданностями тропу. Он больше не искал оправданий. Он согрешил, впал в своего рода безумие, когда вступили в конфликт две его стороны – человек, который плавал с черепахой, и сын своего отца. Джон стоял у окна, вглядываясь в темноту. Посреди ночи, когда звезды усеяли небо, Хаторн даже обдумывал возможность порвать со всем и всеми, кто был у него в прежней жизни, и забрать Марию с дочкой на Кюрасао. Однако эти предательские мысли владели им всего час или два – непростительно беспечный период греха и похоти, когда Джон забыл, что он семейный человек, имеющий обязанности перед обществом. Хаторн пошел в сарай и хлестал себя веревкой до тех пор, пока спина не стала красной от крови и он не начал задыхаться от боли, которую причинил плоти. Джон не имел права давать волю своим желаниям: он жил не в краю черепах и розовых птиц, но в мире, где палитра состояла только из двух цветов – черного и белого, где было трудно думать, двигаться и даже дышать, а спать подчас просто невозможно, потому что тогда он видел сны, а их надо избегать.

* * *

Люди говорили, что черная птица кружила над домом судьи каждый день. Она бросала камни, один за другим, и стук от них эхом разносился по улице. К лету на углу Вашингтон-стрит уже собирались толпы, которые глазели на происходящее. Многие полагали, что все это означало проклятие, и, несмотря на невыносимую жару, соседи стали закрывать ставни, как это сделала Руфь Хаторн в день первого появления ведьмы. Злой рок способен переходить из одного дома в другой подобно заразе, а если замешана магия, лучше всего запереться на замок.

Кадин таскала цветы из садов, прихватывала и детскую обувь, выставленную на крыльцо, чтобы дать обсохнуть грязи на подметках. Ворона отодвигала ставни, влетала в окна и крала серебряные свадебные наперстки, которые в городе дарили вместо колец, поскольку кольцо носят лишь для того, чтобы потешить тщеславие, а наперсток применяют в деле. Без него женщины во время шитья кололи пальцы в кровь, рыдали и говорили, что эта жизнь им надоела. Ворона словно напоминала, кем они могли стать, если бы имели возможность самостоятельного выбора. Кадин до того обнаглела, что срывала с голов женщин, шедших в церковь на воскресную службу, белые чепчики. Она будила своим галдежом новорожденных, доводя обывателей до нервного расстройства. Джон Хаторн, наблюдавший за вороной из сада, решил: пора с ней что-то делать. Кадин снова и снова усаживалась на дерево с черными листьями, словно возвещая о вине Джона. Он не мог позволить этому созданию порочить его перед горожанами.

Хаторн собрал мужчин и объявил, что ворона превратилась в настоящую вредительницу. Очевидно, что она послана силами зла, а им необходимо противостоять. Жители города вышли с ружьями, прочесывая поля, отделявшие Салем от лесов, из которых не так давно те же люди изгоняли вампаноагов, убивая и обезглавливая индейцев, которых удавалось поймать. Теперь поселенцы считали эту землю своей. Она досталась им с боем, и они не могли позволить какой-то вороне пугать их семьи и безнаказанно ускользать. В этом виделась не простая шалость, но нечто гораздо более мрачное, от чего вскипала кровь. Множество ворон устраивалось на ночлег на деревьях в окрестностях города, а для людей, настроенных на убийство, одна мертвая ворона ничем не отличалась от другой. Охотники решили, что надо задать им хорошую трепку, поубивав всех до единой. Они шли вдоль полей, засеянных рожью и пшеницей, мимо дикой ежевики, ломая сапогами молодые грушевые деревца. Мужчины проходили мимо красных кувшинок, которые не росли в других местах. Небо было покрыто густыми облаками. Охота давала людям почувствовать, что они способны защитить свою собственность, их боевой дух был высок, крики и вопли раздавались на многие мили вокруг.

За удушающим полуденным зноем наступили сумерки. В воздухе висели тучи комарья. Наступила странная, гнетущая тишина. Вороны не летали, словно затаились. Чтобы выманить птиц, вперед послали отряд во главе с Хаторном – ведь это он призвал соседей на борьбу со злом. Сам он больше всего хотел, чтобы ворона Марии, прихватив и ее с собой, просто мгновенно исчезла, как дурной сон. Но когда начало темнеть, огромные стаи ворон, не меньше тысячи, прилетели с севера. Мужчины тут же принялись бешено палить из ружей. Они стреляли вслепую и случайно слегка оцарапали нескольких товарищей по вороньей охоте. Одному бедняге попали в горло, и он лежал в луже собственной крови – ее не смогла остановить косынка, обвязанная вокруг шеи.

От того, что не смогли вернуть в строй коллегу, охотники пришли в дикую ярость и подняли стрельбу, как на войне. Джон старался держаться подальше от остальных: он выделялся в толпе высоким ростом, был самым богатым, к тому же стал невольным виновником случившейся в этот день смерти. Он знал, с какой легкостью люди способны обратить свой гнев друг на друга и как человек, только что считавшийся героем, в следующую минуту может стать объектом всеобщего негодования. Как он жалел, что отправился на этот проклятый остров и что проболтался Марии об округе Эссекс! И при этом представлял себе, как прыгает в сине-зеленую воду за тысячи миль отсюда, в краю, где никто не следует заданным раз и навсегда правилам, где грех буквально плавает в воздухе, как цветок в фонтане, и человек волен делать то, что ему нравится.

Мария слышала все это: ружейную пальбу, эхом разносившую смерть, крики мужчин, верещание птиц. У нее не было другого выбора, кроме как оставить спавшую Фэйт на соломенном тюфяке и бежать в своем синем платье босиком сквозь тьму. Мимо проплывали первые в сезоне светлячки, вспыхивали шарами света и гасли в траве, поднимались и падали между деревьями. Мария ощущала опасность повсюду, она жгла ее, как соль, попавшая на рану. И тогда она поняла, что целый день не видела Кадин. Ее сердце стучало теперь так же быстро, как сердце птицы.

Добежав до выгона, она увидела, как птицы падали с неба черным дождем из перьев. Когда умирает ворона, стая собирается вместе, чтобы разыскать убийцу и напасть на него скопом. Множество ворон атаковало пришедших из города мужчин, пустив в ход клювы и когти, сея своим хриплым карканьем ужас в сердцах тех, кто счел себя достаточно храбрым, чтобы начать трусливую стрельбу по ничего не подозревавшим птицам. Мария ощутила на руке жжение, и лишь тогда поняла, что ее кровь льется на землю, обжигая и чернея. В этом безумном граде пуль и дроби ее подстрелили. Она отошла под сень деревьев, тяжело дыша, испытывая примерно те же эмоции, как в тот день, когда пряталась в лесу, глядя, как горит дом Ханны. Мария бормотала заклинание защиты на латыни в прямом и обратном порядке, цитируя его из магической книги Соломона, и в результате ружья охотников стали давать осечку. Она взывала к небесам, и на западе появились сгустки мутных облаков, двигавшихся как волны в море.

Птицы почувствовали, что не смогут противостоять валу ружейного огня, и разделились на две группы: одни полетели на восток, другие – на запад. Ворон нельзя есть или запекать в пироги: мясо у них темное и имеет скверный запах, а перья жесткие, не пригодные для подушек и стеганых одеял. Эти птицы не имели для охотников никакой ценности, их просто требовалось убить: они считались вредителями, питающимися отбросами, и были объявлены носителями зла. Мужчины с радостным гиканьем собрали сотни трупиков, хотя все это могла бы проделать шайка десятилетних мальчишек, вооруженных рогатками и отцовскими дробовиками. У произошедшего не было серьезных причин, но что сделано, то сделано, и изменить ничего нельзя. Даже ведьмы это знают. Многие существующие в мире горести не изменишь никакими заклинаниями, и одна из них – смерть. Нельзя вернуть тех, кто шагнул в иной мир, а если вы попытаетесь это сделать, они уже не будут прежними, превратившись в неестественных существ, созданных вашим желанием и темной магией.

Мария обнаружила Кадин в высокой траве – черное сердце, неподвижно лежавшее на земле. Охотники не могли отличить одну ворону от другой, но она сразу узнала своего верного друга. Разорвав подол платья, Мария, громко плача, завернула в ткань птицу. Ее рыдания были слышны до самой пристани и даже в море, так далеко, как был способен распространиться звук. Те, кто собирал мертвых ворон, с затравленным видом прервали работу. Многие из них решили, что это воронья самка оплакивает потерю своего дружка. Настало гнетущее молчание. Взмокшие от пота, возбужденные в своем охотничьем неистовстве, они почувствовали укол страха – даже самые бездумные испытали смущение от своей идиотской жестокости.

Джон Хаторн, стоя в темноте под грушевым деревом, сразу понял, что он услышал. Женская мука, заглушавшая даже оружейный огонь, более громкая, чем последние крики ворон в небе. Он узнал ее голос, а как же иначе? Ведь именно он был причиной ее горя.

* * *

Мария никак не могла заставить себя похоронить Кадин. Вместо этого она развела костер на плоском выступе скалы недалеко от озера и сожгла ее тельце. Дым был белым, как снег на Любимом поле в день, когда ворона нашла новорожденную девочку. Ее дорогое черное сердце, верный товарищ и фамилиар, ее преданный друг. Мария, рыдая, опустилась на землю и до самого рассвета оставалась там, где был развеян прах Кадин, а ветер к утру унес прах на небо, где и было его место.

Мария ослабела из-за пули, застрявшей в ее руке, ведь железо гибельно для ведьм. В сельской местности Англии в каждой тюрьме держали железные цепи с небольшими по размеру наручниками для женщин. Когда Мария вернулась в хижину, Фэйт еще спала. Мария взяла нож, чтобы извлечь пулю из своей густо покрытой синяками руки. Сделав это, она стала произносить в обратном порядке заклинание о посмертной справедливости для Кадин. Приготовила припарку из галаадского бальзама[30] и отвара шалфея, чтобы приложить к ране, и подвязала руку, использовав для этого вышитый птицами платок с Кюрасао, края, где так легко было мечтать о чудесах. Мария замотала руку белым бинтом, но тот не смог скрыть синяк в форме вороны, появившийся на ее коже.

* * *

Отправляясь в дом Хаторнов, Мария вставила в волосы две серебряные заколки, одну – принесенную Кадин, другую – полученную от матери. Такие украшения запрещалось носить пуританским женщинам, но Марию это не слишком заботило. Она надела черное платье, словно вдова в трауре. Когда Мария шла по Вашингтон-стрит с дочерью на руках, люди перешептывались, выглядывая из окон. Их явно тянуло из дома во двор, и они стояли за оградой, наблюдая, что случится дальше. Застрелили более двух сотен ворон, и многие готовы были поклясться, что Мария была среди птиц и носила повязку, чтобы скрыть раненое крыло, а вовсе не руку. «Оборотень, – шептались соседи. – Посмотрите на край ее платья. Она прошла через поля, и даже грязь к ней не пристала. Нет сомнений, это волшебство». Среди обывателей нашлись даже те, кто утверждал, что маленькая дочка колдуньи каждую ночь летает над верхушками деревьев, бросая камни на крыши. Мол, эта рыжеволосая девочка – демон, а не ребенок.

Мария прекрасно знала, что о ней думают, и, проходя мимо домов, проводила палкой по заборам. Лязгающий звук напоминал воронье карканье и вызывал холодок в спинах горожан. Двери плотно захлопывались, с дребезжанием закрывались окна. Улица мигом опустела.

Она стояла перед домом с черными ставнями и стучала в дверь, выкликая Джона Хаторна. Никто не ответил, и Мария забарабанила изо всех сил, сломав маленькую косточку в руке, всегда болевшую потом в сырую погоду. Со смертью Кадин внутри ее словно что-то перевернулось. Теперь Мария знала, что неправильно поняла увиденное в черном зеркале. Может быть, она даже одержала победу: хоть Мария и была служанкой, Джон увидел в ней нечто большее. Так, по крайней мере, ей представлялось. Она оказалась словно под водой, зачарованная, влюбившаяся в любовь. Прежде Мария видела, как это происходит, сотню раз, когда сидела в темноте, слушая советы, которые Ханна давала приходившим к ней женщинам. «Что для тебя важнее: этот мужчина или ощущение, что ты кому-то нужна?»

Джон был в гостиной и слышал, как его звали по имени. Оно прозвучало как заклинание, сначала имя и фамилия, потом в обратном порядке. Он не появился. Мария заглянула в окно и увидела силуэт женщины, Руфи Хаторн, ожидавшей появления второго ребенка, как она надеялась, еще одного мальчика. Сердце Руфи бешено стучало: она умела распознать ведьму, когда видела ее. Даже маленький сын Руфи догадался, кто она. А теперь эта женщина достала из своей котомки странную черную книгу и стала что-то из нее читать. Ее губы быстро двигались. Руфь знала: в этих книгах таится сила, поэтому она тайно изучала буквы, чтобы научиться читать Библию. Но женщина, стоявшая у двери, была чрезвычайно искусна в чтении, и поэтому даже опаснее, чем Руфь вначале думала. Она спрятала сына в платяном шкафу, велев сидеть тихо.

– Если женщина в черном платье позовет тебя – не ходи с ней, – сказала она Джону-младшему.

Руфь никогда ничего не требовала для себя, да и вообще не привыкла повышать голос, но теперь она в раздражении крикнула мужу:

– Да подойди же сюда! Она ведь тебя высматривает!

Мария услышала крик Руфи за запертой дверью.

«Ладно, – подумала Мария. – Ему все-таки придется выйти ко мне. Он должен будет признать, что Фэйт – его дочь».

Руфь так перепугалась, что больше не решалась выглядывать из окна, вывесив обращенное на улицу зеркало, чтобы обезвредить любое колдовство, которое ведьма будет на нее насылать. Мать Руфи была родом с запада Англии и учила ее народной медицине. Руфь держала эти знания при себе, поскольку муж их не одобрял, но сегодня вечером решила принять ванну с солью и уксусом, чтобы очистить себя и увериться, что греховные мысли к ней не пристанут. Однако Мария не питала к ней неприязни, только жалость. В самом деле, они были как сестры. Если бы они поместили рядом свои руки вверх ладонями, обнаружили бы одинаковую линию любви до их середины. Дальше линии расходились.

«Вот как он будет обижать тебя, а ты – винить себя, такое вечное блаженство тебя ожидает, открой глаза, и ты все это увидишь!»

Услышав, что Руфь требует от него поговорить с Марией Оуэнс, Хаторн в ярости вошел в комнату. Разве он виноват, что его околдовали? Он жертва в той же мере, что и библейский Адам, соблазненный и согрешивший.

– Почему ты не прогнала ее? – спросил он жену.

Руфь бросила на него отчаянный взор, но он настаивал на своем.

– Это женская работа. Просто отошли ее прочь, как торговца-разносчика.

* * *

Прошептав молитву, чтобы защитить себя, Руфь приоткрыла дверь. Она носила серое платье и чепец, покрывавший голову. Руфь была хорошенькой, бледной и смущенной, но прежде всего она была напугана.

– Он сказал, что ты должна уйти, – сказала она Марии. Ее голос был тих и слаб, едва слышен даже ей.

– Я здесь не для того, чтобы тебя обидеть. – Мария почувствовала, как у нее в горле что-то сжалось. Руфь оказалась не такой женщиной, которая способна разбить сердце соперницы, вовсе не той, которую Мария ожидала увидеть. – Пожалуйста, пойми меня. Я не знала о твоем существовании.

– Прошу тебя. – Руфь зажмурилась, словно могла таким образом заставить эту темноволосую красавицу исчезнуть. Люди говорили, что у Марии серебристые, как у кошки, глаза, и Руфь не хотела их видеть. – Не причиняй нам вреда.

Мария взяла Руфь за руку, и та тотчас открыла свои бледно-голубые глаза. Они ощутили тепло друг друга. Мария разжала пальцы. Она лишь хотела, чтобы эта женщина ее услышала.

– Пусть он скажет это сам, – сказала Мария. – Тебе не будет от этого никакого вреда.

Руфь вошла в дом, прикрыв за собой дверь. Ее сердце сильно билось. Ей было немногим больше девятнадцати – дитя, оставшееся без матери, а теперь и сама мать единственного сына Джона Хаторна. Любимая матушка, когда их с отцом Руфи высылали в глушь Род-Айленда, на прощание шепнула ей на ухо:

– Не доверяй никому, кроме себя.

Настороженный Джон ожидал жену. В тот вечер он выглядел старше своих лет, и Руфь видела, каким станет ее муж, когда постареет, – красота его исчезнет, юмор станет мрачным. Человек, призванный судить других. Когда делаешь жизненный выбор, меняешь свою судьбу. Взгляни на свою левую руку и увидишь, как изменяются линии сообразно тому, каким ты стал.

– Ну и что? – спросил он.

В четырнадцать лет Руфь была ему благодарна за то, что он взял ее в жены, потому что она осталась одна и не знала ничего, кроме этого городка. Вязы с черными листьями, улицы, мощенные кирпичом, дома с деревянными ставнями, поля, куда прилетают вороны, чтобы полакомиться зерном, гавань, где лодки рвутся на ветру с привязи, бесконечные зимы со снежными заносами. В первую ночь, когда они были вместе, Джон велел ей закрыть глаза и молиться, а после не плакать, чтобы не прогневить Господа. Она все делала, как он сказал, в ту ночь и потом, но теперь подняла на него глаза.

– Она будет разговаривать только с тобой.

– И в этом твоя вина, – пробормотал Хаторн.

– Но и твоя, – осмелилась мягко возразить Руфь.

В конце концов он надел плащ и с мрачным видом вышел из дома. При ярком свете Кюрасао Хаторн толком не разобрался, кем была Мария, но сейчас вполне ясно ее видел. Ему доводилось слышать о подобных созданиях, пребывавших как бы вне Божьей опеки. Говорили, что они способны разрушить людскую душу и осмеять любые приличия. Сумасбродное поведение его жены было еще одним доказательством власти Марии.

– Ты не должна была сюда приходить, – отругал он непрошеную гостью, зная, что за ними наблюдают соседи. В этом городе за всеми следили.

– Только трус просит жену о том, что сам боится сделать.

– Мы не должны ссориться. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Однако ты приходил ко мне достаточно часто. – Слова Марии заставили его покраснеть. – И ни разу не сказал, что у тебя уже есть жена.

Некоторые весьма подозрительные обстоятельства, связанные с Марией, Джон никогда прежде не замечал: черную отметину на внутреннем сгибе локтя, блестевшие в темноте серебристо-серые глаза, черные, как вороньи перья, волосы, руку на перевязи, черные листья у ее ног, опавшие не по сезону.

– А теперь еще убил моего друга, – продолжала Мария.

– Но ведь это всего лишь ворона.

– Если бы вы, сэр, обладали некоторыми ее качествами, то были бы гораздо лучше, чем есть.

Вместо ответа Хаторн сунул руку в карман и вытащил кошелек. Собирается расплатиться горсткой серебра за ее разбитое сердце? Говорила же ей Ханна: «Каждая женщина бывает дурой, хотя бы раз в жизни».

– За мои услуги? – спросила она тоном, которого он раньше не слышал. Она не слабая девчонка, которой можно понукать, хотя он и сделал все возможное, чтобы выйти сухим из воды. У нее есть характер.

– Мой корабль отходит завтра, – сказал Джон. – На эти деньги ты сможешь содержать себя. Я подарил тебе сапфир и бриллианты, а теперь серебро. Этого вполне достаточно. – Он несколько сбавил тон. – Полагаю, ты будешь вести себя разумно. Мы теперь не на Кюрасао, мисс.

Мария кивнула на Фэйт, спавшую у нее на руках.

– Однако вот свидетельство о том времени.

Руфь стояла у окна с мутным стеклом, почти силой заставляя себя наблюдать за происходящим не через зеркало, а своими глазами. Она никогда не осмеливалась выйти из дома и покинуть пределы участка без разрешения мужа, ходила только на рынок и в церковь. Позже, когда Джон наконец ляжет спать, Руфь ничего не спросит у него о Марии. Она прикусит язычок и будет молчать, но теперь, глядя из окна, она на миг вообразила себя свободной, как птица, как корабль, как женщина с непокрытыми волосами, идущая по улице.

– Теперь я знаю, кто ты есть на самом деле, – сказала Мария.

– И кто же?

– Лжец, сэр.

Того, кто врет, всегда легко распознать: он говорит, не глядя вам в глаза, а на ногтях рук у него белые пятна – по одному на каждую сказанную ложь. Однако никому не нравится, когда его так называют. Хаторн взял Марию за руку, но она вырвалась. Она не собиралась делать то, что он ей велел, как та, что носила белый чепец и стояла у окна, боясь покинуть собственный двор.

Мария вывалила наружу содержимое кошелька – десять серебряных монеток. Годовая оплата за услуги прачки или служанки. Она дотронулась до монет, и те тут же почернели. Мария увидела ужас в глазах Джона, наблюдавшего за этим колдовством.

– Лучше бы ты не возвращалась ко мне, – сказал Джон.

– Неверно сказано, – ответила Мария. – Лучше было бы тебе держаться от меня подальше.

* * *

В ту же ночь Мария вытащила черное зеркало и внимательно в него всмотрелась: наконец-то она смогла все ясно увидеть и обнаружила, что на ней нет сапфирового ожерелья. Мария вспомнила, как Самуэль Диас усомнился в подлинности драгоценного камня. Она пошла к озеру, сняла ожерелье и повесила на выступ серой скалы. Затем взяла гримуар и ударила по ожерелью корешком книги, разбив камень на тысячу мелких осколков. Так обычно бьется стекло: подарок оказался не более чем пустышкой, столь же фальшивой, сколь и человек, вручивший его. Одна ложь всегда влечет за собой другую. Мария разрезала край своей юбки, высыпала бриллианты и стала топтать их башмаками. И они разбились, превратившись в блестящие крупицы пыли, дрянные фальшивки, безделушки, предназначенные, чтобы купить ее любовь.

Когда ты вглядываешься в свое будущее, видишь только то, что хочешь увидеть, и даже самые мудрые женщины могут ошибиться, особенно если дело касается любви.

Ей попался без всякого преувеличения никудышный мужчина.

* * *

Прикажи ведьме уйти – она встанет как вкопанная и останется на месте. Ведьма не будет делать то, что ей велели, а поднесет нож к руке и позволит крови сочиться на землю, заявляя о своих правах на нее, а также о правах своей дочери и всех последующих дочерей. Так она высказывает свои претензии на будущее, говорит о праве женщины делать то, что она хочет.

Вернувшись в хижину, Мария вытащила свою книгу: то, что в ней было написано, открывало перед нею мир. Перелистывая гримуар, она думала о женщине, которая подобрала ее в зимний день на Любимом поле, дала фамилию Оуэнс и без утайки поделилась своими познаниями в Непостижимом искусстве. «Владей собственной жизнью, – говорила ей Ханна. – Никогда не завись от других. Защищай близких».

Придя к зданию городского суда, Мария понимала, что женщина в ее положении не должна привлекать к себе внимание. Во всяком случае не сейчас. На ней был белый чепец, собственноручно сшитый из подкладки лифа синего платья. Она приладила белые манжеты к серой рубашке, чтобы выглядеть более респектабельно. Волосы заколола так, чтобы не было заметно: они недостаточно длинны и отстрижены на уровне подбородка, словно у мальчика – в косу их было не заплести. Юридический документ мало что значил: ведь законы пишут, чтобы обслуживать их создателей, они редко учитывают права женщин; и все же отобрать землю у законного владельца не так легко. Представ перед мировым судьей, Мария говорила тихо и держала глаза опущенными долу. Тщательно выбирайте слова, разговаривая с такими людьми: они способны усмотреть вину в простодушии, отыскать зло в самых естественных поступках. Судье понравилась ее манера речи, и он разрешил Марии приобрести участок земли, на котором стояла хижина, поскольку угодья считались бесполезными. Мария вложила в эту сделку серебряные монеты Хаторна – в отличие от драгоценных камней, они оказались подлинными. Марии доставило удовольствие, что человек, желавший ее отъезда, дал ей возможность приобрести землю. В тот же день ее права собственности были вписаны в книгу регистрации и засвидетельствованы инициалами клерка. Замужние не могли иметь собственности, а одинокой женщине это не возбранялось.

Так Мария Оуэнс сделала то, что хотела.

1685

II.

К пяти годам Фэйт превратилась в очаровательную благонравную девочку с богатыми задатками. Она уже успела узнать, что в этом мире люди готовы тебя осудить за что угодно, поэтому свои мысли, поступки и свойства следует держать при себе. Мать предупредила: они не такие, как все, и это может принести им горе – люди стремятся уничтожить то, что им непонятно. Когда девочка спрашивала, кто ее отец (ведь должен же он быть!), Мария отвечала, что некоторых вещей лучше не знать и, кто бы он ни был, у него замечательное дитя.

Фэйт поняла: их мир полон тайн. Она никому не говорила, что способна зажечь огонь, лишь представив в воображении красное пламя, что может спрыгнуть с крыши и мягко приземлиться на колени. Фэйт умела созывать птиц и рыб и вскоре обнаружила, что некоторые ходившие по городку слухи имеют под собой почву: в Пиявочном озере действительно водится змей, вернее, огромный угорь с серой чешуей, которого она быстро научила есть кусочки хлеба из ее рук. Фэйт никому не рассказала об этом существе: она уже видела, как люди обходятся с созданиями, которых считают чудовищами. Прошлой зимой девочка подсмотрела, как два охотника, вытащив из логова волчицу, убили ее вместе с детенышем и бросили в снег. Волки в этой колонии были объявлены вне закона: их истребляли одного за другим, как прежде коренных жителей Америки. Один из первых законов, принятых пуританами еще в 1630 году, устанавливал поощрительную премию за отстрел волков, включая индейских собак, которые выглядели как смесь волка с лисицей. Больше всего ценился мех черного волка, а у бедной волчицы шкура была именно этого цвета. Фэйт пряталась за кустом ежевики, зажав рукой рот, чтобы не было слышно ее рыданий. Зрелище убийства волков было ужасно, оно перевернуло ее душу. Фэйт остро ощутила свое отличие от других: человеческая часть ее сущности устыдилась за род людской.

Вскоре из логова выполз еще один волчонок, такой маленький и слабый, что охотники его не заметили. Его полуоткрытые глаза были серебристо-серого цвета, как у самой Фэйт, а шкура совершенно черная, что помогло ему незамеченным проскользнуть под покровом ночи. Он подошел к девочке, словно решив, что она его ждет, и зная, что ей можно доверять, как будто они принадлежали друг другу. Фэйт побежала домой с этим крошечным, чудом выжившим волчонком в руках. Мария налила в кожаную перчатку козьего молока, которое он сосал через дырочку на кончике пальца. В ту ночь она взяла волчонка к себе в постель, чтобы он не замерз. Девочка назвала его Кипером и не собиралась отпускать обратно в лес. После полуночи волчонок перестал скулить, и вскоре девочка и звереныш видели один и тот же сон: кровь на снегу, теплое молоко и постель, в которой можно спать без страха и тревоги.

Ранним утром, еще до рассвета, Фэйт отнесла Кипера в маленький сарай, где они с матерью держали коз, и наполнила перчатку молоком. Там с восходом солнца ее и обнаружила Мария. Девочка спала на соломе, бок о бок с волчонком. Она с первого взгляда распознала своего фамилиара. Такое существо всегда должно само подойти к тебе. Ты не можешь его назначить – оно тебя выбирает. Но если это случится, фамилиар будет верен тебе до конца жизни.

– Здесь убивают волков, – сказала Мария дочери в тот день. – Но, если ты будешь называть это существо собакой, оно ею и станет.

Фэйт торжественно кивнула. Она знала, что городские обыватели пялятся на ее рыжие волосы, а некоторые даже считают их знаком принадлежности к дьяволу, глазеют на материнские красные башмаки. Все в этом краю необходимо держать в тайне, а волка в особенности. С самого первого дня, еще крошечным полуслепым щенком, Кипер старался следовать за Фэйт, куда бы она ни шла, отказывался разлучаться с ней, проявляя свирепую верность. Девочка, смеясь, называла его своим верным козленком, потому что он то и дело убегал в сарай к козам, когда хотел есть или поиграть с этими невинными созданиями, кусая их за копыта, пока не надоедал настолько, что они начинали его бодать, отгоняя от сарая.

Мария спрашивала себя, помнит ли ее дочь человека, которого они называли Козликом. Фэйт по-прежнему брала на ночь в постель подаренную им куклу. Мария никому не сказала, насколько близко, на волосок от смерти был Самуэль Диас. И даже тогда он без умолку говорил, словно чувствовал, что ему никогда не хватит времени высказать все, что накопилось. Рассказы Самуэля нередко казались ей выдуманными историями о штормах и морских чудищах, но советы оказались весьма полезны. Диас предупреждал, что ей необходимо быть очень осторожной в Массачусетсе, поскольку мужчины остаются мужчинами даже в городке с такими ханжескими нравами, как Салем, а судьи продолжают выносить приговоры тем, кто предстал перед ними.

* * *

Когда Фэйт научилась читать и писать, Мария извлекла на свет Божий гримуар – их величайший секрет, хранимый в кухонном столе под замком, в ящике с фальшивым дном. Если бы даже кто-нибудь взломал его, он не обнаружил бы там ничего, кроме двух больших деревянных ложек.

– Однажды он будет принадлежать тебе, – сообщила Мария дочери.

– Когда это случится? – поинтересовалась девочка, явно обрадованная новостью.

– В тот день, когда ты станешь совсем взрослой, а я превращусь в дряхлую старуху.

Мария наняла бродячего плотника, ходившего из города в город, и тот заделал щели в хижине, перестроил сарай для коз, чтобы не продувал ветер. Он помог Марии выложить дорожку из синих камней, которая напоминала ей о доме Ханны. Когда же Мария объявила, что поблизости бьет подземный родник, плотник, хоть и с явной неохотой, но все-таки вырыл колодец и очень удивился, когда тот заполнился чистой, свежей водой.

– Находить воду – особый талант, – сказал он Марии.

Существовало поверье, что на это способны только ведьмы: они не могут утонуть, имея сродство с водой, которую люди против них используют. Ведьмы якобы чувствуют запах воды, напоминающий аромат ириса. Мария хотела было расплатиться с плотником своей последней серебряной монетой, но вместо этого он попросил ее о помощи. Мужчина пожаловался на продолжительную головную боль и дрожь в руках. Если так пойдет дальше, он не сможет зарабатывать себе на жизнь. Плотник догадался, что Мария практикует Непостижимое искусство, и попросил его вылечить. Если Мария добьется успеха, долг будет погашен. Она собрала в огороде ячмень и вербену аптечную, сварила их и, смочив в этой смеси кусок белой ткани, обернула лоб мужчины. Потом она произнесла на незнакомом языке несколько слов, сказав их потом, как ему показалось, задом наперед. Глаза плотника закрылись, и он проспал всю ночь вместе с козами без снов и кошмаров. Наутро проснулся с ясной головой и поблагодарил Марию.

– У вас редкий талант, – торжественно объявил он.

И тогда Мария поняла, какое ее ждет будущее. Она раз и навсегда откажется от любви и обратит все свои таланты на искусство исцеления. Мария зажгла на крыльце фонарь и стала ждать. Хоть она и жила далеко от города, но если кто-то решится выбраться в такую глушь, он заметит желтый свет фонаря, а потом изгородь и ухоженный огород – и поймет, что здесь его поджидают.

Простой огород ведьмы

Шалфей – от головной боли.

Летний чабер – от колик.

Зеленая полынь – для ран, применяется в смеси с уксусом и ромом.

Иссоп – для легких.

Мать-и-мачеха и льняное семя – от кашля.

Пустырник – для успокоения нервов.

Чай из мелиссы лекарственной – от лихорадки.

Хрен с теплым уксусом – от болей в ногах.

Мальва, вымоченная в молоке, – от дизентерии.

Чабер – для удачи.

Петрушка – чтобы видеть будущее и принимать мудрые решения.

Первой пришла жена лавочника Энн Хэтч, которая всегда была добра к Марии. Энн еще не исполнилось и двадцати, а ее мужу Натаниэлю было около пятидесяти. Такая разница в возрасте была обычна для этой колонии: мужчины женились три, а то и четыре раза, потому что женщины нередко погибали при родах. Брак Энн не стал удачным: муж к ней плохо относился, она его боялась. Проснувшись поутру, Энн долго шла полями, а потом через темный лес, пока не добрела до хижины, которую многие считали заколдованной. В городе не забыли Марию Оуэнс. Люди видели ее раз в месяц, когда она делала покупки. С ней приходила маленькая девочка в сопровождении черной собаки. Мария всегда надевала синее платье, на ногах у нее были красные башмаки цвета крови, как считали некоторые, или цвета роз, как говорили другие.

– Задерживайте дыхание, когда она проходит мимо, – учили матери детей.

Когда Мария появлялась в городе, Руфь Гарднер Хаторн всегда подходила к калитке и наблюдала за ней, как и большинство женщин с Вашингтон-стрит. Они никогда не здоровались и ни слова ей не говорили, но их тянуло к незнакомке. Могла ли она что-то для них сделать, если бы ее попросили? Что вообще происходило за пределами их участков? Городские власти разрешили Марии владеть землей в округе Эссекс, но людям не рекомендовали вступать с ней в разговоры. Найдись смельчак, подружившийся с Марией, он неизбежно оказался бы под подозрением и, возможно, даже был бы подвергнут допросу. Говорили, что однажды наберется достаточно улик, чтобы привлечь ее к суду за колдовство. Женщины перешептывались, что Марии, как и никому другому, не позволено нарушать законы и правила поведения.

Когда Энн Хэтч поднималась по крыльцу, ее сердце бешено билось в груди. Она была сиротой: мать умерла от лихорадки, а отец погиб на Войне Короля Филипа. Ей надлежало быть благодарной мужчине, забравшему ее из работного дома, куда сиротку отправил приходской попечитель по призрению бедных, но после первой ночи с мужем от благодарности не осталось и следа.

– Благослови меня, – шептала Энн тому, кто наблюдал за ней с небес. Ее руки тряслись. – Не осуди за то, что я собираюсь сделать, – просила она Господа.

В тот вечер Мария готовила мыло, и во дворе остался стоять котел. Под ним тлели бледно-красные угольки. Прозвенел медный колокольчик, и она поняла, что кто-то пришел. Когда Мария открывала дверь, ее волосы были влажными: она только что смыла пепел, вылив на голову кувшин озерной воды. Волосы были завязаны в узел и скреплены серебряным гребнем. Час стоял поздний, дочка уже спала. Длинноногая черная собака зарычала на гостью, заставив ту отпрянуть.

– Он еще щенок, – заверила хозяйка Энн.

Услышав приказ замолчать, собака послушно свернулась клубком рядом с постелью Фэйт. Тем вечером Мария ждала гостей – час назад упала метла, а это всегда означает их скорый приход, – и только что заварила котелок Бодрящего чая.

«Они знают, чего хотят, – говорила ей Ханна. – Задай нужные вопросы и получишь правильные ответы. Даже те, кто боялся говорить вслух, скажут правду».

– Я не должна была сюда приходить, – сказала Энн сконфуженно. Она оглянулась на дверь, словно раздумывала, не убежать ли в последний момент. – Уже поздно.

– Не так уж и поздно, во всяком случае, ты можешь прийти и уйти, когда захочешь.

Энн немного успокоилась. Когда муж узнает, что она ушла, неприятностей не оберешься. Наверное, это был ее единственный шанс улизнуть.

– Я останусь.

Мария жестом пригласила гостью присесть к столу. Ей еще не было двадцати двух лет, но Мария была на два года старше пришедшей к ней несчастной молодой женщины и теперь сама кое-что знала о любви: стоило гостье снять жакет и расстегнуть крючки на платье, как она поняла суть проблемы. Выставляя себя напоказ, Энн вызывающе вздернула подбородок, и Мария заранее догадалась, что предстанет ее взору: синяки в форме цветков, той же окраски, что были на теле Ребекки в день ее прихода к Ханне Оуэнс. В Бостоне к ней обращались за исцелением от страсти и любовными приворотами. Здесь было нечто совсем другое.

– Он бьет меня, чтобы наказать за глупость и медлительность, – сказала Энн. – Если я назначу неправильную цену, если пригорит ужин или если я слишком громко говорю.

Энн даже подумывала, не убить ли мужа, когда он заснет, но, конечно же, никогда бы не отважилась на это.

Мария дала жене лавочника каламинную мазь и галаадский бальзам от синяков, а для защиты – амулет из бус синего стекла и синюю нитку.

Энн Хэтч разочарованно покачала головой:

– В моем случае это недостаточно сильное средство.

Какое-то время женщины молча смотрели друг другу в глаза. Когда жена решает зайти настолько далеко, она должна понимать, что серьезно рискует. Мария не горела желанием решать чужие любовные проблемы, но всем сердцем была с Энн. По правде говоря, любовь тут не состоялась, а это совсем другая история.

– Что у тебя на уме? – спросила Мария.

– Мне нужен яд, – тихо сказала Энн, вздернув подбородок и не сводя глаз с хозяйки.

Из местных растений – амброзии, ландыша, касторового боба, пижмы, сладко-горького паслена, горького лавра, тисового листа, белого воронца, паслена каролинского, лаконоса – можно было изготовить множество смертоносных зелий. В косточках диких вишен содержится чистый цианид. Но то, что сделано, нельзя отменить, и месть всегда возвращается к мстителю.

– Никто из нас не хочет стать причиной смерти, – сказала Мария. – Она вернется к нам и потребует цену, которую мы не захотим платить.

Глаза Энн переполнились слезами.

– Как же мне тогда от него избавиться?

– Ты должна быть уверена: это именно то, чего ты хочешь. – Мария оглянулась. Фэйт по-прежнему мирно спала. – Он уедет и не вернется.

И тогда Энн Хэтч улыбнулась, впервые за очень долгое время. Она была готова начать.

* * *

Мария велела Энн отрезать прядь волос и сжечь в медной миске. То был конец старой жизни и начало новой, и этот переход надо было отметить. Из черной ткани и красной нитки смастерили маленькую куклу, набитую терновником и корой вишневого дерева, и вышили на ней имя мужа Энн – Натаниэль. В ходе работы Энн уколола палец, испачкав ткань, но по вине мужа у нее и раньше не раз текла кровь. Заклинание, знаменующее конец любви, написали на клочке бумаги, который она прикрепила к ярко горевшей свече.

«Пусть наша связь будет разорвана высшими силами. Ты захочешь убежать, не оглядываясь назад. От наших надежд ничего не останется. Ты меня не вспомнишь и ничего не будешь для меня значить».

То было словесное заклинание, имеющее самую большую силу. Вернувшись домой, Энн должна будет зарыть куклу рядом с входной дверью, сжечь бумажку с заклятием и обойти по периметру земельный участок, разбрасывая оставшийся пепел. Затем Энн надо будет войти в дом посыпать одежду мужа солью.

– Это прогонит его из дома, – сказала Мария. – Когда твой муж уйдет, его судьба будет принадлежать ему самому, и ни ты, ни я не будем нести ответственности за то, что случится после.

* * *

Натаниэль Хэтч исчез. Его не было две недели, месяц и до самого лета его никто не видел. Энн сама вела все дела в лавке, а когда минуло полгода после пропажи мужа, отправилась в суд, где была объявлена вдовой. Поисковый отряд обнаружил башмаки и ружье Натаниэля на дальнем берегу Пиявочного озера. Решили, что он утонул, как многие до него, охотясь на обитавшее в озере морское чудовище, поскольку около вещей оказалась кучка соли, которой приманивают живущих в соленой воде созданий. Никто, кроме Марии, не разглядел отпечатков босых ног, ведших в сторону от водоема и свидетельствовавших о его неуемном желании покинуть Массачусетс.

Как вдова, не имеющая наследников мужского пола, Энн получила право владеть собственностью: лавка теперь принадлежала ей. Энн Хэтч больше не брала у Марии плату за покупки, будь то черная патока, цикорий или мука. Если же речь шла о редких товарах, таких как испанские апельсины или мирровое масло из Марокко, предметах роскоши из далеких стран, то Энн приберегала их для Марии Оуэнс.

После исчезновения Натаниэля Хэтча в дом Марии стали приходить нуждавшиеся в лечении женщины, всегда в поздний час, когда большинство добропорядочных горожан уже лежало в постели. Дурное обращение мужа с Энн Хэтч не составляло тайны, как она того хотела, и вскоре стало известно, что ей посодействовали в улучшении жизни. В те времена многие прибегали к самолечению, приносившему скорее вред, чем пользу. Некоторые верили, что жизнь у младенцев в колыбелях высасывают посланники Сатаны или кошки, которых считали не заслуживающими доверия, порочными созданиями. Эти люди полагали, что оболочка угря может вылечить ревматизм, и если ребенка, страдающего от припадков, бить тонким прутом, вырезанным из ветки молодого дерева, то это изгонит из его тела дьявола. И вот ради здоровья, своего и детей, они обращались к Марии за ее снадобьями.

Чай от хандры помогает тем, кто испытывает горе, – для хорошего настроения.

Предупредительный чай для неуправляемых детей, которые носят с собой дробовики или мечтают сбежать из дома, чтобы стать моряками.

Чай при лихорадке, чтобы пресечь лихорадку, приготовленный из корицы, восковницы, имбиря, тимьяна и майорана.

Бодрящий чай – средство от страха, горя и при жизненных испытаниях. Одной чашки достаточно, чтобы напомнить, что надо всегда быть тем, кто ты есть.

В такие вечера Фэйт сидела в темноте на своей постели с любимой старой куклой под боком и Кипером у ног и прислушивалась к голосам, доносившимся из кухни. Девочка быстро поняла, что женщины чаще всего приходят к матери со своими болезнями, а если дело касается любви, Мария способна помочь лишь в определенных случаях. Это любовь заставляла женщин идти сюда поздним вечером, продираясь сквозь кусты ежевики, и просить снадобья. Мария никогда не произносила имя Джона Хаторна, но Фэйт знала, что ее мать предал мужчина, служивший судьей. Когда они, отправляясь в город в базарные дни, проходили мимо здания суда, Фэйт немного отставала и закрывала глаза, представляя отца за судейским столом. Тот при этом всегда ощущал озноб, подходил к окну и выглядывал на улицу. И всякий раз, видя девочку, стоявшую на мощеной булыжником мостовой, Джон закрывал ставни и отходил от окна.

– Что там тебя задержало? – кричала ей мать.

– Ничего, – обычно говорила она.

В следующий день рождения, когда ей исполнилось шесть лет, Фэйт Оуэнс дала себе клятву, что никогда не влюбится.

III.

Однажды ночью к дому Марии пришла женщина, но, в отличие от обычных клиенток, не стала стучать в дверь. Марта Чейз не верила в магию, однако насущная необходимость пригнала ее сюда, заставила покинуть постель и прийти через поля в одной ночной сорочке. Она увидела, как Фэйт Оуэнс бегает у озера по камням без чулок и обуви, словно маленькая дикарка. Марта часто возвращалась на это место, чтобы понаблюдать игры Фэйт, прячась в зарослях падуба и проливая соленые слезы.

Марта заплетала светлые волосы в косу и прятала ее под белым капором, который снимала лишь раз в месяц, чтобы вымыть голову в тазу. У Марты был муж, но он умер от сыпного тифа, и ей пришлось самой рыть ему могилу, а потом три месяца соблюдать карантин. Эта утрата не слишком расстроила Марту. Муж был жестоким и холодным человеком, и она не грустила о нем ни минуты. По правде сказать, она испытывала к супругу сильную неприязнь: ей никогда не нравилась его похотливость, степень которой зависела от количества выпитого рома. Сердце Марты терзало лишь то, что, похоронив мужа, она утратила будущее: его отсутствие означало, что у нее не будет своего ребенка.

Марта изо всех сил старалась смирить гордыню, следовать евангельским предписаниям, никогда не сбиваясь с пути добродетели. Но и у нее имелось желание, разгоравшееся так сильно, что ей иногда казалось: оно насквозь прожжет платье на ее груди. Куда важнее терпения и послушания, чести и спасения было то, что Марта страстно желала дочь. Ее брак продлился не один год, и она перепробовала все известные ей средства, но безрезультатно. А теперь стояла в лесу, притаившись во тьме и наблюдая за рыжеволосой девочкой, которая взбиралась на берег озера или собирала овощи в огороде. Несправедливо, думала Марта, что у этой ведьмы есть то, чего она сама желала больше всего на свете.

* * *

Когда старый наряд был застиран и заношен чуть ли не до дыр, Марта Чейз пришла в лавку купить ткани для нового серого платья и увидела там у лотков с амарантовой мукой и кусковым сахаром ребенка. На мгновение Марта поверила, что Господь внял ее молитвам и осуществил заветное желание, послав этого ангелочка, за которым она наблюдала издали, крадучись во тьме леса: на этот раз девочка, кажется, была одна. Марта уже собиралась заговорить с ней, но тут внезапно появилась темноволосая женщина, которую люди считали ведьмой, и взяла ребенка за руку.

Марта ощутила, как в ее груди разгорается злоба. Она старалась казаться простой женщиной, но была высокомерна, почему-то решив, что избрана пребывать в лучах источаемого Господом света. Ее зависть превратилась в неодолимое желание, и постепенно в голове Марты созрел план. Девочка и ее мать носили сшитые Марией яркие платья, лиловые юбки, выкрашенные отваром листьев кедра и сирени, и желтые корсажи, подкрашенные отваром листьев восковницы. Они бродили по лавке и щебетали, как птички. Кругом стояли бочки с кукурузной мукой и рожью с холодным камнем внутри, чтобы содержимое сохраняло прохладу и не забродило, иначе оно могло вызвать всякого рода болезни, например тошноту и галлюцинации. Мать девочки купила бобы, бочонок местного меда, сушеную смородину темно-фиолетового цвета и мешок муки. Марта подслушала, как ведьма сказала малышке, что приготовит на ужин лакомство – индейский пудинг. Ведьма приобрела также мешочек дорогого английского чая. Марта не тратила деньги на кофейные бобы и чай, заменяя их доморощенным чаем из вербейника или смеси земляники, смородины и шалфея.

Некоторые жители городка так нервничали при виде Марии Оуэнс, что изображали для защиты знак лисы, поднимая мизинец и указательный палец своей руки, но встречались и такие женщины, что знали ее и кивали при встрече, думая, что благоразумно быть с ней вежливой. Марта же никак себя не проявляла, ожидая знака, который подскажет, как поступать. Она испытывала болезненные, горькие ощущения: семена зависти проникли ядовитыми ростками в ее легкие, печень и сердце.

Ведьма отлучилась, оставив девочку одну, чтобы поговорить с Энн Хэтч. Хозяйка лавки, вместо того чтобы подсчитывать траты Марии, показывала ей рулон ткани, недавно привезенный из Англии, – набивной ситец, крашеный анилином, яркий и гораздо лучшего качества, чем та домотканая материя, из которой большинство женщин шили себе одежду, прекрасно подходивший для платья маленькой девочки, если та не принадлежала к пуританской семье, где носили только серое и коричневое, цвета опавших листьев.

– Это мой подарок тебе, – говорила Энн Хэтч, явно пребывавшая в хорошем настроении, что случалось всегда, когда Мария приходила в город.

Пока обе женщины рассматривали ткань, Марта подошла к Фэйт, которая пересчитывала пуговицы, выставленные на прилавке.

– Ты, наверно, хорошо знаешь числа, – сказала Марта. Дети любят выслушивать комплименты: это будоражит ребяческое тщеславие.

Девочка обернулась к незнакомке. Она проникла взглядом внутрь женщины и рассмотрела ее сердце. Увиденное привело ее в смущение: темнота, словно тучи закрыли солнце.

– Вы из-за чего-то грустите? – спросила Фэйт.

Глаза Марты наполнились слезами.

– Конечно, нет.

Она поспешно смахнула слезы, прекрасно понимая, что плакать на людях так же стыдно, как желать украсть что-то чужое.

– Моя мама может вам помочь.

Для Фэйт Марта ничем не отличалась от женщин, что приходили по ночам в дом ее матери, оставляя обувь на крыльце, чтобы не нести грязь за порог. Этим женщинам всегда что-то было нужно, их жизнь не вышла такой, как они хотели, они не могли спать и есть, волнуясь за судьбу сына или дочери. Фэйт видела вокруг незнакомки какое-то пятно, но была слишком мала, чтобы понять, до чего мрачные метаморфозы может претерпеть желание.

– Правда? – Марта ощутила озноб при виде ведьмы, набиравшей провизию в свою корзинку. Темные волосы были распущены, на ногах красные башмаки, черный кринолин выглядывал из-под синего платья. Кто она такая, чтобы носить черное нательное белье? Марта была вдовой и предписанное время носила траурные одежды, а потом вновь переоделась в положенное ей серое платье. – И как она это может сделать? – спросила она девочку, понимая, что ответ простой: колдовство.

И тогда Мария обернулась, увидела Марту и сразу поняла: что-то неладно, она почувствовала в действиях незнакомки какой-то тонкий расчет. Переполнявшее ту желание было столь сильным, что Марии показалось, будто лиф ее платья прожгла дыра. Мария даже ощутила на своей ладони клуб дыма, проплывшего в воздухе.

– Подойди сюда, Фэйт. Стой рядом. – Девочка, улыбнувшись Марте, с готовностью подбежала к матери. – Вы чего-то хотели? – спросила Мария.

Лицо Марты вспыхнуло, озарившись желанием. Она чего-то отчаянно хотела. Отцы города считали Марту кроткой женщиной: она была хорошей супругой, никогда не жаловавшейся, а сейчас вдовой, вполне самостоятельной. Но Мария распознала в ней интриганку, непомерно завистливую женщину. Умение проникнуть в намерения другого – свидетельство магии, и под пристальным взглядом Марии огонь, охвативший Марту, разгорелся еще жарче.

– Если вы чего-то хотите, говорите, – сказала Мария.

– Мне от вас ничего не надо, – коротко и резко ответила Марта.

Повернувшись на каблуках, она направилась в заднюю часть лавки, опасаясь, что рухнет замертво, если осмелится оглянуться: ведь она солгала, и знала это.

* * *

Когда Мария с дочерью ушли, Марта подошла к прилавку, чтобы заплатить за стеклянные банки, которые ей понадобились для малинового желе. Судьи вскоре возбудят иск по поводу собственности, оставшейся ей от мужа, потому что у нее не имелось денег, чтобы покрыть долги, за которые придется расплачиваться продажей земли. У нее росли лишь кусты малины. Все лето Марта заготавливала джем и желе, которые потом продавала вразнос, ходя от дома к дому. Увы, каждая банка джема добавляла ей горечи, а каждая семья, которую она посещала, еще больше возбуждала в ней зависть, столь сильную, что у Марты начинала гореть кожа.

– Что ты о ней думаешь? – спросила она Энн Хэтч, кивнув в сторону Марии, за которой они наблюдали в окно.

Ведьма бежала рядом с дочерью, мелькая красными башмаками, словно сама была беззаботной девчонкой. За ними следовала черная собака, гибкий зверь со странными бледными глазами.

– Я считаю Марию Оуэнс хорошей, великодушной женщиной, – ответила Энн Хэтч.

– Вот, значит, как, – задумчиво проговорила Марта.

По поводу Энн у нее тоже имелись сильные сомнения. Куда, кстати, пропал ее муж? И с чего это она вдруг стала такой веселой, после того как стала вести дела в лавке? Марта припрятала свои подозрения поглубже, к желанию, которое продолжало ее жечь. Она знала, чего хочет, и намеревалась этого добиться – дочь, ту девочку с рыжими волосами, которая уже умела считать и беззаботно вприпрыжку бежала по улице без всякого страха перед незнакомцами, а лучше бы, наверное, чтобы страх был.

* * *

В весенний день, когда зацвели груши, в городской суд поступило письмо. Светило солнце, которое, как говорят, бывает каждую среду, хотя бы в течение одного часа. Подпись на листе бумаги отсутствовала, почерк был неразборчивый. Клерк целое утро расшифровывал послание, а когда закончил, представил письмо судьям, которые собрались, чтобы обсудить расширение гавани, а также ряд поданных жалоб: на свинью, которую доставили, но не получили за нее плату, на забор, нарушивший границы владения собственника, на наказание детей плетью и палкой в общественных местах.

Содержание письма с первого взгляда озадачивало, но, когда судьи внимательно ознакомились с выдвинутыми обвинениями, никто не удивился. В жалобе говорилось о женщине, пренебрегавшей правилами, торговавшей кусками черного мыла, которое многие мужья находили у своих жен. Анонимное послание обвиняло Марию Оуэнс в разнообразных злонамеренных действиях, включая беседы с призраками, изготовление ядов, содействие в избавлении от нежеланных младенцев и колдовство с целью похитить души невинных людей.

Во время дебатов в судейской комнате Джон Хаторн хранил молчание, но сердце его громко стучало. К концу дня он сам бы не узнал того человека, каким был на Кюрасао, – идиота, который купался в одежде и нарушил супружеские обязательства и обеты, данные Богу. Это был не тот Джон Хаторн, что связал свою судьбу с коллегами-судьями, пребывая с ними в полном согласии относительно того, что черная магия порождает еще худшее колдовство, внушая женщинам мысль, что они могут творить все, что им заблагорассудится. Когда рабочий день близился к концу, Джон Хаторн встал и объявил, что для возбуждения дела против Марии Оуэнс имеется достаточно оснований. Той же ночью, когда Хаторн уже лежал в постели, его руки начали кровоточить. Джон выскочил во двор и стал лить на ладони воду из дождевой бочки, но так и не смог смыть кровь. Утром Руфь обнаружила, что муж надел перчатки. Мать говорила ей, что так делают мужчины, виновные в преступлении: они прячут его от себя и других, не в силах смотреть на то, что совершили, но отметина все равно остается – то, что сделано, не изменишь.

* * *

Следующей ночью в дверь дома Марии Оуэнс постучали. Было поздно и темно, как всегда весной, кричали лягушки. На мгновение ей показалось, что вернулась Кадин, но, когда Мария окончательно проснулась, она увидела, что пламя в очаге потемнело, и сразу поняла: стучат злые люди. Какое-то время она стояла у двери в ночной рубашке, произнося защитное заклинание, но тот, кто пришел, уходить не собирался. И тогда она почувствовала такой же холодок, как в тот день, когда увидела гневных Томаса Локлэнда с братьями, скакавших через Любимое поле. Взяв из комода деревянную коробку с солью, она слегка посыпала стены и дверь; но соль тут же испарилась белым облачком, защита не действовала – было слишком поздно. Кипер зарычал и стал скрестись в дверь.

– Привяжи свою собаку! – крикнул мужчина.

Прикажи колдунье лишить свободы дикое существо, и она сделает прямо противоположное. Мария открыла заднюю дверь и велела Киперу бежать прочь, но волк остался на месте: он привык отзываться только на один голос. Шум разбудил Фэйт: она сидела на кровати, сжимая любимую куклу, испуганная раздававшимися снаружи криками.

– Вели Киперу бежать отсюда, – сказала Мария дочери, зная, что волк будет биться насмерть, чтобы защитить хозяйку, а явившиеся к ней люди будут рады любому поводу его пристрелить. – Для его же блага.

Фэйт приказала волку бежать, и тот неохотно выпрыгнул в окно, зажав хвост между ног. Они услышали его вой со стороны леса. В тот момент Марии пришло в голову, что, возможно, надо было отправить Фэйт вместе с ним, как Ханна когда-то отослала ее прочь. Но что-то менять оказалось уже слишком поздно. Констебль с топором в руке распахнул дверь, едва не выломав ее. Мария собиралась произнести заклинание: пусть убираются откуда пришли, хоть в ад, но констебль сгреб женщину в охапку, ощущая, как горячая плоть обжигает пальцы, и вопя от боли. Тем временем второй полицейский сумел защелкнуть железные наручники на ее запястьях. Им все-таки удалось схватить ведьму, занятую мыслями о своем ребенке и боровшуюся с одним мужчиной, забыв о втором. Увидев стопку книг, купленных Марией в Бостоне, полицейские захватили их как улики. Они вытолкали женщину из дома босиком, в ночной рубашке, не дав взять с собой никаких вещей. Ее дочь едва сдерживала слезы.

Судьба то, что ты из нее делаешь, или станешь тем, что она сделает с тобой.

– Ты чуть не сожгла меня! – вопил первый констебль. На его руках, которыми он хватал Марию, появились волдыри. Он даже не решался вновь ее коснуться. – Тебя обвинили справедливо.

– Хотела бы я знать, в чем.

– Смотри, какая гордячка! – пробормотал констебль, обращаясь к своему коллеге.

Он бы прямо здесь и сейчас отколошматил ее палкой, если бы не боялся колдовства. У него, правда, хватило смелости сорвать с ее шеи амулет с пером Кадин внутри. Когда Мария попыталась протестовать, он счел ее недовольство еще одним доказательством черной магии. Полицейские вели Марию, держа за цепи, прикованные к наручникам. Ей сообщили, что ее поместят в тюрьму, а утром доставят в здание суда.

– У меня ребенок! – возмущалась женщина. – Вы не вправе нас разделять.

Фэйт, бледная и тихая, шла за ними, цепляясь за подол материнской нижней юбки. Девочка изо всех сил пыталась вспомнить заговоры и заклинания, которые видела в гримуаре, но ни одно из них сейчас не подходило, кроме разве мрачного колдовства, которое заставляло подниматься языки пламени, когда на землю бросали шесть черных камней. Но их у Фэйт не было, и она была слишком испугана, чтобы исполнить магию из «Оккультной философии» Агриппы, тщательно воспроизведенную в гримуаре.

– Я не знаю, какие слова говорить, – пожаловалась она матери.

Мария велела Фэйт молчать. Давно следовало растолковать дочери, что любые их слова легко использовать против них и даже ребенка могли счесть посланником сил зла, которое эти люди были склонны видеть повсюду.

– Они сполна получат, что заслужили.

– Ты слышал эти колдовские угрозы? – спросил первый констебль своего собрата.

Они заткнули уши травой, чтобы избежать действия магических чар.

У Марии не оставалось другого выбора, кроме как взять ребенка с собой в заключение, как делали многие женщины, попавшие в неволю. Однажды Мария проходила мимо местной тюрьмы, маленького деревянного здания на углу Федерал-стрит, заросшем густой листвой, и слышала доносившиеся оттуда детские голоса, плач младенцев. Чего стоит такой мир? – недоумевала она. Во многих отношениях второй Эссекс оказался даже хуже первого.

Мария заметила стоявшую на тропинке женщину с надвинутым на голову капюшоном для защиты от вечерней прохлады.

– Что привело вас сюда? – спросил эту женщину, непонятно откуда появившуюся в чистом поле, первый полицейский.

– Я просто живу неподалеку, – ответила незнакомка. – Люблю Салем и надеюсь, что случившееся сегодня вечером будет иметь для города благоприятные последствия. – Теперь женщина шла бок о бок с Марией. Это была Марта Чейз, которая и явилась первопричиной происходивших событий. – Я здесь из-за тебя, сестрица. – Марта была бледна, невзрачна, рот ее сжат, но на щеках горели красные пятна, по-видимому, вызванные жаром или нервным возбуждением. Она бросила взгляд на Фэйт, и ее лицо смягчилось. – Ты ведь не хочешь, чтобы малышку забрали в тюрьму вместе с тобой?

Мария заметила серебристые глаза, наблюдавшие за ними из темноты.

– Держись от нас подальше, – велела она спрятавшемуся там волку.

Мария не могла позволить, чтобы Фэйт увидела, как проливается кровь ее питомца.

Марта же приняла обращенные к Киперу слова на свой счет.

– Я всего лишь соседка и хочу вам помочь. Девочка меня знает.

Мария, взглянув на Фэйт, прочла в ее глазах, что женщина говорит правду.

– Откуда?

– Она приходила в лавку миссис Хэтч и там меня видела. – Фэйт ощутила вину перед матерью за то, что скрыла от нее это знакомство. – Ей нравятся пуговицы.

– Неужто?

Присмотревшись внимательнее, Мария узнала женщину, которая разговаривала с Фэйт в лавке. Ей действительно что-то нужно. Наверное, она приходила к ее дому за каким-то снадобьем.

Марта представилась и прошептала, что желает добра матери и ее дочери.

– Говорят, вы обладаете магической силой. Тогда произнесите заклятие, которое поможет вам освободиться или заколдовать этих людей! Они и с места не сдвинутся. Просто избавьтесь от них!

Мария строго посмотрела на нее.

– Кто-то наговорил на меня, будто я приношу вред людям.

– Я не имела в виду ничего дурного. Но вы же не хотите, чтобы малышку посадили вместе с вами в эту отвратительную тюрьму? – Марта Чейз была довольна, что Мария не способна сейчас прибегнуть к Непостижимому искусству ради защиты. – Там водятся крысы, сестрица, для которых этот милый ребенок – лакомый кусочек. В тюрьме сыро и холодно, и не все, кто туда попадает, выходят на волю.

Они дошли до поля, где отстреливали ворон. Разбросанные там острые камни поранили ноги Марии, а может быть, то были тонкие косточки птиц. Мария взяла дочь на руки. Девочка была тяжелой и тут же заснула, прислонив голову к плечу матери.

– Среди осужденных за колдовство были и дети, – сообщила Марта Чейз. – Их выводили из дома, пороли прутьями, обращались как с преступниками.

Марта в этот вечер вымылась раствором соли с уксусом, чтобы наверняка уничтожить следы своего желания. Теперь она была чиста – добродетельная, серьезная женщина, задумавшая хорошее дело.

Мария замедлила шаг, осознав, что приближается к тюрьме. Ханна никогда не рассказывала ей о времени, проведенном в заключении, когда люди поверили, что у нее был хвост, который она отрезала ножом для разделки мяса. Тюремщики тогда не давали ей одеться, чтобы не пропустить момент, когда хвост снова начнет отрастать.

– Давай шевелись! – нахмурил брови первый констебль, все время ожидавший от Марии какого-нибудь коварства.

Ей не удастся одурачить его еще раз! Он не стал касаться Марии рукой, а ткнул ей в спину дулом своего ружья. Трава была росистой, и край ночной рубашки Марии промок. Фэйт разговаривала во сне, как это часто делал Самуэль Диас, и, хотя это было лишь бормотание, Мария разобрала слова:

– Я хочу мою собаку. Хочу мою кровать. Хочу спать до утра.

– Позволь мне сделать это для тебя, сестрица. – Марта ласково коснулась руки Марии, приободряя ее. – Мы обе женщины и понимаем, что интересы ребенка превыше всего. Передай свое бремя мне.

Пошел мелкий дождь. Мария провела рукой по влажным волосам дочери, думая о том, какой сырой будет тюремная камера, какими грязными полы и холодными кирпичные стены. Они остановились на краю поля, где скоро должны были зацвести подсолнухи, Мария слышала, как они уже прорастают сквозь землю.

– Нужно сделать это сейчас, пока мы не дошли до города и еще не поздно, – говорила Марта. – Послушайся меня, и мы обе возблагодарим Господа.

Стояла темная, как зола, ночь, когда Мария передала свою дочь в руки Марты. Фэйт что-то ворчала во сне, Марта ее успокаивала. Оглянувшись, Мария увидела, что волк идет за ними.

– Тебе придется взять и собаку Фэйт. Она без нее не может.

– Собака должна волновать тебя меньше всего. – Марта склонилась близко к ней, и Мария ощутила какой-то странный запах, словно внутри ее собеседницы горел огонь. – Привлеки их внимание к себе, тогда они не заметят того, что делаю я.

Они проходили мимо дома фермера, который выстрелил в Марию, решив, что она ведьма, способная превратиться в ворону. И там, на поле, где умерла Кадин, Мария бросилась на землю, выкрикивая проклятия на латыни. Они не имели никакого эффекта, пока она оставалась в железных наручниках. Каждое слово обжигало язык, словно проклятия возвращались к ней, но они все же помогли, поскольку отвлекли внимание от Марты. Констебли, охваченные паникой, собрались вокруг Марии, стараясь сохранять дистанцию и тыкая в нее ружьями.

– Немедленно вставай! – приказал Марии один из них.

Ее ночная рубашка испачкалась в грязи. Оглянувшись, Мария увидела, как Марта нырнула за скотный двор фермера. Мелькнули рыжие волосы Фэйт. Встав с земли, Мария смерила взглядом констеблей:

– Вам остается только надеяться, что я не практикую черную магию.

Позднее они готовы были поклясться, что на лице ее играла улыбка, при этом она заставила дождь литься рекой, и в грязи прыгало столько жаб, что казалось, будто под ними колышется земля. Стражники будто видели дьявола сквозь материю ночной рубашки Марии Оуэнс, во всяком случае, ощущали его близость, его дыхание на своих шеях и смятение в душах. Увидев ее юное, близкое к совершенству тело, полицейские вообразили, что могли бы с ней сотворить, и этот соблазн они тоже поставили пленнице в вину. И если бы они совершили грех, то винили бы в этом только ее.

Глаза Марии наполнились слезами. Она оглянулась на пустое поле и увидела в каждой борозде острые белые косточки убитых птиц. Так все и происходит, она знала это с того дня, когда Ханна сказала ей, что нужно бежать. Одинокая женщина, умеющая читать и писать, всегда под подозрением. Слова несут в себе магическую силу. Нельзя доверять книгам. То, чего люди не понимают, они предпочитают сжечь.

* * *

В тюремной камере Мария не нашла ни успокоения, ни одеяла. Утром какая-то женщина принесла ей овсянки и кувшин с водой. Это была местная жительница Лидия Колсон в сопровождении восьмилетней внучки. Элизабет Колсон была робким ребенком с постоянно склоненной головой. Так девочка пыталась скрыть бугристую алую сыпь, часто покрывавшую лицо и шею, особенно обильно, когда она нервничала. Лидия как-то приходила к Марии по другому поводу: она отчаянно нуждалась в средстве от кашля с черной мокротой, мучившего ее любимую внучку. Мария дала Лидии эликсир – сироп, сваренный из вишневой коры и плода самбука. Через некоторое время здоровье ребенка улучшилось. Мария не взяла тогда плату за лечение, и Лидия не забыла ее доброту. Женщине запретили разговаривать с обвиняемой и даже смотреть ей в глаза, но Лидия, испытывавшая к узнице сострадание, принесла буханку хлеба, спрятав ту под головным платком внучки.

– Не могли бы вы оказать мне любезность? – спросила Мария. – Я прошу лишь, чтобы вы убедились, что с моей дочкой все в порядке.

Лидия Колсон согласилась. Мария попросила ее еще об одном одолжении – принести журнал для ведения записей, перо и чернила.

– Вы могли бы спрятать его под платком вашей внучки.

Позднее на той же неделе Лидия пришла вновь. Ей не удалось повидать Фэйт, но она сумела тайком пронести гроссбух с голубовато-серой бумагой. В ответ на услугу Мария попросила Лидию еще раз привести к ней внучку. Когда они пришли в тюремную камеру, Мария велела Лидии нарисовать опоясывающую их защитную окружность. Сама Мария была закована в железо, поэтому попросила Лидию прочитать заклинание, призывающее удачу и доброе здоровье, которому учила ее Ханна. Когда Лидия с внучкой вышли из тюремного здания, прыщи, постоянно изводившие девочку, пропали, а кожа очистилась и посвежела. Когда это чудо случилось, они просто обомлели, а после, если кто-нибудь спрашивал, бабушка маленькой Элизабет говорила, что ребенок заснул в лесу, лежа лицом на каких-то травах, и именно они оказали лечебное воздействие.

Оставшись одна в камере, Мария, несмотря на врезавшиеся в ее кожу наручники, начала делать записи в принесенной книге. Она прятала ее под вывалившимся из стены кирпичом. Мария писала, думая о будущем, для своей дочери и внучек, если они когда-то появятся.

Бойся любви. Знай, что для нашей семьи любовь – проклятие.

Он должен был стать моим врагом, а вместо этого мне взбрело в голову, что я его полюбила. Я совершила ошибку, признавшись ему в любви, и была не права, считая это любовью. Я была слишком юной и неопытной.

Пришла жена констебля и ржавыми ножницами для стрижки овец обрезала черные волосы Марии. Как известно, именно в волосах заключено женское могущество, и когда жена констебля стригла ей волосы так коротко, что стала видна кожа черепа, Мария стонала, как от боли. Потом Марию провели через весь город в здание суда, по-прежнему в одной грязной ночной рубашке. Мужчины и мальчишки собрались поглазеть на нее, но, встречая ее взгляд, поспешно отворачивались, до смерти испуганные и пораженные собственными греховными мыслями. Мария оставалась в наручниках, ее запястья кровоточили, но она как-то умудрилась писать всю ночь, пока не кончились чернила.

Здание суда на Эндикотт-стрит было выстроено из гранита, привезенного с утесов Белых гор. Марию пристегнули к стулу напротив трех судей. Среди них был и Джон Хаторн. Она надеялась, что он ей не враг и их былая близость наполнит его сердце состраданием, но когда Джон посмотрел мимо Марии так, словно ее не существовало, она поняла: ни на чью помощь рассчитывать не приходится. У нее спросили имя и дату рождения, а затем имя ее мужа. Она сказала, что его нет. Зачитали письмо, полученное судом, где ее обвиняли во всех возможных злодеяниях, включая превращение в ворону, которая летала над полями, и суккуба[31], который крадет души мужчин. Мария невольно рассмеялась.

– Этот список преступлений вас забавляет? – спросил самый старый судья.

– Я нахожу его смешным. – Она повернулась к Джону, который тут же отвернулся. – Среди вас есть человек, который знает, что все это ложь, – осмелилась сказать она.

– Разве женщины не приходили к вам за снадобьями?

– За травами для лечения болезней.

– За колдовством для мести, за заклинаниями и прочими дьявольскими штучками.

– Неправда. – Мария вся закоченела, как будто на нее положили кусок льда. – Я целительница.

– Разве вы не помышляли околдовать констеблей, которые приходили арестовать вас, и не собирались их убить? – спросили ее.

Но она теперь понимала, что это не вопросы, а констатация фактов, как те выглядели в глазах этих мужчин. Наверное, именно так все начиналось у Ханны. Со лжи, со страха, с человека, который намеренно на нее не глядел.

– У меня не было таких мыслей, сэр, – сумела сказать она.

– Вы ведь понимаете, что лжесвидетельство – большой грех, – сказали ей.

Один из констеблей поклялся, что у него на плече остался след от укуса. Другой пожаловался, что после того, как Мария до него дотронулась, его била лихорадка.

– Обращаться с кем-то несправедливо – тоже грех.

Мария неотрывно глядела на Хаторна. Ощутив ее взгляд, он наконец-то встретился с ней глазами, сделав вид, что она ему не знакома.

– Не должно позволять жить ведьме, – сказал старый судья, цитируя Исход[32].

Та же цитата была приведена на титульном листе книги «Обнаружение ведьм» Мэтью Хопкинса, который явился причиной столь многих женских смертей в английском графстве Эссекс.

В комнату суда пригласили женщину, закутанную с ног до головы, что делало ее неузнаваемой. Выступая в качестве свидетельницы против Марии, женщина просила суд сохранить ее анонимность, опасаясь за свою жизнь. Свидетельствовать против ведьмы – опасное дело, и просьба неизвестной была услышана. Ее посадили перед судьями, обязав отвечать на вопросы кивком, так чтобы Мария не услышала ее голос и не прокляла. Без железных наручников Мария мгновенно бы ее узнала благодаря своему дару видения, но теперь ее врагом могла стать любая женщина в городе. Свидетельница на все вопросы ответила «Да». Колдовство, угроза убийством, проклятия, сексуальные извращения, разговоры с дьяволом – все эти обвинения подтверждались кивком головы. Наблюдала ли свидетельница, как обвиняемая летает, – ответ утвердительный. Видела ли она, как разлетаются перья и появляется плоть, закрывающая птичьи кости ведьмы, – да, видела. Заметила ли черное оперение, растущее из ее кожи, – да, тысячу раз да.

– Ты лжешь! – вырвалось у Марии, прежде чем она сумела себя сдержать. – И ты ответишь за свою ложь.

– Вы угрожаете колдовством прямо здесь, в нашем присутствии? – спросил главный судья.

– Где ее доказательства? – поинтересовалась Мария.

– Ее доказательством являются слова богобоязненной женщины.

Мария села на место. Ханна рассказывала, как богобоязненные люди заживо прибили гвоздями к двери дома ее кошку. Как давали ей в тюрьме заплесневелый хлеб, а воду не приносили вовсе. Как раздели и проверяли, нет ли у нее хвоста. А сейчас железные наручники вызвали кровотечение на запястьях Марии, ее черная кровь обжигала деревянный пол. «Пусть никто не увидит это, пусть никто не узнает, – предупреждала ее Ханна на случай, если судьба когда-нибудь приведет Марию в тюремную камеру. – Не говори, не спорь. Не настаивай на своей невиновности. Они хотят, чтобы ты была виновна, будут рады высмеивать твои грехи, им нравится держать тебя закованной в наручники, и, уж конечно, особое удовольствие им доставит смотреть, как ты горишь на костре».

* * *

Суд длился три дня. За это время выступило несколько свидетелей со стороны обвинения – некоторых Мария знала, а кого-то видела впервые. Фермер, который в нее стрелял; женщина, потерявшая зрение и утверждавшая, что Мария залезала в окно спальни, чтобы ослепить ее и завести шашни с ее мужем; сам муж, подтвердивший показания жены, с повязкой на глазах, чтобы не смотреть на Марию и не поддаться ее чарам вновь; местный торговец фруктами, пытавшийся продать ей гнилые лимоны, за которые она отказалась платить.

Джон Хаторн сказал, что Мария не должна находиться в здании суда в ночной рубашке. На это жаловались и многие почтенные городские жены. Запястья Марии были изранены постоянным трением металла о кожу. Лидия Колсон сумела пронести ей еще один маленький пузырек чернил, и всю ночь Мария вносила записи в свою книгу.

«Где бы ты ни была, – писала она дочери, – знай: я не хотела расставаться с тобой».

Мария была объявлена виновной на основании призрачных доказательств, слухов и сплетен, которые нечем было подтвердить, – оставалось только в них поверить. Обвинение было построено на таких уликах, как непонятно откуда взявшийся след от укуса, черное воронье перо. Некий мужчина клялся, что Мария являлась ему во сне. Судьи намеревались устроить ей проверку водой. Если она ведьма – всплывет на поверхность, если обычная женщина – утонет. В обоих случаях ей не избежать смерти.

Ноги Марии обули в тяжелые черные башмаки, набитые камнями, которые утянули бы на дно любую обычную женщину, надели на нее белое одеяние с карманами, которые тоже заполнили камнями. Ее так нагрузили, что она не могла идти: Марию пришлось нести до стула, к которому ее и привязали. Рядом простиралось бездонное озеро с поросшим водорослями берегом и темной водой. Мария смотрела на зеленые листья на дереве и думала, что это, наверное, последняя красота, которую она видит на этой земле. Она произносила имена дочери, матери, имя Ханны, губы ее быстро двигались, словно она беззвучно пела. Кое-кто в толпе готов был поклясться, что она читает заклинание и что жители Салема поплатятся за совершенное ими в этот день, когда палило горячее солнце, ветер гнал бабочек-красоток над темной водой, когда те, в ком не угасли сомнения, не осмелились протестовать, чтобы их не обвинили в сочувствии и содействии ведьме.

Мужчины, дрожа от страха, подтащили стул к воде – все боялись чудовища, жившего в недрах озера. Они зашли поглубже в воду, уверенные, что дьявол возникнет перед ними, стоит только назвать его по имени. Вода доходила им до лодыжек, потом до колен, и тогда они толкнули стул в бездонную глубину, где плавали одинокие кувшинки, кремово-белые цветки, чьи усики тянулись к берегу, обволакивая ноги мужчин скользкими нитями, так что им стало казаться, что и их сейчас утянет вниз.

На середине озера стул начал тонуть. Камни тащили Марию вниз – ни одна ведьма не всплывет под тяжестью такого груза. Для Марии весь мир стал зеленым – зеленые листья деревьев над ней и зеленая вода, смыкавшаяся вокруг нее. Она желала лишь одного – увидеть дочь, но при этом была благодарна судьбе, что Фэйт там не было и ей не пришлось смотреть, как убивают ее мать. Если становишься свидетелем подобного зверства, его уже никогда не стереть из памяти, это переворачивает всю твою душу, и детство заканчивается. Это случилось с Марией, когда она стояла на склоне холма, наблюдая, как горит дом Ханны. Мария проплакала тогда много часов, слезы ее почернели от дыма, пока она наконец поняла, что рыдания не вернут того, что она потеряла.

Из-под воды Мария видела мужчин в черных плащах на поросшем травой берегу озера. Ей казалось, будто они растворяются перед ее глазами. Мимо маленькими яркими серебристыми тенями проплывали рыбы. У нее нет другого выбора, как сдаться, невозможно бороться с силой воды. К Марии приблизился змей и, извиваясь, проплыл мимо ее ног; она почувствовала его раньше, чем увидела. Змей был не чешуйчатым, а гладким, как обложка ее гримуара. Это существо адаптировалось к озеру, питаясь лягушками и пиявками, но оно ело и корки хлеба из рук Фэйт, которая сумела его приручить. Зверь чувствует доброе отношение и отвечает взаимностью. Змей проплыл под стулом, толкнув его вверх, поднимая зеленые пузыри на поверхность воды. Изумленные люди на берегу отшатнулись, увидев, как стул поднимается и движется в сторону мелководья. А на нем, как королева, привязанная к трону, восседала Мария Оуэнс, казавшаяся голой в своем промокшем насквозь одеянии. Она казалась ангелом, но это была явно дьявольская работа, поскольку случившееся противоречило законам естества: женщина, привязанная к стулу, должна была утонуть, но этого не произошло.

Мария выплевывала воду. Веревки соскользнули, и она стояла в жидкой грязи. В толпе нашлись женщины, которые лишились чувств при виде Марии, появившейся невредимой на берегу озера, и мужчины, рухнувшие на колени. Мария прошла по мелководью мимо плававших кувшинок, затем сквозь высокую, в рост человека, прибрежную траву. Ханна говорила, что звери могут быть милосердны, а люди подобны дьяволу. Остерегайся власть имущих, королей и судей – всех, кто считает тебя своей собственностью. Если бы на Марию не были надеты железные наручники, она бы заставила траву гореть под ногами судей, однако ее природные силы были сведены на нет железом. Она не могла сопротивляться, когда ее схватили и обрядили в мешковину, была не способна причинить им вред. Они же истолковали то, что Мария не утонула, против нее, объявив, что получили все необходимые доказательства ее виновности. Она оказалась существом, которое нельзя утопить, которое призывало к себе на помощь зверей и чудовищ и будило в мужчинах самые мерзкие желания. Все это красноречиво свидетельствовало: она посланница невидимого мира тьмы.

* * *

Сидя в тюрьме, Мария Оуэнс знала, какая судьба ее ждет. Она видела свое предстоящее повешение на ладони левой руки. Такую участь она себе уготовила, приехав в Салем. Когда Лидия Колсон принесла ей ужин, Мария не смогла есть. И не потому, что хлеб был черствым, а тушеное мясо холодным: она была в состоянии думать только о дочери.

– Я ее видела, – прошептала Лидия. Она попросила внучку проследить, чтобы охранник не подслушал.

Мария непонимающе взглянула на нее.

– Я пришла к Марте Чейз и сказала, что ты хочешь повидать свою дочь. – Мария принялось было благодарить Лидию, но та только покачала головой: ее визит оказался неуспешным. – Марта отказалась, сказав, что тюрьма не место для ребенка, а я взялась не за свое дело, передавая твои распоряжения. Марта взглянула на меня так, что я испугалась, не совершила ли какой-то бесчестный поступок. Я ведь всего лишь передала твою просьбу. А потом Марта спросила, прямо при Элизабет, уверена ли я, что тебя не послал ко мне сам дьявол.

Фэйт во время этого разговора оставалась в доме, но Лидия заметила, что девочка выглядывала из окна, пока ее не оттащили прочь.

– Сходи к ней еще раз, – умоляла Мария. – Попроси, чтобы она привела сюда мою девочку. Я готова заплатить любую цену!

– Я боюсь туда идти. Эта женщина сказала, что, если я приду опять, она расскажет всем, что я твоя сообщница. А если потребуется, напишет в городской суд, как уже делала, чтобы привлечь к тебе внимание.

Вот так Мария узнала, что именно Марта из корыстных побуждений дала ход судебному преследованию. Мария корила себя, что была так глупа, поверив этой якобы простой женщине, любящей свой город и соседей. Некоторые люди умеют лгать, глядя тебе прямо в глаза и умело скрывая неискренность. Подобное вероломство – разновидность колдовства, ужасный талант, редкий и презренный.

– Но судьи, конечно, не поверят ее лжи. Они поймут, что Марта украла мою дочь.

– Ты здесь чужая, – сказала Лидия. – Я прожила в этих краях всю жизнь и знаю, что люди видят то, во что хотят верить.

– Мы все чужаки, если нас ими назначат, – ответила Мария. – Они способны преследовать любого, если им это выгодно. – Мария попросила Лидию приглядывать за Фэйт хотя бы издали, чтобы знать, что девочку не обижают. – Я вам тоже помогу, когда-нибудь отплачу сполна за ваше участие.

Хотя Элизабет Колсон было всего восемь лет, она обещала наблюдать за Фэйт. Да и бабушка смягчилась, сказав, что постарается следить за девочкой, насколько это будет возможно.

В ту ночь Мария видела дочь во сне. Железные наручники лишили ее дара предвидения, но были не властны над ее снами. В доме Марты Чейз, окна которого закрывали кусты малины, а во дворе собирались зайцы, Фэйт Оуэнс видела тот же сон. Она слышала, как мама говорила ей, что, когда тебя кто-то любит, ты его не потеряешь, что бы потом ни случилось, какие бы ни обрушились на тебя бедствия. Фэйт теперь знала: любовь – единственное, что долговечно. Она внутри тебя и не оставит тебя всю твою жизнь.

* * *

Приближался назначенный день. Настала весна, мир расцвел зеленью, но земляной пол и стены тюрьмы были холодными. Мария услышала жужжание жука, такого же, какого Ханна когда-то искала в своем доме, – знак близкой смерти. Мария закрыла уши ладонями, но жужжание не стихало. Она зажмурилась и попыталась увидеть сон даже днем, чтобы хотя бы в своих грезах покинуть это сырое ужасное место. В ее сне падал снег, крупными хлопьями ложась на щеки и ресницы. Когда Мария открыла глаза и выглянула в окно, там кружились белые снежинки, хотя утро было теплым и погожим.

Подойдя к окну, Мария просунула руки через решетку, так далеко, насколько позволяли наручники, чтобы собирать на ладони снег, давать ему таять и пить талую воду. И тогда она обнаружила, что с неба падали не снежинки, а большие мягкие лепестки. Мария подивилась этому чуду и увидела знакомое лицо и глядевшие на нее черные глаза. Мужчина, который говорил без умолку, приплыл в округ Эссекс и привез ей цветущее дерево; оно принадлежало к виду более древнему, чем пчелы, и существовало уже двадцать миллионов лет назад. Оно опылялось жуками. Этот вид происходил с Мартиники, жители которой называли его тюльпанным деревом или лавром благородным. Говорили, что цветы, изначально росшие на земле, во многом напоминали те, что распускались на дереве, с белыми кожистыми лепестками и жесткими, словно вощеными листьями, не восприимчивыми к воздействию жуков и муравьев. Впоследствии это дерево назовут магнолией по имени французского ботаника, который его классифицировал.

На острове цветов Мадинина в Карибском регионе, Самуэль встретил человека, рассказавшего ему о виде деревьев, который, как клялись местные жители, может заставить женщину влюбиться, если она постоит под его ветвями. А вдруг, если он привезет Марии Оуэнс это дерево, оно откроет ее сердце? Сам же Самуэль был убежден, что принадлежит ей с тех пор, как Мария спасла ему жизнь.

Диас нанял двух человек, которые отвезли его в холмистую местность, и когда он увидел там тюльпанное дерево, сел на землю и разрыдался, что ошеломило сопровождавших его туземцев. Они выкопали корни дерева и были так смущены столь бурным проявлением эмоций, что отказались брать предложенные им монеты. Туземцы решили, что он проклят, а любовь его такой силы, какой не бывает у обычных людей. К тому времени, как Диас прибыл в Салем, он так долго путешествовал с этим деревом, что успел полюбить его и начал с ним разговаривать, рассказывая истории про другие деревья. Мать когда-то поведала Самуэлю о мужчине, который влюбился в женщину, но не мог ей признаться: если он пытался с ней объясниться, слова застревали в горле. Тогда он принес любимой дерево, и, только оно расцвело, женщина постигла тайну его сердца. Диас понял это как материнский совет и воспользовался им, когда возникла нужда.

Покинув судно «Королева Эстер» в Бостоне, Самуэль нашел себе лошадь и двуколку и отправился в округ Эссекс. Он ехал через зеленые поля и темные леса, полные птицами. Такого удивительного пения ему не доводилось слышать никогда. Самуэль предпочитал свет и тепло, а то, что он узнал о Салеме, заранее вызывало у него отвращение. Ему уже несколько раз предлагали деньги за это чудесное дерево, никогда не виданное в Массачусетсе, но он неизменно отказывался и продолжал путь. Эти люди с бледными лицами и тусклыми глазами, одетые в серое, мало его интересовали. Отец, отпустив Самуэля с корабля, дал ему неделю, чтобы он осуществил свой безумный план завоевания Марии. Абрахам понимал, что сын влюблен, только вот уверенности, что он добьется взаимности, у отца не было. Идея тащиться с деревом через всю Колонию Массачусетского залива казалась ему эксцентричной, избыточной, особенно для человека, способного добиться своего обычным красноречием.

– Тебе просто надо рассказать ей о своих чувствах, – предложил Абрахам Диас, понимая, как трудно будет переубедить Самуэля отказаться от его затеи.

– Дерево скажет ей о моей любви лучше всяких слов, – ответил Самуэль.

Когда корабль прибыл в Бостон, на ветвях дерева появились большие бутоны, привлекавшие внимание любопытных. Самуэль обернул свой подарок в миткаль, чтобы никому не пришло в голову его украсть. Разгуливая по мощеным булыжником улицам Салема, он расспрашивал встречных, не знают ли они, где найти Марию Оуэнс. Но никто не мог ему помочь, и многие глядели на него с подозрением.

Когда он пришел вечером в лавку Энн Хэтч, та поспешно ответила, что не знает женщины, о которой он спрашивал. Этот загорелый мужчина, носивший в ушах золотые серьги, явно был моряком.

– Вам нужно искать ее где-то в другом месте, – сказала Энн. – Здесь нет женщины с таким именем.

Самуэль Диас сразу понял, что она лжет: слова ее звучали мягко, но словно легли острием на прилавок между ними. Когда Энн закрыла лавку, Самуэль шел за ней до самого дома. Спустя несколько часов он по-прежнему оставался у ее дверей со своим деревом, двуколкой и лошадью. Наконец Диас решил, что есть единственный способ добиться расположения этой женщины: он развернул ткань, и магнолия предстала во всей своей красе. Она вот-вот должна была расцвести, и Диас не мог себе позволить терять время.

Глядя из окна, Энн увидела бутоны, которые должны были вскоре распуститься, превратившись в белые звезды, и очаровалась ими. Дерево подсказало ей, что человек с дурными намерениями не отправился бы в долгий путь с таким большим цветущим подарком. Энн вышла из дома с тарелкой куриного фрикасе с луком и угостила гостя, за что тот горячо ее поблагодарил.

– Зачем вам нужна Мария? – спросила Энн.

– Я ее друг, – ответил Самуэль. Энн вопросительно посмотрела на него, справедливо полагая, что он чего-то недоговаривает, и Диас добавил: – Она спасла мне жизнь.

– Если вы действительно друг и хотите ее видеть, вам не понравится то, что вы узнаете, – предупредила Энн.

И она привела его к зданию тюрьмы, где он и просидел всю ночь, ожидая, когда Мария подойдет к окну. Диас был убежден, что этот город, населенный холодными и бездушными людьми, – одно из худших мест, где ему случалось бывать. Он видел женщин с головами, покрытыми чепцами, и потупленными глазами, прошел мимо виселицы, сооруженной на холме между двумя липами под небом, обложенным тучами. Пришла весна, но Диас не снимал черного бушлата: костоломная лихорадка так до конца и не отпустила его, хоть и утратила былую силу. Он не любил холодной погоды, да и сам Массачусетс внушал ему опасения: правоверные пуритане в этом краю мало чем отличались от толп возбужденных фанатиков в Испании и Португалии.

Когда перед взором Марии предстали белоснежные цветы, ее сердце раскрылось к миру, который она не хотела покидать. Увидев Самуэля Диаса, ждавшего ее всю ночь, она услышала то, что сказало ей дерево, – все, что не мог заставить себя произнести человек, говоривший без умолку. Дерево убедило Марию, что этот мужчина в нее влюблен, но как раз в этот миг она услышала бряцание ключа в замке и лязганье цепей. Увы, времени на проявление ответных чувств у нее не осталось.

Мария спасла ему жизнь, и теперь Самуэлю предстояло отплатить ей тем же. Прежде чем тюремщики пришли за ней, еще до того, как ей сообщили решение суда и позволили в последний раз омыть руки и ноги, Самуэль Диас поведал ей правду о мире, как он ее понимал: «Они всегда хотят сжечь женщину, которая пренебрегает правилами. Стремятся обратить ложь в правду». На этот раз судьи решили поступить не столь варварски: сжечь ее казалось зверством, они были слишком благочестивы для такого дикого язычества, оставив огонь и воду для легкомысленных европейских глупцов. Они назначат ей цивилизованное наказание и вздернут на виселицу, выстроенную на холме за городской чертой, где растет дикий пурпурный паслен. Там уже успела собраться толпа, мальчишки и мужчины помоложе забрались на липы, чтобы было лучше видно.

Диас возблагодарил дерево, приведшее его в округ Эссекс. Его потрясло, как плохо обращались с Марией: волосы ее были обрезаны так поспешно, что остались клочки, красивое лицо бледно и вытянуто. Она очень исхудала, потому что не могла съесть ни кусочка. Мария выглядела сломленной: она сообщила Самуэлю, что ее маленькую дочь забрала соседка и теперь отказывается вернуть, даже не позволив девочке навестить мать.

– Как ты мне поможешь? Что собираешься делать? – спросила она, глядя на него сквозь прутья решетки. – Может быть, заговоришь их до такой степени, что они переменят решение, лишь бы ты замолчал?

Мария не смогла сдержать улыбку, несмотря на всю горечь своего положения.

Да, Диас умел говорить, но теперь задумал нечто совсем другое.

– Я тебе так скажу: тебя станут вешать, но ты не умрешь.

– Ты владеешь волшебством, которое это устроит? – недоверчиво спросила она. – Может быть, ты общаешься непосредственно с Богом?

Сжимая ее руку, просунутую сквозь прутья решетки, Диас заметил черного жука, угнездившегося в древесине и издававшего ужасный стрекочущий звук. Существовало поверье, что этот стрекот отмеряет часы человеческой жизни и нет никакого способа избежать своей участи. Но Диас никогда не слышал о жуке-точильщике. Он наступил на него башмаком и раздавил.

– Что ты сделал? – спросила Мария, ошеломленная тем, что больше не слышит ужасного звука.

– Это всего лишь жук, – пожал плечами Самуэль. – Я его убил.

Такое происходит, когда судьба обреченного на смерть человека меняется. Самуэль Диас не смог спасти мать и сестер, но с тех пор многому научился. Его появление изменило судьбу Марии, и смерть больше не шла за ней по пятам.

– Доверься мне, – попросил Самуэль.

Этот человек тысячу миль вез для нее дерево, а жук больше не терзал душу, и она ответила согласием.

* * *

К утру, после того как Диас несколько часов работал лопатой, украденной с поля какого-то фермера, магнолия была высажена в саду Марии. С неба брызгал легкий зеленоватый дождик, и в конце работы руки и ноги Самуэля покрылись черными разводами мокрой грязи. Немного вздремнув, он проснулся перед рассветом и увидел, что на дереве распустились цветы – кремовые звезды на темных кожистых листьях. Приложив голову к серому стволу, Диас услышал, как дерево разговаривает с ним:

– Раньше ты был лишь мальчиком, а теперь стал мужчиной, который понимает, что должен бороться с жестокостью мира.

Самуэль обладал знаниями и навыками моряка, которыми не владеют люди других профессий. Много раз ему удавалось перехитрить злую судьбу, так часто, что линии на его левой руке спутались, – то были судьбы, которых ему удалось избежать. И Самуэль подумал, что, наверное, привез это дерево, чтобы оно говорило не с Марией, а с ним. Оно должно придать ему мужества, напомнив, что он человек, которого ведет по жизни любовь.

Брезжил рассвет. Конечно, то был не день, чтобы умирать, а время возрадоваться красоте мира. Он ехал в темноте сквозь заросшие травой поля к пустынному холму на окраине города, где выстроили виселицу. В кустах пели птицы. На опушке леса Самуэль привязал лошадь к дереву. Трава была влажной, он шел сквозь нее по-моряцки враскачку, все еще не привыкнув, что под ним не океан, а черная земля округа Эссекс. Через плечо была перекинута кожаная сумка в пятнах от соли. Вопреки всему Самуэль улыбался. В сумке лежал предмет, который мог освободить Марию.

* * *

На виселицу женщина должна идти босиком. Через город ее проведут закованной в цепи, а на холм поднимут в двуколке, запряженной волами. Вокруг – пастбища для лошадей, лес в этом месте вырублен. Рощи рожковых деревьев будут здесь высажены, когда люди наконец поймут, что только идиоты срубают почти все деревья, кроме немногих, где мальчишки теперь устраиваются в ветвях, ожидая кровавого представления. На Марии была только длинная белая сорочка. Ей было отказано в земных благах и во всякой помощи, потому что вскоре ее ждал небесный суд. Она была признана виновной в колдовстве, в общении с духами, в злодеяниях, совершенных на пользу Сатаны и ради собственной выгоды. Старый судья явился к ней, велев перечислить прегрешения и воспроизвести беседы, которые она вела с дьяволом, но Мария отказалась. Составив отчет для суда, Джон Хаторн попросил дать ему возможность поговорить с ведьмой, и просьба ученого человека из уважаемой семьи была удовлетворена. Джон распорядился, чтобы тюремщик оставил их наедине.

– Ты пришел освободить меня? – спросила Мария.

Она сидела на полу, кровати в камере не было, только шерстяное одеяло, которое принесла ей Лидия Колсон.

– Скажи им то, что они хотят услышать. Признайся в содействии дьяволу. Я помогу тебе отсюда выбраться.

– Как? С помощью фальшивых драгоценностей? – Почему он ведет себя словно совершенно чужой ей человек?

– Я заплачу серебром, и фургон доставит тебя в Бостон или Нью-Йорк. О девочке я позабочусь.

Мария поднялась с пола. Она ощутила, как что-то внутри ее затрепетало под железными цепями.

– Я говорил с женой, – продолжал Хаторн. – Будет правильно, если мы возьмем ребенка и воспитаем как собственную дочь.

– Да, это твой ребенок. Но ты никогда его не получишь.

Он отступил, видя огонь в глазах Марии.

– Тогда, если хочешь, забирай ее с собой, когда уедешь. Но только подпиши признание.

– Я признаю, что была дурочкой, молоденькой девчонкой, которая ничего не понимала. А какие у тебя извинения?

– Ты отказываешься от моей помощи?

– В отличие от тебя, я не лгунья. Мне не в чем сознаваться. Даже в том, кто отец моего ребенка.

Хаторн покачал головой и пожелал, чтобы мир был другим местом. Но он им не был: ни черепах в море, ни дворика с ямайскими яблонями. Он вышел наружу. На лавочке дремал тюремщик. Воздух был прозрачный, небо голубое. У человека не имелось иного выбора, чем жить в дарованном ему мире.

– Приступайте к работе, – сказал Хаторн тюремщику и пошел к себе домой, на Вашингтон-стрит, где черные листья падали до тех пор, пока на ветвях не осталось ни одного.

* * *

Когда Марию вели по улице, Хаторн закрылся в своем кабинете, не желая смотреть, как она проходит мимо, но Руфь Гарднер Хаторн вышла во двор и стояла у забора. Она не понимала, почему ее глаза горели при виде Марии, почему лицо было мокро от слез. Руфи хотелось выйти со двора за калитку и вообще покинуть навсегда свою нынешнюю жизнь. Марии велели не поднимать глаз, но она все же встретилась взглядом с Руфью, которая, хотя и не имела своего голоса, никак не участвовала ни в происшедшем, ни в том, что случится, ощущала груз вины. Возможно, потому, что у них была одинаковая с Марией линия любви до центра их левых ладоней, она менялась только с середины ладоней, где линии расходились.

Джон Хаторн продрог до костей и вышел из дома, чтобы погреться в лучах солнечного света. И тогда он увидел, что глаза жены полны слез.

– Ты должен забрать ребенка, – сказала она.

Никогда раньше она не говорила с ним в таком тоне. Возможно, эта девочка – их бремя. Кивнув, Джон вышел из сада на улицу, но прежде, чем сообщить Марте Чейз о своем решении, направился на Холм висельников, чтобы с молитвенником в руках в последние минуты жизни отдать Марии дань милосердия.

Для Марии дорога на склон холма, как и было задумано, оказалась долгой, трудной и болезненной, столь же тяжкой, как и приговор за колдовство. Ноги приговоренной кровоточили, в своей сорочке, прозрачной, как ночная рубашка, она не была защищена от колючек и кустов ежевики. Все это время Мария думала о Фэйт. «Моя дорогая. Я записала уроки, которые тебе следует выучить, в синюю тетрадь». Она сообщила Диасу, куда ее спрятала – в стену тюремной камеры и где он сможет разыскать ее гримуар – в ящике комода в ее доме, если задуманный им план не сработает. «Мне не придется делать это, – заверил он. – Ты сама будешь здесь и отдашь ей эти книги».

– Но если… – сказала она.

– Все, что ты захочешь, – обещал он ей.

Мария не верила в счастливое будущее для женщин, которые не соблюдают правила, установленные в этом мире. Она сама выросла без матери, и теперь то же уготовано ее дочери. Мария надеялась, что сегодня Марта не выпустит Фэйт из дома и закроет ставни, а когда будет ее вспоминать, скажет, что она любила дочь. Мария рассчитывала, что Марта откроет дверь Самуэлю Диасу, который согласился взять Фэйт, воспитать ее как собственную дочь, если это потребуется, и показать ей далекие заморские страны.

Когда они шли через выгон, где убили Кадин, в воздухе появились стрижи. Мария сосредоточила внимание на траве и теплоте солнца, гревшего ее плечи. Когда они пришли на холм, там уже собралась толпа горожан – не шумная, дикая толпа, а торжественное скопление людей, словно собравшихся на церковную службу; и в самом деле, среди них встречались те, кто держал в руках псалтырь. Констеблям поручили провести церемонию повешения. Старшему из них уже приходилось участвовать в подобной процедуре, а младшему по имени Эллери – нет, и он был болен с самого утра, пришел на место экзекуции поздно и готовился в спешке. Конструкция была простой, виселицу построили на скорую руку, без ступенек к эшафоту. На помост Марию поднял тюремщик в толстых перчатках, чтобы не подвергнуться риску быть заколдованным, – говорили, что даже смотреть на нее опасно.

Был в этом риск или нет, но люди не отводили от Марии Оуэнс глаз. Большинство женщин, которые обращались к ней за помощью, остались дома, отказавшись присутствовать на казни, – некоторые боялись, что их как-то свяжут с Марией, другие были не в состоянии вынести такое ужасное злодеяние, и все же среди публики присутствовали женщины, которые испытывали к ней благодарность. Так, пришла Энн Хэтч, изо всех сил старавшаяся не плакать, утратившая в тот день веру если не в Бога, то в человечество и в судей, которые видели зло там, где его не было.

Стояла прекрасная погода, можно было забыть о зимних вьюгах, мир был свеж и зелен. Приговоренную спросили, хочет ли она, чтобы ей завязали глаза, но она отстранила повязку рукой. Мария вспомнила, что, когда глядела в черное зеркало, не увидела там, что ее жизнь окончится в веревочной петле. Собрались судьи, чтобы проследить, как будет исполнена их воля. Воздух был неподвижен, эхом отдавались крики стрижей, перекликались вороны, внезапно налетевшие целой стаей, они собрались, как делают это всегда, когда одной из них угрожает опасность.

Если Марии было суждено остаться в живых, она хотела убедиться, что все присутствующие узнают об этом. Отстранив палача, она спросила судей:

– Если я не умру, это докажет мою невиновность и меня отпустят?

Она выглядела такой юной с коротко остриженными волосами и в вздымающейся от легкого ветерка белой сорочке.

– Да, сестра, – сказал старший судья, – но это маловероятно.

Когда на шею Марии надели веревку, ее взгляд упал на деревья. Она увидела привязанную белую лошадь и вспомнила радость на лице Ребекки в тот день, когда ее отец приехал за матерью. Тогда Мария решила, что никогда больше не влюбится, но в этом она ошиблась.

После того как петля была затянута, констебли расстегнули железные наручники. Мария еще раз ощутила теплое биение своей крови, наследуемой дочерью от матери с тех пор, пока существует мир. Увидев в толпе Джона Хаторна, она не сумела себя сдержать и стала выкрикивать проклятия, которые разверзли небеса, вызвав проливной дождь. Человек, привезший ее в округ Эссекс, стоял в поле и чуть не утонул в обрушившемся с небес потоке. Она была полна решимости защитить себя, свою дочь и всех последующих дочерей от любых предательств в будущем: «Да падет это проклятие на всякого мужчину, который полюбит женщину из рода Оуэнс, пусть его судьба сложится несчастливо, а душа и тело его будут разбиты и никогда не восстановятся».

* * *

Если кто-нибудь посмотрел бы сейчас на судью Хаторна, он бы увидел, что тот стал белым как мел и затрясся, хотя и оставался все тем же сильным мужчиной, который пришел к Холму висельников. Если бы Хаторн взглянул на свои ладони, он узнал бы правду. Его судьба переменилась в один день. Он хотел бежать, но застыл как вкопанный не в силах отвести глаз от Марии.

Она прыгнула с помоста с веревкой, обвитой вокруг горла. Дождь прекратился так же внезапно, как начался, деревья в наступившей тишине роняли листья на землю. Толпа затаила дыхание, ожидая увидеть ужасные конвульсии повешенной, качающейся в воздухе, но вместо этого веревка порвалась надвое, и, ничуть не пострадав, Мария упала ногами в грязь. Веревка так и осталась на шее, но она была жива.

Люди стали разбегаться, ринувшись прямо через трясину, в которую превратилось размокшее после ливня поле, волоча за собой ошеломленных детей, которых взяли с собой посмотреть на экзекуцию. Мужчины, считавшие себя храбрыми, боялись обернуться, помня, что человек, оглянувшийся на зло, может превратиться в соляной столб. Кто-то видел, как к Марии приблизился незнакомый всадник и усадил ее на лошадь позади себя. Позже некоторые даже утверждали, что ее поджидал сам дьявол, что он искушал собравшихся, но потерпел неудачу, а другие говорили, что Господь всегда прощает невинных, и, значит, тот факт, что Марию не удалось убить, доказывает ее невиновность.

Те, кто высмеивал Непостижимое искусство, начали сомневаться, что магические практики подвластны судам и законам. Им совсем не обязательно было знать, что Самуэль Диас ранним утром подменил привязанную констеблями веревку другой, которой пользовался в море, старой, прогнившей от соли и непогоды. Ею была связана магнолия, и, когда веревка разорвалась, Самуэль уверился, что именно подаренное им дерево спасло Марию. Когда через несколько лет в округ Эссекс пришла весна, магнолия расцвела именно в этот день, и так продолжалось из года в год, – чудо и радость для всех, кто видел распустившиеся белые цветы, красоту мира.

Подъехав к дому Марты Чейз, Самуэль и Мария не обнаружили никаких признаков жизни. Дымоход обрушился, окна закрыты ставнями. Мария ощутила волну темноты, которая нахлынула на нее, как жар из печки. Ребенок был ее сердцем, и теперь в груди было пусто. Когда Мария распахнула дверь, она увидела оставленные на столе банки с недавно сваренным малиновым вареньем. В доме Марты стоял липкий, сладкий запах. На полу валялся соломенный тюфяк, на котором спала Фэйт. Других вещей не осталось. Дом покидали в спешке.

Мария вышла в сад. Самуэль пытался успокоить ее, но женщина была безутешна. И тут она услышала стон из подземного убежища, вырытого на случай торнадо, где Марта хранила провизию и банки с вареньем. Самуэль помог Марии отпереть засов и раскрыть тяжелые деревянные двери. Вглядевшись в темноту, они обнаружили там прикованного цепью к стене волка Кипера с выпирающими ребрами, голодного и всеми забытого. Озлобленный от скверного обращения, он зарычал, увидев людей.

Мария сделала шаг к волку, но Самуэль остановил ее, положив руку на плечо.

– Это опасное животное, – озабоченно сказал он.

– Любое существо, с которым плохо обращаются, становится опасным.

Сойдя во тьму по гнилым деревянным ступенькам, Мария спустила волка с цепи. Он, лишь мельком взглянув на нее своими серебристыми глазами, прошел, шатаясь, мимо и взбежал по ступенькам в дом, в безумной жажде найти Фэйт. Убедившись в ее отсутствии, волк улегся рядом с ее тюфяком, обессилевший и охрипший от нескольких недель беспрерывного воя. Марта обманом заманила Кипера в погреб, бросив одежду Фэйт под ступеньки, и накинула на его шею цепь, привязав к грязной стене. И когда Фэйт слышала по дороге вой, Марта говорила ей, что это ветер, который всегда звучит в этих краях как плач, и на него просто не надо обращать внимание.

* * *

Мария и Самуэль шли через лес, волк следовал за ними в отдалении. Около озера женщина сорвала с себя белую сорочку, которую не снимала несколько недель. Диас не мог, да и не пытался отвести от нее глаз. Когда Мария искупалась в озере, он отдал ей свой плащ и сказал по-португальски:

– Мы обыщем каждый дом в этом проклятом округе.

Но к Марии возвратился дар видения: она могла предчувствовать и ощущать то, что не дано обычной женщине, и уже знала, что в Массачусетсе они не найдут ее дочь. Зеленый дождь, который вызвала Мария, смыл все следы, и даже волк ничем не мог помочь в поисках. Он знал, что девочка пропала.

Ночь они провели в хижине Марии, правда, Диас повесил свой гамак на крыльце. Мария, не сумев заснуть, вышла и легла рядом с ним.

– Что заставило тебя приплыть сюда?

– Дерево.

Магнолия с цветами, похожими на белые звезды, стояла перед ними. Самуэль прибыл сюда, чтобы дерево все сказало Марии вместо него. Сердце моряка сильно билось в груди, и он надеялся, что Мария не слышит его рваный ритм и что проклятие, которое она выкрикнула с эшафота, на него не подействует. Диас, человек, умевший изъясняться на шести языках, в ее присутствии словно лишился дара речи. Если бы он мог сейчас говорить, то сказал бы, что магнолия – это его сердце, отданное ей, и пусть она делает с ним все, что захочет.

* * *

Мария проснулась еще до рассвета. Однако Самуэль успел сходить в гавань и вернуться с новостями. Марта оплатила два билета на рейс до Нью-Йорка. С ней была рыжеволосая девочка. Мария крепко обняла Диаса, как в те времена, когда он был близок к смерти. Ей казалось, он так и не понял, что едва избежал тогда гибели, но он это знал. Диас был готов отправиться с ней в Нью-Йорк на поиски Фэйт хоть сейчас.

– Ты увидишь, что этот город ни на что не похож, – предупредил он. – Можно прибыть туда одним человеком и стать там совершенно иным.

В городе с почти пятитысячным населением очень трудно кого-то найти. В Нью-Йорке легко исчезнуть из виду: там пропадают без следа мужчины, стремящиеся уклониться от брачных уз, женщины, тоскующие по миру, живущему без правил, моряки, которые нанимаются на первый попавшийся корабль, чтобы их не нашел никакой шериф. Голландцы, которые первыми приплыли в этот дикий край, огороженный стеной, служившей границей города, вскоре растворились там без остатка.

Перед отъездом Мария в последний раз навестила свою хижину. Она долго ходила босой, но теперь надела красные башмаки, что мать купила ей в графстве Эссекс. Мария взяла с собой синее одеяло и куклу, которую Самуэль сделал для Фэйт, добавив к ним свой гримуар и черное зеркало. Мария заглянула в него и не узнала себя. Она была больше колдунья, чем смертная женщина, но печаль меняет даже ведьму. Ничего никогда не будет прежним, но Ханна учила ее, что бывают, хотя и редко, времена, когда можно изменить то, что уже сделано.

Часть 3

Предсказание

1686

I.

Они поселились на Манхэттене, на улице Мейден-лейн, неподалеку от ручья Минетта, где окружающие земли были освоены получившими свободу рабами. Названная голландцами Maagde Paatje[33], эта улица изначально была тропинкой вдоль ручья, где назначали свидания влюбленные парочки, а по утрам женщины стирали белье. В южной оконечности улицы размещался Флай-маркет, рынок, где торговали рыбой, овощами и фруктами, – кишевшее людьми грязное место, где домашние хозяйки могли купить все, что им нужно, а ведьмы найти (если знали, где искать) редкие ингредиенты для своих снадобий, такие как кора и ягоды красного смолистого драконова дерева, произрастающего в Марокко и на Канарских островах.

Дом на Мейден-лейн был хорошо меблирован, с окрашенными в цвет индиго персидскими коврами ручной работы и атласными занавесками. Белая столовая посуда была из Франции, а дорогое столовое серебро почернело, когда Мария его распаковывала, хотя на всех ножах и ложках стояло клеймо искусного лондонского серебряных дел мастера. При доме имелся огород для выращивания лекарственных трав, где рос высокий перистый шалфей и ароматный розмарин, пиретрум и полынь. Были здесь и кусты смородины, из молодых листьев которой Мария варила ароматную смесь с добавлением цедры лимона и розмарина для приготовления Чая для путешествий, помогающего предотвратить цингу. На задворках сада высился остроконечный забор, чтобы соседские дети случайно не сжевали опасные растения и травы, применяемые как ингредиенты черной магии и которые могли повредить их здоровью, – паслен сладко-горький, наперстянку, лавр, касторовые бобы.

В погожие деньки старый Абрахам Диас сиживал в этом саду, грезя о море, где хотел бы находиться рядом с сыном. Он по-прежнему носил кожаную шляпу, которую брал с собой в плавание. Отец Самуэля был чудесный пожилой человек, который знал тысячи историй, даже больше, чем его сын, но он болел, и Самуэль купил этот дом, чтобы отец мог с комфортом прожить здесь, на Манхэттене, свои последние годы. Этот небольшой особняк был приобретен у Якоба Барсимона, первого еврея, поселившегося в Нью-Йорке, прибывшего из Амстердама с Голландской Вест-Индской компанией. Хотя Самуэль купил этот дом для отца, он выбирал его, держа в уме Марию. Нанял рабочих, которые должны были обнести оградой садовый участок, выкорчевать сорняки и крапиву. Он планировал также пристроить отдельное помещение для Фэйт, чтобы ей было где жить, когда она найдется.

После приезда Мария закрылась с гримуаром в своей комнате. Она испробовала все возможные заклятия для возвращения пропавших домой: жгла свечи, раскладывала на деревянном полу камни и птичьи перья, резала ладони, чтобы ее кровь воззвала к Фэйт. Разорвав одно из платьев дочери, Мария бросила куски ткани в огонь, добавив туда сосновых иголок и бархатцев, – заклятие, чтобы привести человека на порог дома в течение суток. Ничто не срабатывало. Даже дар видения не помогал Марии в поисках. Глядя в черное зеркало, она видела только какую-то землю, которая, казалось, простиралась бесконечно и по ней бродили сотни кроликов.

В первые несколько недель в Нью-Йорке Мария не ела, не пила, не спала, не отвечала, когда Самуэль стучался в дверь. Ее потеря была невосполнима, она не желала ни с кем общаться. Рано утром она выскальзывала из дома и обходила городские улицы, надеясь, что ей повезет встретить рыжеволосую девочку. Она находила похожих, но среди них не было ее дочери, и Мария, выбившись из сил, возвращалась домой. Через какое-то время, она, казалось, сдалась – легла в постель и проспала несколько дней, пока Диас не разбудил ее, сказав, что ей необходимо по крайней мере пить воду, иначе она заболеет.

– Когда твоя дочь вернется, ты понадобишься ей живой, – сказал он.

Диас приготовил адафину, тушеную курицу, которую часто подавала на обед его мать, стряпавшая ее со стручковой фасолью, турецким горохом, луком, чесноком и тмином, и издавна выпекавшийся испанскими евреями pan de España, испанский хлеб, где вместо муки нередко использовался картофель. Когда Мария села за стол, она поняла, что умирает с голоду, и ужин ее продолжался и после того, как Абрахам лег спать.

– Этим ты рассчитываешь завоевать меня? – спросила она Самуэля Диаса, выйдя наконец из-за стола.

Еда была поразительно вкусная, на ее приготовление Самуэль потратил не один час. Из-за съеденной пищи или по какой-то другой причине Мария вновь почувствовала себя живой и виноватой за то, что ее сердце как-то умудряется биться, несмотря на то что расколото надвое.

– Мне не нужно тебя завоевывать, – пожал плечами Диас. – Я уже это сделал.

Марию забавляла его самонадеянность.

– То было раньше, а теперь тебе надо преодолеть заклятие.

– Меня это не волнует. Я полюбил тебя еще до всякого заклятия.

Они оба были ошеломлены этим признанием, поэтому какое-то время молча продолжали ужин, разрывая на дольки сладкие, благоуханные испанские апельсины. Потом обсудили условия совместного проживания: Самуэль не должен любить ее, пока заклятие не снято, – это слишком опасно. Мария вспоминала, как стояла на эшафоте, как увидела Джона Хаторна и наложила заклятие на любого, кто влюбится в женщину из семьи Оуэнс. Она лишь хотела защитить себя, свою дочь и всех продолжательниц ее рода от того горя, что познала сама.

– Ты не можешь меня любить, – сказала Мария.

– Если ты на этом настаиваешь, я согласен, – ответил Самуэль.

Масло в блюде на столе подтаяло – явный знак того, что кто-то в доме влюблен.

– Почему так происходит? – спросила Мария, увидев это.

– Тает то, что нагревается.

– Вижу, – сказала Мария, которую тоже охватил жар изнутри.

– Что такое любовь? – пожал плечами Самуэль. – Ее нельзя увидеть, подержать в руках. Это то, что ты чувствуешь. Возможно, ее и вовсе нет.

Этот аргумент показался ему превосходным, но Марию он рассмешил.

– Скольким женщинам ты рассказывал эту историю? – поинтересовалась она.

Самуэль ответил вполне серьезно:

– Только тебе.

На этом он выиграл спор, и они пошли спать. Мария настаивала, чтобы они ни в чем не клялись друг другу, не заключали любовных соглашений, не давали обещаний, не делали ничего, что могло бы навлечь на их головы проклятие. Самуэль не возражал: чтобы когда-нибудь заполучить ее, он был согласен на все. Проснувшись на следующее утро, Мария взглянула на широкую спину спящего Самуэля и ощутила в глубине живота нечто, чему не смогла дать название. Желание или влечение, а может быть, и что-то большее – то, что нельзя подержать в руках или увидеть собственными глазами, но тем не менее оно есть.

И все-таки это было ошибкой. В десять лет Мария поклялась, что никогда не влюбится, увидев, что любовь сотворила с Ханной, с Ребеккой, с теми женщинами, что приходили поздним вечером, страстно выпрашивая привороты. Но стоило ей увлечься Джоном Хаторном, а это было всего лишь девическим флиртом, – и последствия оказались губительными. С Самуэлем она установила для себя более жесткие рамки: спала в его постели, когда он был дома, заботилась о его отце, когда Самуэль уходил в море, но он никогда не должен был просить у нее большего. Главная трудность заключалась в том, что придерживаться этих правил было невозможно: они не могли запретить своим рукам касаться друг друга. Они прожили так около года, ведя тайную ночную жизнь, при этом Мария иногда полностью игнорировала Самуэля в дневное время. Однажды она увидела в огороде какого-то жука, и ее охватил озноб. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не злосчастный жук-древоточец, и все же она испугалась за Самуэля. Мария горевала о Фэйт и боялась, что не переживет потерю еще одного близкого человека. Она стала запирать дверь в свою комнату и не открывала, если Самуэль стучался ночью. Однажды утром она обнаружила, что он спит в холле. Разбудив его, Мария потребовала объяснений. Оказалось, ее отказ Самуэля ошеломил.

– Если хочешь, чтобы я уехал, так и скажи, – сказал он. – Я тотчас это сделаю. Хоть сегодня.

– Это твой дом. Ты уверен, что хочешь меня?

Конечно, он хотел, даже очень, но ничего ей не ответил.

В ту же ночь она прочитала заклинание, чтобы отогнать любовь. А на следующее утро он упаковал вещи, готовясь к отъезду.

– Тебе не следует уезжать, – сказал Абрахам сыну. – Жизнь проходит быстро и с годами становится все короче. Я знаю, что тебе нужна Мария. Оставайся с ней.

– Она мне не позволит. Говорит, что мы прокляты.

– Это про всех можно сказать, – заверил его старик. – Такова жизнь. – Он покачал головой, думая, какие же глупцы эти молодые. – Поступай так, как считаешь нужным.

Самуэль все же сделал то, что Мария бы не одобрила. Оставил на столе кожаный мешочек. Внутри лежал сапфир на серебряной цепочке.

«Этот настоящий, – написал он в оставленной записке. – Voce nao pode fingir algo real nao exista.

Ты не можешь делать вид, будто реальность не существует».

* * *

Мария и Абрахам Диас после отъезда Самуэля словно погрузились в глубокий траур. Познав печаль, они утешали друг друга. Моряки редко привыкают к суше, и Абрахам тосковал по жизни, которую когда-то вел. Дни он проводил в ожидании сына, даже если тот уходил в многомесячное плавание. Память стала изменять старику с каждым днем все больше, хотя он и знал, что живет в доме сына вместе с красивой женщиной, чье имя он иногда забывал, особенно по вечерам, когда Мария возвращалась после поисков Фэйт и наливала ему бокал портвейна. Абрахам, как и прежде, рассказывал ей всякие байки, потягивая ежевечернюю выпивку. Он помнил эти истории, хотя нередко забывал, что ел на ужин. Говорил о радости кататься на спине кита, когда соленые брызги летят в рот, о крае, где все медведи белые и стоит такой холод, что земля покрыта льдом даже в разгар августа, и о Варварийском береге, где леопарды и львы едят говядину прямо из твоих рук, если ты не боишься предложить им мясо, и где бриллианты сверкают сквозь отверстия в земле, как будто звезды бывают не только вверху, но и внизу. Но больше всего Мария любила истории, в которых Абрахам повествовал о начале морской карьеры сына, когда юный Самуэль был настолько зачарован звездным небом, что не спал ночами, лежа на палубе и запоминая положение звезд, чтобы составить небесную карту.

Абрахам Диас теперь быстро уставал и ложился спать сразу после ужина, что было очень кстати. Его бы смутили женщины, приходящие в их дом за снадобьями с наступлением темноты. Он, наверное, искал бы среди них свою жену, давно ушедшую из жизни. Когда Абрахам ее встретил, она была молода и красива. Он любил ее так сильно, что она до сих пор являлась ему во сне, хотя давным-давно превратилась в пепел. Жену звали Регина, но он звал ее Рейна – для Абрахама она была королевой.

Мария очень привязалась к старику, научившему ее готовить шоколадный торт с вареньем и кремом, пропитанный ромом. Она боялась оставлять его одного, потому что старый Диас норовил уйти и бродить по городу, часто добираясь до порта. Однажды шайка юных хулиганов привязала его к столбу и оставила мокнуть под дождем. Абрахам не мог освободиться от пут, пока Кипер не унюхал его след и Мария не разрезала веревки. С тех пор каждый вечер, когда Мария уходила на поиски дочери, за стариком следила нанятая ею девушка по имени Эвелин, хоть он и проявлял по этому поводу раздражение.

– Плевать она хотела на мои истории, – жаловался старик на сиделку, недалекую девицу, которая часто засыпала вместо того, чтобы присматривать за ним.

– Представьте себе, что это я, и не успеете убедиться в обратном, как я вернусь, – говорила Мария, чтобы его утешить.

* * *

Мария продолжала поиски Фэйт и, когда, не добившись успеха, возвращалась домой, всякий раз заглядывала в свой гримуар, увы, безрезультатно. Она не понимала, что ей мешает определить ее местонахождение, даже начала подумывать, что утратила дар видения. В округе ее уже знали как женщину, у которой украли дочь, потому что она ходила от дома к дому в короткой черной вуали, спрашивая, не видел ли кто-нибудь ее девочку. Другие матери сочувствовали Марии. Она платила тем, кто снабжал ее информацией, но все сведения о рыжеволосой девочке под опекой худой высокой женщины были или устаревшими, или придуманными в надежде заработать немного серебряных монет.

Кипер всегда сопровождал Марию в ее поисках. Она продвигалась на север в необжитой местности за стеной, построенной голландцами, чтобы не пускать туземцев, пиратов и британцев. Уолл-стрит, выстроенная в 1685 году, шла вдоль городской стены и пересекала старую Индейскую тропу, называемую теперь Бродвей. Путь Марии пролегал вдоль реки на западной стороне, потом по дороге, названной Лав-лейн, месте ночных свиданий, в гористой местности, где сохранились большие голландские фермы. Мария пробиралась через первозданные леса, где еще оставались немногочисленные индейцы ленапе, а деревья были такими большими, что, чтобы обхватить один ствол, требовалось не меньше десятка мужчин.

Люди привыкли видеть Марию с Кипером; некоторые приветствовали черную собаку и скрытую под вуалью женщину, однако среди фермеров были и те, кто более шестидесяти лет назад застал освоение Нью-Йорка и умел отличить волка от собаки. Индейцы ленапе тоже понимали, кто такой Кипер, и относились к нему как к брату, помня, что, когда голландцы и англичане отвоевывали эту землю, они обращались с волками так же, как с туземцами, беспощадно их уничтожая.

Ничто не помогало Марии Оуэнс, даже последние страницы ее гримуара, содержавшие заклинания от Агриппы и из «Большого ключа Соломона», которые следует использовать лишь в самые тяжелые времена. В конце концов Мария прибегла к жесту отчаяния: она легла, обнаженная, на пол на спину внутри нарисованной углем пентаграммы, окруженная горящими свечами и медной чашей с кровью, а также подожженными обрезками ногтей и прядями волос. Мария изготовила маленькую восковую фигуру Марты, которая извивалась в пламени. Это была зловещая магия, опасная для всех, кто с ней сталкивается.

«Используй, только когда это необходимо, – написала Ханна Оуэнс своим замечательным почерком. – И знай, что ты заплатишь немалую цену, делая это».

Всегда приходится платить, когда пользуешься магией эгоистично, в собственных целях, но Марию это уже не волновало. Она проткнула восковую куклу острой булавкой, и воск содрогнулся, начав разрушаться. Это было колдовство, основанное на внушении, – сделай с объектом то, что хочешь сделать с человеком, и тогда первое станет вторым.

Ut omnia quae tibi. Возьми то, что хочешь.

Quid enim mihi est meum. Отдай мне то, что принадлежит мне.

Мария посидела немного в свете раннего утра, прежде чем отправиться на поиски. Она верила: настанет день, когда Фэйт пройдет по ведущей к дому гравийной дорожке. Это будет обычный день, голубое майское утро или снежный полдень в разгар зимы. Придет такое время, когда Марта исчезнет благодаря заклятию, наложенному на нее Марией, и тогда ее дочь найдет дорогу на Мейден-лейн, где Мария высадила у задней двери сирень, – ведь там, где растет сирень, всегда живет удача.

* * *

Весной на третий год после того, как они покинули Салем, Самуэль Диас вернулся на Манхэттен. У него случился приступ старой болезни. Каждые несколько месяцев он приезжал домой, но спал в сарае, всячески избегая Марию. Они почти не общались, и она уже стала скучать по человеку, который говорил без умолку. А теперь Самуэль словно язык проглотил. Костоломная лихорадка внутри его была дьяволом; болезнь и учила, в чем люди бессильны перед судьбой, и напоминала о смерти.

Самуэль приехал в наемном экипаже. Кучер помог ему выйти: Диас был слишком слаб, чтобы передвигаться самостоятельно. Хотя Мария настаивала на том, что ей ничего от него не нужно, все же носила сапфир, зашитый под воротником. Она часто думала о другом подарке – привезенной в округ Эссекс магнолии, которая предсказала ее свободу. То было дерево судьбы, расцветавшее не в определенный сезон, а когда само пожелает. Даже здесь, в суровой, аскетической Колонии Массачусетского залива, где женщин отправляли в тюрьму всякий раз, когда сосед подозревал, что они наводят порчу на овец и коров или с помощью дьявола заражают оспой детей, часто на большом расстоянии, когда обвиняемые мирно спали в своей постели, магнолия цвела всю зиму напролет. Некоторые говорили, что это тоже работа дьявола, но другие сидели под цветущими ветвями, даже когда на земле лежал снег.

Ни одно дерево не могло с ней сравниться, и все-таки, возвращаясь, Самуэль привозил Марии другие деревья. И, делая это, он всякий раз дарил ей свое сердце. Деревья говорили вместо него, но она не слышала того, что он хотел ей сказать. Самуэль дарил ей финиковые пальмы и свадебный цветок, китайские финики, называемые также зуфзуф, тамариски, тую, чилийские араукарии, шелковые деревья; некоторые из них были слишком нежными для нью-йоркского климата, и их приходилось держать в горшках в гостиной всю зиму. Мария никогда не говорила, что рада подаркам, но это можно было видеть по ее лицу. На этот раз Диас обнаружил настоящее чудо – Небесное дерево, китайский ясень с острова Сент-Томас[34]. Разыскивая его, Самуэль предпринял пешее путешествие с несколькими туземцами, которые смеялись над готовностью Диаса прорубаться сквозь заросли, чтобы заполучить удивительное молодое деревце, настолько он был охвачен любовью. Весной склоны холмов Сент-Томаса становились красными, как кровь, и птицы прилетали из северных земель за много тысяч миль, чтобы свить в его ветвях гнезда. И даже если на Сент-Томасе оно не было чудесным деревом, на острове Манхэттен его вполне можно было так назвать.

Диас в последние годы заметно огрубел. Теперь, командуя «Королевой Эстер», он часто оказывался в ситуации, когда жестокость становилась единственным выбором даже для хорошего человека. В жестких черных волосах Самуэля появились седые пряди, но, когда он улыбался, по-прежнему казался молодым, двадцатилетним, каким был, когда впервые повстречал Марию. Со временем он понял, что он не просто любитель поговорить, ему нужен был кто-то, кому он мог рассказывать свои истории, – не чужаки, которых он встречал в заморских землях и никогда больше не увидит, не моряки, которые напивались так сильно, что тут же забывали рассказанное. Самуэль нуждался в ком-то, кто хорошо его знал. Ему нужна была только Мария.

Увидев Самуэля в день возвращения через открытое окно, Мария сразу поняла: что-то неладно, и вышла навстречу, даже не обувшись. Как бы ей ни хотелось, чтобы Самуэль оставался далеко, именно он спас ей жизнь во втором Эссексе, проделав трюк с веревкой, и был рядом, когда ее сердце разбилось на части. Она быстро расплатилась с возницей и помогла Диасу войти в дом. Как всегда, он появился, не известив ее заранее, и не имел представления, как долго пробудет дома.

– Мы тебя не ждали, – упрекнула его Мария. Ее обеспокоил внешний вид Самуэля. Обычно он следил за собой, но теперь его одежда обветшала и болталась на нем. Он сильно исхудал и ослабел, но по-прежнему оставался красивым человеком, чьи истории Мария была готова слушать без конца. Его темные волосы перехватывал сзади кожаный ремешок, обувь была давно не чищена. Мария тоже оказалась не в лучшем виде: после работы в саду под ногтями у нее чернела грязь, а волосы были спутаны. – Совсем не готова встречать тебя.

Самуэля терзала лихорадка. Он, как и прежде, или говорил слишком много, или молчал. Когда они вошли, он сразу же почувствовал, что вернулся домой, в уют, который ощущал только в Нью-Йорке. Но в тот раз ему досталось не на шутку. Самуэль испытал острое желание присесть и перевести дыхание и только затем толком поздороваться с близкими.

– Кто это здесь у нас? – вопросил Абрахам Диас дрожащим голосом. Перед ним сидел темноглазый, красивый, но крайне изможденный человек в знакомом черном плаще. – Ты похож на моего сына.

– Это он и есть, – заверила старика Мария.

Самуэль собрался с силами и подошел обнять отца. Оба они не стеснялись проявления чувств. Они видели и делали ужасные вещи, всю жизнь трудились бок о бок, пока Абрахам не стал настолько плох, что не мог стоять больше нескольких минут, не испытывая страшной боли в спине и ногах. Старость пришла к нему быстро, как вор; сказалась и старая травма, которую он получил, когда они впервые приобрели корабль у испанского королевского торгового флота и переименовали его в «Королеву Эстер». Здоровье с годами ухудшалось: он стал хромать и уже не мог далеко ходить. Абрахам еще как-то справлялся со своим дряхлевшим телом, но, когда увидел сына в столь скверном состоянии, разрыдался.

– Опять эта проклятая лихорадка! – воскликнул Абрахам. – Она тебя не оставляет. – Повернувшись к Марии, он раздраженно сказал: – А я-то думал, ты его вылечила!

– Я каждый раз его лечу – это единственный способ бороться с болезнью. И все же ее проявления возвращаются, к этому надо быть готовым.

– Со мной все в порядке, – заверил их Самуэль. – Могу переночевать в сарае.

Однако Мария настояла, чтобы он занял спальню, предназначенную для Фэйт. Самуэль был огорчен, что Марии пришлось помочь ему подняться по ступеням, но он спросил себя, желал ли он возвращения болезни и даже оказался согласен заплатить эту цену, чтобы вновь почувствовать ее объятия. Все внутри болело, словно кости вновь стали стеклянными. Даже легкое прикосновение вызывало боль, и все же он страстно желал, чтобы Мария его обняла: ведь стекло способно гореть, а не только биться. Оказавшись в постели, Самуэль застонал и повернулся лицом к стене. Он ненавидел себя за эту слабость, но у него не было сил даже на то, чтобы снять обувь.

– Тебе следовало давно вернуться домой, – сказала ему Мария. – Ведь болезнь началась не вчера.

Абрахам имел некоторые основания обвинять ее, но костоломная лихорадка – коварная болезнь, которая таится внутри тела человека. Кажется, что ты прогнал ее, а она неожиданно возвращается вновь. Самуэль обнаружил, что его душу успокаивают вещи Фэйт, которые хранились в ее комнате: одеяло, прошитое синими нитками, кукла, что он смастерил для нее.

– Вот она! – сказал он, довольный, увидев куклу. – Ты ее сберегла.

– Конечно, – ответила Мария. – Ведь ты просил меня об этом.

Она отправилась в свой чулан, где хранились лекарственные травы, за высушенными листьями растения тава-тава, чтобы заварить котелок лечебного чая, а когда вернулась, Самуэль уже спал и во сне разговаривал, на этот раз о казни матери. Осужденные были одеты в мешковину, на рубахах и шляпах нарисованы драконы и языки пламени, на шеи накинуты веревки. Их заставляли нести молитвенные четки, зеленые и желтые свечи. Диаса преследовала чудовищная сцена, которую он видел в детстве, и во снах он вновь и вновь оказывался на площади. Дым, поднимавшийся от охваченных огнем тел, был пропитан кровью и горечью. Самуэль слышал голос матери, звеневший в толпе из тысячи человек.

Мария сняла сапоги Диаса, юркнула в постель и прилегла рядом, прижимая к его лбу компресс, кусок холодной влажной ткани. Засунув руку ему под рубашку, Мария обнаружила, что у Самуэля жар и его сердце раскалено докрасна.

– Не покидай меня, – попросил Самуэль, убежденный, что именно она подлинное лекарство, а не горький чай, который Мария заставляла его пить, и не бульон из рыбьих костей, сваренный для восстановления сил.

Она думала, что он говорит во сне с матерью, пока он не обнял Марию, назвав ее по имени. Поцеловав его один раз, Мария уже не могла остановиться, что было неправильно да и опасно, и она это знала. Она обращалась с призывом к нему и одновременно к наложенному ею заклятию.

– Не говори больше и не вспоминай о любви: это что-то другое – моя жизнь, сплетенная с твоей. Ты дома потому, что болен, а не потому, что любишь меня. Тебе надо уехать как можно быстрее, далеко за моря, где ты будешь в безопасности. Это не реальность, а только греза. Я никогда не буду твоей.

Самуэль Диас пытался сбросить одежду, и Мария помогла ему. Он весь горел, она тоже. Бульон на прикроватном столике подождет, да и весь мир тоже. На улице пошел дождь. Мейден-лейн была тихой и зеленой, но все, что происходило за пределами спальни, не имело значения. Скоро и стеганое одеяло стало для них жарким, и они отбросили его прочь. Город оказался таким маленьким, что уменьшился до размеров одной комнаты. Самуэль не закрывал глаз, желая видеть Марию непрерывно. Мир принадлежал лишь ей. Он вспомнил, как она прыгнула с эшафота и их глаза встретились. Он ждал ее под деревьями, весь сосредоточившись на шевелении своих губ, молящих Бога о том, чтобы веревка достаточно истерлась и джутовые волокна разорвались. Когда это случилось, мир словно родился заново.

«Знаешь ли ты, как сильно я хочу тебя, все еще хочу и буду хотеть всегда?»

В маленькой кровати, в комнате под свесом крыши, Мария сказала Самуэлю, что он не должен ее любить.

– Если желаешь жить, – сказала ему Мария, – ты должен держаться от меня подальше. Поэтому я всегда говорю тебе: «Уйди».

– Это единственная причина?

– По правде говоря, ты очень назойлив.

Они оба рассмеялись.

– Как и ты, – сказал он, обнимая ее.

По мнению Самуэля, то, что они делали, не имело значения. Он уже погиб. Какое проклятие могло быть хуже сожжения его матери в Португалии? Если жизнь его кончена, пусть последним, что он увидит, окажется дождь на оконном стекле, белые оштукатуренные стены, черные волосы Марии, падающие на ее плечи, рассвет над Манхэттеном, небо чистейшего темно-синего цвета, небесная синева, которая означала конец ночи любви.

* * *

Старик о них знал. Он нередко забывал, какой сейчас год и в какой он стране, но некоторые проявления жизни были незабываемы и безошибочны. Например, вполне очевидны звуки любви. Абрахам слышал их ночью и радовался, что его сын сумел обрести счастье в этом жестоком мире. А теперь Мария опаздывала на завтрак, и, думая об этом, Абрахам хмыкнул. Он сам спустился по лестнице и теперь сидел за столом. Вдвоем с черной собакой они терпеливо ожидали, когда их накормят, хотя час завтрака давно прошел и в животе у них бурчало. Обычно Мария просыпалась затемно, гораздо раньше Абрахама. Но сегодня солнце уже несколько часов как встало, а старик и волк все еще ждали.

Когда Мария наконец спустилась, на ней было аккуратно застегнутое черное платье. Она потратила некоторое время, чтобы расчесать спутанные волосы и вымыть лицо черным мылом. Выглядела она отдохнувшей, хотя почти не спала.

– Мне показалось, ночью я что-то слышал, – сказал Абрахам. – Очень поздно, когда людям положено спать.

– Вы ничего не слышали, – заверила его Мария, поставив на огонь воду для чая.

Абрахам Диас любил крепкий чай с ломтиком лимона, когда Марии удавалось разыскать этот драгоценный фрукт на рыночных прилавках.

– Я знаю, что слышал. Может быть, теперь Самуэль останется.

Старик всегда ел по утрам бутерброды, которые ему готовила Мария. Киперу дали порцию мяса и костей.

– Не останется.

– Нью-Йорк пошел бы ему на пользу, – настаивал старик. Самуэль Диас стал богатым человеком и легко мог заняться работой иного рода, какой-нибудь вполне законной деятельностью: импортировать ром с Кюрасао, ввозить рулоны шелка из Франции или найти склад с конторой поблизости от Мейден-лейн. – Живи Самуэль здесь, ты бы знала, когда у него приступ лихорадки. Он был бы на твоем попечении.

Мария бросила на Абрахама быстрый взгляд.

– Этого не будет, – заверила она старика, готовя для себя чашку Освобождающего чая, смесь, которая ослабляла хватку любви, действующей на человека, особенно в сочетании с горькими настойками и корнем свежей редьки.

– Его можно убедить, – сказал Абрахам. – Если ты мне поможешь это сделать.

Абрахам Диас считал, что Манхэттен – лучшее место для жизни на суше. Португальские евреи прибыли туда из Бразилии в 1654 году, когда Португалия освободила Бразилию от голландского владычества и принесла с собой инквизицию. Людей, живших изначально в Португалии, приветствовал губернатор Питер Стейвесант[35], который сначала не желал принимать группу из двадцати трех человек без дома и гражданства, пока на него не надавила Голландская Вест-Индская компания в лице первого владельца дома на Мейден-лейн Якоба Барсимона, много лет в ней работавшего.

Разрешения на строительство синагоги новые эмигранты не получили, но мужчины собирались ежедневно; по пятницам Абрахам Диас тоже ходил на эти вечерние сборища в маленьком домике около гавани. В 1655 году евреи-налогоплательщики вложили почти десять процентов стоимости в постройку стены, которая отделяла шедшую вдоль нее Уолл-стрит и весь город от необжитой местности. Евреи, которых вначале считали людьми пришлыми, вскоре уже работали часовщиками, портными, мясниками, поставщиками рома, шоколада и какао. В Манхэттене терпимо относились к чужой вере, и, если ты не раздражал соседей и не привлекал к себе внимания, мог поклоняться любым богам.

– Пусть ваш сын остается тем, кто он есть, – ответила Мария Абрахаму. – Человеком, который живет в море.

– Люди могут меняться, – заверил ее старик.

Сам он собирался приобщиться к земледелию: разводить овощи, что в своем преклонном возрасте расценивал как неожиданное удовольствие.

* * *

Мария отправилась к Северной реке в западной части города – купить пикши и трески, чтобы сварить Самуэлю на ужин бульон из рыбных костей для укрепления здоровья. Он лечился уже целый месяц, и состояние его заметно улучшилось. Днем Самуэль сидел вместе с отцом в саду, нежась в тусклых зеленоватых лучах солнца, охотно выслушивая истории, которые Абрахам ему рассказывал уже десятки раз. Он только что помог отцу высадить грядку латука, что Марию несколько встревожило. Зачем Самуэлю беспокоиться об овощах, если его здесь не будет и он не увидит, как они растут?

Мария предполагала, что он должен уехать уже к концу недели. Вдали от нее он окажется в безопасности. «Королева Эстер» давно стояла в доке, деньги у матросов заканчивались, и очень скоро они будут готовы вновь выйти в море. Марии казалось, что она заметила в глазах Самуэля тоску по морскому простору, вольному ветру и прохладному соленому воздуху. Он явно скучал по прежней жизни, когда ему не нужно в назначенное время сидеть за обеденным столом здесь, в Нью-Йорке, где звезды в два раза бледнее, чем на море. Самуэля тянуло в гавань, к Вратам ада[36], где он подолгу смотрел на голубовато-серый Нью-Йорк, город, окруженный водой, которая звала его вдаль вопреки желанию остаться. Широкая Северная река, позднее названная Гудзоном, текла в двух направлениях: морская вода устремлялась к северу, пресная вода – в океан. Эта река никак не могла принять решение, и Самуэль чувствовал это. Он был рожден под знаком воды и сам часто находился в нерешительности: страстно желал покинуть город и одновременно хотел остаться. Марию позабавило, что Самуэль сделал из бумаги кораблик. Каких только развлечений не придумывают моряки, чтобы скоротать долгие часы в море! Мастерят подарки ко Дню святого Валентина из раковин, складывают лодки, журавлей, птичек и рыб из бумаги, рассказывают истории или погружаются в молчание. Когда Мария пустила бумажный кораблик в реку, тот перевернулся сначала на один бок, а потом на другой. Кораблик не уплыл с приливом или отливом, на юг или на север, а продолжал двигаться по кругу, пока Самуэль не вытащил его из воды. Он воспринял это как знак собственной нерешительности. Иногда поутру он упаковывал свою дорожную сумку, а порой не мог представить себе, что когда-нибудь покинет Нью-Йорк.

* * *

Как-то раз Мария заметила на Флай-маркет у фруктового прилавка, расположенного на отшибе от основных рядов, любопытную особу, которая покупала лимоны. Женщина в розовато-лиловом платье, явно сшитом во Франции, выглядела элегантно, ее светлые волосы были скреплены маленькими гребнями из почерневшего серебра. У ног ее вертелась маленькая белая собачонка, не отходившая ни на шаг. И, как показалось Марии, незнакомка носила обувь красного цвета.

– Я не советовал бы вам смотреть на мисс Дюран слишком долго, – предупредил Марию торговец рыбой, взвешивая пикшу. – Это неразумно.

– Почему же?

На людях она появлялась в черной вуали на лице. В тот день, когда Мария отыщет свою дочь, она тотчас же сбросит вуаль, или сожжет ее на куче хвороста, или разорвет на мелкие кусочки. Теперь же вуаль производила желаемый эффект: люди сторонились и избегали ее – никому не хочется приближаться к чужой трагедии. Но находились и те, кто ее жалел, к их числу принадлежал и торговец рыбой – трудно было усомниться, что Мария в трауре.

– Катрин Дюран – колдунья, – тихо проговорил торговец рыбой, покосившись на стоявшего неподалеку покупателя. – Пожалуй, ее даже можно назвать ведьмой.

– В самом деле?

Мария повернула голову, чтобы лучше видеть. Женщина, о которой они говорили, стояла, повернувшись к ним спиной. Ее маленькая собачка внимательно разглядывала Марию блестящими глазами, собираясь последовать за хозяйкой.

– Я продал ей рыбу, которую она объявила несвежей, и в следующие два месяца никто вообще ничего у меня не купил, – продолжал мужчина. – Ни кусочка. Люди проходили мимо, словно я превратился в невидимку, а те, кто замечал, воротили нос, будто мой товар вонял. Пришлось доставить в ее дом бочонок мидий, после чего торговля сразу наладилась. Теперь я дарю ей мидии или моллюски первого числа каждого месяца, и никто из нас не внакладе.

Мария подошла к прилавку торговца фруктами, но прежде, чем успела выбрать товар, торговец вручил ей сверток.

– Сэр, – сказала Мария, удивленная его поспешностью, – я ведь еще сама не знаю, чего хочу.

– Не имеет значения. Она знает. – Он кивнул в ту сторону, куда исчезла мисс Дюран. Продавец, казалось, робел, но если ведьма предлагает тебе что-то сделать, лучше повиноваться. Внутри свертка Мария обнаружила десять ярко-красных яблок. Покупка уже была оплачена. – Она велела испечь пирог.

– Неужто? – Мария невольно улыбнулась. Некоторые видели, кто она на самом деле. Очевидно, ей встретилась сестра по Непостижимому искусству.

– Эта женщина сказала, что вы не пожалеете, если будете печь пирог каждую неделю и выставлять его на подоконник.

Если это и была магия, то создавалась она из простого, повседневного материала. Придя домой, Мария нарезала яблоки и подготовила ингредиенты для пирога. Она раскатала тесто, добавила в него яблок, заметив, что белые дольки стали темно-красными. Возможно, фрукт был не так прост, как ей сперва показалось. Пока в кирпичной печи рядом с камином пекся пирог, Мария почувствовала, что ее надежды возрождаются, и отправила мысленное послание Фэйт, где бы она ни находилась: «Делай, что должна, пока мы вновь не будем вместе, но не доверяй ни одному сказанному ею слову. Верь только себе. Ты моя дочь, и только моя, не важно, вместе мы или в разлуке».

Когда пирог был готов, Мария поставила его остыть на подоконник. И он стоял там, красный, как сердце, с подрумяненной коркой, прекрасно выпеченный. С тех пор она пекла пирог каждую неделю, и мякоть яблок всякий раз меняла цвет с белого на красный. Прохожие втягивали ноздрями ароматный запах и вспоминали о доме, многие мечтали вновь обрести своих любимых. Этого и хотела Мария. Единственное, чего она желала в этом мире, – выглянуть из окна и увидеть свою дорогую девочку, которая идет к дому по мощенной камнем дорожке и распахивает дверь.

II.

Когда вновь прибывшие попадали в округ Кингс, изначально именовавшийся первыми голландскими поселенцами Брекелен, они оказывались в краю болот и снежно-белых облаков, где горизонт бесконечно тянулся синими полосами, пока не встречался с морем. Эта низменность напоминала голландцам о доме, многие из них опускались на колени и рыдали, попав в дикое место, где в небе было полно уток и гусей, а в ручьях прыгала рыба. Грубые работяги, фермеры и рыбаки, построили первые деревни на земле, где раньше жили индейцы ленапе до того, как их поубивали и вытеснили отсюда сначала голландцы, а потом англичане, сменившие первоначальных завоевателей. В мире, начавшемся с убийства, всегда царила жестокость, как бы ни были красивы берега и море.

В этом округе голландцы основали пять городков, а в шестом, Грейвсенде, селились те, кто хотел исчезнуть из своей предыдущей жизни. Грейвсенд построили в 1645 году на участке земли, первоначально принадлежавшем леди Деборе Муди и ее сыну сэру Генри, бежавшим от пуритан Колонии Массачусетского залива в надежде обрести религиозную свободу. Леди Муди посчастливилось заполучить от британской короны небольшой клин округа Кингс. Начав свою жизнь в Англии при королевском дворе, она счастливо закончила свои земные дни в Бруклине, где могла делать все, что хотела, и была похоронена на местном кладбище в конце Индейской тропы. Ее сын бесследно исчез. Некоторые утверждали, что его погребли рядом с матерью, другие клялись, что сэр Генри отбыл на неизведанные территории Запада и что он вообще предпочитал англичанам индейцев.

Первоначальное поселение было уничтожено коренными жителями, охваченными воинственным пылом, которые потеряли более тысячи человек в результате голландской агрессии и еще сотни в сражениях с англичанами, хотя бились индейцы отчаянно. В конце концов они были повержены и почти исчезли.

Когда Фэйт привезли в Грейвсенд, это было самое отдаленное поселение края, который назвали Равнина и его хулители, и его обожатели, жили там суровые души, не боявшиеся одиночества. За небольшую мзду старейшинам деревни Марта Чейз получила в пользование заброшенный дом, заросший сорняками и ползучими растениями. Она хотела жить в месте, которое трудно найти на географической карте. Чем дальше от городских толп Манхэттена, тем лучше: все предыдущие годы Нью-Йорк был охвачен эпидемией желтой лихорадки, убившей десять процентов населения. В Грейвсенде было очень холодно в разгар зимы, когда камыш и тростник покрывал лед, и очень жарко летом. Дом Марты стоял в отдалении от деревни. Весь день в небе кружили крачки и чайки, тишина стояла такая, что временами не было слышно ни звука. Местность изобиловала рыбой, много ее водилось в ручьях; к тому же при доме был сад, хотя песчаная почва представляла немалые трудности для обработки. Спрятаться в этой пустынной местности было легко: здесь мало кто задавал вопросы о девочке, чьи волосы были перекрашены в черный как смоль цвет краской из размятой фитолакки американской и отвара коры черного орехового дерева. Тихий задумчивый ребенок не был похож на бледную, нервную женщину, которая требовала от Фэйт, чтобы та называла ее матерью. Когда Фэйт говорила, что у нее уже есть мать, Марта Чейз невозмутимо заявляла, что Мария не желала ее воспитывать и отдала Марте, иначе девочку забрали бы в работный дом. По ночам Фэйт плакала, глядя в ночное небо; она пыталась увидеть на нем знак, показывающий, что мама по-прежнему думает о ней, во сне и наяву она искала подтверждения материнской любви.

* * *

Ко времени их приезда в Бруклине проживало две тысячи душ, и, хотя от Манхэттена его отделяла лишь река, казалось, между этими землями простирается целый мир. Когда они покидали Массачусетс, Марта сказала Фэйт, что ее преследуют злые люди и им надо бежать, иначе дьявол захватит их в плен. Марта убеждала девочку, что мать одобрила бы их переезд в Нью-Йорк. Мария отдала единственного ребенка на ее попечение: разве это не доказательство, что она сделала именно то, чего хотела?

У Фэйт теперь был другой цвет волос, но она оставалась собой, и время от времени проявлялись ее естественные склонности. Когда она закрывала глаза и пела песню на языке, которого Марта никогда не слышала, начинал литься зеленоватый дождик. Стоило ей свистнуть, и воробьи тут же садились к ней на ладонь. Фэйт умела предсказывать бурю и ясную погоду, зажигать свечу своим дыханием, находить питьевую воду по запаху. Однажды Марта услышала, как девочка беседует с матерью и просит Марию ее разыскать.

Марта слышала, что есть способы обуздать магию. Например, ведьмы питают отвращение к железу, которое отнимает у них дар видения и уменьшает могущество. После того как Фэйт сорвала цветок и тот зацвел в ее руке явно не по сезону – девочка стояла в снегу, – Марта позвала кузнеца, который изготовил железные браслеты на детские руки. Это вылилось в немалую сумму, но, по убеждению Марты, себя оправдало: в добродетельном, благочестивом доме нельзя допустить богохульства ни в каком виде.

– Теперь я всегда смогу тебя найти, – сказала Марта, чтобы успокоить Фэйт, но на самом деле ей надо было знать наверняка, что девочка не сбежит.

После того как на запястьях Фэйт сомкнулись браслеты, она почувствовала внутри тупое бессилие. Девочка поняла, что не сможет больше призывать к себе птиц и видеть будущее. Ей больше не удастся заставлять облака двигаться или просить у неба дождя. Когда девочка погружала руки в воду, рыбы уплывали от нее. Она превратилась в пленницу, без таланта, без надежды. Свободна она бывала лишь ночью: видела сны, в которых мама плакала, стоя у цветущего дерева. Так Фэйт узнала, что ее мать все еще жива.

Значит, о ней не забыли.

* * *

Сначала они все время переезжали с места на место: жили в нижнем Манхэттене, затем на ферме в поселении Берген, штат Нью-Джерси, где их донимали москиты и творившиеся беззакония. Дверь всегда была закрыта на засов, чтобы злодеи из Массачусетса не похитили ребенка. О ком шла речь, Фэйт не имела ни малейшего представления: в ее памяти осталась лишь любящая мать, мужчина, рассказывавший истории, когда она была совсем крошкой, и верная черная собака, всегда шедшая за ней по пятам. Тем не менее Марта постоянно внушала ей, что для собственной безопасности им необходимо скрываться от людей. Марта называла себя Олив Портер, а Фэйт после каждого переезда получала новое имя, хотя известно, что смена имени сулит человеку несчастье. Ее называли Темперанс, Чэрити, Пейшенс, Фэнкфул и Верити[37]. Оставаясь одна, Фэйт выписывала эти имена черными чернилами, а потом зачеркивала их толстыми, покрытыми кляксами линиями, словно пытаясь таким образом вымарать свои фальшивые личины.

И вот наконец они добрались до округа Кингс, где в голубом воздухе витал привкус соли, а морские птицы бросали моллюсков в дорожную грязь, чтобы ловчее расколоть их и устроить пир. Это была последняя остановка, место, где им предстояло жить. Как и всегда, Фэйт должна была называть женщину, ее опекавшую, матерью – это слово буквально застревало в ее глотке. Фэйт была уверена: ей надо только дождаться – и настоящая мать отыщет ее. Однажды ярким утром она откроет глаза и увидит Марию Оуэнс.

* * *

Когда они обосновались в Грейвсенде, краю морских птиц и изгнанников, Фэйт исполнилось девять лет. Посторонние туда попадали редко, а большинство местных обитателей имели веские причины жить в городке, приткнувшемся на краю земли. Здесь селились мужья, бросившие жен, женщины, исторгнутые из общества, грабители, уставшие бегать от законной кары.

– Здесь мы будем в безопасности, – говорила Марта.

В чем состояла опасность, Фэйт никак не могла понять. Теперь ее звали Камфорт[38]. Она ненавидела это имя, но мало кто называл ее так. Тишина была полная, можно было жить неделями, никого не видя, бродил ли ты по грязным дорогам или шел через суглинистые поля. Если не считать перемены погоды, каждый день был таким же, как прошедший и предстоящий. В последнюю пятницу каждого месяца жители городка с нетерпением ждали бродячего торговца: появление этого представителя внешнего мира вызывало жгучий интерес. К нему шли за болтами, гвоздями и тканями, горшками и кастрюлями – ни один торговец не отваживался завести в таком отдаленном месте постоянную лавку.

Фэйт Оуэнс глядела на море из комнаты на чердаке, где умер от лихорадки предыдущий жилец: в этой низменной местности роились полчища москитов, которые летними ночами целыми облаками проплывали мимо, гонимые ветром. Один из трех рожденных здесь детей не доживал и до года, несколько местных женщин всегда носили траур. Со временем у Фэйт накопилось все больше вопросов, но они оставались без ответа, поскольку девочка не осмеливалась их задавать. Если Мария жива, почему за ней не приезжает? Где верная собака-волк, никогда не покидавшая ее по доброй воле? Почему она должна скрывать подлинный цвет волос? С того дня, когда полицейские явились в их дом в округе Эссекс, жизнь Фэйт оказалась разорвана надвое: до, когда она жила с матерью, и после – все долгое время с момента, как Марта взяла ее на борт корабля, отправлявшегося в Нью-Йорк, и до нынешней жизни в Бруклине.

Фэйт часто ходила в конец Индейской тропы, что вела мимо кладбища. Она приносила морские ракушки, чтобы украсить могилу леди Муди. Девочка считала эту англичанку, проложившую людям дорогу в такой глуши, родной душой. В самую короткую ночь года Фэйт с наступлением темноты выскользнула из дома. Сквозь плотные облака пробивались лишь клочки серебристого света. С собой девочка взяла белую свечку в память об основательнице городка. Мария всегда учила дочь не прятать внутреннюю сущность, но сейчас Фэйт приходилось скрывать собственное «я» даже от себя самой.

Девочка уже успела понять, что живет во лжи. За прошедшие годы она постепенно завоевала доверие приемной матери: всегда хорошо себя вела, делала все, что ей говорили, никогда не жаловалась. Фэйт не дерзила и, когда они ходили в город купить что-то у торговца, никогда не разговаривала с незнакомцами. Марта Чейз сама сказала Фэйт, что она просто идеальный ребенок. Однако ее совершенство означало и умение заглянуть в ожесточенную душу Марты и понять, насколько та лжива. Когда Фэйт исполнилось одиннадцать, Марта разрешила ей называться Джейн, простым именем, которое нравилось девочке гораздо больше, чем Камфорт. Когда ее так называли, она чувствовала себя одеялом или старой собачонкой. Через некоторое время Фэйт было разрешено бродить по берегу моря и даже ходить в город в последнюю пятницу месяца, когда туда приезжал фургон с товарами. На украденные у Марты пенни Фэйт купила ручное зеркальце у торговца-разносчика, приветливого английского парня по имени Джек Финни, человека скромного, имевшего в этом мире немного привязанностей и носившего потрепанную синюю тужурку и башмаки, что были ему велики. Фэйт попросила у Джека немного черной краски, которой покрыла стекло зеркальца, а когда краска высохла, заглянула в зеркало и увидела свою мать в черном платье, рыдающую в ночи. Собака Фэйт стояла у ворот. Девочка услышала, как мать сказала ей: «Делай, что должна, пока мы вновь не будем вместе, но не доверяй ни одному сказанному ею слову. Верь только себе. Ты моя дочь, и только моя, не важно, вместе мы или в разлуке».

Насколько это было возможно, Фэйт делала, что хотела: покупала у торговца старые, покрытые пятнами тома и, когда шла по дорожкам со свертками, часто читала на ходу книгу, которую прятала от Марты Чейз. Эта женщина полагала, что учиться читать следует лишь для того, чтобы знать Священное Писание, остальное чтение – работа дьявола, волнующая воображение недостоверными историями и идеями, которые могут подтолкнуть читателя к бунту. Склонность к независимости и пытливый ум ведут к беде. Марта считала, что женщина, которая посвящает свое время чтению, ничуть не лучше ведьмы.

Марта Чейз верила в зло, которое преследует людей ежедневно, повсюду, на дороге и в поле, искушая их выйти из-под крыла божьей милости. Марта надеялась, что, покинув Массачусетс, они бежали от колдовства, этого страшного греха, ведь именно в этой колонии рождались и воспитывались ведьмы. Ее бы потрясло, узнай она, что Фэйт вылезает ночью через окно, чтобы посетить кладбище. Мало того, девочка где-то достала котел, чтобы варить черное мыло, которое прославило ее мать. Она купила или стащила ингредиенты, которые запомнила, наблюдая материнские занятия Непостижимым искусством. Имбирь, лимон, соль, кора вяза, арония, вишневые косточки, белые и черные свечи, черная ткань, красная нить, синие бусы, перья, дикая белладонна, опасная и возбуждающая душу, яркие желто-зеленые папоротники – молния никогда не бьет туда, где они растут. Фэйт меняла приготовленное ею мыло на книги и лекарственные травы. Финни говорил ей, что каждая женщина, купившая кусок ароматного черного мыла, возвращалась, чтобы взять еще.

По субботам Фэйт сидела с Мартой, читая женевскую Библию[39], Священное Писание, определившее пуританские верования. Перед чтением девочка мыла лицо и руки, чтобы не испачкать страницы. По мнению Марты, Бруклин был землей неверующих, где правом собственности обладали представители всех конфессий и сект, за исключением квакеров. Здесь жили голландские протестанты-реформисты, попадались и католики, и даже, как говорили люди, несколько еврейских семей из Амстердама. По сравнению с Колонией Массачусетского залива, это было свободное и дикое место, и приходилось все время проявлять бдительность, чтобы не сбиться с пути.

С черными крашеными волосами и в сером платье большого размера, которое приемная мать заставляла ее носить постоянно вместе с тяжелыми черными башмаками (она сбрасывала их всякий раз, когда ходила в город, предпочитая идти босиком), Фэйт выглядела неестественно. Люди считали ее страннейшим созданием. Несомненно, она была воспитанной девочкой с волосами цвета воронова крыла, белесыми бровями и носом, упертым в книгу. Когда Фэйт не читала, она разговаривала сама с собой, повторяя вслух рецепты, чтобы твердо их запомнить. Чай верности – благодеяние для влюбленных; Чай для путешествующих – тонизирующее средство для хорошего здоровья в пути; Укрепляющий чай дает хорошее настроение и поддержку даже на задворках округа Кингс; Чай, проясняющий сознание, приготовленный из полыни, розмарина и аниса, помогает пьяному заглянуть за границы того, что находится здесь и сейчас; особенно любимый Фэйт Бодрящий чай, обеспечивающий твердость духа и отвагу, приготовленный из ванили, смородины и тимьяна. Всякий раз, произнося вслух рецепт, Фэйт ощущала душевное волнение, словно отпирала дверь к своему истинному «я». Когда она это делала, железные браслеты жгли и давили ей руки, но она уже научилась не обращать на них внимание, как собака не замечает ошейник, а лошадь – поводья.

Однажды днем, когда Фэйт шла через город домой, посетив торговца и сжимая в руке драгоценную новую книгу сонетов Шекспира, она услышала рыдание. Какая-то женщина, стоявшая рядом с маленьким домиком с покосившейся крышей, пожаловалась, что ее сын умирает от мучительного кашля. В тот же миг Фэйт вспомнила средство от этой болезни. Ее забрали у матери всего в шесть лет, но она всегда обращала внимание, когда та прибегала к Непостижимому искусству. Девочка побежала назад к торговцу, попросила у него семена айвы и мед, а потом разогрела полученную смесь на плите в его фургоне.

– И что из этого получится? – спросил он.

Джек Финни, пообщавшись какое-то время с этой странной девчонкой, привязался к Фэйт, находя в ней несомненное очарование. В своих разъездах он всегда выискивал книги, которые могли бы ей понравиться. Финни, уроженец Корнуолла, приехал в Америку без всяких средств и имущества, после того как его жена и ребенок умерли от оспы. Джек хотел уехать из Англии как можно дальше, но теперь на обширной равнине Бруклина чувствовал себя потерянным, и ему было приятно поговорить с кем-то по душам. Он понимал, что эта девочка – такой же чужак, как и он, одиночка по натуре или по прихоти судьбы. Хотя Фэйт было всего одиннадцать, из которых уже почти три года она жила на краю земли, она походила на ребенка меньше, чем любой ее сверстник. Девочка говорила уверенно, без тщеславия и зацикленности на себе, свойственной детям. Когда думала, закусывала губу и щурила глаза, а теперь внимательно следила за варевом на плите.

– Это лекарство, – объяснила Фэйт. – Если ты дашь мне стеклянную банку, расскажу тебе его секрет.

И она стала учить Джека, как вылечить кашель. Хотел бы он знать это средство, когда его собственный ребенок страдал от похожей болезни! Увы, Финни, убитому горем, пришлось наблюдать, как задыхалась его дочь перед смертью, не в силах сделать ни глотка воздуха.

Для приготовленной смеси Финни дал Фэйт склянку с пробкой.

– Где ты всему этому научилась? – спросил он.

Фэйт пожала плечами. Она помнила какие-то обрывки, иногда целые заклинания, но правда заключалась в том, что она родилась с этим знанием. Вернувшись к дому, где она видела плачущую женщину, Фэйт постучала в дверь и объяснила матери, потерявшей всякую надежду, что чайная ложка лекарства, принимаемого два раза в день, избавит ее сына от кашля. Женщина с подозрением отнеслась к совету девочки, но, когда та ушла, проверила снадобье на себе. Не ощутив никаких неприятных последствий, она дала дозу мальчику. В ту же ночь кашель прекратился, и вскоре он уже гулял на улице, такой же здоровый, как другие дети.

Женщины Грейвсенда заметили исцеление мальчика. Фэйт была еще ребенком, но к ней стали обращаться за помощью. Наверное, она была слишком юна для настоящей ведьмы, но у нее проявился подлинный талант к Непостижимому искусству. Страждущие знали, где ее искать, – у ворот кладбища в пятницу вечером, в традиционное время любовных заклинаний, гадания на зеркале, приготовления укрепляющих средств и зелья для примирений. Фэйт предлагала клиентам касторовое масло с молоком и сахаром, тонизирующее средство для детей, которое ее мать открыла для себя в Бостоне, а также летний чабер от колик, и широко использовала рецепт Чая от лихорадки, приготовленного из корицы, восковницы, имбиря, тимьяна и майорана, чтобы остановить лихорадку.

Независимо от погоды Фэйт вылезала из окна, как только Марта Чейз ложилась в постель, потому что не любила разочаровывать клиентов; некоторые часами ждали ее появления, добираясь даже из таких отдаленных городов, как Бушвик и Флэтлендс. Недавно Фэйт купила у Джека Финни черную книгу, которую использовала как журнал. Торговец добавил к покупке маленькую бутылочку чернил и перо, и девочка записала все, что сумела припомнить из ночных визитов женщин к ее матери, – как положить конец зубной боли, бессоннице и высыпаниям на коже, как прогнать дурные сны и сожаления, как загладить вину, как обрести счастье.

Клиенты платили Фэйт за услуги тем, что могли дать: мешком яблок, вилками и ложками, монетками, пирогами, а однажды ей вручили пару толстых черных чулок. Плата не имела для нее значения. Самое главное – она вновь почувствовала свое истинное «я», несмотря на то что железные браслеты мешали пользоваться ее талантами в полной мере. Фэйт приходилось доверять тому, что говорили клиенты, потому что она не имела возможности читать у них линии на руке, правой и левой: первая открывала данное тебе изначально будущее, а вторая позволяла увидеть будущее, которое ты создал для себя сам.

К этому времени Фэйт Оуэнс выросла в неуклюжую, высокую девочку. Железные наручники впивались в ее плоть. Она гадала, сумеет ли, если освободится от них, унестись далеко отсюда и разыскать мать. Она знала карту неба, могла начертить карту мира, севера и юга. Когда-то она знала человека по имени Козлик, который показывал ей звезды и умел по ним гадать. Девочка подумывала о побеге, но не знала названия места, куда ей надо вернуться, помнила только бездонное озеро поблизости, водяного змея, который ел хлеб из ее рук, и дикую черную собаку, найденную ею в лесу, которая не отходила от нее ни на шаг.

Большинство женщин, приходивших к Фэйт, были неграмотны, и то, что она не только умеет читать и писать, но и декламирует фрагменты на латыни и греческом, которые выучила самостоятельно, обитательниц Грейвсенда изумляло. Оказалось, что у Фэйт необыкновенная память и она способна запомнить магические формулы Агриппы и Соломона, записанные в гримуаре Марии. Стало понятно, что магия – ее вторая натура. В Нью-Йорке магия не была под запретом, нужные книги продавались на улицах, правда, они были спрятаны под черными обложками, но по высокой цене доступны тем, кто готов был заплатить. Можно было найти экземпляры «Большого ключа царя Соломона» – заклинания, заклятия и заговоры, написанные от руки и объясняющие мудрость этого правителя древности. «Мистический алфавит», «Мистическая печать Соломона», «Магические фигуры Соломона», «Малый ключ», гримуар, написанный Корнелиусом Агриппой, где объяснялись самые тайные загадки человечества и природы, – можно было найти все, если знать, где искать. Финни сумел разыскать некоторые, но названные им цены были слишком высоки. Фэйт пришлось полагаться на свою память и фрагменты записей в черной тетради.

«Я со Всем, и Всё во мне».

Буквы мерцали на странице, а потом исчезали, но она ощущала их, когда проводила рукой по бумаге. Вот так, одинокая и заброшенная, закованная в металлические браслеты, притворяясь, что она не та, кто есть на самом деле, Фэйт начала практиковаться в Непостижимом искусстве. Необязательно иметь таланты ведьмы, чтобы быть призванной к этому искусству, достаточно желания увидеть больше того, что перед тобой.

* * *

Когда они приехали в Грейвсенд, Марта Чейз посадила тридцать кустов малины, но в песчаной почве растения засыхали одно за другим, пока не остался один тщедушный кустик. Фэйт выделили собственный небольшой участок земли, и, несмотря на бедную почву, посадки в ее садике росли так хорошо, что он вышел за границы забора, служившего преградой для кроликов. В Бруклине кролики жили повсюду, вблизи моря было даже место, где эти создания водились в таком изобилии, что его назвали Кроличьим островом. В этих местах жили лоси и индейки, болотные птицы и утки, но сама земля была совершенно бесплодной. Дивный сад Фэйт казался настоящим чудом. Она выращивала пиретрум для оздоровления, плоды шиповника и шлемник для исцеления, лаванду для удачи. Фэйт выдергивала дикий черный паслен, чтобы посадить семена нового. Марта видела, как он вился из земли, его черные цветы вот-вот готовы были распуститься. Она смотрела, как Фэйт стоит среди этого цветения, крашеные волосы при ярком свете казались сине-черными, губы двигались: она читала заклинание, обращенное к Гекате[40], древней богине магии, которая имела власть над небесами, землей и морем. Глядя на Фэйт, Марта в отчаянии прижала руки к груди: она поняла, что, несмотря на все ее усилия, девочка безнадежно заражена материнской кровью, и даже железные наручники не в силах изменить ее истинную сущность. Чем взрослее становилась девочка, тем больше Марта убеждалась, что ее обязанность – излечить ребенка от дурной наследственности. За дочерью ведьмы нужен тщательный присмотр. Раз она сажает паслен, может случиться что угодно.

III.

Однажды в июне Абрахам Диас лег в постель и не смог подняться. Сначала пытался – Самуэль и Мария помогали, держа его под руки, но голова его тряслась, и он тут же снова ложился. У Абрахама не осталось ни сил, ни желания жить. Он осознавал свою слабость, видел ее раньше у других. Это случалось в конце жизни и выглядело так, будто человек сдался и смирился с приходом смерти. Абрахам перестал есть и, что было еще страннее для мужчины из рода Диасов, прекратил разговаривать. И тогда Мария услышала жука-точильщика. Она опустилась на четвереньки, чтобы отыскать его под мебелью, исследовала чердак и каждый дюйм сырого кирпичного погреба, но так и не нашла злосчастное насекомое. Жук продолжал стрекотать: звук этот мог прекратиться лишь тогда, когда кто-то в доме умирал. Самуэль не мог унять точильщика, просто наступив на него, как когда-то рядом с тюрьмой в Салеме, тогда смерть жука скорее предвещала, что Мария не умрет на виселице. Сейчас все было иначе: жук не выползал, что было дурным предзнаменованием. Мария вспомнила, как Ханна, услышав жука-точильщика, искала его в своем доме на Любимом поле и, сколько ни пыталась, не могла обнаружить, а он предвещал день пожара и разрушения, когда ее пригвоздили к двери собственного дома, сгоревшего затем дотла.

Мария обратилась к гримуару, часами читая его, пробуя любое средство, которое могло помочь старику поддержать жизненные силы. Вербена, пиретрум, паслен, сироп из шандры – ничего не действовало. Состояние Абрахама постепенно ухудшалось, и Мария, не найдя никаких заклятий против смерти, собиралась обратиться к темным сторонам магии, которых тем, кто практикует Непостижимое искусство, обычно следует избегать.

«Это не наше дело, – учила ее Ханна. – Если ты погружаешься во тьму, она входит в тебя».

В самом конце книги, на странице, которую прежде не замечала, она все же нашла искомое. Запись была невидима без телесных выделений, но Мария ощущала, как слова извиваются на странице, словно взывая, чтобы к ним обратились. Мария послюнила большой палец и провела им по странице. И тогда появились буквы, написанные мелким, но почти каллиграфическим почерком: «Используй только в случае крайней необходимости».

Когда Самуэль вошел в тот вечер в комнату отца, он был ошеломлен. Они никогда не обсуждали с Марией, откуда она родом и, что еще более важно, кто она по сути. Теперь Самуэль увидел явное колдовство. Вокруг постели старика горели черные свечи, их было так много, что дым поднимался до самого потолка и клубился в углах комнаты. Вдоль стен была насыпана полоска соли, чтобы воспрепятствовать проникновению зла, на кровати разбросаны травы. Мария сидела перед стариком обнаженная, скользкая от пота и читала древнее заклятие, столь опасное и могущественное, что произносимые слова, обращенные к Гекате, богине магии, колдовства и света, сгорали, становясь пеплом. Рот ее был обожжен.

– Авра кадавра, я создам то, о чем говорю, я сделаю сущим невозможное и несообразное, все, что противоречит людским законам, – щит против смерти, не важно как, сколь бы тяжкими ни были последствия.

– Хватит! – Самуэль Диас оттащил Марию от кровати и накрыл одеялом. Он топтал свечи, как будто они были жуками, гася языки пламени. Открыв окно, Самуэль стал махать руками, выгоняя клубы дыма, затем повернулся к Марии. Он не часто бывал сердит, но, когда это случалось, весь горел от гнева. – Мой отец, он что, поле эксперимента для занятия твоими искусствами?

– Это лечение! Когда я исцелила тебя, Абрахам был счастлив. Почему же ты против?

– Тут совсем другое! Единственное лекарство от старости – смерть. Есть то, что нельзя и не нужно менять. Предоставим все естественному ходу вещей.

Самуэль был прав, и она это знала. Насильно возвращенное от смерти никогда не бывает таким, как прежде. Живет человек или умирает, решает судьба. Ее можно изменить в моменты выбора, но некоторые вещи предначертаны заранее, и их нельзя переписать. Время Абрахама Диаса подошло к концу. Линии жизни на обеих его руках достигли конца ладони. Мария прекратила сражение, которое не могла выиграть. Вымывшись и одевшись, она наблюдала из окна за одиноко сидевшим в саду Самуэлем, который готовился к уходу из жизни последнего члена своей семьи.

Когда стало ясно, что Абрахам вот-вот умрет, Мария хотела позвать к его постели Самуэля, но старик остановил ее. Положив ладонь на ее руку, он с трудом заговорил. Этот человек мог часами рассказывать всякие истории и научил этому сына. Дыхание жизни еще его не покинуло. Когда человек умирает и ему есть что сказать напоследок, ничто не может ему помешать.

– Мне нужна только ты, – сказал он Марии, – потому что ты понимаешь Самуэля.

Мария уселась рядом со стариком, чтобы выслушать его последний рассказ. Неудивительно, что этот рассказ оказался о любви Абрахама к сыну.

– Когда случилось несчастье, моему мальчику было одиннадцать лет, – начал он. Пока Абрахам говорил, он казался молодым, словно вернулся в те далекие годы. – Не буду рассказывать тебе, какой он был умный, – всякий отец это скажет о своем сыне. Но ни у кого нет такого большого сердца. Когда он родился, акушерка сказала, что сердце занимает всю его грудь. Даже до его рождения, когда я прикладывал ухо к животу жены, сердце билось так громко, что я знал: он ни на кого не будет похож.

Когда произошло это ужасное событие, нас не было дома. Мы пошли в лес, чтобы встретиться там с владельцем корабля, который клялся, что увезет нас далеко от ужасов Португалии. Все хотели уплыть в Амстердам, и мы были готовы заплатить требуемую цену. Но человек, с которым мы встречались, оказался лжецом, присвоившим наши самые ценные вещи: принадлежавшую жене золотую цепочку, серебряную молельную чашу и две нитки жемчуга, которые должны были надеть мои дочери, когда придет время их замужества.

Мы помчались домой, собираясь забрать жену и дочерей и отвести их в лес, но было слишком поздно. Жену увели, дочери исчезли. Я велел Самуэлю оставаться дома, но, как ты знаешь, он никогда не делает то, что ему говорят. Он отправился искать мать и сестер на площадь. Наша семья приехала в Португалию из испанского города Толедо, что в Кастилии, тогда известного под своим арабским именем Тулайтула. Мы рассчитывали, что в новой стране окажемся в безопасности: за право въезда в Португалию мы заплатили высокую цену. Наша семья была насильно обращена в христианство, но мы тайно исповедовали свою религию. И тут началось сущее безумие: новообращенных массово казнили, устраивая аутодафе. Мир, черный и одновременно золотой, окрасился кровью. В тот день Самуэль все видел. Колпаки, которые надевали на головы евреям, бичевание, которому они подвергались, горящие костры. Плоть превращалась в пепел, тело – в душу, улетающую на небеса. С того дня Самуэль замолчал, ни слова не мог из себя выдавить.

С помощью соседей, которые должны были уехать с нами, мы захватили обещанный корабль. Я убил владельца судна и его капитана. Оставил часть команды, которая встала на нашу сторону, а от прочих избавился: заставил их прыгать в море и не испытал никакой жалости, когда они утонули. Вот что сделала со мной жизнь.

Самуэль обычно молча сидел рядом с навигатором, евреем по имени Лазарь, и научился у него ориентироваться по звездам. Я опасался, что сын так и не заговорит, но через два года, ему исполнилось тринадцать, он прервал молчание. Он стал мужчиной, пока мы искали место, где могли бы чувствовать себя в безопасности. Мы отправились в Бразилию, но вслед за португальцами инквизиция добралась и до этой земли. В конце концов оказались на Кюрасао, где нам разрешили жить. Когда мы оказались на мелководье, Самуэль спрыгнул с носа корабля. Он крикнул: «Смотри, папа!» – и я не узнал его голоса, настолько он изменился. Это был голос мужчины, но в нем звучала мальчишеская радость: в тот день он понял, насколько красив мир. Он катался верхом на дельфине, и я слышал, как он смеется. Именно об этом я мечтал. Я знал: пока он будет говорить, все с ним будет хорошо. Вот почему я прошу тебя, Мария: не давай ему молчать.

Старик взял ее руку в свою. Он все еще носил обручальное кольцо: евреи дарят их друг другу с десятого века как знак любви и верности. Его кольцо было украшено иудейскими символами удачи, выполненными филигранью из золота и синей эмали. Старик берег его как величайшее сокровище и носил, не снимая, так давно, что с трудом стянул с распухшего сустава. На пальце осталась глубокая вмятина – след супружеской жизни. Абрахам попросил Марию отдать кольцо Самуэлю и сказал, что, когда он умрет, его тело надо будет завернуть в белую ткань и зарыть без гроба в землю, чтобы он стал с нею единым целым. Он успел привыкнуть к жизни на суше и полюбить Нью-Йорк. Море осталось только в его памяти. Никогда не знаешь, чего хочешь, пока не постареешь. Преклонный возраст – это тайна, которую невозможно раскрыть, пока ты не вступишь в ее лабиринт. Тернии, кровь, земля, любовь – части головоломки, которую Абрахам Диас держал в своей руке.

Когда он умирал, Мария рыдала, и слезы обжигали ее, оставляя на лице красные полосы. Абрахам попросил ее не плакать, а выполнить его последнее желание, в котором нельзя отказать. В последние месяцы он думал об этом каждый день, каждую минуту. Абрахам хотел, чтобы она заботилась о его сыне.

– Конечно, – заверила его Мария.

– Прошу тебя о всякой заботе, в которой нуждается мужчина. Всем сердцем.

Мария рассмеялась.

– Ну, это уж не ваше дело, – сказала она Абрахаму мягко, но решительно.

– Любовь – мое дело, – не унимался старик. – Давным-давно я был настоящим художником. Ты не знаешь, да и зачем тебе? Ты ведь мало что обо мне слышала. Я занимался этим до того, как начал ходить в море. Изготовлял самые красивые брачные контракты, какие только могут быть. Будущая невеста была готова просить домашних заплатить за мою работу самую высокую цену. Я готовил документ, используя всего лишь один кусок пергаментной бумаги, из которого маленькими ножницами вырезал геометрические формы и слова. Когда невесты видели брачный документ, они рыдали, а женихи падали на колени, благодарные за то, что живут в этом мире. Поверь, я знаю кое-что о любви.

Марии пришлось наклониться поближе: его едва было слышно. Голос изменял старику, превратившись в шепот. Он весь словно светился изнутри. Мария открыла окна, чтобы его дух мог свободно покинуть тело. «Мы птицы, – однажды сказала Ханна. – Они сидят внутри нас, ожидая, когда можно будет улететь».

– Никто не сможет полюбить меня, – сказала Мария Абрахаму. – И не желайте, чтобы это случилось с вашим сыном.

– Я узнаю любовь, когда она есть, – настаивал старик. – Вижу ее в тебе.

Абрахам отдал ей кольцо и поведал тайну о любви, которую понял за время, проведенное им на земле. Потом он закрыл глаза. Больше сказать ему было нечего: старик уже находился не в своей комнате в Манхэттене в 1691 году, не в доме на Мейден-лейн. Абрахам был со своей женой, когда впервые ее встретил. Как красива она была с ее прямыми черными волосами, такими длинными, что она могла на них сидеть или заплетать на голове так, что выглядела как королева с темной короной! Когда влюбляешься настолько сильно, время утрачивает свою власть. Это и была тайна, которую он раскрыл Марии. Последние слова, что он произнес.

«Что принадлежало тебе однажды, навсегда останется с тобой.

Будь благодарна, если прошла через этот мир, неся сердце другого в своей руке».

* * *

Абрахама Диаса похоронили на кладбище Первый Шеарит Израиль[41], около Чэтэм-сквер, завернутым в белую холстину, как он и хотел. Его опустили в могилу без гроба, чтобы он скорее стал частью земли. Абрахам был евреем-сефардом, которые странствовали по свету в поисках безопасного места, где можно спокойно жить и умереть. Они нашли то, что искали, на Манхэттене. Погребение состоялось в солнечный июньский день, прекрасная погода еще больше усугубила боль от утраты. Более уместны были бы дождь, или град, или черная буря, налетевшая с моря, стихия, от которой человек желает укрыться, а не этот дивный день. Женщины с покрытыми головами заняли свое место на краю собрания, мужчины надели молитвенные покрывала, сшитые женами и дочерями, и объединились, чтобы прочитать траурный кадиш, древнюю арамейскую молитву, декламируемую евреями в память умерших. Самуэль Диас не следовал предписаниям религии, но в позаимствованном у кого-то молитвенном покрывале вместе со всеми прочитал кадиш на древнееврейском и спел погребальные песни на португальском, как когда-то это сделал его отец в ночь, когда были убиты его близкие. Потом Самуэль опустился на колени и зарыдал. Он отказался стричься, его волосы падали на плечи. Хотя Диас-младший выглядел грубым мужчиной, его единоверцы никогда не видели, чтобы кто-то проявлял такую скорбь.

Незамужние женщины, наблюдавшие за ним, были тронуты таким искренним проявлением эмоций. Как мужчина может испытывать столь глубокие чувства? Что вообще таится в его душе? Если бы они это узнали, им открылась бы великая тайна. Замужние женщины взирали на мужей с неодобрением, поскольку при виде такого чрезмерного проявления скорби те отводили глаза. Для них это было чересчур: давно забытая история, когда им было лет по тринадцать. Став мужчинами, они заперли свои чувства на ключ, чтобы справиться с жестокостью мира.

* * *

Казалось, в ту ночь дом на Мейден-лейн опустел. Самуэль разорвал свою одежду – так принято делать тем, кто оплакивает близких. Семь дней он просидел за порогом дома, плача до самой темноты, даже когда шел дождь. Красивое лицо Самуэля опухло, он перестал разговаривать, как и опасался его отец. Зато пил ром и никак не мог остановиться, с каждой новой порцией алкоголя делаясь все более молчаливым и угрюмым. Когда Самуэль наконец вернулся в дом, Мария принесла ему отцовское обручальное кольцо, надеясь, что это заставит его говорить. Самуэль, сощурившись, стал разглядывать его при свете камина.

– Есть причина, почему отец отдал это кольцо тебе, – сказал он.

– Он хотел, чтобы ты хранил его.

Самуэль Диас покачал головой. Он знал, как его отец смотрел на мир, и понимал значение этого подарка. Это кольцо было посланием, и Самуэль был признателен за него отцу, надеясь, что и Мария его примет.

– Нет, он хотел, чтобы ты взяла его себе.

Мария покачала головой.

– Это фамильная драгоценность. Я не смогу этого сделать.

– Если бы он хотел отдать его мне, надел бы на мою руку, – возразил Самуэль. – Нет, оно должно принадлежать тебе. Нам следует выполнить его пожелание. – Встав на колени перед Марией, он надел кольцо ей на палец. – Вот чего он хотел. Чтобы ты стала моей.

Мария не хотела его обижать.

– Этого не случится, если я не соглашусь, а я не могу, ты же знаешь почему.

– Но ведь ты уже согласилась! Послушай, ведь этого нельзя отрицать: отец считал нас мужем и женой. – Настаивая на своем, Самуэль ставил себя в дурацкое положение, но его это мало волновало. – Вот почему он отдал кольцо тебе согласно нашей традиции.

Мария пыталась стащить кольцо, но оно сидело плотно: даже когда она намазала его мылом, застревало на костяшке пальца. Это казалось невозможным – ведь ее рука была намного меньше, чем у Абрахама.

– Кольцо приходится впору тому, кому оно должно принадлежать, – сказал Самуэль.

– Хочешь мне надоесть?

Самуэль пожал плечами. Ему не приходило в голову, что он может быть надоедливым. Понятно, что его иногда называли и куда более ругательными словами.

– Я пытаюсь донести до тебя правду.

Утомившись от спора, они поднялись наверх. Кровать была мала, но это не имело значения. Посреди ночи пошел дождь, но он им не мешал. «Еще раз и больше никогда», – говорила она себе, но то была ложь, обжигавшая ей рот, хотя она и не произносила эти слова вслух. Он заметил, что она носит сапфир, и громко рассмеялся. Самуэль был уверен, что Мария принадлежит ему, по крайней мере в постели, когда она просила его не останавливаться. Но утром, когда они сидели за столом друг против друга и Самуэль попытался взять ее за руку, она ее отдернула. Мария полагала, что они заключили молчаливое соглашение: никакой любви, никаких обязательств, а о браке и речи быть не может. Самуэль более, чем кто-нибудь, должен ее понять, – ведь он был свидетелем ее казни.

– Прошлой ночью ты хотела, чтобы я был с тобой, – сказал Самуэль. – Одарила меня милостью по случаю смерти моего отца?

– Это было ошибкой, – ответила Мария.

– Из-за проклятия? – Он едва сдерживал гнев. – Какая идиотская выдумка!

– Потому что слова обладают властью, и их нельзя взять обратно.

Самуэль Диас был практичным человеком, но во время странствий наблюдал удивительные вещи, в достоверность которых трудно было поверить. Чудеса изменили его, убедив, что в этом мире все возможно. Он видел золотых львов, гревшихся на солнце на Варварийском берегу, китов с длинными изогнутыми рогами, плававших под водой, звезды, падавшие с неба, попугаев, говоривших как люди, целые облака розовых птиц на побережье Африки, которые разом взлетали, словно по команде. И еще одним чудом была эта темноволосая женщина, которой он хотел добиться, чего бы это ему ни стоило.

– Проклятие может быть снято, – сказал ей Самуэль, убежденный, что способ чудесного избавления не столь уж сложно отыскать.

Мария покачала головой. Нанести ему вред – такой риск она не могла себе позволить.

– Продай дом или оставь его себе. Я найду другое жилье.

Диас говорил часа два. Он хорошо умел это делать, к тому же ему было у кого учиться. Самуэль рассказывал о львах и нарвалах, розовых облаках из птиц в небе. Поведал о том, каково ему было стоять на опушке леса и наблюдать за ее казнью на Холме висельников. Он сказал, что его сердце давно готово разорваться, оно подобно птице, рвущейся из клетки, чтобы оказаться рядом с ней. В ответ она покачала головой: сделанного не изменишь. Ведьма, наложившая заклятие на саму себя, не может разорвать его путы силой собственной магии. Ни один ритуал, к которому она прибегнет, не устранит нанесенного вреда. Такое когда-то случилось с ее матерью, а теперь повторяется с ней. Только одна женщина могла бы разрушить силу этого проклятия и снять его, но Ханны Оуэнс уже нет в этом мире.

– Если твой ответ «нет», оставайся здесь, – сказал Диас. – А я уйду.

Самуэль жалел, что не сказал ей о своей любви еще до дня ее казни. Ах если бы он признался сразу, на Кюрасао, когда решил, что жизнь его подходит к концу, и воспринял эту женщину как посетившее его чудо! Они сидели за столом друг против друга, и он не спускал глаз с Марии, пытаясь в подробностях запомнить ее облик: темные волосы, серые глаза, черное траурное платье с перламутровыми пуговицами, которое она носила с тех пор, как исчезла дочь, ее шею, ногти на руках в форме луны, биение сердца, красивый рот. Он многого еще не успел ей рассказать – сотни, может быть, тысячи историй, и с болью думал, что, возможно, ему никогда не удастся этого сделать. Ему следовало рассказать, как он наткнулся на магнолию, упал на колени и плакал, ошеломленный ее красотой. Следовало признаться и в том, что, когда они были с ней на «Королеве Эстер», он мечтал, чтобы плавание продолжалось и Бостон так и не появился бы на горизонте. Она должна была узнать, как он беспокоился о ее судьбе в округе Эссекс и как волнуется о ней до сих пор.

Самуэль встал так поспешно, что стул пошатнулся и упал.

– Если ты велишь мне уходить, если ты действительно этого хочешь, на этот раз я не вернусь.

Мария Оуэнс отвела глаза – так он получил ответ.

Марии показалось, словно что-то пронзает ее насквозь, – это Самуэль выходил из дома и шел через сад. Мальва, сирень, подсолнечник, лаванда, тимьян – все эти растения, одно экзотичнее другого, он привез ей. Если бы Абрахам по-прежнему оставался с ними, у них еще оставался шанс: старик был не только умен, но и убедителен. Когда Самуэль вошел в сад, ему показалось, что он мельком увидел отца, сидевшего, откинувшись в своем любимом кресле, рядом с грядками бобов и латука, но то была лишь тень. Что ушло, то ушло. Земля была жирной, аккуратные ряды зеленевших растений наполняли воздух ароматом. Стояло подходящее время года, чтобы высадить дерево, привезенное с Сент-Томаса и забытое после возвращения. Его корни были завязаны в мешковину, листья все еще покрыты морской солью. Это не была магнолия, которая заставила бы самую своенравную женщину влюбиться, не важно, проклят он был или нет. Корни китайского ясеня приживутся не скоро, после того как опадут и распылятся красные цветки. Самуэль надеялся, что дерево выдержит прохладный климат Нью-Йорка, и всячески старался ему помочь, выбрав укромное место за сараем, где оно спасется от зимнего ненастья.

Траур завершился. Самуэль разорвал рубашку и в знак своего горя, имевшего теперь уже две причины, остриг волосы, а потом рыдал семь дней. А когда семь дней прошли, уехал, оставив большую часть своих вещей в сарае, – ему мало что было нужно в этом мире. Он не стал тратить время на прощание и не собирался возвращаться. Без любимой его ничто не держало. Но он будет все время думать о Марии и задавать себе вопрос, почему, если он ей не нужен, на седьмой день, когда он уезжал, она стояла в дверях. Будь она другой женщиной, Самуэль мог бы поклясться, что глаза у нее были на мокром месте.

Слезы ведьмы обжигают, выворачивая ее наизнанку. Их вообще не должно быть, но, когда слезы набегают, остановить их очень трудно. Если ведьма не проявит осторожности, она может утонуть в собственных слезах, которые опаляют землю под ее ногами. Глядя, как уезжает Самуэль, Мария думала о похороненном за милю отсюда Абрахаме, эксперте в вопросах любви, который перед смертью сказал, что видит в ней любовь. Она выглядит как голубица, но это лишь обманчивая внешняя оболочка. Некоторые думают, что любовь спокойна и безмятежна, но это не так. Любовь как волк. Если ты откроешь дверь и позовешь ее войти, тебе придется опуститься на колени и назвать ее по имени. Ты должен это сделать, не важно, проклят ты или нет.

Вот какую тайну поведал ей Абрахам. Ему удалось ее разгадать: любовь – это ответ, всегда и везде.

Часть 4

Амулет

1691

I.

Однажды утром Фэйт проснулась от запаха яблочного пирога. Аромат был такой сильный, что она могла поклясться: Мария печет на кухне ее любимое лакомство. Но, выглянув в окно, Фэйт обнаружила, что приемная мать выдергивает с корнем все посаженные девочкой растения и бросает их в костер. Фэйт усердно выращивала ингредиенты для Бодрящего чая, смородину и тимьян, а теперь от них, как и от прочих растений, остались одни веточки. Марта не надела перчаток, и ее руки, исколотые колючками, кровоточили, однако она будто не замечала этого, выполняя свой благочестивый долг, стоя близко к огню и следя, чтобы тот не потух.

Фэйт вышла во двор и с горечью увидела, что сад уничтожен. Ее рыдание согнало воробьев с деревьев, подул ветер с моря, принесший терпкий соленый запах. Марта схватила Фэйт за руку и, к ее удивлению, кольнула маленьким ножом для чистки овощей, которым обрезала черенки растений. Две капли черной крови упали на землю, обжигая траву.

– Зло все еще в тебе! – закричала Марта, увидев это.

После всего, что она сделала для спасения девочки, та по-прежнему несла в себе заразу. Марта отдала ей все: дом, уют, свое прошлое. Прирожденную ведьму невозможно излечить, изменить, приручить и заставить повиноваться, даже если она притворяется паинькой. Марта поднялась наверх, обыскала комнату девочки и вскоре обнаружила черное зеркало и записную книжку, которую разорвала на мелкие кусочки. Когда Марта разбила зеркало, стекло раскололось на тысячу черных осколков, один из которых вонзился ей под самый глаз, оставив небольшую, но глубокую отметину, словно от птичьего клюва. С того времени окно в спальне Фэйт было наглухо заколочено, а дверь запиралась на ночь снаружи.

– Я спасаю тебя от зла, – невозмутимо заявила Марта, когда девочка, взбежав по ступенькам, обнаружила, что ее комната стала еще больше похожа на тюремную камеру. – Ты будешь делать то, что я велю?

– Разумеется, мама.

Слова обожгли рот Фэйт: по природе она вовсе не была лгуньей, но, конечно, не собиралась следовать нелепым правилам приемной матери.

Была пятница. Фэйт знала, что вечером на кладбище ее будут ждать женщины, может быть, до самого рассвета, настолько они отчаялись и нуждаются в ее помощи. Она сидела, словно пленница, на полу в своей комнате, где рамы были заколочены гвоздями. Ей по-прежнему казалось, что она ощущает запах яблочного пирога с корицей и тростниковым сахаром – такое лакомство мать всегда готовила на ее день рождения. Настоящая, утраченная мать, которая говорила, что надо всегда оставаться собой, даже если приходится скрывать от других подлинную сущность.

Аромат яблок пробудил в памяти Фэйт картины ее жизни. Она представила себе лес, высокие папоротники, бездонное озеро со змеем, который ест хлеб из ее рук. Девочка вспоминала голос матери, певшей ей перед сном, куклу, которую смастерил для нее человек по имени Козлик, волка, спавшего рядом с ее кроватью, природный рыжий цвет своих волос до того, как их перекрасили отваром коры и чернилами. В памяти Фэйт возникали женщины, приходившие к ним ночью, лечебные снадобья и заговоры, которыми помогала им мать, зачастую не требуя ничего взамен. В них часто использовались яблочные семечки, которые носили в амулетах, или просто красное яблоко, которое прокалывали иглой и при этом многократно повторяли имя любимого. После этого женщина должна была перед сном положить яблоко себе в постель, а потом испечь с ним пирог и накормить возлюбленного. Фэйт помнила, в какой книге написано все, что ей было нужно знать.

* * *

Именно в эту ночь, запертая в своей комнате, Фэйт осознала, что предаст себя, а может быть, и вовсе потеряет, если станет, как и раньше, подчиняться Марте. Необходимо делать то, что она сама считает правильным. Стоял май, мир зазеленел, и Фэйт желала быть его частью. Она не будет тратить еще один год, притворяясь кем-то другим, не той, кто она есть на самом деле.

Была последняя пятница месяца, и Фэйт знала, что в Грейвсенд приедет торговец-разносчик. Он может ей помочь. Как только Марта легла, Фэйт достала садовую лопату, спрятанную под кроватью, и ударила ею по матовому стеклу. Оно треснуло, Фэйт выдавила сверкающие осколки, дождем посыпавшиеся в сад. Выбросив в разбитое окно котомку с пожитками, она спустилась, держась за колючие растения, обвивавшие дом. Как только ноги коснулись земли, Фэйт припустила изо всех сил.

Девочка помчалась к Индейской тропе, которая вела через Бруклинскую равнину к тому месту, где обычно располагались на ночь Джек Финни и его конь. Она отдала торговцу все сколько-нибудь ценное, полученное от женщин Грейвсенда. Столового серебра оказалось не слишком много, и Фэйт беспокоилась, что он ей откажет. К тому же, когда она передавала ему серебро, в ее руках оно почернело. Однако Джек Финни умел распознать подлинное серебро. Еще дома, в Корнуолле, ему доводилось слышать о женщинах, в руках которых серебро чернело, и он знал, кем их считали. Однако Джек привык во всем руководствоваться практикой и старался не иметь дела с магией. В основном его заботили покупки, продажи и хороший уход за лошадью. Ночью он держался подальше от проселочных дорог, где рыскали грабители в поисках людей, как он, прятавших жестяные коробки с серебром и мелкой монетой. Джек полагал, что для ребенка, убежавшего из дома, Фэйт ведет себя слишком спокойно, но видел, что намерения у нее самые серьезные. Она провела ночь в его фургоне под старым стеганым одеялом, которое он задешево приобрел на распродаже имущества только что умершей женщины. А когда Финни утром проснулся, девочка уже давно не спала.

– Нам необходимо уезжать прямо сейчас, – сказала она. – Как можно быстрее.

* * *

Марта погрузилась в глубокий сон, в котором увидела, как ее привязали к стулу и топят в озере. Она уже совершенно посинела и ловила ртом воздух. Проснувшись, она обнаружила, что промокла до нитки. На полу, рядом с кроватью, натекла целая лужа воды. Некоторые сны связаны с прошлым, другие обращены в будущее или к тому моменту, который человек проживает сейчас. Зайдя в комнату Фэйт, Марта увидела, что окно разбито, и выглянула наружу, чтобы проследить, куда ведут следы, хорошо заметные на песчаной почве. Следы терялись на полпути к дороге: то ли их замел ветер, то ли это был случай, когда ведьма передвигается, не касаясь земли, – так или иначе, ей удалось сбежать. И тогда Марта услышала стрекочущий звук. Он шел откуда-то из стены, и, когда она приложила ухо к штукатурке, стрекот почти оглушил ее, настолько он был громким. Марта спустилась, но звук по-прежнему ее преследовал, словно насмехаясь, шел за ней по пятам, как собачонка, хотя это был всего лишь черный жук, выползший из стены.

Схватив плащ и белый чепец, сшитый много лет назад еще в округе Эссекс, Марта выскочила из дома и, даже не закрыв дверь, бросилась бежать по тропинке, на ходу обращаясь непосредственно к Богу. Она привыкла считать, что делает его работу на земле, была готова изо всех сил сражаться с пороком и не могла смириться с потерей того, что имела. Добравшись до Индейской тропы, Марта увидела колеи, оставленные фургоном, и побежала дальше. Сердце громко стучало в груди, она задыхалась. Не для того забралась она сюда, в Бруклин, на край света, чтобы потерять то, чего желала больше всего на свете, не важно, по праву оно ей принадлежало или нет.

* * *

Настало раннее утро, небеса бледнели, появились полосы теней и света. На пути из города Джек Финни заехал в деревню, где получил заказ на несколько рулонов ткани. Он не скоро собирался возвращаться в Грейвсенд, и ему требовалось договориться о стоимости ткани. Незавершенная сделка задерживала их отъезд. Фэйт очень волновалась – сплошной комок нервов, даже кусала ногти, но, зная, что ногти и волосы человека могут быть использованы для заклятий, проглотила кусочки своих ногтей, и потом ей показалось, что она чувствует, как они царапают изнутри.

– Мы потеряли много времени, – сказала она Джеку, когда тот наконец вернулся в фургон.

Фэйт уже хорошо усвоила, что о некоторых вещах не нужно торговаться, особенно если ты спешишь и на кону твое будущее. В воздухе по-прежнему стоял запах яблок, хотя в городе вообще не было яблонь. Фэйт горела желанием поскорее вырваться отсюда, зная, что ее ждут дома. Она вспоминала ясные глаза матери и песню, которую та пела.

Река широка, и не перебраться,

Ведь крыльев нет у меня.

Дайте лодку для нас с любимой,

И мы станем грести, ты и я.

Любовь прекрасна и чудесна,

Она как алмаз, появившись едва,

Но утренней росой она исчезает,

Когда уже не нова.

– Не переживай так, – сказал Финни Фэйт, понимая, что ему придется ее сопровождать. – Ведь мы уже в пути.

Они направились через равнину по грязной дороге, вспугивая морских птиц, круживших в небе, готовясь вернуться к своему завтраку из мидий и моллюсков, чьи раковины они открывали клювом.

Пробегая через город, Марта заметила вдали фургон, который вот-вот должен был переехать через маленький деревянный мост. В ее ушах все еще звучало стрекотание жука в стене, она слышала его даже здесь, где не было ничего, кроме болота. Небо сверкало сияющей голубизной, лисы выходили на дорогу и, созывая своих детенышей, бродили среди грязных раковин. Марта закричала, требуя, чтобы фургон остановился. Ее пронзительный вопль заставил замолчать даже лис.

– Что еще за ерунда? – Джек Финни обернулся и увидел нечто, похожее на привидение, в белом чепце и развевавшемся за спиной сером капюшоне. – Боже правый! – воскликнул он, ужаснувшись.

– Не останавливайся, – велела девочка.

В то самое мгновение Фэйт изменяла будущее, минуту за минутой. Если бы не железные наручники, она бы увидела на своей ладони, как меняется ее судьба, словно появился мостик, перекинутый через глубокую реку. Хотя ее покинул дар видения, мужество осталось при ней. Фэйт вспомнила о чае, который часто готовила ей мать.

«Никогда не забывай, кто ты есть. Делай то, что кажется невозможным».

– Если это та, от кого ты бежишь, я тебя не осуждаю, – сказал Финни, понуждая коня тронуться с места.

Это была старая кляча, с которой жестоко обращались до того, как Финни ее украл, и потом ни минуты не раскаивался в своем преступлении. Ему нужна была лошадь, а фермер с берегов залива Гованус нередко бил при нем конягу. У животного был всего один глаз, а морда выражала полную покорность. Сам Финни никогда не пользовался кнутом – пары слов вполне хватало, чтобы лошадь его слушалась.

– Поехали, – сказал Финни коню, названному им Арнольдом, потому что лохматая белая грива напоминала ему старого дядюшку из Корнуолла, медлительного добродушного джентльмена, на которого всегда можно было положиться.

Марта бежала за фургоном, выбиваясь из сил.

– Ты украл ребенка! – кричала она. – Я засажу тебя в тюрьму!

Финни взглянул на Фэйт; та смотрела прямо перед собой, словно не слыша голоса этой женщины.

– Я не хотел бы, чтобы меня арестовали.

– Тебе это не грозит, – успокоила его Фэйт. Несмотря на железные наручники, она все более обретала собственное «я». Свобода – ветер и цоканье копыт, возможность говорить, что вздумается, не опасаясь наказания за мысли, – даже возвратила ей часть дара видения. Она легко могла предсказать дальнейшую судьбу этого уроженца Корнуолла. Ночью во сне он говорил о родном крае. – Я видела твое будущее: ты будешь жить до старости в английском селе Пенни Кам Квик.

Он был добрым человеком и заслужил хорошей участи. На самом деле он родился в деревушке на реке Фал, которую корнуольцы называли Пни-квэм-куик, а посторонние произносили Пенни Кам Квик[42]. Там были похоронены жена и дочь Финни, и его единственным желанием оставалось вернуться к ним и лечь в землю рядом. По его спине пробежал холодок: никто по эту сторону океана не знал, откуда он родом. Финни понял, что у него очень необычная пассажирка. Как уроженец Корнуолла, он понимал, что есть люди, обладающие даром видения, в том числе и эта девочка. Но кем бы она ни была, Финни не мог допустить, чтобы Фэйт попала в лапы мегеры, которая гналась за ними. Он велел старику Арнольду прибавить ходу, перейдя на галоп, и конь побежал быстрее. Марта Чейз попыталась настичь их на маленьком деревянном мосту, где едва проходила повозка. Что говорить о женщине, которая попыталась проскочить вперед? Арнольд был неуклюж и велик, и Марте просто не хватило места, чтобы пробежать мимо него на узком мосту и настичь Фэйт. Раздался женский крик и оглушительный визг, согнавший чаек с болот. Птицы поднялись колыхающимся бело-серым облаком. Послышался глухой стук, и крик прекратился.

Джек Финни натянул поводья, конь остановился, сотрясаясь от напряжения. Обернувшись, Финни и Фэйт увидели, что мост пуст. В небе продолжали описывать круги сотни чаек, как они часто делают, когда предвкушают пиршество.

– Оставайся на месте, – сказал Финни девочке.

Торговец соскочил с повозки и вернулся к мосту. Джек носил коричневую куртку, которая верно служила ему почти двадцать лет. Он был длинноногим грубоватым человеком с чувствительным сердцем, в горле у него стоял комок. Ему даже не требовалось смотреть, он уже и так знал: случилось ужасное. Джек заслонил глаза рукой от яркого солнечного света, который на мгновение почти его ослепил. Финни было всего сорок лет, но он мало следил за собой, к тому же сильно пил. В первое мгновение он увидел под мостом лишь водоросли, черные камни и прибрежный песок, но вдруг понял, что вода красная.

Финни вошел в солоноватую воду, не боясь испортить обувь, и перевернул женщину лицом вверх. Похоже, та была уже мертва. Кровь тонкой струйкой вытекала из пробитой головы и, кружась, смешивалась с водой. Торговец почувствовал упавшую на него тень и, подняв глаза, увидел, что за его спиной с каменным лицом стоит Фэйт. Ниже по течению плавал белый чепец, а сама женщина лежала на мелководье рядом с камышом в человеческий рост, в точности так, как она видела во сне.

Финни покачал головой.

– Я же велел тебе оставаться в фургоне.

– Подумала, что тебе может понадобиться помощь.

Фэйт смотрела на Марту, освещенную ярким светом. Девочка ощущала, что холодная вода доходит ей до лодыжек, но ее никак не беспокоили промокшие ноги.

– Похоже, она умерла. – Финни ожидал от Фэйт какой-то реакции, но выражение ее лица не изменилось, и он добавил, криво усмехнувшись: – Вижу, это событие выбило тебя из колеи.

Фэйт воспользовалась шансом внимательно разглядеть Марту, чего она никогда раньше не осмеливалась делать. Приемная мать напомнила о высокой ядовитой сорной траве, которая растет на болотах и обжигает кожу, когда пытаешься ее срезать.

– Ее надо похоронить? – спросил Финни.

– Хочешь прожить долго и вернуться в Корнуолл – оставь на месте. – Для одиннадцатилетней девочки Фэйт казалась очень уверенной в себе. – Если вызовут шерифа, нам надо пересечь равнину прежде, чем обнаружат тело.

– Но мы ведь не причастны к ее смерти. Она сама во всем виновата. Полагаю, нам следует скорбеть о ней.

– Она забрала меня у матери и держала взаперти. Я пять лет ждала этого дня.

Но Финни считал, что они обязаны оказать покойнице уважение. Он сделал то, что мог, – вытащил тело на берег, под мост, хотя Марта оказалась гораздо тяжелее, чем он думал, а одежда Джека промокла от пота. Он чувствовал себя старым, как Арнольд, который в конце дня тяжело дышал от усталости.

– Наверно, следует сказать пару слов? – спросил Финни у Фэйт, вновь выбравшись на пыльную дорогу.

Она все еще стояла по щиколотку в воде под мостом, на каменистом берегу и глядела на Марту. Одна из ее ног была раздавлена фургоном и подвернулась так, что ее не было видно, чулок порвался, тело белело среди черных камней.

– Сделанное возвращается к тебе в тройном размере, – произнесла Фэйт. – Вот что случилось с этой женщиной.

У Фэйт было милое серьезное лицо, но крашенные в черный цвет волосы выглядели неестественно. Она не могла притворяться, что испытывает скорбь. День возмездия настал, и ее бесчувствие было неудивительно. В ней многое изменилось, не только линии на левой руке.

– Если все так, как ты говоришь, эта женщина совершила чудовищные злодеяния – смерть ее была ужасной.

– По ее вине мы попали в страшную беду: мою мать чуть не утопили.

– Для меня этого достаточно. – Финни чувствовал себя счастливым, что у него такой послушный конь, а рядом эта умная девчонка. Он мог с ней разговаривать сколько захочет и только теперь понял, до какой степени ему надоело одиночество. – Оставим ее там, где она сейчас, пусть сама отчитывается за свои поступки перед Богом.

– Подожди еще минутку, если не возражаешь.

Финни кивнул и вернулся к фургону. Фэйт осталась стоять у ручья, а Джек вскарабкался на кучерское место и взял в руки поводья. И вдруг Марта выплюнула изо рта воду тонкой струйкой. Начинался прилив. Фэйт застыла на месте. Она много лет выслушивала ложь: что мать никогда о ней не заботилась, почему им надо сесть на корабль и отправиться в Нью-Йорк, как зло отыщет ее, если волосы останутся рыжими. Стоя сейчас на мелководье, она закрыла глаза и дала навсегда уйти той, кем ее заставляли быть, – послушной девочке Джейн, которой она прикидывалась, которая всегда делала то, что ей говорили. Фэйт глубоко, до боли в легких вдохнула прохладный соленый утренний воздух. Она могла простить Марте ее дурные поступки, но как забыть, что та украла у нее пять лет жизни? Она не отдаст ей больше ни минуты. Марта Чейз стала постепенно исчезать из памяти Фэйт, превратившись в стремительно уменьшавшуюся тень, став размером с осу, потом с муравья и наконец рассеялась окончательно, как бесплотный призрак. Пожелание смерти – сильное заклятие, не важно, произнесено оно ведьмой или простой смертной. Фэйт затрясло от горечи, и она захотела пренебречь законами магии. Даже если Марта еще не совсем умерла, она испустит дух к тому времени, когда ее здесь обнаружат – с открытыми глазами, устремленными в бескрайнее голубое небо. И если она в последние мгновения жизни поймет, где находится, если черный жук выползет из складок ее одежды, если она позовет Фэйт, никто не услышит, потому что морские птицы кружатся над головой и галдят как безумные, а приливная вода быстро поднимается, как обычно бывает в болотистой местности. Если еще можно разглядеть женскую фигуру, в следующий момент серое длинное платье погрузится в стремительно прибывающую воду.

Выбравшись на берег, Фэйт запрыгнула в повозку Финни. На подошвах ее башмаков налипла грязь, чулки промокли. Линии на левой ладони меняли свой рисунок прямо на глазах, появилось неровное красное пятно – знак смерти Марты. Фэйт не придала этому значения. Прошлое осталось позади, а будущее лежало перед ней. И все же она пыталась сдержать слезы – не по Марте, а по тем годам, что были из-за нее утрачены. Финни был не такой человек, чтобы говорить о подобных вещах. А может быть, он просто грелся в лучах яркого бруклинского солнца.

– Куда направляемся? – спросил Джек, практичный, как всегда.

Фэйт упрямо поджала губы. Хоть ей и было всего одиннадцать, она была исключительно уверена в себе.

– Искать мою маму.

Финни было что возразить. Бруклин велик, но эта девчонка доказала, что многое знает, и он решил ей не перечить. Джек внезапно обнаружил: ему интересно, что будет дальше, появились даже какие-то смутные надежды, которых он не испытывал уже долгие годы.

– А что будет, когда мы ее найдем? – спросил он.

– Тогда я окажусь там, где должна быть, – ответила Фэйт. – А ты разбогатеешь.

Когда они остановились на ночлег, Фэйт осмотрела содержимое фургона и, обнаружив ножовку, вручила ее Джеку.

– Для тебя есть работа, – сказала она, показав ему железные браслеты на руках.

Финни, отступив на шаг, чтобы получше их разглядеть, понял: Фэйт хочет, чтобы он перепилил металл, туго врезавшийся в ее запястья. Джек был не слишком уверен в твердости своей руки. Он частенько выпивал, чтобы забыться, руки его дрожали, да и веру в себя он утратил. Финни был добрым человеком, не желавшим причинять боль ближнему. Покачав головой, Джек отложил пилу в сторону.

– Я могу поранить тебя.

– Мне не навредишь больше того, что уже сделано, – сказала Фэйт. – Я потеряла все, и ты должен помочь мне вновь обрести утраченное. Когда мы доберемся туда, куда держим путь, тебя ждет награда. Будешь иметь больше, чем мечтаешь.

– Ты сулишь мне златые горы, – рассмеялся Финни. – У тебя спрятан клад?

– Точно тебе говорю, – заверила его девочка, немного обидевшись. – Мама позаботится, чтобы ты получил заслуженное.

И она посмотрела на Джека так жалобно, что у него не осталось выбора. Фэйт сидела совершенно неподвижно, и когда ножовка несколько раз задела ее, не крикнула, даже когда потекла струйка крови, черной и липкой, прожегшей насквозь пол фургона. Девочка выросла на Бодрящем чае, и сказывалось действие этого целебного напитка. Когда браслеты наконец отпали, на ее запястьях, там, где железо так долго сдавливало кожу, на всю жизнь остались глубокие шрамы, напоминая ей, на что способны некоторые люди ради того, что они принимают за любовь.

Фэйт тут же ощутила, насколько увеличилась ее сила. Глоток воздуха – и она вновь обрела себя. Она поглядела на небо и поняла: если она захочет, пойдет дождь. Фэйт внимательнее присмотрелась к Джеку Финни и, благодаря вновь обретенному дару видения, сумела разглядеть в нем молодого человека, которым он был, когда потерял жену и ребенка, горе, окутавшее густой паутиной его сердце, что он нес в себе. Когда они устроили привал, она услышала души убитых индейцев ленапе, исконных обитателей этих болот: призраки собрались в синеватых сумерках, и плач их был подобен крику морских птиц. Ее переполняли эмоции, и будь Фэйт обычной девочкой, она бы разрыдалась, но вместо этого ушла туда, где Финни не мог ее видеть, и танцевала при свете луны. Фэйт опять стала сама собой, но при этом изменилась. Внутри, у самого сердца, скопилась горечь, она едва сдерживала слезы. Она была девочкой, которая вылезла в окно, чтобы спасти свою жизнь.

* * *

Они остановились на ферме на Кроличьем острове, называемом голландцами Кониджон-Айленд, а англичанами – Кони-Айленд, что связано с древним именем кроликов, упомянутых в Библии Короля Якова[43]. Здесь, у моря, одиноко жила уроженка Корнуолла Мод Карди. Хотя они с Джеком Финни не сумели установить степень своего родства (у них были кузены, которые приходились кузенами друг другу), в доме Мод всегда находилось место для Джека, если в том возникала нужда. Мод любила Бруклин, каким бы диким и унылым он ни казался, ведь и сама она была сумасбродна и одинока. Она пересекла океан из-за мужчины, но этот роман продлился недолго. В ее жизни случалось еще много других возлюбленных, и, хотя с тех пор, как ее мыслями завладел этот человек, минуло сорок лет, она до сих пор иногда с благодарностью вспоминала его, когда приливная волна была высокой или луна полной.

– Кто это? – спросила Мод, увидев странную темноволосую девочку.

Мод была подозрительна при любых обстоятельствах, что было разумно, поскольку жила одна в этом странном краю с голубоватым воздухом, где видимость сохранялась на многие мили вокруг, где грабители и пропащие люди селились среди добропорядочных обитателей Бруклина.

– Я его племянница, – поспешно ответила Фэйт. Ее серые глаза ничего не выдали, но после всякой сказанной ею лжи на ногтях ее рук появлялись белые пятнышки.

Мод, поджав губы, долго изучала девочку, но так и не пришла к какому-то мнению.

– Да, так оно и есть, – согласился Финни, недоумевая, зачем он связался с этой девчонкой, столько лет прожив по эту сторону Атлантики и не вступая с людьми в близкие отношения.

– В самом деле? – Мод потеряла нескольких мужей и детей и имела целую дюжину племянниц в Корнуолле. Она многое знала об этом мире и понимала, что здесь какие-то другие отношения. – Она на тебя ни капельки не похожа.

– Тогда ей повезло, – ответил Финни. – Всемогущий Господь в этом случае не допустил ошибки.

В ту ночь Фэйт спала на открытом воздухе, чтобы видеть звезды. Она думала о мужчинах и женщинах, которые вынуждены много лет сидеть в тюрьме, не видя неба. Там с человеком что-то происходит: он словно высыхает изнутри.

Утром расцвели белые и красные розы, росшие в том месте, где спала Фэйт. То были чахлые саженцы, которые Мод привезла из Англии, но в песчаной почве они росли плохо. У Мод с самого начала были сильные сомнения по поводу Фэйт, теперь она окончательно уверилась: это необычная девочка. Чтобы наверняка защититься от любого колдовства, Мод принесла кусок розового кварца, найденный когда-то на пляже в Корнуолле. Известно, что он помогает лечить многие болезни. Одного взгляда на камень, который Мод Карди прятала в рукаве, оказалось достаточно, чтобы Фэйт поняла: ее тайна раскрыта. Лучшее, что ей оставалось, – превратить недоброжелателя в друга.

– Мне хотелось бы отблагодарить вас за то, что приняли меня в вашем доме, – сказала Фэйт старухе.

– И как же? Ты можешь вернуть мне молодость?

Фэйт отдала ей последний кусок черного мыла, которое варила на кладбище. Оно не вполне соответствовало рецепту ее матери, но помогало человеку выглядеть на несколько лет моложе.

– Мне не станет двадцать лет, даже если я буду им пользоваться, – сказала Мод.

Этот факт было трудно оспорить.

– Тогда попросите меня о какой-то другой услуге.

И однажды утром, еще до рассвета, они отправились в сад Мод, чтобы прогнать оттуда кроликов. Это было неблагодарное занятие: вместо десяти кроликов, которых выгоняла Мод, тут же появлялось двадцать новых. Из-за этих созданий разорилось большинство местных фермеров.

– Я могу избавить вас от кроликов, если вы этого хотите, – предложила Фэйт. – Но исчезнув однажды, они уже никогда не вернутся.

– Сделай это, – попросила Мод. Она стояла рядом, уперев руки в бедра. – Я не буду по ним скучать.

Мод заметила, что, когда Фэйт расчесывала свои темные волосы на пробор, проглядывала прядь светло-рыжего цвета. Существовало поверье, что рыжеволосые обладают уникальными талантами. Возможно, девочка умела делать нечто такое, чтобы предметы исчезали. Пока кролики были, их количество стремительно возрастало, и Мод было интересно посмотреть, на что способна девчонка.

Фэйт рассыпала соль вокруг сада, произнося слова, которым Ханна научила ее мать, чтобы прогнать из огорода вредителей. Это заклятие говорилось на латыни, и здесь, на американской равнине, звучало очень таинственно. Мод как уроженка Корнуолла знала кое-что о Непостижимом искусстве и, уж конечно, могла распознать ведьму. Стоило Фэйт произнести заклятие, как кролики отправились на земли соседа Мод, лежавшие в десяти милях. Их было так много, что, когда они бежали на восток, содрогалась песчаная почва.

На Мод это произвело сильное впечатление. Она пригласила Фэйт в свою гостиную, ее лучшую комнату, куда не допускался Джек Финни, – торговец мог испачкать драгоценный турецкий ковер своими грязными башмаками. И там Фэйт, к величайшему своему удивлению, обнаружила черное зеркало, стоявшее на маленьком деревянном столике.

– Услуга за услугу, – сказала Мод Карди. – Возможно, ты хочешь заглянуть в будущее.

Мод относилась к породе народных умельцев. Она не была рождена ведьмой, но практиковала целительство, унаследовав это умение от своих предшественниц, обладавших особыми знаниями. Сидя на коленях у бабушки, она слышала, как помочь ребенку выйти из чрева матери при трудных родах и как спасти человека, сотрясаемого приступом лихорадки.

Фэйт уселась на деревянный стул с жесткой спинкой и заглянула в зеркало, принадлежавшее бабушке Мод в те времена, когда немногие могли себе позволить такую дорогую вещь. Это был старинный предмет, которым пользовались больше пятидесяти лет, и, хотя стекло было покрыто тонким слоем серебра и черной краской, которая местами сошла, зеркало обладало большой силой. Многие женщины, глядя в него, видели свое будущее. Зеркало было правдиво и не требовало ничего взамен.

Девочка, упершись локтями в столик, внимательно всмотрелась и сразу же почувствовала себя так, словно ее тащат под воду. Она увидела бездонное озеро, змея, которого кормила корками хлеба, и сине-зеленое море, по которому они плыли на «Королеве Эстер». Было там и болото, где лежала умирающая Марта Чейз, веки ее раскрытых глаз дрожали, она в последний раз смотрела на этот яркий мир, прежде чем навсегда его покинуть. Время, которое Фэйт провела вдали от дома, промелькнуло в этом черном зеркале быстро, как перевернутые страницы книги, пять лет исчезли за одно мгновение. И все эти годы Кипер рыскал по Нью-Йорку, разыскивая ее. Волк теперь вырос и не был похож на прежнее длинноногое, тощее, полуголодное существо – он стал ее фамилиаром, ее душой и сердцем, переполненным болью утраты. Когда он выл по ночам, те, кто его слышал, тряслись в постелях от страха, понимая, что собака не способна издавать такие жалобные вопли. Девочка теперь слышала его через разделявшее их водное пространство, свое второе «я», своего фамилиара, выбравшего ее.

Фэйт, глядя в зеркало, погружалась все глубже, и наконец все увиденное ею оказалось под водой – и прошлое, и настоящее. Плавая между мирами, она наблюдала за матерью. С тех пор как потеряла ее, мать носила шелковое траурное платье и черную вуаль, закрывавшую лицо. Фэйт видела, как Мария, рыдая, идет по грязным улицам, хотя и говорят, что ведьмы не могут плакать. Они способны проливать слезы, но это изменяет их, оставляя беззащитными. Такое в силах сотворить лишь настоящая любовь.

Девочка тонула в зеркале, опускаясь все глубже и глубже, затаив дыхание, вглядывалась сквозь мутные потоки. Она достигла реки ада, темного бездонного канала, наполненного телами тех, кто не умел плавать. Фэйт могла и вовсе не всплыть на поверхность, а остаться там, в ловушке собственного сознания, и утонуть в этом холодном отвратительном месте, но Мод Карди схватила ее за руку и решительно оттащила от стола.

– Достаточно, девочка, – сказала Мод. – Пора возвращаться.

Фэйт открыла рот, ловя воздух, и выплюнула речную воду.

Мод вышла, чтобы найти нюхательную соль и привести девочку в чувство. Вернувшись, она обнаружила, что Фэйт насквозь промокла и у ее ног разлилась лужа черной воды. Кем бы та ни была, Мод знала, что девочка обладает могуществом. Ее лицо сияло, волосы были влажными. Сердце Фэйт бешено колотилось из-за вспышки предвидения, что ее озарила.

– До каких пределов ты дошла? – спросила Мод.

– До другой стороны реки, которая пересекает ад, – ответила Фэйт. Она не имела ни малейшего понятия, где это, знала лишь, что там ее ждет мама. Она ее ждала все это время, и именно в этом ответе нуждалась Фэйт. Ее рот был сжат, она не ведала страха, словно выпила кружку Бодрящего чая. Фэйт чувствовала себя как птица, готовая взлететь с туманной голубой равнины. – Туда мне и надо попасть.

– Я знаю это место, – сообщила Мод, довольная, что сумела понять загадку увиденного девочкой. Ист-Ривер[44] разделяли Врата ада, скальная гряда естественного происхождения, где быстрые течения и пороги вызывали многочисленные кораблекрушения и гибель людей. Тем не менее это был способ переправиться в доки, буквально кишащие моряками. – Ты хочешь попасть в Манхэттен, – сказала Мод. – Если и существуют на свете видения, то этот город в их числе. Запомни, когда попадешь туда, держи кошелек закрытым, а глаза открывай пошире – тогда насмотришься чудес вдоволь.

II.

В один прекрасный августовский день Кипер исчез со двора. Только что был здесь и вдруг пропал. Мария отправилась на поиски и обнаружила на грязной дорожке отпечатки его больших лап. Следы вели на восток, к реке, опасному месту, населенному людьми, которых следует избегать, – моряками и преступниками. И Англия, и Франция использовали пиратов, формируя незаконные отряды наемников; пираты одевались как им вздумается и были готовы обидеть всякого, полагавшего, что мужчины не должны рядиться в персидский шелк и коленкор. Главным их занятием было сражаться за тех, кто больше платил, а потом весело проводить время в Нью-Йорке. Самый знаменитый городской пират Уильям Кидд[45] оказался таким горячим патриотом Манхэттена, что заставлял своих людей таскать камни на строительстве церкви Тринити и несколько лет вносил щедрые пожертвования для первого англиканского прихода. Однако это вовсе не означало, что пираты не творили всякие безобразия, поэтому власти Нью-Йорка не надеялись, что в случае бунта их удастся призвать к порядку.

Мария прошла до Док-стрит, где находилась первая нью-йоркская типография, и дальше до Уолл-стрит, единственной мощеной дороге в городе, где в районе Брод-стрит была выстроена верфь. По соседству открылась первая кофейня, вокруг которой всегда собиралось множество народа. Помимо сильного аромата кофе, здесь пахло яблоками, как будто запах пирога, который пекла в то утро Мария, долетел до этих мест и заставил людей глотать слюнки.

Мария заметила волка на пирсе, недалеко от паромной переправы. Шерсть Кипера стояла дыбом, он был весь настороже и неотрывно глядел на другой берег Ист-Ривер. Взгляд волка сосредоточился на пароме, настолько переполненном пассажирами, что казалось, будто он накренился на один борт, стараясь избежать течений. В голубом небе ярко сияло солнце, всматриваться в мерцающую даль было больно. Мария прикрыла глаза рукой. Узкой белой полоской обозначилась убывающая луна. На краю причала уже сидел человек, готовый принять канат парома, когда он подплывет. Работник переправы дал пинка Киперу, сидевшему на краю пирса, и крикнул, чтобы тот убирался прочь, однако волк остался на месте, готовый в любую минуту оскалиться, и ясно дал понять своему обидчику, что не собирается уходить.

Чайки кружили в чистом небе, готовые схватить своими ярко-желтыми клювами любую рыбешку, замеченную в спокойной воде реки. Когда паром причалил, Мария бросилась к нему, проталкиваясь в беспорядочно скопившейся толпе людей, ждавших, когда он разгрузится и они смогут занять свои места, чтобы попасть на другую сторону. Она откинула вуаль, чтобы лучше видеть прибывших. И тут Мария словно почувствовала биение сердца, которое когда-то ощущала внутри. Дочь, рожденная в счастливейший мартовский день в круге, нарисованном для ее защиты, была где-то рядом. Время пришло. Это должно случиться прямо сейчас. Мария ощутила себя невесомой, ей показалось, что она вот-вот взлетит: на причал выбрались, толкаясь, первые прибывшие пассажиры, за ними повозки, запряженные лошадьми. Некоторые были спокойны, другие впали в панику, отчаянно боясь ступить на твердую землю. Выгружались фургоны, доверху набитые овощами, выращенными на песчаных равнинах, бочки с картофелем и капустой. Мужчины тащили мешки с живыми цыплятами и утками, женщины, никогда раньше не покидавшие Квинс и округ Кингс, смотрели, разинув рот, на бешеный круговорот Манхэттена. Толпа высаживалась на берег, все двигались в одном направлении, тесно прижатые друг к другу, с ужасом ожидая, что их вот-вот покалечат в этом хаосе, съежившись от страха при виде такой массы людей. Но все это мало занимало Марию. Ей нужна была лишь Фэйт.

Волк ринулся на борт еще до того, как паром полностью разгрузился, и запрыгнул в фургон, прежде чем кто-то осмелился его остановить.

– Гони его прочь или я возьму с тебя двойную цену! – крикнул паромщик охваченному ужасом кучеру фургона, неожиданно обнаружившему рядом с собой волка.

Джек Финни сидел неподвижно, ощущая в груди холодный камень беспредельного ужаса. Но когда зверь запрыгнул в фургон, его юная пассажирка рассмеялась. Она обняла волка, уверяя Джека, что это огромное дьявольское создание – собака и нет причины для беспокойства.

– Он мой, – убеждала она Джека. – А я его.

Финни все это казалось безумием, но он уже свыкся с мыслью, что эта девчонка способна убедить его в чем угодно. Джек щелкнул языком, побуждая коня тронуться. Бедный, кроткий Арнольд весь дрожал, ощущая близость хищника.

С того места на причале, где она стояла, Мария видела нервного корнуольца, который правил фургоном, запряженным старой одноглазой лошадью, и Кипера рядом с девочкой, которая, чтобы лучше видеть, встала ногами на сиденье. Мария прищурилась, чтобы получше ее разглядеть. У этой высокой, нескладной девчонки были черные, как вороново крыло, волосы до самых плеч. Она была бледная и тощая, носила платье, словно сшитое из мешковины и доходившее ей до самых лодыжек. Казалось, девчонка состоит из одних рук, локтей и веснушек, и выглядела она совершенной незнакомкой, хотя с радостным видом кричала Марии: «Мама!» – и махала руками. Это была ее дорогая девочка, бесстрашный одиннадцатилетний ребенок, пропавшая дочь, которая спустя пять лет после исчезновения беззаботно проплыла на пароме через Врата ада в обычный день, когда случаются чудеса.

* * *

За время, что они находились в разлуке, серые глаза Фэйт побледнели, приобретя серебристый оттенок, рыжая шевелюра была перекрашена в чернильный цвет, проглядывало лишь несколько кроваво-красных волосков. Ее узкое выразительное лицо было отмечено печатью острого ума, сочетавшего сообразительность и недоверие. Уже сейчас можно было предположить, какой женщиной она станет, но Фэйт еще сохраняла некоторые черты ребенка, которым была, когда ее отняли у матери: широкая улыбка и озорство в глазах, на левой руке – черная метка ее происхождения, которую Марта Чейз пыталась отскрести жесткой проволочной щеткой и щелочным мылом до тех пор, пока Фэйт не начинала кричать от боли. Усилия Марты не могли ничего изменить: если у тебя есть такая отметина – это на всю жизнь.

Фэйт вылезла из фургона и бросилась к матери. Мария крепко прижала ее к груди. Дочь пахла солью – девчонка с равнины, загорелая и неуправляемая, но в объятиях матери она вновь стала ребенком. Мария отпустила дочь, только когда заметила Джека Финни, вылезавшего из фургона. Когда Мария его увидела, она почему-то вообразила, что он участвовал в похищении Фэйт, и в ярости бросилась к нему. Не успел Финни отпрянуть, как Мария поднесла фруктовый нож, который всегда был при ней, так близко к горлу Джека, что он почувствовал его острие.

– Ты заплатишь сполна за то, что совершил! – воскликнула Мария.

– Вы что-то напутали, – заверил Финни разъяренную женщину. Джека прошиб пот, он действительно был похож на провинившегося человека. – Я герой, – проговорил он дрожащим голосом.

– Не трудись выдумывать ложь.

Лезвие уже слегка поцарапало горло Финни, выступила капля крови. Если он и был лжецом, то весьма искусным: бледных пятен на ногтях его рук и волдырей на языке не появилось. Мария увидела, что в нем нет зла. Но ее девочка оказалась в его власти, разве нет?

Фэйт бросилась к матери.

– Он на самом деле герой. – Она говорила с убежденностью взрослой женщины. Когда ребенка вынуждают спасать себя, он перестает им быть, а у Фэйт так долго не было возможности излить душу матери. – Джека надо наградить. Без него я так бы и осталась в Бруклине.

Мария извинилась перед Джеком, и Фэйт уговорила ее пригласить Финни к ним на Мейден-лейн – идти ему было некуда. Фэйт твердила, что к Джеку надо относиться как к члену семьи, ведь она знала его даже лучше, чем родную мать.

– Спасибо. Премного благодарен, – отозвался он.

Финни нуждался в отдыхе, он страдал бессонницей с того времени, как они покинули Грейвсенд. Всякий раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникала высокая неуклюжая безумная женщина, возомнившая, что способна обогнать лошадь на узком мосту. Джек все время спрашивал себя, кричала ли Марта что-то, падая в болото, и, хуже того, была ли она еще жива, когда они ее оставили. Эта мысль не давала ему покоя. Когда он подошел взглянуть, женщина неподвижно лежала лицом вниз на мелководье в пропитанной соленой водой серой юбке. Когда он вытащил Марту на более высокое место, она не подавала признаков жизни. И все же, вспоминая, как это было, Джек мог поклясться, что видел, как ее спина колыхнулась, когда она вдохнула воду вместе с воздухом в момент, когда он залезал в фургон. «Поехали», – сказала ему тогда Фэйт, и он беспрекословно повиновался одиннадцатилетней девчонке, потому что она, в отличие от него, не ведала страха. Финни весь дрожал. Он понимал разницу между жизнью и смертью – шевеление тела, сердцебиение, – но все же поднялся в фургон и даже не оглянулся.

– Сделанного не воротишь, – сказала ему Фэйт, усевшись на сиденье рядом с ним.

Ее обувь и платье промокли насквозь, на волосах остались белые потеки от соли. Он тогда взглянул на нее и кивнул, хотя чувствовал себя так, словно они совершили убийство. Но небо было голубое, и они проехали еще много миль, прежде чем покинули Бруклин. Действительно не поспоришь: что сделано, того не воротишь.

* * *

Фэйт и Кипер шли рядом, наслаждаясь обществом друг друга. У Марии кружилась голова от избытка эмоций, но, к счастью, у Джека Финни нашлась нюхательная соль, которая возвратила ее к жизни.

– Вам станет лучше, – обещал он Марии, но она не была в этом уверена.

Для нее стало потрясением увидеть дочь, которая вернулась, по существу, из небытия. Что ушло, может вернуться, но необязательно таким, каким было.

– Фэйт жила с той леди, которая забрала ее у меня? – спросила Мария, немного придя в себя.

Финни помог ей подняться в фургон, и они тронулись вслед за Фэйт, которой, похоже, нравилась суета Манхэттена.

– Она не была леди, – ответил Финни. – Я бы скорее назвал ее чудовищем.

Мария взглянула на него внимательнее и увидела доброго, ранимого человека. Возможно, он действительно был героем.

– Как бы то ни было, именно девочка нашла меня, – продолжал Финни. – Вы ведь знаете: она видит людей насквозь.

– Неужели? – спросила Мария строго. Ее учили никогда не обсуждать Непостижимое искусство с посторонними.

– Я встречал таких, как она, и раньше, у себя на родине, но никто из них не был так молод, как ваша дочь. Она особенная. Скорее всего, это у нее в крови.

* * *

Когда они прибыли на Мейден-лейн, Мария первым делом попросила Финни развести костер и, как только тот загорелся, швырнула в огонь траурную вуаль. Без нее свет дня стал настолько ярким, что у Марии заслезились глаза. Финни завел Арнольда в сарай и распряг. У Марии что-то екнуло внутри, когда она вспомнила о той ночи, когда там спал Самуэль.

Пока костер горел, а небо темнело, Мария и Фэйт сидели в саду, первый раз вместе за последние пять лет, ощущая неловкость, словно они не были знакомы. Теперь, когда она вновь оказалась с Марией, Фэйт решила расспросить мать о том, что ее мучило.

– Марта сказала, что ты отдала меня ей, потому что не хотела быть со мной.

– Меня отправили в тюрьму, а она обещала, что будет заботиться о тебе, пока я не смогу вернуться и тебя забрать.

– И ты ей поверила?

Глаза Фэйт сузились. Дочь недоверчиво глядела на мать. Иногда Фэйт задавала себе вопрос: не были ли справедливы некоторые утверждения Марты? Чудовище понемногу подчиняет тебя себе, настаивая, что ты должна поступать правильно, не смеешь противиться, не можешь проявлять чувства. Если не будешь бдительна, начнешь верить сказанному. Никому ты не нужна, никто больше о тебе не позаботится, без нее ты ничто, пустое место.

Мария оттянула воротник платья, чтобы Фэйт могла видеть след от веревки.

– Они пытались меня повесить. Мне не к кому было обратиться за помощью, и я не хотела, чтобы ты сидела в тюрьме.

– Но именно там я оказалась, – тихо сказала Фэйт. Ее глаза гневно блеснули. Она ковырнула черную отметку на руке – это стало нервной привычкой. – Я не могла убежать. – Фэйт подняла руки, чтобы мать увидела на ее запястьях шрамы от железных браслетов. – Она держала меня в наручниках.

Мария винила себя за все, что случилось, а больше всего за то, что доверилась Марте. Иногда бывает так трудно увидеть суть другого человека, особенно если он задался целью одурачить тебя и прячет свои истинные намерения под маской фальшивой доброты. Даже ведьму можно обмануть.

Фэйт кивнула в сторону сарая, где Финни хлопотал вокруг своей лошади.

– Это он распилил железо на моих руках. Мы обязаны наградить его за это. Он заслуживает всего, чего бы ни пожелал, и ты должна это устроить. Не хочу, чтобы меня считали лгуньей.

– Конечно. Я это сделаю.

У Марии возникло странное смутное чувство. Ее девочка была сложным созданием, но определенно обладала могуществом.

Фэйт о чем-то думала, закусив губу.

– Если человек отнял у кого-то жизнь, он должен платить за это?

Финни занялся мытьем фургона, таская воду ведрами из колодца. Мария предположила, что именно его имела в виду Фэйт, задав вопрос об искуплении.

– Он убил Марту?

– Нет, это была я, – решительно заявила Фэйт.

В бледно-серых глазах девочки стояла темная пелена – знак вины. Но она ведь была еще ребенком.

– Нет, – возразила Мария. – Ты этого не делала.

– Наверное, я это сделала, – призналась Фэйт. – Наблюдала, как она умирает. Могла бы вытащить ее, когда начался прилив, но оставила погибать, когда вода стала подниматься.

Мария чувствовала, что винить во всем следовало только ее. Она вспомнила булавки, восковую фигурку и огонь, который ее расплавил, превратив в черную лужицу, когда прозвучало имя Марты. Ты получаешь то, что даешь. Идешь в темноте, и тьма остается внутри тебя.

– Я хотела, чтобы она захворала, и пыталась вызвать болезнь, – сказала она дочери. – Использовала магию, к которой мы никогда не должны прибегать.

– Что это за магия? – спросила Фэйт. Ее глаза загорелись.

Мария покачала головой.

– Мы не должны это обсуждать.

Фэйт показала матери красное пятно на ладони, которое появилось, когда она вышла из ручья на равнину, подальше от приливной волны.

– Брусок черного мыла должен смыть это без остатка, – сказала Мария. – Ты не несешь ответственности за эту смерть. И я, наверно, тоже. Чего бы мы ей ни желали, на самом деле Марта Чейз сама определила свою судьбу.

Фэйт вызывающе передернула плечами. Она точно знала, что сделала.

– То, что ты приносишь в мир, возвращается к тебе в тройном размере. Я смотрела, как она умирает, и была в этот миг счастлива.

Фэйт прошла через врата мщения и лишилась детства, но по-прежнему была юной, и у нее было время, чтобы исправить свою жизнь.

– От каждой беды существует лекарство, – сказала Мария, обнимая дочь.

Пусть любовь исцелит то, что было разрушено, пусть она откроет дверь для надежды на будущее. Время прошло слишком быстро, но оно еще не истекло. То, что сделано, не воротишь, но теперь они на Манхэттене, под Небесным деревом, и после стольких лет разлуки вместе.

* * *

Фэйт пришла в восторг от маленькой комнаты под свесом крыши, ждавшей ее со дня покупки дома. Она была спланирована специально для ребенка, но ей очень нравилась, хотя ее мысли и эмоции были уже совсем не детскими. Фэйт чувствовала себя там уютно, и на мгновение могла снова представить себя той маленькой девочкой, которой когда-то была. Она улыбалась, взяв в руки куклу, которую любила в раннем детстве, когда была совсем крошечной.

– Я помню, что ее сделал для меня Коко. Бедный Козлик! Хотела бы я знать, что с ним случилось.

– Ну, бедным его не назовешь. Это его дом.

– Неужели?

Фэйт заинтересовало кольцо на руке матери, и она гадала, что за мужчина его подарил. Она привыкла вглядываться в подробности, пусть даже самые незначительные, от них во многом зависела ее жизнь: незапертая дверь, открытое окно, мята или американский лавр, растущие на обочине дороги, прищуренные глаза приемной матери, когда та начинала сердиться.

– Ты его жена? – спросила Фэйт.

– Кольцо – всего лишь подарок на память, ничего больше. Я никогда не стану ничьей женой. Я жива, потому что Самуэль Диас подменил веревку, когда меня вешали, но, прежде чем прыгнуть с помоста, я произнесла заклятие, что любой мужчина, который влюбится в женщину из рода Оуэнс, погибнет. Я сделала это, чтобы защитить всех нас.

– Меня это не волнует, – заявила Фэйт. – Никогда не хотела влюбляться. Но мне жаль бедного Козлика. Он всегда тебя любил.

– Но ты ведь была совсем крошкой и не могла ничего знать о его чувствах.

– Я помню, как он смотрел на тебя и как обиделся, когда ты над ним подшутила.

Мария пыталась вести этот разговор в менее серьезном тоне.

– Что ты знаешь о любви?

– Только одно: не хочу иметь к ней ни малейшего отношения.

Фэйт пришла к такому выводу за время, проведенное с Мартой, которая то и дело заявляла о своей любви к ней: «Ты моя дочь, сейчас и навсегда. И ничья другая. Запомни это». Марта никогда не видела следов жгучей ненависти, таившейся глубоко в глазах Фэйт, та всегда была идеальным ребенком, избегая наказаний. Ее не запирали на ночь в темном погребе, не стегали прутом, но любовь во всех проявлениях пугала Фэйт. Она не была уверена, что способна питать к кому-то нежные чувства, даже к собственной матери, которая баловала ее: пекла яблочный пирог, заказывала новую одежду у портнихи, касалась ее руки всякий раз, когда Фэйт была поблизости. Девочка держала мысли при себе, как и все годы, проведенные в Бруклине. Теперь, когда железные браслеты пропали, Фэйт могла наблюдать, что творится в сердцах людей. Увиденное ее разочаровывало.

– Боюсь, настанет день, когда у тебя появится желание испытать любовь, и ты станешь гневаться на меня за то, что я сделала, – задумчиво сказала Мария. – Возненавидишь из-за того, что я наложила заклятие.

Именно тогда Фэйт поняла, что ее мать жалеет о содеянном.

– У меня есть сомнения, но я постараюсь узнать о любви все, что смогу. Как вести себя, если она случится, и как ее остановить. Научи меня. Ты увидишь, что я хорошая ученица.

К счастью, Марта позволяла Фэйт изучать Библию, и та пристрастилась к чтению, пряча книги в дуплах старых деревьев, на кладбище и под досками пола. Теперь, живя в собственной комнате в доме Самуэля Диаса, она могла читать магические тексты поздно ночью при свете фонаря. Книги она приносила тайком и прятала от матери, потому что некоторые сказали бы, что она слишком мала, чтобы читать эти тома, а другие и вовсе бы решили, что никто не должен иметь доступа к знаниям подобного рода. Фэйт самостоятельно выучилась латыни и греческому, чтобы погрузиться в «Оккультную философию» Агриппы и «Арс Ноторию», раздел «Малого Ключа Соломона», где описывались методы улучшения умственных способностей и сосредоточения внимания. Джек Финни раздобыл где-то перевод древнего арабского текста «Пикатрикс»[46], где содержались описания всякого рода колдовства, и экземпляр «Арбателя»[47] – книги заклинаний, которую торговец обнаружил на заброшенной ферме и хранил закутанной в вату, потому что она обожгла ему руки, когда он впервые к ней притронулся, что нередко случается с текстами, обладающими большой силой. Фэйт справедливо полагала, что в ней была описана магия, о которой не хотела говорить ее мать, черная, кровавая, зловещая магия, могущественная, древняя и опасная.

Фэйт нередко сидела на лестнице, прислушиваясь, когда к матери приходили женщины за снадобьями и заговорами. Мария избегала темы любви, насколько это было возможно, но когда гостьи рыдали, не в силах сдержать чувства, сдавалась. Оттенок хны, смешанной с лаймом, розами и чаем, кипевшей всю ночь на медленном огне, покажет интенсивность женской любви: чем глубже цвет, тем сильнее любовь. Для продолжительной любви необходимо носить амулет с яблочными семечками. Розмарин и лавандовое масло даруют человеку силу воли, чтобы разрушить простой заговор, следует использовать соль, кокосовое масло, лаванду, лимонный сок и вербену лимонную. Фэйт запомнила многие материнские рецепты, когда читала ее гримуар, но еще больше ее заинтересовали написанные рунами заклинания Ребекки, граничащие с черной магией. Через несколько недель Фэйт с восторгом приняла от матери в подарок книгу, которая станет ее собственной. На самой первой странице девочка увидела правила магии, о которых никогда не следует забывать.

Делай что хочешь, но не приноси никому вреда.

То, что отдаешь, вернется к тебе в тройном размере.

Линии на левой руке Фэйт изменились так сильно, что стали неузнаваемыми, красное пятно осталось на месте, иногда оно жгло. Она выкрасила волосы сушеным корнем марены, изменив их цвет на кроваво-красный. Правила любого рода ее не волновали: они мало что значат для того, кто вырос в мире без сострадания и жалости, где не существует кодекса морали, которого надо придерживаться. Правила, которым следует Непостижимое искусство, казались ей детскими. Больше всего на свете Фэйт хотела разыскать гримуар темной магии. Она искала защиты и мести, способы противостояния в ситуации, когда заставляют носить железные наручники и притворяться идеальным ребенком, магию без правил, темную, глубокую и беспредельную. Некоторые люди, когда их истязают, слабеют, другие крепнут, но бывают и такие, кто мечтает отомстить и представляет серьезную опасность для мучителей, даже если речь идет о девочке, которой недавно исполнилось двенадцать лет.

* * *

Фэйт вскоре привыкла к Манхэттену, особенно близко познакомившись с рынками. Она регулярно посещала книжные развалы, где рылась в кучах старых рукописей, покрытых пятнами. Фэйт была уверена, что узнает нужный текст, когда обнаружит его. Когда она дотронется до него, возникнет ощущение, что перед ней пчелиный улей, живой, кишащий насекомыми, готовый нанести вред, если он окажется в ее руках. Кипер не отходил от нее ни на шаг; он явно не одобрял поиски, рычал на продавцов и покупателей, рывшихся в грудах книг. Фэйт то и дело предлагали покинуть книжную лавку, прихватив с собой это исчадие ада. Тогда она стала оставлять волка дома, хотя бедный зверь царапал дверь и выл.

И вот однажды утром она нашла в книжном развале на задворках Флай-маркет среди куч поврежденных и сгнивших рукописей написанный вручную трактат по темным искусствам, гримуар, который следовало сжечь в день смерти его автора. Однако манускрипту удалось каким-то образом избежать огня. Он назывался «Книга ворона» и появился в Лондоне в 1600 году. Прозаический текст был написан чернилами двух цветов, красным и черным, и размещен на тонких пергаментных страницах, стянутых черной ниткой и переплетенных в темную телячью кожу. Приложив ухо к корешку, Фэйт услышала гудение, будто книга жила своей жизнью.

Таинственный автор гримуара, женщина огромных знаний, писала как на итальянском, так и на английском. Родившись в Венеции, она стала впоследствии членом суда в Англии и в таких областях, как политика, соколиная охота, музыка и мифология, знала побольше многих образованных мужчин. Автор уверяла, что она поэт, что считалось невозможным для женщины, однако ее претензия была достаточно обоснованной: она была первой дамой, опубликовавшей том стихов, не получивших признания из-за пола автора, а вовсе не из-за качества текстов. На первой странице гримуара красовалась цитата из сочинений человека, который, как многие утверждали, писал ей любовные песни, полные желания и восхищения ее талантами.

В старости темное не считается светлым, иначе оно не носило бы имени красавицы.

Автор «Книги ворона» была женщиной во всех смыслах темной, ее нельзя было назвать традиционной английской красавицей, но она славилась привлекательностью. Страсть, которая охватывала ее обожателей, вела к болезни, разорению, а то и к преступлению. Те, кто жаждал обладать этой женщиной, терялись в догадках, носит ли эта любовь естественный характер или навеяна магическими заклинаниями.

Любовный огонь нагревает воду; если вода что-то охлаждает, то только не любовь.

Автор знала о любви больше, чем кто бы то ни было: в тринадцать лет ее отдали высокопоставленному судье, втрое ее старше. Она смотрела на любовь холодным, ясным взором, сердце ее было практичным в той же мере, что и страстным. «Книга ворона» была сборником заговоров и заклинаний, утерянной после смерти автора пятьдесят лет назад.

Знай, чего ты хочешь, и будь в этом уверен, поскольку сожаление рождает новое сожаление, и ничего больше.

Автор этой книги могла вызвать у людей странные болезни, заставить лжеца говорить правду, призывать демонов, которые преследовали человека во сне. Она изучала астрологию у знаменитого итальянского прорицателя, а письменные заклинания и заговоры, сформированные магией ее слов, были столь сильны и красивы, что их можно было читать при свете заключенного в них смысла, а серебро под их действием темнело. Эту женщину обучили быть обворожительной, но она копила знания только для того, чтобы никогда больше не стать предметом торга. Мужчин, которые ею обладали, она тоже нередко использовала. Слова всегда спасали и обновляли ее, давали ей свободу, даже когда любовь приковывала к жизни своими цепями.

Книга ворона

То, чем я пожертвовала, то, что отдала, то, что спрятала от мира, то, что другим необходимо сделать так же.

Понадобится жезл, вырезанный из орешника.

Розовая вода должна быть все время рядом с тобой.

Магическая фигура Соломона должна быть нарисована на полу, чтобы вызвать дух Оберона, короля магии.

Встань в круг, который объединяет четыре части мира и четыре стихии, затем зажги миртовое дерево и сандаловое дерево. Зажги белую крапиву, траву архангела.

Сделав все это, можно будет увидеть будущее, управлять стихиями, зачаровывать смертных, подчинять себе врагов и навлекать на них проклятие.

Я заклинаю тебя огнем, кровью и памятью, чтобы ты мог постичь свое вечное осуждение.

Да будет так.

Я признаю, что эта область тьмы – моя.

То, что было сделано с Фэйт, она отдаст миру трижды, а потом еще трижды. Тьма порождает тьму: трудно было себе представить что-то более мрачное, чем образы, возникавшие в ее сознании, когда она была заперта в Бруклине. Если бы Фэйт могла избавиться от железных наручников, она сожгла бы дом. Носить в голове мысли о мести оказалось тяжелым бременем, и находка, рукопись, автор которой, казалось, знал всю ее душу, стала для нее облегчением. Перелистывая страницы «Книги ворона», Фэйт ощущала, что ее пальцы горят, душа в огне, а волосы краснеют еще больше. Именно в этот день она стала женщиной: между ее ног появилась кровь, и эта женщина нуждалась в магии больше, чем в любви. Если бы понадобилось, она бы украла «Книгу ворона», но торговец счел книгу ничего не стоящей и отдал за одну серебряную монетку. Наблюдавшая за этим женщина с маленькой белой собачкой казалась недовольной. «Такое чтение не годится для детей», – предупредила она. И действительно, то была странная, тревожащая душу книга, а Фэйт с веснушками на щеках и грустью в бледных глазах выглядела совсем юной.

Книги по магии на прилавке прятали под белой тканью, чтобы они не загорелись и не повлияли на продавца и покупателей. Было известно, что подобные тексты меняют характер человека до такой степени, что он перестает узнавать себя. Катрин Дюран не представилась, но была всерьез обеспокоена. Она знала, что эта девочка – дочь Марии, видела ее насквозь, и волновалась за ее будущее.

– Думаю, будет лучше, если вы не станете ее продавать, – сказала Катрин торговцу.

– Могу вас заверить, что эта книга не для меня. – Фэйт в совершенстве овладела искусством лжи, этому ее научила Марта. Девочку трудно было бы вынудить отказаться от лжесвидетельства даже на допросе: «Пыталась ли ты прибегнуть к магии? Говорила ли с кем-то из города? Собирала ли травы? Была ли ты сама собой?» – Я не умею читать, – сказала Фэйт женщине, и тут же на ногте руки появилось белое пятнышко. – Это для моего дедушки.

– Продано, – сказал книготорговец.

Он с легкостью поверил девочке: очень немногие представительницы ее пола умели читать и писать. Но имелась и другая причина, по которой он не стал спорить с Фэйт. Продавец был достаточно наслышан о Непостижимом искусстве и знал: неразумно ссориться с теми, кто способен делать серебряные монеты черными, а он заметил, что именно это произошло с монеткой, которой девочка оплатила покупку. Возвращать ее он не хотел, была ли тут замешана магия или нет. Монета остается монетой независимо от цвета, а эта женщина, Катрин Дюран, не была его покупательницей. Гримуар он завернул в черную бумагу, чтобы спрятать от посторонних глаз, пока Фэйт дойдет до дома. Даже в Нью-Йорке черная магия была рискованным занятием, которое лучше не выставлять напоказ. Впрочем, до конца недели торговец больше не продал ни одной книги или рукописи и тогда понял, что ему надо было последовать совету женщины с маленькой белой собачкой.

* * *

По пути на Мейден-лейн обложка манускрипта обжигала Фэйт руки даже через бумажную обертку. Пакет пульсировал, словно в нем билось сердце, так иногда происходит с самыми могущественными книгами. Темный гримуар сам по себе был защитным талисманом, таким сильным, что, когда в переулке к Фэйт внезапно приблизился вор и попытался схватить пакет, он отшатнулся, словно его толкнули. Фэйт услышала, как треснула кость в его руке. Вскрикнув, вор свирепо посмотрел на девочку, решив, что именно она, а не книга, стала причиной его боли.

– Подожди! – крикнула Фэйт убегавшему вору, желая извиниться перед ним, но потом решила, что лучше этого не делать.

На самом деле она вовсе не чувствовала себя перед ним виноватой. Время извинений прошло. Ее рот презрительно сжался в тонкую линию, Фэйт очень долго пребывала в роли жертвы и не хотела к ней возвращаться. И тогда она дала зарок наносить вред всякому, кто замыслит недоброе против нее или тех, кого она любит.

В ту же ночь Фэйт приступила к чтению «Книги ворона». Матери она сказала, что у нее болит живот, отказалась от ужина – цыпленка в сметанном соусе, – и заперлась в своей комнатушке. Она читала без перерыва до самого рассвета; к утру она была словно в лихорадке, воображение разыгралось не на шутку. Фэйт решила, что не будет больше следовать традиции, переданной ей при рождении, и откажется от Непостижимого искусства в пользу черной, зловещей магии, самой древней из всех практик, начало которой было положено еще до строительства Вавилона, до того, как потоп смыл большую часть мира. Происхождение этого вида магии велось от тайного текста под названием «Ключ к аду». Еще живя в Бруклине, Фэйт нередко размышляла о преисподней, мечтая отправить туда Марту. Будь у нее тогда «Книга ворона», она бы знала, что делать, даже закованная в железо.

Воск, булавки, огонь, волосы, ногти, кровь, кость, белладонна, шлемник, белена.

Я признаю, что эта область тьмы – моя.

Фэйт была новичком, но упорно практиковала темное искусство, выучивая проклятия наизусть, пока не овладела этим ремеслом. Скоро ей исполнится тринадцать, странный возраст между детством и женственностью, когда формируется личность. Закрытой двери было уже недостаточно для ее уединенных занятий. Она накидывала на себя одеяло, чтобы магия не выходила за пределы очерченного для нее круга. Рисовала на полу невидимыми чернилами магическую фигуру – пентакль Соломона. Скрывать эти занятия было довольно просто. Мария Оуэнс, несомненно, обладала даром видения, но, как и все родители, замечала в своем ребенке только то, что хотела, поэтому суть занятий Фэйт ускользнула от материнского ока. Этому поспособствовала и сама Фэйт, наслав на Марию заклятие «Замечай то, что хочешь увидеть», чтобы она рассматривала Фэйт как идеальную дочь, которая накрывает стол к ужину, метет полы, ухаживает за садом и целует маму перед сном. Волосы Фэйт приобрели более темный оттенок красного, кожа побледнела, исчезли веснушки, в глазах появился лихорадочный блеск. Она освоила искусство обмана, еще живя с Мартой, и теперь вполне естественно к нему прибегала.

Фэйт погрузилась в зловещую магию мести, используя недоброжелательство и злобу, чтобы добиться желаемого. И магия очень быстро изменила ее. Когда Фэйт нашла птенца ласточки и подняла его с земли, в ее руках он обратился в пепел. Она стряхнула его, содрогнувшись от страха перед тем, что теперь носила в себе. Но сделанного не воротишь: она выбрала свой путь. В своей практике Фэйт использовала дикую пурпурную орхидею с двумя клубнями – один для белой магии, другой для черной. Это растение может исцелять и ранить. В пьесе драматурга, который преклонялся перед автором «Книги ворона», оно называется «пальцы мертвого человека». Около ручья Минетта росли старые деревья с дуплами в стволах – дверями в иной мир, где слова произносятся наоборот, а вращение происходит ведьминским способом, против часовой стрелки. Фэйт часто собирала там ежевику, издавна используемую от укусов змей и для проклятий. «Книга ворона» научила ее магии переноса, когда печаль, болезнь или несчастье передаются от человека на другой объект или живое существо. В ее комнате в особой шкатулке хранились маленькие стеклянные бутылочки, наполненные ненавистью, лихорадкой, яростью и горем, которые ночью мерцали зеленоватым светом, словно звезды, упавшие с небес.

Со временем Фэйт научилась менять цвет распустившегося цветка на черный, останавливать сердцебиение птицы, приводить мужчин в такое замешательство, что они забывали, как их зовут, и теряли дар речи. Любовь стала теперь для нее обычным делом, глупой территорией недисциплинированных людей. Она знала: для того чтобы избавиться от привязанности, нужны черная краска, кровь, сломанное крыло птицы, булавки и тонкая свинцовая пластина, которую следует брать в перчатках и обращаться с осторожностью. Однажды ночью Фэйт порезала руку и дала крови стечь на землю. В этом месте вырос стебель с одной красной розой, обладавшей магическими свойствами: каждый день цветок становился темнее, пока однажды утром лепестки и стебель не почернели, а шипы были такие острые, что даже пчелы к ней не приближались.

Фэйт выписала умения, которыми овладела, на полосках бумаги, чтобы понять, какое из них подойдет ей наилучшим образом. Невидимость. Видение. Целительница. Любовная магия. Месть. Желая знать свое будущее, она оставила эти бумажные полоски на ночь плавать в тазу с водой. Утром одна из свернутых бумажек раскрылась. Когда она протянула руку, чтобы узнать свою судьбу, сердце громко стучало.

Ее место на земле было определено. Она знала, что так будет, еще до того, как прочитала плавающее в воде слово. Оно уже было в ее сердце, а черная роза в саду выросла с нее ростом.

Месть была именно тем, чего она желала.

III.

На Манхэттене процветала магия: большинство ньюйоркцев смотрело сквозь пальцы на необычное, шла речь о волшебстве или нет. В городе существовала свобода духа, немыслимая в прочих колониях, возможно, из-за голландских корней поселения. Уважаемый амстердамский священник Бальтазар Беккер опубликовал свой труд «Зачарованный мир», где утверждал, что кальвинисты ошибочно считают, будто сатана ходит среди людей. Дьявол – не более чем символ зла, которое пребывает внутри человечества, а вера в колдовство – предрассудок невежд. Губернатор Питер Стейвесант заявлял, что поиски ведьм – нелепая бессмыслица. Он хорошо в этом разбирался: в Хартфорде, в разгар охоты на ведьм 1660-х годов, сестру его жены Джудит Варлет обвинили в колдовстве, и, чтобы избежать тюрьмы, той пришлось бежать из Коннектикута под покровом ночи. Это происшествие, едва не закончившееся трагедией, близко коснулось губернатора и заставило призадуматься, когда речь зашла об обвинениях в связях с нечистой силой. Он был человеком здравомыслящим и, когда поднимался вопрос о подобных арестах, требовал доказательств. Губернатор утверждал, что существование сатаны – дурацкая выдумка, и настаивал на том, чтобы ведьмам не выносили смертные приговоры, какими тяжкими ни были бы обвинения.

Множество жителей Массачусетса арестовали и бросили в тюрьмы по нелепым обвинениям: будто они состоят в союзе с дьяволом и способны причинять вред на большом расстоянии. Несмотря на то что несчастные не присутствовали в телесном обличье рядом с местом, где происходили несчастья, их обвиняли в уничтожении урожая, болезнях детей и даже в том, что некогда верные мужья воспылали похотью к чужим женам. Серьезные люди, такие как Коттон Матер, сын знаменитого Инкриса Матера, президента Гарварда, полагали, что потустороннее зло таится даже в таких заурядных личностях, как старухи, торговки рыбой и дети, что оно исходит из их ртов, что темный мир вторгается в повседневную жизнь и граница, разделяющая два мира, полностью стерлась.

Коттон Матер работал над «Чудесами невидимого мира», трактатом, где утверждалось, что сатана замыслил уничтожить Колонию Массачусетского залива с помощью ведьм. Этот человек был убежден, что черная магия растет в лесах и на пастбищах в виде кроваво-черной травы. Судьи продолжали руководствоваться зрительными свидетельствами, которые зачастую носили сверхъестественный характер и существовали скорее в воображении, чем в реальности, поэтому их было невозможно опровергнуть. Колонию охватило настоящее безумие: каждый день арестовывали все новых и новых женщин, состоятельных и бедных, тех, кто вышел замуж за дурных людей, и незамужних или просто тех, кто чем-то рассердил соседа. Первыми свидетельницами обвинения были молоденькие девушки, включая дочь и племянницу преподобного Сэмюэла Пэриса и их рабыню Титубу, которой ничего не оставалось, как согласиться правильно отвечать на допросе. Мания как лихорадка распространялась среди девушек и молоденьких женщин, которые клялись, что стали свидетельницами сатанинских действий. Следы укусов, синяки, коровы, молоко которых было окрашено кровью, звезды, взорвавшиеся в небе, черная лошадь, увиденная из окна, отметина в форме луны, звезды или серпа на лице женщины – все могло быть сочтено доказательством. При неудачном стечении обстоятельств некоторые обвинительницы вскоре сами оказывались заподозренными в колдовстве. Многие поселенцы городка Салем прибыли в Америку из графства Эссекс в Англии, с родины Мэтью Хопкинса, главаря охотников на ведьм, отправившего на смерть не меньше сотни женщин, которых подвергли гонениям просто за то, что они были бесправны.

В Нью-Йорке из-за этого никого не арестовывали. Два судебных процесса состоялись несколькими десятилетиями раньше – один в округе Квинс, другой в городке Сетаукет на Лонг-Айленде, в оба дела были вовлечены люди из Массачусетса, но никто не был признан виновным. И все же магия процветала – магия практическая, которая исцеляла, помогая как тем, кто желал любви, так и тем, кому с ней не повезло. Обычные люди получали свои гороскопы в письменном виде, посещая предсказателей на Миллер-стрит, известной после весенних ливней также как Грязевой проспект. Магические предметы продавались на многих рынках, часто из-под прилавка или в задней комнате, порой их просто прикрывали тканью. Многие не доверяли докторам, зачастую не получившим надлежащего образования, у которых пациенты чаще умирали, чем выздоравливали, и которые использовали бесполезные снадобья: селитру, растворы из измельченных в порошок и очищенных человеческих костей как средство от всех болезней, фальшивое лекарство под названием черепной мох, который будто бы выращивают на могилах людей, повешенных за тяжкие преступления, а потом кладут в ноздри пациентов, чтобы остановить кровотечение или прекратить обмороки, вызванные усталостью.

Народная медицина была намного безопаснее врачебной практики. О тех, кто занимался Непостижимым искусством, сложилось высокое мнение. Люди ценили их таланты и знания целебных укрепляющих средств, семян для лечения бессонницы, высушенных цветов и листьев лаванды, а также плодов шиповника, которые использовались для заварки чая, успокаивающего нервы.

Средства от обычных болезней

Корень липы и тысячелистник – при учащенном сердцебиении.

Овсяная мука и молотый миндаль – для очистки лица.

Розмариновое масло – для волос или общеукрепляющее средство из лимона и розмарина.

Лаванда – при бессоннице.

Корень имбиря – при диарее.

Припарки из капустных листьев – при хрипах в легких.

Ингредиенты темных практик тоже пользовались спросом: чернила из кальмаров помогали лучше разобрать написанное от руки, полые кости птиц использовали при гадании, грибы – для эротических приключений и для мести, семена и масла – для прерывания беременности. Для рождения ребенка требовалось сжечь завязанную узлом веревку, а полученную при этом золу съесть. И любовь, всегда любовь – на нее был самый высокий спрос. Некоторые бессовестные продавцы торговали засушенной сорной травой или золой, утверждая, что это сожженное голубиное сердце (а на самом деле это были остатки трубочного пепла, сметенного в жестяные банки), или розмариновым маслом с красными пятнами, полученными с помощью пигмента или сушеного корня марены, оснащая свой товар фальшивыми латинскими этикетками. Эти беспринципные торговцы играли в магию, обманывали клиентов, предлагая им фальшивые лекарства, которые не действовали, а в некоторых случаях, принятые внутрь, несли серьезный вред. Имена тех, кто действительно хранил верность Непостижимому искусству и кому можно было доверять, передавались от одного человека к другому, и эти сведения ценились не меньше, чем серебро.

Женщины приходили к дверям дома на Мейден-лейн, как прежде в обоих Эссексах. Происходило это в сумерках, чтобы их не узнали друзья и соседи. Некоторые из посетительниц недавно пересекли океан в поисках пропавших мужей. Таких было много: они оставляли жен в Ирландии или Англии, чтобы исчезнуть из прежней жизни и начать новую в Манхэттене. Нередко они брали себе другие имена и заводили новых жен. Как Мария ни пыталась избежать любви, та снова и снова приходила к ее порогу, и, несмотря на решимость оставаться как можно дальше от безумия страсти, она давала клиенткам то, что им было нужно больше всего на свете.

Как вернуть домой возлюбленного

Приготовь мед с пасленом, добавь туда его локон и оставь на подоконнике. Если твой возлюбленный неподалеку, он появится, но если он исчез на необжитой территории, его место займет птица. Прикрепи к ноге птицы клочок бумаги с твоим именем и позволь ей вылететь через окно. Если твой возлюбленный жив, птица найдет его, и он вернется, хотя это может занять месяцы и годы.

Прибей грудную кость птицы над входной дверью.

Прицепи к красной свече две серебряные булавки. Когда пламя достигнет булавок, твой возлюбленный вернется.

– Ты уверена, что он тебе нужен? – всегда спрашивала Мария о мужчине, о котором шла речь, прежде чем прибегнуть к магии. В Нью-Йорке женщина, не обремененная мужем, могла начать новую жизнь по своему усмотрению.

– Уверена, – отвечали обычно женщины, не обращая внимания на неодобрение Марии.

Они прилагали немало усилий, чтобы осуществить свои желания, приезжали к ней под покровом ночи, оставляя съемные комнаты в пансионах или койки в квартирах родственников, чтобы вернуть себе утраченное. Однако изредка попадались и те, кто изменял свое решение и уезжал, не прибегнув к помощи Марии. Попадались среди них и женщины, которые находили тех, кого искали, но возвращались к ней за снадобьем иного толка.

– Он изменился, – говорили они. – Совсем другой человек. Это было ошибкой. Спасите меня, помогите, верните назад мою жизнь.

Фэйт поняла, что любовь – сложная штука, еще до того, как взяла обычай сидеть на ступеньках лестницы, наблюдая, как посетительницы приходят и уходят. Она удивленно качала головой, поражаясь, насколько глупы могут быть человеческие существа. Достаточно взглянуть на этих женщин, готовых выбросить свою жизнь на свалку и оплакивать возлюбленных, приносящих им лишь боль и муку, или на Марию Оуэнс, продолжавшую заниматься тем, что принесло ей горе. Фэйт изучала любовь, но решила, что это не ее дело. У нее на уме было нечто совсем другое.

Прожив в Манхэттене около двух лет, Фэйт очень быстро повзрослела. Теперь она была высокой девушкой с вновь обретенной грацией и холодным устремленным вдаль взглядом. Она по-прежнему вела себя как послушная девочка, но нрав имела отнюдь не кроткий. Фэйт вылезала в окно на Мейден-лейн, как она когда-то делала в Бруклине. Привычки умирают с трудом, а она имела обыкновение поступать так, как ей нравится, даже если для этого приходилось кого-то обманывать.

Она стала практиковать рядом с липовой рощей у ручья Минетта, где неимущие жили в брезентовых палатках и где бедных хоронили, не положив даже камень в память того, что они когда-то ходили по земле. Именно туда привело Фэйт ее ремесло, в лощину, где произрастали папоротники с нее ростом, земля была сырой, а месть казалась легким делом. Фэйт чувствовала ее внутри: месть распространялась от красного пятна на середине ее левой ладони, которое ей не удавалось смыть. Темные места, такие как это, ее притягивали. Здесь не пели птицы, не кричали лягушки, хотя сотни квакш сидели на берегах ручья. Если женщина хотела чего-то, что не могла отыскать на кухне Марии Оуэнс, она приходила сюда. Если с ней плохо обращались или предали, если женщина хотела отомстить, она выходила на эту тропинку, забывая о том, насколько опасно идти одной по темному лесу.

Приди ко мне, и я никогда не стану тебя осуждать. Я просто девушка, и ты можешь рассказать мне что угодно: кто тебя обидел, кому ты хочешь бросить вызов, кто должен заплатить за то, что он сделал с тобой.

* * *

Истерия охоты на ведьм в Салеме началась в 1692 году и продолжалась всю весну. Первой была арестована Бриджет Бишоп, десятого июня ее же первую казнили через повешение. К сентябрю число отправленных на эшафот достигло двадцати. Когда новости достигли Нью-Йорка, они произвели шокирующее впечатление, в особенности на голландскую общину – выходцы из этой страны не были согласны с тем, что дьявол ходит среди людей и что для обвинения допустимо пользоваться зрительными свидетельствами, основанными исключительно на снах и видениях, без всяких веских доказательств. Первые голландские поселенцы были здравомыслящими людьми, верящими в то, что они видят своими глазами, но в Колонии Массачусетского залива все оказалось по-иному.

В мае одной из тех, кого должны были арестовать, стала шестнадцатилетняя девушка, впервые побывавшая в тюремной камере еще ребенком, когда она сопровождала свою бабушку Лидию Колсон, посетившую Марию Оуэнс в заключении. Услышав, что судьи выписали ордер на ее арест, юная Элизабет Колсон исчезла в лесах. Бабушка приготовила ей корзинку еды и велела отправляться в Нью-Йорк и там искать женщину, которой Лидия однажды помогла. Возможно та, в свою очередь, окажет содействие ее внучке. Лидия надеялась, что их доброту не забыли и может так случиться, что та будет вознаграждена.

Ко времени, когда Элизабет прибыла в Манхэттен, она была измучена и напугана. Одну ночь она провела в Кембридже[48], затем перебралась в Коннектикут, откуда мания охоты на ведьм перекинулась в Нью-Хейвен. Посреди ночи кузины помогли девушке бежать, но кучер наемного экипажа избил ее и украл то немногое, что у нее оставалось. Остаток пути она проделала в одиночку, умирая от ужаса при мысли о больших диких кошках, обитавших на холмах Коннектикута. И вот наконец на пароме, причалившем к берегу неподалеку от Флай-маркет, она достигла Манхэттена. Она стала расспрашивать торговцев, не знают ли они женщину по имени Мария Оуэнс. Ее знали продавец фруктов и торговец рыбой, но где она живет, им было неизвестно. Однако дочь рыбника, однажды приходившая в ее дом за любовным заговором, отвела Элизабет в сторонку и сказала, что точно знает, где можно найти Марию Оуэнс.

* * *

Когда Элизабет постучала в дверь, ей открыла подозрительная рыжеволосая девчонка, рядом с которой сидела черная собака. Фэйт, не отличавшаяся гостеприимством, глядела на незваную гостью узкими серыми глазами. Ее вид сразу подсказал Фэйт, откуда прибыла девушка.

– Ты из Салема, – выпалила она.

– Я приехала, чтобы повидать Марию Оуэнс. – Элизабет понизила голос. – Бежала, чтобы меня не арестовали констебли.

– За какое преступление? – Элизабет, конечно, не выглядела как правонарушительница, но то же можно было сказать и про Марту. Люди способны удивлять, и каждый раз по-новому. Увидев, что Элизабет замялась, Фэйт дала понять, что с ней можно быть откровенной. – Я дочь Марии. У нас нет секретов друг от друга.

Вряд ли это было правдой, но Элизабет хотелось открыться Фэйт: они были почти одного возраста, и, возможно, она вообразила, что обретет подругу, которой можно доверять. Она оглянулась. По улице шли люди, катились повозки и фургоны, но никто не обращал на девушек ни малейшего внимания.

– Колдовство.

Фэйт едва сдержала смех.

– Но ведь ты не колдунья.

– Что правда, то правда. Но это не спасет меня от виселицы.

Фэйт взяла девушку за руку и взглянула на ладонь.

– Я вижу, что ты будешь жить.

– Ты умеешь предсказывать будущее?

Некоторые женщины, арестованные в Салеме, практиковали хиромантию и прочие формы салонной магии, предсказывая, кто на ком женится и кто за кого выйдет замуж.

– Не совсем, – ответила Фэйт, разглядывая гостью изнутри. – Просто знаю: пока ты здесь, с нами, будешь в безопасности.

* * *

На обед у них был пирог, с запеченной, как в гробике, курицей, приправленной розмарином, а чтобы отметить решение гостьи перебраться в Нью-Йорк, Мария приготовила деликатес – так называемый ежовый пудинг из хлеба, изюма, свежих сливок, ликера, яиц и масла, украшенный кусочками бланшированного миндаля, воткнутого острыми кончиками вверх. Увидев, как Элизабет выросла, Мария обрадовалась, вспоминая, каким чудным ребенком она была, однако, когда Мария узнала в подробностях, что происходит в Салеме, вечер принял другой оборот. У нее появилось дурное предчувствие, и когда она спросила, кто раздувает огонь этой безумной охоты на ведьм и услышала имя Джона Хаторна, то не удивилась. Хаторн был одним из судей, принимавших решения по делам обвиняемых, и все знали, что он самый беспощадный. Он буквально изводил женщин, представших перед ним на суде, добиваясь признания от узниц, которым не давали есть и спать, избивали палками и кожаными ремнями. Он признавал доказательствами зрительные свидетельства худшего сорта – чистое сумасшествие вперемежку со сплетнями, замаскированными под правду.

Фэйт заметила, что мать вздрагивала, слушая о деяниях этого блюстителя закона.

– Ты знаешь этого человека? – спросила она.

– Да, самой не верится.

Конечно же, Мария знала, в чем он виновен: в соблазнении, предательстве, лжи, гордыне, в том, что бросил ее и своего ребенка.

Несмотря на гостеприимство, оказанное в доме семейства Оуэнс, Элизабет решила, что не сможет там остаться. Кузины из Коннектикута сообщили девушке, что, когда констебли пришли ее арестовывать и не застали, вместо нее взяли Лидию, ее бабушку. Элизабет поняла, что совершила ошибку, приехав в Нью-Йорк.

– Тебе нельзя возвращаться, – сказала ей Мария. – Это слишком опасно.

И все же было понятно, что девушка не бросит бабушку в беде. У Элизабет было чистое сердце, она была еще очень молода и верила, что имеет дело с разумными людьми, которые освободят бабушку, если она сдастся властям. Она провела в доме Марии всего одну ночь, а утром ушла. Перед сном Фэйт шепнула девушке, что оставит для нее кое-что полезное в задней части сада, и сдержала слово. Там, между аккуратных грядок розмарина и капусты, Элизабет нашла амулет, который повесила на шею, чтобы тот всегда был близко к сердцу. Внутри бархатного мешочка лежала измельченная вербена аптечная, используемая в темных актах магии, и узкая полоска черной веревки с завязанными узлами, чтобы трижды защитить ее. На черной бумаге красными чернилами была выведена надпись, которая исчезла сразу после прочтения:

«Счастливого пути. Не доверяй никому».

* * *

Джек Финни устроился на Мейден-лейн вполне уютно. Он собирался воспользоваться гостеприимством этого дома на несколько дней, но задержался на год, а потом еще на один, направив свою энергию на мелкую работу по хозяйству: починил крышу сарая, устроил себе комнатку внутри конюшни, заменил деревянные подоконники, чтобы в плохую погоду в окна не задувал ветер, поставил новую калитку для сада. Джек столько лет путешествовал, что, просыпаясь утром, не помнил, где находится.

Мария выдала ему за помощь денежное вознаграждение, и, хотя он вовсе не разбогател, но уже и не был беден. Джек поплевал на каждую потемневшую монету из кучи, которую получил, и носовым платком протер их до блеска, благодарный за эти сокровища, а еще более – за пристанище в Манхэттене. Бруклином он был сыт по горло. Когда он вспоминал округ Кингс, в его воображении всегда возникала женщина в сером платье, преследующая их с Фэйт. Этот образ заставлял его содрогаться от страха. В прошлом он, желая избавиться от дурных воспоминаний, переезжал на другое место, надеясь, что смена ландшафта поможет ему возродиться к новой жизни. Но на Мейден-лейн он чувствовал себя как дома и даже завел торговое место на Флай-маркет, где продавал свои изделия. Джек не раз видел, как Фэйт шныряет у прилавков с сомнительными товарами – ядами, опасными для здоровья травами, книгами, спрятанными под черными обложками.

Однажды днем Фэйт присела на траву рядом с Финни, полировавшим свои монеты, – это занятие вошло у него в привычку, подсчет денег стал для него приятным времяпрепровождением. Усмехнувшись, Джек бросил ей монетку; как только Фэйт поймала ее, серебро почернело.

– Никогда не делай этого на людях, – посоветовал Финни.

– Буду делать то, что хочу. – Фэйт скорчила ему рожу, а он укоризненно покачал головой.

– Так сказал преступник в тот день, когда его вешали, – пошутил Финни.

Он беспокоился о Фэйт, поскольку считал, что человек несет ответственность за спасенного, хотя иногда у него возникали сомнения, кто кого выручил из беды.

– Если ты настаиваешь, – сказала Фэйт, – я буду притворяться, что я не та, кто есть на самом деле.

– Присоединись к роду человеческому. Нам всем приходится делать это.

В холодном темном сердце Фэйт нашлось место для Джека. Она знала, что если бы не его помощь, она по-прежнему сидела бы на верхнем этаже дома в Грейвсенде с железными браслетами на руках. Финни был человеком, который хранил свои печали глубоко в сердце и никогда их не обсуждал. Без сомнения, он не станет болтать о том, что случилось на мосту. Если он и подозревал, что Марта еще дышала, когда Фэйт оставила ее, он никогда об этом не скажет.

– Ты заслуживаешь большей награды, чем серебро, – решила Фэйт.

– Я счастлив тем, что у меня есть. Твоя мать была очень щедра.

Джек считал, что Фэйт – забавная и умная девчонка, но временами она его немного пугала. Она выглядела ребенком, но мыслила как взрослая женщина, удивлявшая своей житейской мудростью.

– Тебе нужна жена, – заявила Фэйт.

Хотя Джек никогда не говорил об этом, она знала, как он одинок. Финни разговаривал во сне, а когда они вместе ночевали в фургоне, он часто звал кого-то по имени Ловена и плакал до утра.

– У меня была жена.

От этой темы настроение Финни резко портилось. Он не хотел думать о том, что потерял. Даже если будешь бесконечно оплакивать прошлую жизнь, ее не вернешь. Да и кому жаловаться? Любой человек в конце жизни теряет все, что он любит. У одних это случается раньше, у других – позже. А теперь у него были лошадь, фургон, свобода и большая куча серебра. Он был волен делать все, что захочет, чего никак не может позволить себе женатый человек, хотя Финни и не был уверен, принесла ли ему свобода что-нибудь хорошее.

– Не вижу, чтобы кто-то ломал дверь, стремясь заполучить кого-то вроде меня, – сообщил он Фэйт. – Разве что старая прачка с нашей улицы не откажется выпить со мной чаю.

– Я найду тебе подходящую женщину. – Фэйт была абсолютно уверена в себе. – Только разреши мне попробовать.

– Попробовать? – У Финни появился хороший повод подразнить девочку. – Ты хочешь сказать, что я получу выгоду от этой услуги? – Он был хорошо осведомлен об особых талантах Фэйт, чему сам был свидетелем на Бруклинской равнине, когда она прогнала кроликов и увидела в зеркале, что нужно пересечь адскую реку, чтобы воссоединиться с матерью. Но это вовсе не означало, что он желает стать частью эксперимента. Если она и ведьма, то начинающая, а новичкам редко сопутствует удача. – Боюсь, мне не очень хочется, чтобы ты устраивала мою судьбу. Почем знать, может, я кончу тем, что буду жить в пещере с медведицей, или женюсь на черепахе и буду жить с ней на дне моря, или спать с прачкой, и я не уверен, что это лучшая из перечисленных возможностей.

– Я найду женщину, которая сделает тебя счастливым. – Фэйт отнеслась к этому вопросу с полной серьезностью. – Ты этого заслужил. И можешь навсегда остаться в сарае.

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Честно говоря, я даже не хотел тебя спасать, но мне было легче позволить тебе увязаться за мной, чем оставлять с этой старой перечницей.

Другой человек, пусть даже хороший, предоставил бы Фэйт в Грейвсенде возможность самой заботиться о себе. Финни же проявил исключительную порядочность и заслуживал лучшей награды, чем кучка серебряных монет. Фэйт знала, что он по-прежнему видит во сне, как Марта гонится за ними и ее белый чепец развевается в воздухе. Он даже перестал есть соль, потому что она напоминала ему о соленом голубом воздухе, как в тот день.

– Ты же знаешь, что я ее утопила. – В словах Фэйт была какая-то ребячья наивность, хотя не было ничего детского ни в этом признании, ни в холодном выражении ее лица.

– То, что ты не стала спасать Марту, вовсе не значит, что ты убила ее. Послушай меня, девочка, ты вовсе не виновата в ее смерти.

У Фэйт появилась привычка, глубоко задумавшись, закусывать губу. Она заплетала свои темно-рыжие волосы в косу, а платье было того же цвета, что и серебристые глаза. Когда-нибудь она, наверно, станет красивой, но не теперь.

– Я уже решила, – сказала она. – Собираюсь отплатить тебе за то, что ты сделал. – Финни смущенно смотрел, как она вытаскивает маленькую бутылочку. – Это зелье № 10, самое сильное. Нам запрещено его готовить, но я нарушила правила. Оно может кого угодно заставить влюбиться в тебя, а тебя в нее. Навсегда.

Финни озабоченно посмотрел на нее.

– А твоя мама знает?

– Это должно остаться между нами.

Она поставила перед ним эликсир. Он выглядел как вино, но запах был такой, как будто что-то сожгли. Финни, который еще недавно сопротивлялся изо всех сил, сдался и отхлебнул из бутылочки. Ему доводилось пить и кое-что похуже.

– Доверься мне, – сказала Фэйт.

Девочка положила сложенные руки на стол перед собой. Она была настроена очень серьезно. Хоть любовь и не входила в сферу ее интересов, она должна была отплатить Финни за все хорошее, что он сделал для нее.

– Доверяю тебе похоронить меня, если я умру, – изрек Финни. Потом замолчал, вспомнив о тех, кого потерял, о своем полном одиночестве. Он выпил весь эликсир большими глотками. – Да поможет мне Бог, – сказал он.

Фэйт, не обращая на него внимания, прочитала заклинание:

– Пускай любовь свою найдет тот, кто вино то изопьет!

Но ничего не произошло.

– Твой эксперимент провалился, – поспешил объявить Финни.

– Осталось решить, кто станет подходящей для тебя женщиной. Ей тоже нужно выпить эликсир, и, когда она это сделает, пути назад уже не будет.

– Не слишком утешительно. – Финни погладил Фэйт по голове, как маленького ребенка, и пошел ухаживать за Арнольдом. – Надеюсь, – сказал он, – это средство не действует на лошадей.

Рассмеявшись, Фэйт пошла в дом. Они с Кипером отправились к мяснику, где она собиралась купить кости и мясные обрезки. У нее на примете имелось несколько женщин для Финни: дочь торговца фруктами на рынке, соседка, недавно потерявшая мужа, женщина, продававшая книги. Она планировала захватить с собой зелье № 10, но в спешке забыла его на садовом столе. Фэйт была счастлива быть рядом с любимым Кипером, забыв, что, если уж магия начала свое действие, ее не так легко отложить в сторону.

* * *

Когда в тот день Мария приступила к работе в огороде, на Небесном дереве распустились последние красные цветы. Она хотела вырастить мампуриту – растение с Кюрасао, привычное к более мягкому климату. Это был очень непослушный саженец. Мария пыталась разводить огонь рядом с ним, чтобы согреть корни, но без всякого успеха. Возможно, ей следовало избавиться от лекарственных растений в огороде: они заставляли ее думать о Самуэле Диасе, даже когда она этого не хотела. Мария была рада прервать свои занятия, когда у ворот появилась Катрин Дюран. За ней старалась поспеть ее маленькая белая собачка. Гостья пользовалась черным мылом Марии, которое настолько ее освежило, что Катрин выглядела на десять лет моложе.

– Это происходит со всеми вашими клиентками? – спросила она Марию. Та, стоя на коленях, пропалывала грядки с петрушкой и шалфеем. – Начинаешь пользоваться вашим мылом и уже не можешь без него обходиться.

Рассмеявшись, Мария отряхнула землю с рук. Она навсегда сохранила благодарность Катрин за простую магию с пирогом, которая помогла ей вернуть домой дочь.

– Для вас, – сказала она Катрин, – мое мыло всегда подарок.

После прогулки пешком с Бауэри Катрин хотела пить и, увидев бокал вина на столе, присела на металлический стул и сделала глоток. Белая собачка, лая, прыгнула к ней на колени, но Катрин не обратила на нее внимания. Вкус напитка ее заинтриговал. Когда Катрин допила эликсир до конца, ее рот стал гореть, как будто она поела крапивы. Она сразу поняла, что это действует колдовство. Катрин могла и возмутиться, но только не в этот день. То, чему предназначено случиться, все равно произойдет, нравится это тебе или нет. На самом деле ей было даже любопытно, что будет дальше.

Финни, пахнущий лошадью и потом, вышел из сарая. Он собирался сказать Фэйт, чтобы она прекратила действие заклинания. Не было никакого смысла продолжать эксперимент. Для такого человека, как он, любовь – недостижимая смехотворная цель. Что он имел – потерял, и лучше всего для него – принять жизнь такой, как она есть. Финни решил, что покинет Манхэттен и выбросит из головы ложную идею, будто бы он обрел здесь дом. Снова станет странствовать по дорогам, возможно, в Коннектикуте, неизвестной для него территории, с которой не связаны никакие воспоминания. Сама судьба предназначила ему быть одиноким, и его это устраивало, компании коня ему вполне хватало. Но здесь, в саду, Джек замер, словно его ударила молния и какая-то сила прошла сквозь его тело и душу, сердце и мозг. Весь мир стал казаться ему чудом: стол и стулья в саду, красные цветы, падавшие на землю, красивая женщина, внезапно возникшая перед ним.

Стоявшего перед ней мужчину Катрин видела насквозь: мелкий торговец, вдовец, потерянный человек, но она наблюдала за Джеком под воздействием зелья № 10 и поэтому распознала в нем героя, который ставил интересы ближнего выше своих, заботился о своем коне больше, чем другие о своих друзьях и соседях. Она видела, каким он был в молодости, до того, как у него начало болеть сердце, когда он любил балансировать на каменных стенах и стремглав скакать через поля на отцовских лошадях, а женщины в деревне считали Джека самым красивым мужчиной на свете. Маленькая собачка Катрин с лаем набросилась на Джека, словно защищая от него хозяйку, но, когда Финни подошел, животное плюхнулось на спину, готовое к ласке, словно тот был давно потерянным другом.

Когда Фэйт возвратилась домой с покупками от мясника, она застала мать в ярости.

– Ты устроила полный кавардак, и все уже не изменишь. Я ничего не могу сделать, чтобы все исправить. Ведь говорила тебе, что ты не готова творить магию.

Фэйт выдержала взгляд матери, не потупив глаза. Оказалось, что они теперь одного роста.

– Я готова.

Мария ощутила, что ее пробрала дрожь.

– Только тогда, когда я тебе это скажу.

– Это моя вина, – поспешно признал Финни. – Она действовала в моих интересах.

– Полагаю, это было сделано ради меня, – заявила Катрин.

Катрин Дюран уже нельзя было спрятать от Джека, как и его от нее.

Заключив молчаливое соглашение, что никогда не расстанутся, околдованная парочка тут же удалилась на ферму Катрин в Бауэри.

Мария сузила глаза. Она давно по-настоящему не вглядывалась в лицо дочери и теперь увидела в ее душе темную кайму.

– У тебя недостаточно практики для подобных вещей.

Фэйт пожала плечами.

– Это всего лишь любовь.

– Ты полагаешь, любить так уж просто? – Мария вспомнила тот день, когда она увидела Джона Хаторна в синей гостиной на Кюрасао, и то утро, когда Самуэль привез в Салем магнолию и ей показалось, что падает снег. – Послушай моего совета, – сказала она Фэйт. – Держись от нее подальше.

– Если ты так относишься к любви, почему до сих пор носишь кольцо Коко?

Что только ни делала Мария, чтобы снять с пальца этот золотой хомут, обручальное кольцо сидело как влитое. Наверное, поэтому она так часто вспоминала Самуэля Диаса. Она спрашивала себя, знал ли Абрахам, что так случится. Эти кольца, похоже, и носят для того, чтобы они напоминали о тех, кто их подарил.

– Это ты играла с любовью, – сказала Фэйт матери. – Ты накликала на нас проклятие, и тебя не волновало, что я думаю и чего хочу.

Пытаешься сделать для детей как лучше, но все может пойти не так. То, что знаешь сегодня, ты не понимала еще вчера. О том, чего хотела тогда, теперь, возможно, придется пожалеть.

– Ты никогда не говорила, что происходит, когда кто-то влюбляется в одну из нас.

– Мы губим их жизни, – сказала Мария дочери.

– Похоже, ты уже погубила жизнь Козлика, – сказала Фэйт. – А могла бы полюбить его.

Часть 5

Лекарство

1693

I.

На Манхэттене было столько женщин, влюбившихся или попавших в беду, что у Марии не хватало времени на всех, кто пришел за амулетом или в надежде излечиться. Порой в саду ее ждало больше десятка посетительниц; одни укрывались платками или плащами, другие пребывали в таком отчаянии, что даже не думали, что кто-то может увидеть, как они входят в дом ведьмы. Ведь что такое ведьма? Это женщина с умом и талантом. В Нью-Йорке это не считалось преступлением. Клиентки Марии устраивались на скамейках или сидели на росистой траве, подсчитывая серебряные монетки, снимали обручальные кольца, повторяя короткие мольбы, в которых просили Марию Оуэнс помочь им обрести здоровье, любовь и утешение. Когда Мария, выглянув из окна, видела, сколько женщин нуждаются во встрече с ней, это ее ошеломляло. Женщина, отвергавшая любовь, не должна находиться столь близко от такого множества эмоций. Они неизбежно повлияют на нее. Любовь заразна: она переходит от одной живой души к другой, будит и встряхивает человека, даже когда тот желает, чтобы его оставили в покое. Случалось, Мария вглядывалась в черное зеркало, чтобы выяснить судьбу клиентки, но видела лишь Самуэля Диаса. Она была уверена в своей бессердечности, и все же что-то болело у нее внутри.

– Я могла бы стать твоей помощницей, – однажды сказала Фэйт, когда они, выглянув из окна, увидели ждавших Марию женщин. – В Бруклине ко мне приходили те, кто нуждался в исцелении. – Она недавно узнала, как мастерить фигурки из коры черного боярышника, затем растапливать их на огне вместе с любовью к недостойному человеку, и тогда клиентка освобождалась от безрассудных желаний.

– Ну, это было в Бруклине, – ответила Мария. – Им не следовало ходить к девчонке.

– Я знаю больше, чем ты думаешь, – настаивала Фэйт. Она сталкивалась с выражением на лице женщины, когда та узнавала, что ей осталось сделать всего несколько вздохов в жизни; ночью на кладбище она слышала, как бьются сердца мертвецов; ей было известно, что девочка, чей отец в ней не нуждается, одновременно сильнее и слабее, чем она могла быть, если бы он хоть немного ее любил. – Я выбираю тех, кто жаждет мести, – призналась она.

– Мы не занимаемся такими делами, – сказала Мария.

– Но ты ведь умеешь делать все, – поддела Фэйт.

– Если это идет на пользу тем, кто в этом нуждается.

– Возможно, тебе кажется, что я не обладаю достаточной силой.

– Это неправда. Я верю в тебя. Просто ты еще не готова.

– Я была готова уже в шесть лет, когда ты покинула меня.

Мария отшатнулась, словно от удара.

– Я уже говорила тебе, что не хотела тебя оставлять. У меня не было выбора.

– Думаю, у всех нас есть выбор. Если бы ты не отправилась в Массачусетс, ничего этого бы не случилось.

Ложь, которую неустанно внушала Марта, достигла цели – Фэйт чувствовала себя брошенной. Она вошла в дом и уселась на пол рядом с Кипером. Он имел сдержанный, несколько отчужденный нрав и этим напоминал хозяйку, но теперь положил голову ей на колени, и Фэйт погладила мех. Теперь она жила здесь, дома, но по-прежнему оставалась невидимкой – ее истинная сущность таилась в потемках. Каждой ведьме нужна пара красных башмаков, и Фэйт надеялась, что мать подарит их на ее тринадцатый день рождения, но когда этот день настал, девочка получила небесно-голубую шаль. Она не нуждалась в защите. Ей не нужна была удача. Фэйт хотела прожить свою единственную жизнь свободно, чтобы жить так, как ей нравится. Хорошо, что клиентки платили ей приличные деньги. Она закажет себе башмаки у сапожника.

Тот, кто имел дар видения и мог заглянуть в глубину души Фэйт, заметил бы, что та изранена, – следы от железных наручников, ночи в запертой снаружи комнате, открытое окно, кладбище в Грейвсенде, солоноватая земля и морские птицы в небе, одиночество, вкус горечи во рту, ни разу не появившийся отец, мать, которой хотелось верить, что у дочери все хорошо, хотя все трещало по швам и мир распадался на части. Фэйт могла заниматься магией, когда сказала, что готова к этому, не дожидаясь от матери разрешения. Она сказала «да» магии много лет назад, живя на равнине, когда соль щипала ее глаза так сильно, что она с трудом сдерживала слезы, хотя не умела плакать ни тогда, ни сейчас. Мария Оуэнс была способна прослезиться, но это было необычно для ведьмы и, по мнению Фэйт, было проявлением слабости. Сама Фэйт была другой. Вздумай Мария заглянуть дочери в душу, Фэйт не пустила бы ее. На ручье Минетта, подходящем месте для совершения темных деяний, она произнесла мрачное и торжественное заклинание, используя собственную кровь и волосы, а также кости молодого воробья, и стала невидимой для той, кто любил ее больше всего на свете.

Какая-то часть ее существа страстно желала уйти с тропы, что она выбрала, и стать такой, какой Фэйт могла быть, если бы ее не украли, если бы она совсем крохой не узнала, что на земле существует зло. Она еще больше погрузилась во тьму, когда в какой-то ничем не примечательный день убиралась в сарае после отъезда Финни и наткнулась на старую сумку Самуэля Диаса. Внутри Фэйт обнаружила веревку, атлас и письмо от Марии Оуэнс, оставленное Самуэлю, когда «Королева Эстер» пришла в Бостон после их совместного путешествия с Кюрасао. Он так и не выбросил эту записку, хотя прочел лишь один раз, и этого оказалось более чем достаточно.

«Я не знаю, что может произойти между нами. Я ищу человека по имени Джон Хаторн. Он моя судьба и отец моего ребенка».

Фэйт присела на корточки; ее сердце бешено колотилось. Только что она узнала имя своего отца. Буквы казались ей острыми, как осколки стекла. Фэйт слышала, как мать зовет ее из сада, где она сажала розмарин и мяту, но не ответила и легла на солому. Пролистав карты в атласе, она нашла округ Эссекс. Навигаторы всегда намечают на карте маршрут заранее, так и Самуэль нарисовал его чернилами. Фэйт думала об этом развернутом перед ней листе бумаги, где было обозначено ее будущее, о том, что месть нашла себе убежище где-то рядом с ее сердцем, как птица в гнезде. Почва для мстительности была подготовлена с самого начала.

В тот вечер Фэйт поужинала вместе с матерью треской, запеченной в сметане с весенним луком, а потом ушла к себе. Заперев дверь, она зажгла черную свечу. Оказалось, ее отец – судья, отправлявший на смерть женщин, что стояли перед ним с железными цепями на запястьях и связанными веревкой ногами. Если бы она порылась в памяти, то, наверное, припомнила его внешность – высокий мужчина, смотревший на нее так, словно хотел, чтобы она исчезла. Если отец тебя не любит, в душе образуется камень, твердый и такой острый, что способен пронзить кость. Внутри сгущалась тьма, и Фэйт была этому рада. Она вступила в возраст, когда невинность воспринимается как недостаток. Делай, что должен, или делай, что хочешь. Придерживайся правил или ломай их напополам. Фэйт не всегда будет тринадцать, но сейчас ей было именно столько. Она купила у сапожника красные башмаки, и те пришлись ей впору. Перед отъездом она написала записку матери и, сложив, оставила на тумбочке.

Раньше Фэйт доводилось брать тайком деньги, и она хотела сообщить Марии, что на этот раз отправляется в путешествие за свой счет. Судья предстанет перед ней и будет держать ответ. Она уже знала, что признает его виновным и позаботится, чтобы он заплатил сполна за все, что совершил.

* * *

В тот день, когда Фэйт покидала Нью-Йорк, в воздухе кружился вихрь, а холодный туман вскоре сменился градом. С моря приближался неожиданный шторм, стремительно двигаясь к береговой линии. Все стало белым – и воздух, и море, и небо, но непогода и высокая волна не пугали Фэйт. Она еще дома посмотрела в черное зеркало и увидела там, что сама судьба назначила ей поездку в Салем. Проезд Фэйт оплатила деньгами, полученными от женщин, нуждавшихся в ее талантах, искавших избавления и возмездия, и мысленно поблагодарила их, стоя на причале, сама готовая к мести.

Корабельный казначей решил было, что монеты Фэйт фальшивые. Как иначе могла девочка иметь такую сумму? Однако, потерев одну монетку своим платком, казначей обнаружил, что та засияла.

– Ладно, иди, – сказал он, не сводя глаз с Кипера. – Но эта зверюга остается.

Фэйт, конечно, не собиралась бросать Кипера: это верное создание, если бы понадобилось, ради нее было готово броситься в ледяную воду. Когда казначей отошел по своим делам, Фэйт достала фигурку, изготовленную из коры болиголова, поднесла к ней спичку и произнесла заклинание из «Книги ворона», наблюдая, как кора превращается в черную лужицу. Всякий раз, читая наизусть этот текст, Фэйт ощущала изменения внутри себя, словно кровь разогревалась, а кости становились острее. Ее волосы были такого темно-рыжего цвета, что в тени казались черными, словно та девочка, которой она когда-то была, и ребенок, украденный Мартой, волшебным образом превратились в одно существо. Она была создана из крови, сердца и души и практиковала кровавую магию. Теперь Фэйт уже не была чьей-то маленькой девочкой. Издали она казалась взрослой женщиной, привлекала мужчин и не походила на других девушек. Это проявлялось в том, как она встречала обращенные на нее взгляды мужчин, – открыто, без опаски, словно хотела понять, кто они на самом деле.

Когда казначей вернулся, он больше не замечал Кипера и не проронил ни слова о волке. Зрение его затуманилось и так и не прояснилось до конца пути. Фэйт впервые использовала зловещую магию для собственных эгоистических целей и вечером, откусив кусок хлеба, который захватила на ужин, почувствовала кровь и обнаружила, что сломала зуб. Кровавая магия требовала свою плату. Фэйт ощутила озноб и спросила себя, не слишком ли далеко она зашла. То, что ты посылаешь, возвращается к тебе в тройном размере. То, что даешь миру, получаешь назад. Кровь порождает кровь.

Фэйт прижалась к Киперу, чтобы сохранить тепло. Несколько матросов оглядели ее с ног до головы, сочтя путешествовавшую одну тринадцатилетнюю девочку законной добычей. Кипер предупредительно глухо зарычал, но это было не единственной причиной, заставившей матросов держаться подальше. Их отпугнули и серебристые глаза Фэйт, холодные, как монеты, и то, что она, казавшаяся рыжеволосой девочкой, вдруг внезапно превращалась в черноволосую женщину, с которой лучше не связываться.

* * *

Корабль прибыл утром, когда Салем лежал перед ними, освещенный холодным весенним солнцем. Гавань почти замерзла, хотя свежие листья, появившиеся на деревьях, мерцали зеленым цветом. Чтобы корабль мог пришвартоваться, матросам в гребных шлюпках пришлось рубить пленку синего льда. Погода была отвратительная, и пассажиры шептались, что это предвестие всяческих несчастий. Вот и Фэйт уколола палец, наткнувшись на щепку, капля крови, упав на палубу, закипела, а в холодном воздухе повис красный туман.

Она плохо помнила прибытие в Салем в детстве, только езду в повозке по тряской дороге и густой лес, деревья с черными листьями, которыми была усеяна тропинка, ведшая к внушительному дому с узорами в виде ромбов. Работа в доках остановилась из-за шторма, и в наступившей тишине красные башмаки Фэйт звонко цокали по льду. Она зашла в таверну, где сидели матросы с хриплыми голосами, попавшие в западню на суше, ожидавшие, когда растает лед и корабли смогут выйти в море. Когда Фэйт заняла столик, никто ее не беспокоил, словно девочка, путешествующая без сопровождения взрослых, никого не удивляла. Посетители таверны вели себя вполне разумно, оставив ее в покое, ведь у ног Фэйт лежал защитник, чьи глаза холодно мерцали. Никто из мужчин, сидевших в таверне, раньше не видел собаку, которая бы так выглядела. Девчонка и ее зверь казались единым созданием, которое соединилось каким-то противоестественным образом, – она в черном капюшоне, он покрытый длинным черным мехом. Подать еду приказали юной служанке, поскольку официант средних лет уже понял, что эта рыжеволосая девчонка таит в себе какую-то угрозу.

Фэйт заказала две миски тушеного мяса, одну для себя, другую для Кипера, и кружку кипятка для собственной заварки. Чай был дорог и порой недоступен, поэтому Фэйт взяла с собой Бодрящий чай. Она положила на стол потускневшую серебряную монету. Фэйт видела, что обслуживавшая ее девушка голодна и обучена не болтать лишнего, что она подвергается регулярным унижениям. С другого конца зала за ними лениво наблюдал хозяин заведения. Он спокойно кивнул гостье.

– Это он? – спросила Фэйт девушку.

Служанка быстро оглянулась и еще быстрее повернулась назад.

– Я не понимаю, о чем вы спрашиваете. Он ни при чем.

– Если ты скажешь, что это он, я тебе поверю. – Фэйт по собственному опыту знала, что бывают ситуации, когда не остается ничего, кроме лжи. – Я хочу найти человека по имени Джон Хаторн. – Увидев, как изменилось лицо служанки, Фэйт положила на стол еще одну монетку.

Девушка смахнула монетку в ладонь, прежде чем кто-то успел ее заметить.

– Вам лучше держаться подальше от судьи, – пробормотала она.

Девушка сообщила по секрету, что ее кузине предъявлено обвинение и она ожидает суда. Вина кузины состояла лишь в том, что она прогулялась с молодым человеком, помолвленным с другой. Вскоре ее обвинили в колдовстве.

– Многие даже не осмеливаются произнести вслух его имя.

– Разве я похожа на девушку, которая боится мужчин? – Голос Фэйт звучал спокойно, но решительно. – И тебе не нужно их бояться. – Она порылась в сумке и вручила служанке фигурку, сшитую из красной ткани с черной ниткой. – Сожги это, и мужчина, который тебя обижает, исчезнет.

– Он умрет?

Эта мысль потрясла кроткую служанку, хотя и желание избавиться от обидчика тоже никуда не исчезло. Она знала, что за каждой попыткой освободиться следует наказание.

– Он просто исчезнет. – Девушка все еще казалась взволнованной, поэтому Фэйт добавила: – На Род-Айленд или в Коннектикут, во всяком случае, не в ад, а лишь достаточно далеко, чтобы тебе не надоедать.

Фэйт и Киперу подали две доверху наполненные миски с тушеным мясом. Служанке удалось разузнать адрес дома судьи на Вашингтон-стрит, южнее здания суда.

Пройдя через город по скользким улицам, Фэйт утомилась и тяжело дышала. Крыши домов в сумерках выглядели синевато-серыми.

Вскоре она увидела вязы: их листья распускались, а черная кора была скользкой и влажной от тающего льда. Потеплело, и ледяная буря почти забылась. Теперь, вернувшись, Фэйт вспомнила ряды цветущих флоксов, мальчика, которому она помахала рукой, и ужас на лице его матери. Приближаясь к двери, Фэйт почувствовала, как часто бьется ее сердце, так же, как в тот день, когда они с матерью убегали от маленького мальчика в саду и женщины, которая его звала.

Кипер припустил в сторону леса, где он мог оставаться незамеченным, поскольку хорошо понимал, что в этом доме ему не обрадуются. А вот Фэйт оказалась именно той девушкой, которую искала Руфь Гарднер Хаторн. Они нанимали служанку, помогавшую со стиркой, и еще одну, готовившую еду по субботам, но все же работа по дому оставалась несделанной. Поэтому когда Руфь открыла дверь и обнаружила за ней миловидную девушку, она возблагодарила Бога за его мудрость и удачу, которую он принес в этот день. Девушка сообщила, что она сирота и умеет готовить обеды, печь пироги, делать уборку в доме, не питает отвращения к белильной извести и готова стирать простыни в большом котле, поставленном на огонь над вырытой во дворе ямой. Забота о шести детях вконец измотала Руфь. Эту бесприютную девушку, как видно, послало им само небо.

– Должно быть, ты замерзла, – сказала Руфь, впуская гостью в дом. – Снег в апреле означает, что лето будет жарким.

Руфь была женщиной добросердечной, чтобы понять это, магия не требовалась, достаточно было взглянуть в ее спокойные голубые глаза. Когда ее выдали замуж, даже не спросив согласия, она была на год старше, чем сейчас Фэйт. Родителей Руфь потеряла: их сослали на Род-Айленд, поскольку они были квакерами и считались врагами пуританской колонии. Жизненный опыт заставлял ее быть великодушной к девушкам, не имевшим за душой ничего, кроме своих скромных способностей. Она сама когда-то мечтала, что кто-то придет и спасет ее, позволив оставаться девочкой немного подольше, и тогда у нее, возможно, появится выбор, за кого выходить замуж. Теперь она уже не вспоминала, как в молодости стояла, вцепившись в прутья ворот, размышляя, что случится, если она выйдет на Вашингтон-стрит и будет идти через всю колонию и штат Коннектикут, так далеко, как сумеет. Однако теперь у Руфи были дети, а то, что муж уделял ей мало внимания, вполне ее устраивало. Он считал, что она все та же глупая девчонка, которая плакала, когда он ложился с ней в постель, и проливала слезы, когда ей в таком нежном возрасте пришлось вести хозяйство. Он полагал, что она вообще ничего не знает, но она многое поняла за годы их совместной жизни. Руфь видела грязь на башмаках мужа, когда он уходил куда-то на всю ночь, а потом возвращался, помнила черноволосую женщину, которая стучала в их дверь. Она стала еще больше сострадать неимущим, потому что, как бы ни был хорош их дом, как бы много ни стояло фарфора и серебра в ее буфете, ей иногда хотелось поменяться с ними местами.

– Надеюсь, тебе будет хорошо у нас, – сказала Руфь нанятой девушке, назвавшейся Джейн.

Фэйт использовала последнее имя, которое носила в Бруклине, когда была не сама собой, а примерной девочкой. Руфь же решила, что сирота нуждается в хорошем обеде и месте, где можно приклонить голову.

– Конечно, – заверила девушка.

Она вновь превратилась в послушную девочку, которая никогда не пререкается. Когда Фэйт играла эту роль, у нее была особая улыбка и невинное, застенчивое выражение лица.

– Тебе самой судьбой предназначено быть здесь.

Руфь с радостью провела Фэйт по дому, перечисляя ее обязанности. Снег почти прекратился, в воздухе кружились лишь редкие мягкие хлопья. Пригревало апрельское солнце, и подо льдом мир был уже зеленым. День обещал быть чудесным. Руфь показала Фэйт койку в кладовке, где та могла спать, и крючок, чтобы повесить мокрую накидку, и, если неуместные красные башмаки девочки и вызвали у нее какие-то сомнения, было уже поздно: предложение о работе оставалось в силе. Фэйт крепко, как родную мать, обняла Руфь и аккуратно повесила накидку на крючок.

II.

Женщина, которая теряет ребенка второй раз, уже знакома со своим горем, и все же новая потеря ранит так же сильно, как первая. Ее словно обвивает змея – руки и ноги, сердце и душу. Если ребенок исчезает снова, нет магии, достаточно сильной, чтобы его вернуть. При естественном ходе вещей дети уезжают, но не убегают тайно, и их отъезд не оставляет горечи. Мария знала, что Фэйт сбежала, еще до того, как открыла дверь в комнату дочери. Во сне она видела темный лес, где не пели птицы, «Книгу ворона» в дупле дерева. «Я знаю больше, чем ты думаешь», – сказала во сне Фэйт. Мария слышала ее голос, но самой девочки нигде не было видно. Охваченная паникой, Мария проснулась; конечно же, окно в комнате Фэйт было открыто, а на мокрой траве остались ее следы. На тумбочке у кровати лежала записка, написанная красными чернилами на черной бумаге.

«Не преследуй меня. Тебе следовало сказать, кто мой отец. Если попытаешься остановить меня, я никогда тебя не прощу. Это моя жизнь».

Мария немедленно отправилась на ферму в Бауэри, к Финни, который, похоже, знал Фэйт лучше, чем кто-либо. Белая собачка Катрин зарывала в грязи кость, Финни работал в саду, но, увидев Марию, тут же отложил лопату в сторону.

– Почему она убежала? – хотела знать Мария. – Да еще в Массачусетс.

Финни рассказал ей о видении Фэйт в Бруклине, в котором ей следовало пересечь ад, чтобы вернуться домой. Они предполагали, что она видела Врата ада, но, возможно, это видение имело совсем другой смысл, и ее судьба – вернуться в Салем.

– Она удивительно смышленая девочка, – сказал Финни. – Наверное, у нее есть причины поехать туда.

Но Мария с ним не согласилась.

– Это опасное место, и как бы умна ни была Фэйт, она всего лишь ребенок.

– Если вы отправитесь следом, я готов ехать с вами хоть сегодня.

Финни предложил обратиться за советом к Катрин, и Мария согласилась, хотя и ощущала себя униженной из-за того, что в таком личном деле пришлось прибегнуть к помощи другой женщины. Марию теперь порой восхищали клиентки, приходившие для лечения: они открывали ей самые свои интимные мысли и поступки, а ее саму просто убивала необходимость делать это.

– Дочь не вызывала у вас беспокойства? – спросила Катрин.

– Не больше, чем у всякой другой матери.

Удивительно, что самые любимые люди часто не понятны нам до конца.

– Она ушла во тьму, – сказала Катрин. Увидев недоумение на лице Марии, она объяснила: – Вы не хотели ни о чем знать, и Фэйт легко вас одурачила. Она практиковала зловещую магию.

– Нет, это невозможно. – Мария взглянула на Финни, отводившего глаза. – Это правда?

– Она добрая девочка, – заявил Финни, – в этом нет никаких сомнений, но она провела пять лет под замком. Это любого сведет с ума.

– Вы потеряли ее еще до отъезда в Массачусетс. – Катрин держала на коленях собачонку, не обращая внимания на то, что та вся перемазалась в грязи. – Посмотрим, удастся ли ее вернуть.

Катрин наполнила стеклянную чашу холодной чистой водой, поместила туда две веточки ежевики, чтобы помочь вызвать дух нужного человека, и стебель чертополоха для защиты. Вода стала черной, и в ней стало лучше видно. На одной стороне чаши было будущее по состоянию на момент гадания, на другой – каким оно могло быть. С одного края виднелся огонь, с другого – волны, которые выплескивались из чаши на стол.

Катрин повернулась к Финни.

– Если девочка видела во сне ад, как туда попасть?

– По воде, – сказал Финни.

Женщины обменялись взглядами. Обе понимали, что это подразумевало утопление для доказательства колдовства. Мария встала, поблагодарив хозяйку и собираясь уйти. Финни она сказала, что сопровождать ее не надо, – она сумеет разыскать дочь сама.

Катрин задержала ее.

– Послушайте, – сказала она. – Я знаю черную магию и видела такое раньше. Ехать вслед за девочкой – не решение вопроса.

– А я знаю людей в округе Эссекс. Достаточно вспомнить, что они сделали со мной.

– Но это ее судьба, не ваша. Ей придется пройти сквозь ад и выйти с другой его стороны, чтобы выбраться из собственной тьмы.

Мария покачала головой, сдерживая обжигающие слезы.

– У вас есть только один способ ей помочь, – сказала Катрин. – Объединить первое и второе правила.

Мария видела теперь, что Катрин старше, чем казалось, старее, чем следует быть смертному. Женщины в семье Дюран жили слишком долго и в конце жизни теряли всех, кого любили. Именно поэтому Катрин приехала в Нью-Йорк – начать жизнь заново. Она была благодарна Фэйт за то, что та прибегла к зелью № 10 и подарила ей новую жизнь с Финни, добрым и порядочным человеком. Теперь она хотела сделать ответную любезность: помочь Марии вызволить Фэйт из плена темной магии.

– Если хотите вернуть дочь, спасите кого-нибудь. Это способ отвоевать ее жизнь. Ждите – и вам подвернется такой шанс. Только не пропустите его.

* * *

Целыми неделями Мария смотрела в окно, почти не смыкая глаз и едва прикасаясь к еде. И вот в одно солнечное утро на Мейден-лейн пришла Ханна Деккер – это и был тот знак, который, по словам Катрин, обязательно будет подан. Мария почувствовала печаль гостьи, ей нужно было помочь. Пришедшая была женой известного голландского священника. Когда Мария услышала, что ее зовут так же, как ее любимую приемную мать, то прониклась уверенностью, что эта женщина даст ключ к спасению ее дочери.

Ты получишь втрое больше, чем отдашь. Спаси чью-нибудь дочь, и этим ты спасешь собственную.

Ханна Деккер разыскала Марию Оуэнс, когда вконец отчаялась. Ее дочь мучили приступы лихорадки, с каждым днем усиливаясь, и матери оставалось только наблюдать, как бедное дитя все глубже погружается в немощь и боль. Добрый друг семьи доктор Йост Ван дер Берг, достопочтимый пресвитер голландской реформистской церкви и при этом врач, не нашел способа справиться с болезнью. Он давал девочке эликсир, приготовленный из толченых костей, собранных в склепах, чтобы убрать боль в костях, но без всякого эффекта. Ни одно средство не помогало.

Ханна Деккер услышала имя Марии Оуэнс случайно: женщины говорили о ней украдкой, думая, что их не услышат. Ханна не верила в ведьм и никогда не сталкивалась с Непостижимым искусством, но ничего больше не оставалось, пришлось хвататься за соломинку, сколь нелепо бы это ни выглядело. Ханна была готова заплатить любую цену за лечение.

– Когда ваша дочь поправится, тогда и решите, сколько это стоит, – сказала Мария, взяв плащ и черный мешок с травами.

Мария была готова получить плату за лечение, но не золотом и серебром. «Спаси жизнь – выиграй жизнь». Она знала репутацию Йонаса Деккера, видного священника, уважаемого как голландской, так и британской общиной. Он жил в Бостоне, но гораздо уютнее чувствовал себя в Нью-Йорке, где люди мыслили более свободно.

Зная, что девочка очень больна и прикована к постели, Мария сама зашла к Деккерам, что делала очень редко. Большой семейный особняк превратился в дом скорби с задернутыми алыми шторами, погашенными свечами и фонарями. Слуга провел Марию наверх, в тускло освещенный холл, и попросил подождать. Картины голландских художников рядами висели на обшитых деревянными панелями стенах, полы покрывали французские ковры ручной работы. Но богатство не служило защитой от горя; когда Мария вошла в спальню, она испытала сострадание к пациентке, бледной десятилетней девочке по имени Аннеке, которая корчилась от боли. Ее лихорадило, постельное белье промокло до нитки, нежное личико исказилось. Мать девочки не могла смотреть на нее без слез. Ей ставили бесполезные пиявки и банки, и доктор Ван дер Берг оказался в безвыходном положении, пытаясь поставить диагноз. Он был хорошо знаком с болезнями, встречавшимися в Голландии, Нью-Йорке и Колонии Массачусетского залива, но эту девочку поразило тропическое заболевание. Мария сразу же распознала костоломную лихорадку, болезнь, обычную в Вест-Индии. Деккеры ездили на Арубу[49] навестить родственников. Когда Мария расспросила Ханну поподробнее, та рассказала, что дети гуляли на морском берегу жаркими летними вечерами, когда тучи москитов закрывали небо.

Мария выбрала несколько высушенных и свежих трав, которые должны были помочь девочке наверняка: засушенные синие фиалки – для настойки от язв во рту, корень липы и тысячелистник – от учащенного сердцебиения: сердце стучало так сильно, что девочка держалась руками за грудь, опасаясь, что оно вырвется наружу. К счастью, тава-тава была у Марии под рукой, она выращивала эту траву в горшках на подоконнике на случай рецидива болезни Самуэля Диаса, хотя и не слишком верила, что он когда-нибудь вернется. После отъезда от него не было ни одного письма.

Болезнь девочки Деккеров оказалась гораздо более запущенной, чем когда-то у Самуэля. У нее началось внутреннее кровотечение, даже слезы, когда она плакала, были красными. На руках и ногах расцвели пурпурные синяки, она кричала от боли, стоило кому-нибудь прикоснуться к ней. Она не могла открыть глаза, даже если ее просили – настолько она ослабла. Мария решила оставаться рядом с пациенткой, пока не наступит хоть какое-нибудь улучшение. Она прошла по коридору на кухню, пристроенную к дому, мимо комнаты, заполненной книгами. Войдя внутрь, она остановилась у письменного стола. Священник работал над письмом, развернутым перед ним.

«Слишком многое приписывается дьяволу, ведьмам и колдовству».

Священник был хорошо знаком с семейством Матерс, сыгравшим важную роль в процессах о колдовстве. Деккер полагал, что для благочестивых разумных людей их воззрения просто смешны. Мария думала о написанном священником, пропитывая чистые тряпки холодной водой с уксусом, чтобы облегчить лихорадку, терзавшую девочку. Затем она попросила кухарку сварить бульон из рыбных костей, а сама вскипятила воду для чая тава-тава, чтобы напоить им пациентку и приготовить Бодрящий чай для себя. Судьба не случайно привела ее сюда, и ей хотелось быть сильной, чтобы выдержать то, что предстояло. Она сражалась с тьмой, которая возникала там, где меньше всего ее ожидаешь, в этом случае – в сердце юной девчонки, ее дочери.

Хотя жена священника не верила в магию, она ничего не сказала, ни когда Мария насыпала полоску соли на подоконник снаружи и повесила медный колокольчик над дверью, ни когда надевала на ребенка чистую синюю ночную рубашку. Мария натерла ноющие кости Аннеке маслом, настоянном на розмарине, а потом стала вливать в нее чай тава-тава, просовывая ложечку между пересохших губ девочки. Бедный ребенок говорил в лихорадке сам с собой, просил избавить от страданий, потеряв всякую волю к жизни. Ханна сидела на стуле у кровати и тихо плакала. Мария прошептала, что нужно показать девочке: они верят в ее выздоровление. А потом снова занялась больным ребенком.

– Мы избавим тебя от страданий, и ты будешь жить, пока не станешь старухой с седыми волосами, – успокаивала Мария девочку.

«Но она никогда не будет ребенком снова, пережив такую муку, – подумала Мария. – Зато станет сострадать другим, не пройдет мимо чужой боли, не сделав всего возможного, чтобы помочь». Мария вполголоса напевала песню Ханны Оуэнс, которую та в детстве пела ей на ночь, а она сама – Фэйт на борту «Королевы Эстер» и в лесах округа Эссекс. Аннеке просила петь колыбельную снова и снова, и Мария охотно соглашалась, поскольку песня напоминала ей о доме.

Река широка, и не перебраться,

Ведь крыльев нет у меня.

Дайте лодку для нас с любимой,

И мы станем грести, ты и я.

Когда устриц на кленах увижу,

И вода напоит допьяна,

Когда снег и мороз согреют,

Любимая будет верна.

Священник, услышав эту мелодию, остановился в дверях спальни, взволнованный старой народной песней, и стал наблюдать, как незнакомка ухаживает за его дочерью. Это была песня, которую пел лукавый народ, люди, которых он совсем не уважал. Он смотрел, как Мария мыла спутанные волосы ребенка в тазу теплой водой с черным мылом, имевшим отчетливый сладковатый запах. Роза и розмарин, шалфей и лаванда. У Марии был красивый чистый голос, и Аннеке, которая до этого металась и ворочалась в судорогах, наконец лежала тихо и внимательно слушала. Ее состояние улучшалось быстро, словно по волшебству, если бы оно действительно существовало, но священник не верил в магию – только в невежество людей, которые доверяли колдовству. Мария так и не покинула Аннеке: она оставалась у ее постели и принялась обшивать ночные рубашки девочки по краю синей ниткой.

Священник вывел жену в коридор.

– Мы ничего не знаем о женщине, которую ты привела. Кто может поручиться, что она не отравит нашу дочь своими снадобьями?

Ханна Деккер опустилась на колени, умоляя мужа позволить Марии продолжить лечение Аннеке. Когда священник увидел жену в подобном смятении, у него не осталось иного выбора, как согласиться. Когда позже Йонас Деккер вернулся в спальню дочери, он обнаружил, что Мария зажигает белую свечу, на которой она вырезала название болезни, имя ребенка и дату. Священник был обеспокоен и потребовал, чтобы ему дали попробовать чай, которым Мария поила его дочь. Горечь напитка ему не понравилась.

– Это не ухудшит ее состояния? – спросил он.

– Я знаю, как лечить костоломную лихорадку. Или вы будете мне доверять, и я сделаю все от меня зависящее, или ваша дочь умрет.

Священник сел рядом с Марией, глядя, как мерцает свеча. У него был только один ребенок, и Мария знала, что это такое, – словно ты носишь сердце в своей руке.

– Вы можете заточить меня в тюрьму, если я вас подведу, – сказала она. – Пусть тогда меня повесят.

Он издал тихий нервный смешок.

– Я не хотел бы этого делать. Предпочитаю, чтобы моя дочь осталась жива.

– Тогда договорились. Я тоже этого желаю.

* * *

Мария несла по коридору миску с холодной водой и уксусом. В тот день в дом пришел близкий друг священника доктор Йост Ван дер Берг. Это был высокий мужчина, обладавший большим влиянием, регулярно посещавший первых лиц Нью-Йорка и Массачусетса и высоко всеми чтимый. Мария нечаянно услышала разговор доктора с Деккером о судебных процессах в Салеме. Они оба скептически относились к допущению, что человек может заключить договор с дьяволом и по его воле нести смерть и разрушение. Доктор считал, что у правосудия могут возникнуть вопросы скорее к обвинителям, чем обвиняемым. Было совершенно очевидно, что и он, и Деккер считают охоту на ведьм полнейшим безумием. Ни тот, ни другой не верили, что обвиняемая способна ударить или укусить жертву, когда ее в то же время видели за многие мили от места происшествия. Безумие думать, что подобное возможно. Йонас Деккер утверждал даже, что обвинители – больные, умалишенные. Такое мнение разделяли не только они. Многие люди, близкие к властям Массачусетса, начали понимать, что эти судебные процессы – своего рода истерия, хотя мало кто желал вдаваться в подробности ужасов, происходивших до недавнего времени. Инкрис Матер, президент Гарвардского университета, опубликовал труд «Случай совести», где привел аргументы против использования зрительных свидетельств в процессах ведьм, что прямо противоречило работе его сына Коттона Матера «Чудеса невидимого мира», в которой утверждалось, что зрительные свидетельства весьма ценны для суда. Матер-старший при этом писал: «Пусть лучше десять подозреваемых, что они ведьмы, избегут приговора, чем одна невинная будет осуждена». Но взгляды одного человека, находившегося у власти, остались неизменными: это был главный обвинитель на процессах о колдовстве – назначенный в 1692 году Джон Хаторн.

Когда-то он был способен нырнуть в воду полностью одетым или стоять во дворе при луне и срывать яблоки с дерева. Когда Мария спросила Джона, почему тот ее бросил, он ответил, не вдаваясь в объяснения: «Люди меняются». Возможно, он считал это истиной, но кем ты был, тем остаешься навсегда. Людей может изменить несчастье или обстоятельства, как это случилось с Фэйт, но каждый несет свою душу, неизменную и вечную – свет, сердце, дыхание.

* * *

Доктор Ван дер Берг проскользнул мимо Марии, едва взглянув на нее. В этот момент единственной его заботой была пациентка, к которой он пришел с визитом. Он осмотрел девочку, затем прошел в кабинет, пригласив Марию следовать за ним, и закрыл дверь, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз. На лбу доктора появились морщины, он выглядел озадаченно не из-за состояния пациентки – оно явно улучшилось, но скорее по причине отсутствия собственного четкого суждения.

– Полагаю, вы считаете меня глупцом. – Он смотрел на Марию уже с интересом.

– Вовсе нет. Я сталкивалась с этим заболеванием на Кюрасао, поэтому без труда его распознала. Невозможно узнать то, чего не видел.

Доктор был благодарен ей за проявленный такт, хотя и полагал, что в этом случае вел себя как невежественный осел. Он был известен высокомерием, уверен в своих обширных знаниях, но сейчас смирил гордыню и спросил, какой метод лечения применила Мария, и она рассказала ему о целебных средствах, которые носили практический характер. В их числе были: влажные салфетки, пропитанные уксусом из яблочного сидра, базиликовый чай с имбирем, бульон из рыбьих костей, – достаточно простые вещи, но самое важное лечебное средство – чай тава-тава, который она готова предоставить, если к доктору обратятся другие пациенты с этой болезнью.

– Поскольку она заболела на Арубе, когда жила у кузенов, то, скорее всего, заразилась от них. Инфекция передается через дыхание, – сделал вывод доктор.

– Нет, через укус насекомых. Это не похоже на оспу. Больной не может вас заразить.

– Как вас зовут? – спросил доктор, которому она все больше нравилась.

– Мария Оуэнс.

– А меня…

Она прервала его:

– Я знаю, кто вы, сэр. – Все в Нью-Йорке знали и уважали его: он дружил и с власть имущими, и с бедняками.

Доктор налил два бокала портвейна из стеклянного графина.

– Поздравляю вас, – сказал он. Доктор считал людей недалекими существами, но только не эту женщину. – Должен сказать, что я крайне заинтригован, каковы будут ваши дальнейшие действия.

Мария взглянула на руку доктора. Пока он говорил, его судьба менялась; она никогда не видела, чтобы это происходило настолько быстро. Затем она посмотрела на собственную ладонь – там происходило то же самое: узор полностью повторял рисунок линий руки доктора. Их встреча полностью изменила будущее.

«Судьба – то, что ты из нее делаешь, – говорила Ханна. – Можешь распорядиться ею наилучшим образом или позволить ей играть тобой по своему усмотрению».

Мария и доктор теперь были связаны друг с другом – намеренно, по выбору, по случайности. Так распорядилась судьба, но Мария вскоре убедится, что их отношения и дальше будут развиваться ей на благо. Чуть позже в тот вечер они распрощались, но это была не последняя их встреча.

* * *

Наблюдая за быстро выздоравливавшей дочкой Деккеров, Мария поняла, что хочет получить в качестве платы за лечение. Она догадалась, почему линии на ее ладони и на руке доктора изменились одинаково. В кабинете священника Мария нашла бумагу, перо и чернила и до самого утра сочиняла письмо, занявшее три страницы.

К полудню Аннеке уже сидела в кровати. Она проголодалась и попросила бульона из рыбных костей. С аппетитом сжевав намазанный маслом гренок, девочка почувствовала себя достаточно сильной, чтобы принять ванну и надеть чистую одежду. Мать Аннеке получила указания, что следует делать, если последует рецидив болезни. Выздоровление могло превратиться в постоянный бой, но девочка должна была его выиграть.

– Вам надо уходить? – спросила Ханна Деккер, когда Мария начала собирать вещи.

– У меня тоже есть дочь, – ответила Мария. – И вы теперь знаете, как нужно ухаживать за Аннеке. – Она спросила, нельзя ли поговорить со священником, прежде чем она уйдет домой.

– Я сказала, чтобы он дал вам все, что вы попросите. И я всегда буду в долгу перед вами, что бы вам ни понадобилось.

– Возможно, мне будет нужно то, чего он не ожидает услышать.

– Что бы это ни было, оно ваше, – заверила ее Ханна.

Женщины обнялись: они вместе прошли сквозь тьму и вышли к дневному свету. Справедливо, что, если ты кого-то спасаешь, он в какой-то мере принадлежит тебе, но столь же верно, что и ты принадлежишь ему. Он останется с тобой в снах и мыслях, а ты будешь жить в его памяти.

Мария спустилась по лестнице. Она давно не спала, не мылась, не ела и все же находилась в прекрасном настроении. Постучав в дверь кабинета и получив приглашение войти, она пригладила рукой волосы и открыла дверь. Мария вспомнила, как совсем еще девчонкой вдыхала дым, наблюдая, как сгорает все, что она знала и любила, и понимая, что Ханна спасла ее во второй раз. Именно тогда она дала себе клятву никогда не смотреть, как горит другая женщина.

– Мне сказали дать вам все, что вы попросите, – сказал Деккер, жестом приглашая Марию сесть напротив него. Он был безмерно ей благодарен и радовался, что тяжелое испытание позади и Мария Оуэнс покидает их дом. – Назовите вашу цену.

Мария положила на стол перед ним письмо. У нее был прекрасный почерк и изящный слог.

– Я хотела бы, чтобы это было доставлено по назначению.

Деккер взял письмо, но через мгновение в замешательстве поднял на нее глаза.

– Но оно ведь адресовано губернатору Фиппсу. Почему вы даете его мне?

– У нас с вами одни убеждения. Ни вы, ни я не хотим, чтобы вешали невиновных женщин.

Деккер удивленно посмотрел на нее, а затем обратился к письму. Начал внимательно его читать и уже не мог остановиться. Мария сидела в кресле с бархатной обивкой, изготовленном в Амстердаме: его ножки и подлокотники были выполнены в виде полированных деревянных лап с когтями с вкраплениями золотистых листьев. Она наблюдала, как внимание священника все возрастало по мере чтения. Две сотни женщин были арестованы и уже девятнадцать повешены на Холме висельников, один мужчина насмерть забит камнями. Мария слышала, что Элизабет Колсон и ее бабушка тоже сидят в тюрьме, ожидая приговора. А теперь и Фэйт, по всей вероятности, находилась в округе Эссекс, месте, смертельно опасном для женщин и девушек.

– Я бы не смог написать лучше, – сказал Деккер, дочитав письмо Марии. – Впечатлен вашей логикой и стилем. Письмо чрезвычайно убедительно. Но что мне делать с вашим посланием?

– Попросите доктора Ван дер Берга подписать это письмо и как собственное подать на рассмотрение губернатору Массачусетса. – Деккер изумленно взглянул на нее, озадаченный просьбой, а Мария продолжила объяснения: – Он ваш ближайший друг и думает так же, как мы. Мне кажется, он хороший человек и поступит правильно.

Деккер недовольно покачал головой, убежденный, что принуждать кого-то подписать письмо, сочиненное другим, – это обман, особенно если его автор – женщина.

Но Мария не собиралась сдаваться:

– Ему ведь не трудно поставить свою подпись под письмом, которое, скажем, переписано по его просьбе. Даже если вам кажется, что вы совершаете дурной поступок, это не столь важно. Мы выше этого. Ваша жена сказала, что вы должны исполнить мое желание, каким бы оно ни было. Если вы не поможете мне с доктором, я заберу вашу дочь.

– Простите, не понял.

Мария уже повернулась, чтобы выйти из комнаты, и священник последовал за ней. Будь он менее благовоспитанным человеком, схватил бы ее за руку.

– Вы, наверно, пошутили, – сказал Деккер.

– Все, что я захочу, – напомнила ему Мария. – Ваша жена не станет этого отрицать. Я спасла девочку от смерти, и ее жизнь теперь принадлежит мне. Пошлите ее в мой дом.

– Она наша дочь, – сказал священник, шокированный подобным поворотом разговора. – Я могу добиться вашего ареста. – Посмотрев в серые глаза Марии Оуэнс, он убедился, что она не испугалась. – Мои слова не просто угроза.

– Вы многое можете сделать. И все же, я надеюсь, вы поговорите с доктором Ван дер Бергом. И я хотела бы поехать вместе с ним в Бостон. Думаю, он не станет возражать.

* * *

Мария пошла домой и собрала все необходимое. Джек Финни присмотрит за хозяйством, скорее всего, ее долго не будет, а может случиться, что она и вовсе не вернется. Мария побросала одежду в небольшую сумку, дорожный сундук заполнила лекарственными травами, черенками и луковицами растений, завернутыми в коричневую бумагу. Самой ценной вещью был ее гримуар, который она положила в дамскую сумочку. Мария пошла в комнату Фэйт и собрала для нее немного одежды, а потом, очутившись под властью эмоций, присела на ее постель. Женщина взяла в руки куклу, которую Самуэль Диас изготовил на борту «Королевы Эстер», когда ему казалось, что он умрет, хотя Мария поклялась, что этого не случится.

«Ты веришь мне?» – однажды спросила она.

«А должен?» – ответил он.

Мария взяла куклу с собой, и, когда засовывала в сумку, ткань порвалась. Игрушка была из прочной парусины, но наспех сшитая и грубо сделанная. Самуэль Диас просил Марию не терять ее, и она хранила куклу тринадцать лет. Тогда ей было шестнадцать, а теперь почти тридцать. Когда кукла развалилась в ее руках, Мария расплакалась. Она не должна была давать волю чувствам, но Самуэль Диас снова и снова заставлял ее лить слезы. Возможно, она унаследовала эту черту у отца-актера, который умел плакать по ходу действия пьесы. Слезы Марии были горячими, они прожигали парусину насквозь. Кукла распалась на две части; внутри оказался маленький синий мешочек с вышитыми на нем буквами «СД». Вытряхнув содержимое, Мария обнаружила, что держит в руке семь небольших бриллиантов.

Именно это она увидела в черном зеркале еще девочкой – человека, которого ей было суждено полюбить: он говорил, не переставая, не боялся любить ведьму, искал дерево с белыми цветками, такое древнее, что оно росло на земле еще до того, как на ней появились пчелы, человека, чье кольцо она носила, в чьей постели спала и который всегда был ее единственным, чего она имела глупость не понять.

* * *

Дом на Мейден-лейн был закрыт ставнями, двери заперты на ключ, сад не возделан. Мария надела бледно-синее платье и красные башмаки, уложила темные волосы, скрепив их двумя принадлежавшими ее матери серебряными заколками, еще сильнее потемневшими с годами. Женщине не пристало быть секретарем, поэтому, прибыв в дом губернатора, они говорили всем, что она служанка доктора. Письмо, написанное Марией Оуэнс, произвело на Ван дер Берга сильное впечатление, и он поставил под ним свою подпись с завитушками. Он полагал, что Мария – выдающаяся личность как по своей образованности, так и по умению подойти к людям. Все в ней его привлекало.

– Я спрашивал у губернатора, нельзя ли вам остановиться в его доме, когда мы приедем в Массачусетс, – сообщил он Марии.

– В этом нет необходимости. Я уеду в Салем. – Когда Ван дер Берг удивленно посмотрел на нее, Мария добавила: – Я когда-то там жила.

– Ваше счастье, что вы уехали оттуда. – Ван дер Берг внимательно посмотрел на нее. – И все же вы туда едете?

– Надо завершить там кое-какие дела. – Общество этого человека начинало ей нравиться, и она добавила: – Спасешь жизнь – выиграешь жизнь.

– Чью? – поинтересовался он.

– Для вас? Жизнь каждой женщины, которая не будет повешена. Вы спасете их души, и все праведные поступки окупятся вам сторицей.

– А для вас? Что вам там делать?

– Моя дочь сейчас в Салеме.

– Понимаю. – Йост Ван дер Берг обвел взглядом холмистый зеленый ландшафт.

Они проведут одну ночь в гостинице, в Коннектикуте, но он понимал, что надеяться ему не на что.

Мария носила золотое кольцо, а когда он спросил, замужем ли она, в ответ услышал только, что это действительно старинное обручальное кольцо, изготовленное в Испании.

– Я удивлен таким уклончивым ответом, ведь вы мыслите очень логично. – Мария строго посмотрела на него, он рассмеялся и сказал: – Вы, очевидно, верите в любовь.

Ван дер Берг был рассудительным человеком и полагал, что чувства и страсти можно обуздать и излечиться от них, как от болезней, а непосредственные эмоции не более чем досадная помеха. Он всегда думал, что сумасшествие происходит от избытка чувств. Именно это случилось в Салеме. В людях возобладали эмоции: ревность, ненависть и страх вылились в мстительность.

– Любовь очень важна для многих людей, – сказала Мария.

– Она или есть, или ее нет, – ответил доктор.

Мария улыбнулась. Ей нравилось спорить с этим человеком, свято верившим в здравый рассудок. Рядом с ними жужжала муха, и доктор поймал ее рукой.

– Это создание существует. Мы можем его слышать, трогать, видеть своими глазами. Способны ли мы то же проделать с любовью?

Таким образом он пытался убедить ее провести с ним ночь, доказать, что это было бы логично для двух находящихся в гармонии умов. Доктор не боялся женщины, равной ему, ни в постели, ни в жизни.

– Не согласитесь ли вы, что сама судьба свела нас вместе, или, проще говоря, это стало результатом наших общих интересов? Разумно, что такая связь влечет за собой желание.

Предложив близость, он протянул ей руку, но Мария деликатно отвела ее. В тот же день она приготовила доктору Чай для избавления от любви из имбиря, меда и уксуса. Этот рецепт действовал безотказно. Когда они прибыли в Бостон, между ними все было кончено и преодолено. Они оставались партнерами по борьбе с манией охоты на ведьм, и ничего больше. Пожав доктору руку, Мария поблагодарила его за все, что он сделал для нее и для преследуемых женщин округа Эссекс. Он изменил мир, и ее мир тоже изменился.

«Никогда не забывай, кто ты есть, – говорила ей Ханна Оуэнс, – чего бы тебе это ни стоило».

У нее было сердце, и она ничего не могла с этим поделать. Вот почему она оставила письмо на столе дома на Мейден-лейн на случай, если Самуэль вернется. И конечно же, она не могла отдать свое сердце этому доброму серьезному мужчине, рассудительному доктору, который даже не верил в любовь. То, чему суждено быть, уже началось. Будущее было написано деревом, поцелуем, зароком, истершейся веревкой, человеком, который не верил, что любовь способна стать проклятием.

III.

Джон Хаторн редко ел с семьей: обычно он уходил рано и возвращался, когда все уже спали. Но однажды утром судья ворвался в дом как ураган, в страшной спешке: ожидалось назначенное в последний момент собрание. О нем оповестил клерк, бегавший из одного дома в другой. К счастью, здание суда находилось буквально в нескольких шагах, и у Джона оставалось время, чтобы хотя бы выпить чаю с гренками. Он был красивым мужчиной, хотя ему перевалило за пятьдесят, – высоким, темноволосым, преисполненным собственной значимости. Его плащ был прекрасно отглажен, начищенная обувь сияла, хотя на улице было грязно. Фэйт отступила на шаг назад, у нее даже перехватило дыхание. Наконец-то это случилось: она увидела отца. Именно этот человек был повинен в преступлениях против нее, матери и женщин Салема. У Фэйт были высокие скулы и длинные ноги, как у Джона. Он, как и она, поджимал губы, когда был погружен в свои мысли, и так же, как Фэйт, был привередлив в еде.

Фэйт приготовила пудинг из кукурузной муки и свежие крапчатые яйца с петрушкой. Она проснулась затемно, поэтому оставалось время на то, чтобы испечь яблочный пирог и печенье с корочкой для утреннего чая. Яблоки используют в любовных заговорах и в заклинаниях-напоминаниях. Чтобы добиться этого, Фэйт добавила розмарин, целую аккуратно срезанную веточку. Пусть Джон Хаторн вспомнит все зло, что принес им, пусть мысли об этом терзают его и он почувствует раскаяние. Именно поэтому она здесь: посмотреть ему в лицо и проклясть, чтобы он молил о милосердии хотя бы раз в своей жизни.

Девочка хотела казаться обычной служанкой, чтобы Хаторн особо к ней не приглядывался и не выяснял, кто она на самом деле. Пока Джон даже не замечал ее. Чтобы сделаться почти невидимой, она туго стянула волосы в узел на затылке, убрав их с бледного лица. Голову Фэйт покрывала белым чепцом, чтобы не выбивалось ни пряди, иначе Хаторн, если у него вообще остались какие-то воспоминания о ней, наверняка узнал бы ее по рыжим волосам. Она накрасила брови чернилами, чтобы сделать их темнее, а ресницы – измельченным карандашным грифелем.

Фэйт ясно видела: главные эмоции, которые обуревают судью, – честолюбие и внутреннее беспокойство. Она страстно желала принести несчастье в этот дом, заставленный унылыми стульями, обитыми тканью из ангорской шерсти, и сосновыми столами. Присутствие Фэйт не осталось незамеченным: старший сын хозяев, красивый мальчик всего на пару лет старше, не сводил с нее глаз. Он что, девчонки раньше не видел? Наверное, из-за пуританских порядков в семье мальчик и в самом деле никогда раньше не сталкивался вблизи с девочкой своих лет. Его спальня находилась как раз напротив кладовки, где она спала. Возможно даже, Фэйт ему снилась.

Младшие дети Фэйт будто не замечали, и это ее вполне устраивало. Они еще были невинными крошками, а их общий отец не баловал малышей лаской. Фэйт сказала хозяйке, что ее зовут Джейн Смит, она сирота, выросшая на ферме в Андовере, и согласна на любую работу.

– Мой муж выпьет чаю, – сообщила служанке Руфь Хаторн, – и съест кусок яблочного пирога. Днем его не будет.

– Пирога не надо, – проворчал Джон, уткнувшись носом в бумаги для дневного собрания.

Дети хорошо знали, что нельзя мешать отцу, когда он работает, а тот редко отвлекался от дел даже дома.

Фэйт налила ему чашку Чая, вызывающего откровенность, пролив на стол несколько капель. И тогда Хаторн наконец ее заметил.

– Кто это? – поинтересовался Джон.

– Джейн, подарок небес, – ответила Руфь. – Она мне очень помогает. Замечательно печет пироги, настоящая мастерица в кулинарии. Даже готовит чай по собственному рецепту. – Чай, привезенный из Англии, был очень дорог, и многие пили взамен малиновый чай, напиток, который прозвали «чаем свободы», сильно уступавший по вкусовым качествам тем настоям, что готовила Фэйт. – Нам так повезло! – радостно воскликнула Руфь.

– Ты умеешь говорить? – спросил судья.

– Да, конечно, – ответила Фэйт.

Одно неловкое мгновение они внимательно смотрели друг на друга, ошеломленные схожестью интонаций. Высокомерие и ум хороши для судьи, но плохо подходят девочке-сироте. И Фэйт опустила глаза, смирив гордыню.

– Надеюсь, пока ты здесь живешь, мы не часто будем тебя слышать, – заявил судья. – В моем доме должно быть тихо. Мы слушаем глас Бога.

– А я думала, это ваш голос, сэр, – возразила Фэйт.

Тут и младшие дети подняли на нее глаза, а сын густо покраснел. Его тоже назвали Джоном. Когда-то еще совсем малышом, он разглядывал Фэйт сквозь белые флоксы, но, когда подрос, научился подавлять эмоции из страха перед отцом. Судья вновь озадаченно взглянул на служанку.

– Иди. И делай, что тебе велят.

Фэйт пошла за печеньем, чувствуя, что Джон-младший наблюдает за ней, и, обернувшись, едва заметно ему улыбнулась. Союзник в этом доме ей совсем не помешает. Брат по отцу, но в этой половинке не было ни капли крови, определявшей ее истинную сущность. Фэйт терялась в догадках, чем Джон Хаторн привлек ее мать. Вероятно, он, как многие мужчины, предстал перед ней в фальшивом обличье.

Когда Фэйт вернулась в гостиную, чашки Джона на столе уже не было.

– Только что произошло нечто странное, – сообщила Руфь служанке. Хозяйка с удивлением выслушала разговор между девушкой и Джоном. – Муж пожаловался, что боится идти на собрание. Он всегда считал судей образцом дисциплины и никогда не испытывал страха. Похоже, твое влияние на него весьма благотворно.

– Я в этом сильно сомневаюсь, мэм, – поспешно ответила Фэйт. Чай, вызывающий откровенность, влияет даже на самых завзятых лгунов, которые не бывают искренними не только с близкими, но даже с самими собой. Рецепт Фэйт сотворил чудо: Джон сказал жене правду. – Жаль, что судья не попробовал печенья: оно бы ему понравилось.

Руфь погладила ее руку.

– Ты хорошая девушка.

Служанка показалась Руфи невинным созданием, видящим в каждом только хорошее. Однако муж и после двадцати лет супружеской жизни оставался для нее незнакомцем.

* * *

Фэйт убрала со стола кости, завернула их вместе с остатками своего ужина в носовой платок, спрятала в корзинку и вышла из дома, сказав, что принесет с рынка овощи и лекарственные травы. Она надевала плащ и башмаки даже в хорошую погоду. Распускались папоротники, на болотах в изобилии росли лапчатка и кандык. За Фэйт, как всегда, следовала тень – ее дорогое дикое сердце, иная сущность, которая, как и она, притворялась не тем, кем была на самом деле. Люди, выглядывая из окон, могли поклясться, что видели черного волка с собачьим ошейником, тайком пробиравшегося по мощеным улицам, хотя большинство волков в этой местности было убито за вознаграждение или ради меха.

Фэйт, смутно помнившая дорогу, прошла через луг и направилась к лесу. Город разросся, но по-прежнему оставалось много участков невозделанной земли, где росли сосны и дубы, старые каштаны и вязы, виргинская лещина и благоухающие дикие вишни с их вкуснейшими плодами и ядовитыми косточками. Наконец Фэйт вышла на покрытую грязью прогалину, где когда-то проложила тропу Мария. Девочка поскребла каблуком землю и обнаружила голубоватые камни, которые ее мать принесла с берега озера. Грубо сколоченный из планок забор, окружавший сад, завалился и порос диким плющом. Маленький покосившийся домик, заброшенная охотничья хижина, на которую Мария потратила столько трудов, чтобы превратить в сносное жилище, стояла на месте. Толстая вощеная бумага, закрывавшая окна, была разорвана: внутри селились еноты и ласки, а одно лето и осень, пока не догорели ее последние всполохи, в домике обитал медведь. Косточки винограда, которым он лакомился, дали побеги, и теперь лоза с распустившимися широкими зелеными листьями уже поднялась выше крыши. Фэйт не узнала дерево, выкопанное Самуэлем Диасом за тысячу миль отсюда, привезенное в Салем и высаженное как раз накануне отъезда Марии из Массачусетса. Люди в городе говорили, что, если ты стоишь под магнолией, возлюбленная придет к тебе в любой час и в любое время года, а когда дерево расцветало, прохожие в замешательстве недоумевали, то ли снег выпал в мае, то ли звезды упали с неба.

Даже ожесточившаяся, бессердечная девочка загрустила бы, вернувшись в дом своего детства. Фэйт влезла на сломанный забор и сбросила с него плющ. За ним она обнаружила то, что искала, – аптечный огород. Он совсем зарос спутанной и переплетенной сорной травой, но все же там попадались стебли белладонны и корень, имевший человеческие очертания, который, как гласит молва, кричит, когда его выдергивают из земли. Наполнив корзину нужными ей травами, Фэйт заметила, что из гнезда выпал маленький воробушек: еще один необходимый ингредиент свалился прямо к ней на колени. Она взяла его в руки: для обряда черной магии ей недоставало костей, сердца и печени. Закрыв глаза, Фэйт свернула птенцу шею и тут же ощутила неправильность этого поступка: под кожей словно запульсировал рой жалящих пчел. Тот, на кого обращено заклинание, почувствует боль, которую причинил другим: совершенные им дурные поступки будут выходить наружу и кусать, словно острые зубы, и он будет мучиться угрызениями совести.

Когда девочка лишила жизни воробья, охваченный горем Кипер откинул голову назад и завыл, словно Фэйт снова украли. От его воя по ее спине пробежала дрожь. Открыв глаза, Фэйт увидела, что бездыханная птичка лежит на ее ладони, а Кипера рядом нет. Он разорвал с ней узы и покинул ее: Фэйт теперь не та, к кому он был привязан, к кому пришел добровольно – ведь фамилиара нельзя позвать, он сам делает свой выбор. Фэйт завернула трупик воробышка в кусок фланели, положила в корзину с лекарственными травами и пошла искать Кипера. Отпечатки его лап в грязи вели мимо озера, где она кормила хлебом гигантского угря. Фэйт обыскала все утесы и пещеры, но Кипера нигде не было. Она звала его, свистела и хлопала в ладоши, но волка и след простыл. Самый преданный друг ушел от нее, и он имел на это все основания. Фэйт теперь была уже не той девочкой, которую он знал. Поступки изменяют тебя, и часто не в лучшую сторону.

– Вернись! – кричала Фэйт, срывая голос. – Если уйдешь, перестанешь для меня существовать!

Раскрасневшаяся, она бежала через поля. Вернувшись в домик с растущими рядом вязами, она принялась готовить на медленном огне кухонной печи варево для проклятия. Когда Фэйт разрезала птичку на части, линия жизни на ее левой ладони перестала изменяться. Если бы она взглянула на нее в день, когда подметала пол в доме Хаторнов и кипятила белье в воде с золой и щелоком, она бы увидела, что ее судьбой теперь владеют горечь и злоба. По правилам магии, ей придется заплатить высокую цену за то, что она совершила из мести.

* * *

Самуэль Диас вернулся в Нью-Йорк и прочитал на могиле Абрахама кадиш[50] в память об отце, ушедшем из этого мира. Самуэль побывал на Ямайке и в Бразилии, на безымянных островах и в морях, где не дули ветры. Он видел множество деревьев, которые мог бы захватить с собой, красивые необычные сорта – в Нью-Йорке такие никто не видел: розовое трубное, синее палисандровое, дерево красных тропических пород с зелеными и белыми цветами; но в этот раз его единственным грузом были бочки с темным ромом. Самуэль оставил деревья там, где они росли, хотя каждое из них навевало мысли о Марии Оуэнс. Если человеку ничего от тебя не надо, подарок не имеет никакой ценности. Но во сне он часто видел лицо Марии, когда она выглянула из тюремного окна и сказала, что магнолия – настоящее чудо.

Самуэль устал от моря и одиночества, которым наслаждался в молодые годы. Ночью он часто стоял на палубе и наблюдал за плававшими под водой морскими тварями, вспоминая первый корабль, на котором вышел в море: нанятый отцом навигатор взял его под свое крыло и научил распознавать звезды на небе. Тогда Самуэль еще помнил мать и сестер, а теперь ему было трудно вызвать в памяти их лица, хотя он никогда не забудет, как пели сестры, поднимаясь на холм, как мать рассказывала первые в его жизни истории. В памяти навсегда остался костер в день ее казни, белый капюшон со звездами, который ее заставили надеть. Без нее мир стал пустым.

Такое же пронзительное одиночество он ощутил еще раз, когда Мария велела ему уходить. Боль от отказа Марии стать его женой так и не притупилась с того дня, когда он покинул Манхэттен. Жестокая обида заставляла его держаться подальше от Марии, но Диаса неудержимо тянуло на Мейден-лейн. Самуэль был слишком горд, чтобы идти в дом, где его не желали видеть, но был привязан к нему, как собака. Он хотел увидеть там хотя бы слабый проблеск жизни – свет фонаря в сумерках или дым из кирпичной печной трубы. Он подходил к самому дому, его неудержимо влекло туда. Весна в Нью-Йорке означала конский навоз на улицах, сточные воды на тротуарах и толпы вновь прибывших. Город был живым, и Самуэль Диас ощущал в нем одиночество острее, чем в море. Когда совсем стемнело, он вошел в собственный двор через калитку, чувствуя себя полным идиотом и признавая это, но обида гнала его вперед. Сад зарос сорняками, а Небесное дерево требовало воды. Самуэль наполнил ведро водой из колодца и полил его, понимая, что толку от этого мало. Этот род тропических растений не был предназначен для жизни в местных широтах.

Он подошел к дому, подергал ручку входной двери и обнаружил, что та заперта. Им овладела глубокая тревога. Все время пока Самуэль отсутствовал, он представлял здесь Марию, но ее не было, хотя он и оставался владельцем этого заброшенного дома.

– Это не ваша собственность!

Голос был мужским, произношение выдавало уроженца Англии. Обернувшись, Диас увидел человека с кнутом в руке и лопату неподалеку, которой мужчина мог воспользоваться, если бы ему потребовалось оружие.

– Разве?

– Извини, дружище, но это частная собственность.

– Я знаю. Она принадлежит мне.

Его собеседник громко рассмеялся. Этот парень, похоже, был родом из Корнуолла. Самуэль встречался в море с уроженцами многих мест, и все они тосковали по родному краю, а когда вдрызг напивались, плакали, отчаявшись, что не могут возвратиться туда, откуда уехали еще в молодости.

– Я хорошо знаком с хозяйкой этого дома, – сказал мужчина Самуэлю. – Вы не правы.

Самуэль порылся в сумке и вытащил свой ключ от двери.

– Если он подойдет к замку, мне придется вам поверить, – признал уроженец Корнуолла, представившийся как Финни.

Ключ подходил к замку идеально, что исключало возможность ссоры, и мужчины пожали друг другу руки, испытывая при этом некоторую настороженность. Они сидели в саду, где Абрахам проводил долгие часы, когда понял, что ему нравится жить на суше. Финни наконец осознал, что этот человек – действительно хозяин дома. Самуэль всегда носил черный плащ – даже теперь, в прекрасную погоду, он никак не мог избавиться от озноба, вызванного болезнью.

– Я мог бы рассказать очень многое о Марии, как и почему она попала сюда, весь день готов проговорить, но хотелось бы выслушать вас, – предложил он Финни.

Финни рассказал Самуэлю, что Фэйт исчезла и Мария недавно отправилась на ее поиски – сначала в Бостон, а потом в Салем. Этот человек хорошо знал Фэйт, и Мария ему доверяла. Фэйт приходила к нему в Бауэри в день своего отъезда. Поскольку Финни спас ей жизнь, Фэйт навсегда сохранила к нему привязанность. Ситуация была Самуэлю понятна: его жизнь спасла Мария, и он был непоколебимо ей предан.

– Я-то считаю, что девочка ничего мне не должна, – сказал Финни.

Однако перед отъездом в Салем Фэйт явилась с подарком – эликсиром, который назвала Чаем благополучия, посоветовав пить его каждое утро. Она понимала: не исключено, что они никогда больше не увидятся. Финни доверял Фэйт Оуэнс и последовал ее совету: благодаря этой девочке его жизнь действительно улучшилась. Новая жена Катрин не могла иметь детей, но кто-то подбросил на Флай-маркет маленькую девочку с приколотой к платью запиской: «Она ваша». Финни и Катрин удочерили ее и теперь считали ребенка своим. Желание вновь стать отцом таилось в глубине сердца Джека, хотя он никогда не говорил об этом, но Фэйт видела его насквозь и дала ему то, чего он желал больше всего на свете.

– Я о ней беспокоюсь, – признался Финни. – Фэйт практикует темную магию, а это не проходит бесследно. Мария уехала спасать девочку. – Глаза Финни заблестели. – А не отправиться ли и вам вслед за ней?

– Нет, – рассмеялся Диас. – Мне было приказано держаться в стороне.

– Вы не похожи на послушного человека, который делает то, что ему велели. – Самуэль покачал головой, но Финни настаивал на своем: – Прошу вас поехать вслед за ними. Ситуация чрезвычайной опасности отменяет распоряжение Марии. Умоляю вас от имени Фэйт. Она-то думает, что я ее спас, но это не так. Когда я встретил ее, я был мертвецом. Моя жизнь, по существу, закончилась. На самом деле это она меня спасла.

После ухода Финни Самуэль обдумал их разговор. Человек, любивший жаркую дискуссию, но при этом не заносчивый, он умел признавать свои ошибки. Пожалуй, уроженец Корнуолла прав. Самуэль спас Марию в день ее казни, и она многим ему обязана. И теперь они должны хранить верность друг другу.

Самуэль долго сидел в саду. Стемнело, теплый весенний воздух стал холоднее. И он зашел в дом, так пока и не приняв решения. Самуэль отбыл в плавание давно, и, хотя в доме было пусто и темно, все показалось ему родным и привычным, словно он уезжал всего на несколько дней. На столе лежал фонарь. Самуэль достал из сумки маленькое медное огниво, чтобы зажечь свет, и какое-то время сидел, ссутулившись, за столом, не снимая плаща. Он мог бы разжечь огонь в камине или уйти наверх спать, но внезапно заметил на столе письмо, запечатанное красным воском. На конверте стояло его имя. Самуэль узнал почерк, эти четкие черные буквы. Наверное, дар предвидения позволил Марии догадаться, что он вернется. Взяв нож, Самуэль вскрыл конверт.

«В молодости мы совершаем поступки, о которых потом жалеем. Я думала, что любовь – мой враг, но была не права».

Сложив письмо, Самуэль сунул его в карман. Уходя, проверил, не забыл ли закрыть дверь на ключ. Меньше чем за два часа ему удалось набрать команду матросов, готовых отправиться в Салем. Груз на борт не взяли – чем легче корабль, тем быстрее он идет. А по правде говоря, Самуэль очень спешил.

* * *

Самуэль вспомнил женщину, объяснившую ему, как добраться до тюрьмы, и пошел прямиком к ее дому. Энн Хэтч увидела его через окно и открыла дверь, приглашая подняться.

– Я вас помню. Человек с деревом.

Как и много лет назад, когда он впервые приехал в Салем, Энн угостила его тушеной курятиной. Поблагодарив ее, он с жадностью съел угощение и сообщил, что вновь приехал за Марией.

– Если бы она здесь появилась, наверняка пошла бы в тот дом, где жила, – предположила Энн.

Самуэль направился по лесной тропинке к тому месту, где посадил дерево. Он добрался туда еще до рассвета. Воздух был сырым и прохладным. Выбившись из сил, Самуэль лег на траву, подложив сумку вместо подушки под голову и накрывшись плащом вместо одеяла. Заснул он так быстро, что не услышал дребезжащий звук в земле, отвратительный треск, который сразу узнал бы: ведь он слышал его рядом с тюрьмой в день, когда должны были повесить Марию. Никто из живущих не хотел бы услышать этот звук.

* * *

Хаторн вернулся домой в ярости: на собрании судьи отличились враждой и подозрительностью, обвиняя друг друга в том, что губернатор Фиппс издал указ о прекращении судов над ведьмами. Всех, находившихся в заточении, надлежало освободить. Клерк, чья тетушка тоже сидела в тюрьме, разнес новость по городу. Вскоре во многих семьях округа Эссекс началось празднование. Люди, восхваляя губернатора за его мудрость, разводили в полях костры, несли венки диких цветов на могилы тех, кого уже успели повесить. Их тела были выкрадены родственниками и тайно захоронены: тем, кого признали ведьмами, было отказано даже в этой последней милости.

Фэйт мыла посуду после еды. Семья уже отобедала, но Фэйт приготовила специально для Джона Хаторна проклятое варево и испекла Пирог отмщения с ежевикой, называемой иногда куманикой, – ее используют в магии переноса. В пирог Фэйт запекла убитую ею птицу. Хаторн съест всего несколько кусочков выпечки, и удача ему изменит: крышу его дома будет сносить при каждом шторме, сын уйдет в море, сон навсегда его покинет. Сев за стол, Джон велел подавать обед, и она внесла поднос с приготовленным ею варевом, тарелку с пирогом и кружку с Чаем, вызывающим откровенность.

Все в доме уже легли. Квакши дрожащими голосами выводили рулады, в это время года все в природе оживало – и птицы, и пчелы, и лягушки. Фэйт спрятала под платье «Книгу ворона», и та обжигала ей грудь. В руке она сжимала талисман, сделанный из найденного в лесу куста дикой горькой сливы с отливающей черным корой, покрытой большими темными колючками. Собрав целую пригоршню шипов, Фэйт, не обращая внимания на кровь, текшую из пальцев, спрессовала их в покрытый воском комок ненависти – амулет, который будет при ней. Он увеличит ее силу и вызовет у этого человека, ее отца, боль по всему телу, которую невозможно передать словами и унять никакими лекарствами. Если удастся прикрепить этот амулет к его телу, тот способен прожечь в нем дыру. Тогда ее месть усилится втрое. Фэйт хотела, чтобы Хаторна всегда вспоминали как бессовестного человека, потребовавшего казни двадцати ни в чем не повинных жертв. Казалось, сама эта колония проклята: урожаи гибли, свирепствовала черная оспа, многие полагали, что сам Бог счел нужным наказать ее жителей за расправу над невинными. Будет объявлен День уничижения, день поста и молитвы, в надежде, что Господь смилостивится над ними. Но Хаторн никогда не попросит прощения, не станет умолять о пощаде ни людей, ни Бога.

– Ну наконец-то, – сказал Хаторн, раздраженный, словно ему пришлось ждать Фэйт с ужином часы, а не минуты.

Она наблюдала, как Джон ел приготовленное ею кушанье, запив наполненным до краев стаканом воды. Он страдал от жажды с момента, как начало действовать колдовство. Фэйт и самой захотелось пить: присутствие Джона волновало девочку гораздо сильнее, чем она предполагала.

– Я не нуждаюсь в аудитории, – сказал Хаторн, увидев, что она смотрит на него. – Готов пить чай.

Он, как и многие жители Салема, чаще всего обедал в одиночестве, не отвлекаясь на общение с семьей. Фэйт отрезала ему кусок пирога. Обычно Хаторн избегал сладостей, но, откусив ломтик Пирога отмщения с ежевикой, уже не мог остановиться.

– В одном Руфь права: ты умеешь печь пироги, – заметил Джон.

– Я знаю намного больше. Например, вас. А вы меня знаете?

– Знаю, когда девушка ведет себя грубо, неподобающим образом, если ты добиваешься такого ответа.

Хаторн чувствовал себя проигравшим: постановление и письмо губернатора выставило тех, кто затеял процессы над ведьмами, полными идиотами, хуже того – преступниками. Говорили, что на губернатора так повлиял голландский доктор, что тот прекратил суды. Джон собирался с этим бороться. У него еще есть время, пока дела тех, кто сидел в тюрьме, пересмотрят и они будут освобождены. Лидия Колсон, бабушка Элизабет, успела умереть в заточении из-за плохих условий и хрупкого здоровья.

После ужина Хаторн собирался отослать служанку, но внезапно ощутил желание рассказать о своей жизни. Теперь, когда губернатор остановил процессы ведьм, Хаторн был озабочен, как окружающие судят о нем, не будут ли они смеяться над его попытками избавить мир от зла. Сегодня вечером его уверенность в своей правоте пошатнулась. Наверное, внутри его уже давно сидел червь сомнения.

– Я думала, вы расскажете мне что-нибудь о любви, – сказала Фэйт.

Он рассмеялся, услышав такую беспрецедентную наглость. Руфь занимается не своим делом, приглашая в дом незнакомцев, у нее отсутствует чутье на людей. Хаторн встал со стула, зная, какое устрашающее действие оказывает его высокий рост, но сразу понял, что девчонка нисколько не испугалась.

– Придется утром выпроводить тебя из дома. Собери вещи с вечера.

– Значит, вы ничего не знаете о любви?

Хаторн мрачно взглянул на нее. Девчонки в ее возрасте – глупые, мечтательные создания.

– Ты выскочишь замуж, как и полагается. – По какой-то непонятной причине он продолжал этот пустой разговор, открывая свои подлинные чувства. Зачем он это делал? Ведь очень скоро ее здесь не будет. – Да, я не знаю ничего о любви. Вероятно, я на нее не способен.

– Но ведь была у вас какая-то женщина? Наверное, вы ее любили.

– На Кюрасао. – Джон даже не пытался остановить эту неожиданную вспышку откровенности. – Я уехал, не сказав ей ни слова. Не знал, что с ней делать. Она хотела слишком многого, а мне было нужно только, чтобы меня оставили в покое. Все пошло вкривь и вкось, прежде чем я успел хорошенько обдумать ситуацию.

Хаторн сам не знал, зачем рассказал все это, выставив себя трусом. Внезапно Джон понял, что так и было на самом деле. Когда он в детстве плакал, его секли, а теперь испугался, что может потерять контроль над собой и разрыдаться на глазах служанки. Джон подумал, что любовь для него ничего не значит: она его совсем не захватила, если не считать пары дней, когда он был околдован и стал совсем другим человеком. Хаторн вспомнил, как его жена в первую брачную ночь оплакивала своих родителей. Он ни слова не произнес, чтобы успокоить ее, – делал все так, как ему нравилось. Джон вспомнил женщин, которые просили на суде сохранить им жизнь, – кто-то томился в тюрьме и кого-то уже повесили. Хаторн видел зло повсюду, но теперь оно нашло прибежище в нем самом. Вот в чем заключалась правда, если пришла пора ее высказать.

– Если бы это было в моих силах, я бы все изменил и стал другим человеком. – Покачав головой, Джон отодвинул чай в сторону. – Какое-то время я был таким.

– Мужчины обычно не меняют своей сущности. Должно быть, вы скрывали ее от возлюбленной.

Хаторн прищурился. Это был адский день, и ад продолжался.

– Что ты о себе возомнила? Кто ты на самом деле?

– А как вы думаете: кто я?

Джон посмотрел на нее внимательнее и все понял. Это действительно его дочь – слишком уж она умна для той, за кого себя выдает. Она произвела на него сильное впечатление: холодный взгляд серых глаз, бесстрашие, самообладание в его присутствии. Хотел бы он, чтобы его сын был таким.

Именно в этот момент из складок одежды Фэйт выпал черный амулет и покатился по полу. Хаторн теперь знал, что это: какое-то злое заклятие. Он должен был это предвидеть: ведь она не только его дочь, ее мать – ведьма. Зло притягивает зло, а правда – правду.

Фэйт быстро подобрала упавший амулет, хотя он поранил ей руки.

– Я решила его не использовать, – сказала Фэйт. Это было правдой: она уже нанесла Джону большой вред, изменив его судьбу. Она увидела в глазах Хаторна определенное сходство с собой: раненый человек, который наносит раны другим. – Запасла для защиты, если бы вы стали действовать мне во зло.

– Думаю, не нужно дожидаться утра, – сказал он. – Можешь уйти сегодня же вечером.

– Так я и сделаю.

Фэйт развязала фартук, стянула с головы чепец. В тускло освещенной комнате ее рыжие волосы вспыхнули, словно огонь.

– Я вынужден повторить еще раз. Ты сейчас уходишь и не возвращаешься. Если бы ты была кем-то другим, я приказал бы тебя арестовать.

Но процессы ведьм остались в прошлом, а его могли обвинить в том, что он имел внебрачного ребенка. Лучше всего избавиться от нее, как он когда-то отделался от Марии. Джон вытащил кошелек с монетами, но Фэйт не раздумывая от него отказалась. Он покачал головой: от нее одни неприятности.

– Ты вся в мать.

– И на том спасибо. – Глаза Фэйт вспыхнули. – Я боялась, что стану похожа на вас.

Она выбросила остатки пирога, чтобы никто в доме не съел их по ошибке. Начинкой были мелкие птичьи косточки, которые вызывали у нее желание расплакаться. Вот до чего довела ее черная магия – до самой грани мести. И все же проклятое варево изменило будущее Джона Хаторна и его место в истории.

Фэйт оставила записку для Руфи с благодарностями за доброту. Ей пришло в голову, что Руфь, возможно, догадывалась, кто ее служанка на самом деле, и взяла в дом, чтобы возместить то зло, что принес ей Джон. Фэйт не хотела больше ничего, даже мести. Это чувство превратило ее в собственную противоположность – цена была слишком высока. Фэйт встретилась с отцом, и трудно было с уверенностью сказать, кому из них стало от этого хуже.

* * *

Двое фермеров заметили, как Фэйт в черном плаще и красных башмаках стремглав бежала через поле. За ней двигался темный силуэт – волк с серебристыми глазами. Покинув Хаторнов, Фэйт обнаружила, что Кипер ждет ее в саду. Что бы девочка ни натворила, он по-прежнему принадлежал ей, а она ему. Она обняла его, опустившись на колени, а потом они вместе пустились наутек из этого ужасного места, где люди находили зло во всем, что видели: в обуви, плащах, волках, женщинах.

Позже фермеры сказали констеблю, что девчонка подожгла их амбар, хотя на самом деле они, спеша за ней вдогонку с ружьями в руках, уронили фонарь. Когда кого-то намерены убить, этим в результате все и заканчивается. Они стреляли в темноту, словно она и была их врагом. Оба фермера участвовали в охоте на ворон, и это событие по-прежнему их волновало: они расцветили свой рассказ, описывая атаку кровожадных ворон, посланных самим дьяволом.

Услышав вой, фермеры решили, что это волк, но то была Фэйт, которая оплакивала упавшего в траву Кипера. Она опустилась на колени, обняла волка, перепачкавшись кровью, струившейся из его ран, читала защитные заклинания, но оказалась не в силах остановить кровотечение. Фэйт вытащила «Книгу ворона», настолько обезумев от горя, что не заметила, как фермеры приблизились к ней с ружьями на изготовку. Амбар к тому времени был охвачен пламенем, и Фэйт обвинили в поджоге, хотя она всего лишь пробегала мимо. Ведьма вызывает хаос, и они, хоть и поймали ее, все равно боялись. Фермеры обмотали Фэйт цепями и внимательно за ней следили, пока она, лишенная силы, в одежде, вымокшей от волчьей крови, осыпала их проклятиями. Эту девчонку они бы с радостью утопили.

Доктор Йост Ван дер Берг был так любезен, что нанял для Марии экипаж до Салема. Губернатор Фиппс изменил порядок обвинения женщин в колдовстве, а к октябрю судебные процессы ведьм полностью запретили. Добившись этого успеха, Ван дер Берг предложил Марии должность своего личного секретаря; она ответила вежливым отказом, но согласилась с идеей найти ей адвоката. На пути из Бостона экипаж сделал остановку, и человек по имени Бенджамин Харди составил доверенность и завещание. Мария загорелась мыслью построить большой дом в Салеме, который нельзя продать: он должен был оставаться во владении ее семьи. Такая доверенность гарантировала бы женщинам рода Оуэнс собственное жилище.

Мария не посещала округ Эссекс с той ночи, как уехала с Самуэлем в Нью-Йорк. Впервые она увидела эти зеленые поля и болотистые земли у Северной реки совсем юной, ей было всего семнадцать. Экипаж остановился у дома на Вашингтон-стрит. Раньше Мария видела в своем черном зеркале Фэйт на дорожке, ведшей к двери этого дома. Теперь дорожка была пуста и завалена опавшими листьями. Поблагодарив кучера, Мария пошла к дому. Услышав стук в дверь, Руфь сразу поняла, кто пришел. Она ощутила дрожь где-то внутри, как в юности, когда шериф объявил, что ее родителей выслали.

Женщины сразу узнали друг друга, словно с тех пор, как Марию в дерюге, со срезанными волосами, провезли на казнь, прошло всего несколько дней. По правде говоря, Руфь тогда вообразила, что побежит за ней, но осталась стоять у калитки.

– Все, что мне нужно, – это моя дочь, – сказала Мария.

Руфь понимала материнскую любовь и тревогу.

– Я догадалась, что она дочь Джона, уж больно на него похожа. Но сейчас девочки здесь нет: Джон прогнал ее.

Хаторн наказал Руфь за то, что жена взяла Фэйт в служанки без его ведома. И вот к чему это привело: он по-прежнему выкашливал маленькие кусочки птичьих костей. Руфи он велел стоять на коленях и часами читать фрагменты Священного Писания, не давая отдохнуть и даже сделать глоток воды.

Мария слышала глухой стук сердца Руфи. Ей было не позавидовать.

– Скажи, куда она ушла.

– Если бы знала – сказала, уж поверь.

– Джон понял, кто она на самом деле?

Чай, вызывающий откровенность, который Фэйт приготовила Хаторну, еще действовал, и он признался жене, что девочка – его плоть и кровь.

– Да. И счел ее умной. – Джон ничего такого не говорил, но Руфь догадалась об этом по тому, как он смотрел на девочку всякий раз, когда та ему противоречила. – Теперь я вижу, что она очень похожа на тебя.

– Она причинила ему вред? – спросила Мария.

– О нет! Думаю, скорее он ее обидел.

Почувствовав облегчение, Мария обняла Руфь и поспешно вышла через садовую калитку. Черные листья дождем опадали на землю. Руфь немного постояла в дверном проеме. Мария исчезла так быстро, словно улетела, превратившись в ворону, как, по заверению многих, уже однажды случилось.

Сосна, дуб, каштан, слива, вяз, орех, ясень, виргинская лещина, черешня – Мария бежала изо всех сил, инстинктивно находя дорогу. Она надеялась, что дочь покинула темнейшие уголки зловещей магии, иначе ей трудно будет вернуть свою девочку. Мария бежала через поля, не думая о Кадин и о той ночи, когда мужчины Салема вышли на охоту, чтобы убить как можно больше птиц. Мария не вспоминала зиму, когда выпало восемь футов снега, самую холодную на ее памяти, когда хлеб стучал о тарелку. Она не думала ни о своем одиночестве, превратившемся в колодец такой глубины, что в него было страшно заглянуть, ни о мужчине, ждавшем под деревьями, когда лопнет веревка, все время ее ждавшем, даже в тот день. Возможно, она и впрямь летела, как ворона, очень быстро достигнув хижины, которая когда-то служила им домом, с крышей, увитой виноградной лозой, и завалившимся забором, защищавшим сад от кроликов и оленей. Она не замечала ничего вокруг: ведь в этот день на магнолии раскрылись все цветы, звезды заполнили небо, а под деревом стоял человек, которого она любила.

Они стали старше, но видели друг друга прежними. Шестнадцатилетняя девчонка с бриллиантами в ладони, двадцатитрехлетний мужчина, хранивший записку, которую она оставила в его плаще. Они очень спешили, ни о чем не думали, и даже Самуэль сейчас молчал. Влюбленные принадлежали друг другу и не хотели тратить время даже на то, чтобы скинуть обувь.

Они держали в руках то, что имели, видели это собственными глазами и не могли от этого отказаться.

* * *

Они поехали в город, осмотрели там все таверны, заглянули в окна дома на Вашингтон-стрит, зашли в заброшенное жилище Марты Чейз с рухнувшей крышей. Они рыскали по лесам, забираясь в мрачные пещеры, где спали медведи, обследовали каменистые вершины утесов, где все еще жили волки, несмотря на все попытки их уничтожить. Фэйт нигде не было. После полуночи Мария и Самуэль вернулись под сень магнолии и залезли на самые высокие ее ветки, откуда наблюдали, как загораются звезды в небе, а в полях разжигают костры, – им было видно все, что происходит внизу. Мария на короткое время заснула прямо среди ветвей, как ворона в гнезде. Во сне она видела темную воду, а пробудившись, обнаружила, что вымокла, хотя дождя не было. Самуэль еще спал, держась за ветку дерева.

Давным-давно, еще до того, как они встретились и впервые оказались в округе Эссекс, каждый дал одно и то же обещание: ни один из них не будет вновь смотреть, как горит женщина. Но существовал и другой способ избавиться от той, кто ведет себя неправильно, делает, что хочет, дерзит, противоречит. Достаточно держать ее голову под водой, пока она не лишится способности говорить.

* * *

Фермеры заперли Фэйт в соседском амбаре – от их собственного остался лишь дымящийся пепел. Вести ее в городской суд они не хотели, потому что губернатор запретил процессы над ведьмами. Они сами судили пленницу и признали виновной. И сами же собирались стать палачами.

Настало воскресенье, и они потащили ее в цепях к озеру. Было раннее утро, стелился туман, на небе сквозь облака прорывались разноцветные полосы. Мужчины взвинчивали себя собственной жестокостью и болезненным воображением, уверившись, что изловили служанку дьявола, а не тринадцатилетнюю девчонку, молившую сохранить ей жизнь, пока она не осознала бесполезность всех просьб. Теперь Фэйт читала задом наперед заклинание из спрятанной в плаще «Книги ворона», чудесной книги, написанной одной женщиной, чтобы помочь другим спасти себя, – тем, кого покупали и продавали, кто не имел голоса и был вынужден вести тайную жизнь, но знал слова самой могущественной магии. Фэйт поклялась, что прекратит заниматься зловещей черной магией, но сейчас прибегла к ней. Она была опутана цепями, поэтому заклятие не могло нанести большого вреда, но все же глотки мужчин сдавило, и когда они пытались говорить, только хрюкали, как свиньи. Казалось, и их руки меняются, словно вместо ногтей у них выросли когти. Это было заклятие зверя, когда в человеке проявляется то, что скрыто внутри, и если там одна темнота, то ее способна выявить лишь черная магия.

Фермеры, братья Гарольд и Джейкоб Хопвуды, были жестокими людьми, чья звериная сущность выходила наружу после выпивки, а пили они всю ночь. Их амбар сгорел, и требовалось назначить кого-то козлом отпущения, утопить женщину – и пусть Бог будет им судьей. Братья приволокли Фэйт к глубокому, как конец света, озеру, в водах которого когда-то проверяли и ее мать – ведьма она или нет. В озеро не заходили ни мужчина, ни женщина, ни ребенок: оно считалось проклятым, в заросшей камышом воде плавали пиявки, а лилии цеплялись к черным водорослям, которые, казалось, тянулись вниз до самой преисподней.

Братья несли стул, к которому привязали Фэйт, чьи руки были скованы железом – цепями, которыми фермеры стреноживали коров. Они были готовы избавиться от пленницы, считая, что она приносит несчастье, и боялись, хотя она была еще совсем девчонкой. Ее отправили плыть, словно на лодке, оттолкнув от берега. Закон и судьи для братьев ничего не значили – на своей земле они вершили собственное правосудие. Хопвуды промокли и замерзли, к тому же им по-прежнему сдавливало горло. Что сделано, того не воротишь, они уповали на Божью волю – и все же страх пробирал их до костей, словно они вдруг стали хрупкими, как ветки, и могли легко сломаться, обратившись в горстку пыли.

Всплыл черный плащ, а потом этот темный цветок стал постепенно исчезать, погружаясь в воду. Лицо Фэйт белело, как лилия. Девочка вспомнила видение в гостиной Мод Карди в Бруклине, когда она оказалась под водой и готовилась попасть в ад. Она знала, что все так, как она предвидела: темная вода устремляется внутрь, и льются ее слезы, слезы ведьмы, которые обжигают, словно огонь.

* * *

Когда Мария слезла с дерева и встала на траву, она заметила дюжину ворон, круживших в небе. День был солнечный, и она увидела в отдалении синее пятно озера. Не сказав ни слова, Мария побежала. Самуэль Диас окликнул ее, но она не остановилась, и он припустил следом через лес, продираясь через заросли ежевики и не зная, куда бежит. Мария неслась впереди, и когда он смотрел сквозь деревья, казалось, что она летит, не задевая их, при том что ему приходилось на бегу с бранью уклоняться от веток и пней.

На берегу Мария увидела мужчин и сразу поняла, что именно они похитили ее дочь. Металл, веревки, огонь, вода. Она разглядела длинные рыжие волосы на накидке одного из братьев Хопвуд, заметила ауру несчастья – темную пепельную тень. Мария уже почти настигла их, но споткнулась о книгу, лежавшую на тропинке. Она держала в руках «Книгу ворона», открытую на заклинании защиты от нападения, помогавшем держать недруга на расстоянии. Мария тотчас же начала читать это заклинание – и, когда она говорила, ветви качались, а листья падали, делая воду зеленой. Она не могла замолчать, она должна была продолжать, пока не удастся отогнать этих негодяев. Запахло паленым, братьев стало жечь огнем, но они еще дальше зашли в воду, толкая стул перед собой.

И тогда Мария услышала треск жука-точильщика, становившийся все громче и отдававшийся эхом. Она читала заклинание все быстрее, пока ее губы не начали гореть. Она не потеряет Фэйт в третий раз. Когда братьев припекло еще сильнее, они обернулись и увидели Марию. Позже они клялись, что она парила в воздухе, оторвавшись от земли. Братья знали, что они прокляты и превратились в носящих обувь пиявок, забывших свои имена. Неотрывно глядя на ведьму на берегу, которая околдовывала их, они отпустили стул. Стул тонул посреди озера, и вода была такого зеленого цвета, что казалась травой. Рыжие волосы Фэйт цвета крови и разорванного на куски сердца все еще плавали на поверхности.

В это мгновение Самуэль добежал до кромки воды, сбросив с плеч плащ и чуть не споткнувшись, когда стаскивал с ног башмаки. Братья Хопвуд пытались его остановить, когда он пробегал мимо, возможно, думая, что это сам дьявол и они должны на него напасть. Но Мария по-прежнему держала в руках книгу по магии и сделала так, что злодеи больше не смогли принести вреда. Братья словно приросли к месту, не в состоянии двигаться, по пояс в воде, все еще убежденные, что горят. Вода была такой мутной, что казалась не зеленой, а черной, увидеть в ней что-либо было невозможно. На мгновение Мария перестала читать заклинание: и Фэйт, и Самуэль исчезли из вида. В наступившей тишине братья чуть не затоптали друг друга, выбежав на берег: они устремились в лес, прочь от этого места, в страхе за свою жизнь, отчаянно желая убраться как можно дальше, словно для проклятия расстояние имело значение.

Самуэль всплыл на поверхность, потом нырнул снова. Он был умелым пловцом, но в илистом озере двигаться под водой приходилось на ощупь. Под ним проплыло темное создание, огромный угорь, которого Самуэль едва видел, но угорь подтолкнул Фэйт вверх, и Диас сумел схватить девочку за плащ и вытащить из цепей, которыми она была привязана к деревянному стулу. Когда Самуэль попытался выплыть, он обнаружил, что его не пускают водоросли, опутав ногу сверху до самой лодыжки. Он попал в ловушку, но как-то умудрился вытолкнуть Фэйт наверх и видел, как она поднимается на поверхность в бликах солнечного света, пронизывавшего мутную воду.

Самуэль понимал, что тонет. Его нога застряла, как он ни пытался высвободиться. Он двигал руками, не сдаваясь, но это не помогало. Прежде ему случалось видеть, как тонут другие люди, падавшие с корабельных снастей или во хмелю прыгнувшие за борт и унесенные течением. Он всегда размышлял, каково это, когда тебя охватывает вода; происходит ли при этом борьба или ты скорее погружаешься в сон. Ему уже было нечем дышать, сердце останавливалось. Вспомнилась Мария на причале в Кюрасао и как он в нее влюбился, хотя от боли тогда его скрючило вдвое.

Теперь от давления воды он ощущал еще более острую боль в груди – она зарождалась в сердце, обжигала руку, горло и голову. Оставалась лишь одна мысль – о Марии, а потом и она ушла, словно сгорела внутри. То, как он умирал, походило на темный костер в бескрайнем озере.

Живая Фэйт выплевывала воду, и Мария больше не ждала ни одного мгновения. Она быстро наполнила башмаки камнями и затолкала в них ноги. Мария повторила заклинание о защите, обращаясь к Гекате, обещая преданно служить ей, если она дарует одно погружение под воду, ничего больше. Мария зашла в воду по плечи, потом по шею и, нырнув, ушла в глубину. Камни, которыми были набиты башмаки, тащили ее вниз. Сквозь мутную воду она увидела Самуэля Диаса. Ей показалось, что он уже мертв. Мария вытащила Диаса из державшего его сплетения водорослей. Состоявшие из многих нитей корни были скользкими, зелеными и черными, на поверхности они распускались цветами. Чтобы всплыть, Мария сбросила башмаки и начала подниматься.

Она вытащила Самуэля на топкий берег, и из ее груди вырвалось рыдание. Вода струилась по спине, затекала в глаза. Мария всегда ощущала сердцебиение Самуэля, когда он был рядом, а сейчас не слышала ничего. Хватая ртом воздух, она разорвала на нем рубаху и постучала по груди.

Фэйт тоже была в полном отчаянии.

– Козлик! – причитала она. – Проснись!

Ответа не последовало, и Фэйт зарыдала. Она стояла на коленях рядом со скорбящей матерью, обе были покрыты грязью, в складки их одежд забились водоросли, с волос капала озерная вода. Диас был бледен, не издавал ни звука. Было ясно, что он умер.

– Тебе надо это прекратить, – сказала Фэйт матери. Она знала, когда наступила смерть, если видела ее. – Мама, он больше не с нами.

Диас лежал неподвижно, его дух покинул тело. Жук прекратил щелканье: его работа была выполнена. Мария не хотела признать, что судьба свершилась: она вновь и вновь яростно била в грудь Самуэля. Они потеряли так много времени из-за проклятия, которое она читала, – ведь смерть всегда возможна, не важно, присутствует магия или нет. Ребекка когда-то поведала ей, что существует древняя сделка человека с темными силами, благодаря которой мертвые вновь обретают место среди живых. «Он никогда не будет прежним, если ты сделаешь это. Он будет тенью самого себя, темным созданием, но ты вновь обретешь его». Матери проделывали это с детьми, однако спасенный ребенок нередко убегал в лес, превращаясь в одичавшее создание, лишенное памяти о прошлом. Жены возвращали мужей, а те уходили от них к другим женщинам или обворовывали, а то и убивали, когда те спали. Марию это не волновало: она была готова заключить сделку. Ударив Самуэля в грудь в последний раз, она уже собиралась вытащить нож, чтобы порезать руку и смешать свою кровь с его, начав таким образом ужасное колдовство, но прежде, чем она успела это сделать, Самуэль открыл глаза.

Он был мертв, пока Мария не заставила его сердце биться. Самуэль вернулся из бездонной тьмы, где видел отца, сидящего на садовом стуле и делающего ему рукой знак удалиться. «Не будь дураком, – взывал Абрахам Диас к сыну. – Она ждет тебя, глупец».

Мария лежала в траве, обняв Самуэля. Нельзя проклясть человека, если тот уже умер, а потом вернулся. Он избавился от одной жизни и начал другую, в которой любовь – это всё. Он был мертв, но теперь его глаза открылись, и женщина, которую он любил, пела ему:

Корабль по бурному морю плывет,

Его на подводные камни несет.

Но моря пучина не так глубока,

Как любовь, что грозит потопить и меня.

Река широка, и не перебраться,

Ведь крыльев нет у меня.

Дайте лодку для нас с любимой,

И мы станем грести, ты и я.

Самуэлю пришлось сосредоточиться, чтобы расслышать голос Марии, но вскоре он понял: она говорила, что хочет быть с ним, какую бы цену ни пришлось за это заплатить.

– Мы погибли? – спросил Самуэль. Мир был так ярок и прекрасен! Как и отец до него, он по-новому оценил землю.

– Нет, – ответила Мария. Она была уверена в этом так, как никогда и ни в чем прежде. – Мы живы.

Пока Самуэль спал в траве, Мария и Фэйт сидели рядом. Они разожгли костер, и в наступавших сумерках искры поднимались в черное небо. Фэйт разглядывала свою левую ладонь. Линия, остановившаяся после того, как она нашла «Книгу ворона», вновь стала меняться. Теперь она видела, что доживет до старости, но не сможет практиковать магию. Такую цену пришлось заплатить, когда она пренебрегла правилами: Фэйт лишилась дара видения, утратила полученные по наследству способности. Теперь она стала обычной девушкой.

– Если ты больше не хочешь, чтобы я была твоей дочерью, я приму это с пониманием, – сказала Фэйт матери.

– Ты всегда будешь моей дочерью.

Теперь и всегда, в этой жизни и в следующей, независимо от того, что их разделяло или сводило.

Сразу после рассвета Фэйт вернулась на поле и принесла убитого Кипера к костру, чтобы обратить верного компаньона в пепел – в лесу, в его родной стихии. Они смотрели на догоравший костер и вспоминали, как впервые увидели светлячков, думая, что это звезды падают с неба, как Кипер был щенком и пил козье молоко, как Кадин приносила в подарок пуговицы и ключи, как они срывали яблоки с деревьев, когда мир округа Эссекс был еще для них совершенно новым.

Самуэль Диас спал в траве, его черный плащ все еще был насквозь мокрым. Он видел во сне, как Мария Оуэнс наклонилась к нему, чтобы рассказать историю, которую он уже знал с тех пор, как увидел ее на причале в Кюрасао: ей было суждено спасти его жизнь, а ему в ответ – спасти ее.

Часть 6

Судьба

1696

Двенадцать плотников трудились целый год, чтобы построить дом Марии Оуэнс. Использовались пятнадцать разновидностей древесины: золотистый дуб, серебристый ясень, вишневое дерево, вяз, сосна, тсуга, груша, клен, красное дерево, пекан, бук, кипарис, кедр, ореховое дерево, береза. Дом был высоким, с крыльцом, оплетенным лозой глицинии в первом весеннем цветении. На кухне стояла огромная черная чугунная плита, в кладовой высилось множество полок для хранения лекарственных трав. В доме построили две лестницы: одна с поворотами и изгибами, словно головоломка, вела на чердак, другая, сделанная из лучших сортов дуба, заканчивалась широкой площадкой с диваном у окна и висевшими над ним дамасскими портьерами, привезенными из Англии, которые походили на те, что когда-то были в особняке Локлэндов в графстве Эссекс. У входной двери висел медный колокольчик из дома Ханны Оуэнс.

Посетившему город странствующему художнику заказали портрет Марии, который получился очень похожим, вплоть до припухлости на руке, полученной в тот день, когда она стучала в дверь дома Хаторнов. Позируя для художника, Мария надела любимое синее платье, вплела в черные волосы синюю ленту, а сапфир, который никогда не снимала, пристегнула у самого горла. На ней были заказанные Самуэлем Диасом в Бостоне красные башмаки, которые она носила постоянно. Люди говорили, что, когда проходишь мимо портрета Марии, ее глаза следят за тобой, она видит тебя насквозь, и в этот момент можно узнать, был ли ты верен себе самому.

В многочисленные окна было вставлено зеленое стекло, привезенное из Англии, а над крышей высились два кирпичных дымохода. Дом построили так хорошо, что, когда ураган нанес серьезные повреждения каждому второму зданию на улице, у дома Оуэнс не пострадал ни один ставень. Даже прачечная, устроенная рядом, осталась в тот день на месте, что заставило соседей сплетничать еще больше. В маленьком сарае Мария держала кур и коз. Жил у нее и отставший от стаи лебедь, который, появившись однажды, не хотел ее покидать. Птица предпочитала хлебные корки диким растениям. Мария называла лебедя Джеком, и он каждое утро ждал ее на крыльце, а потом весь день ходил по пятам, сопровождая в лавки и во время прогулок по улицам. Дети в городе шептали, что этот лебедь когда-то был человеком, которого превратили в птицу. Никто не осмеливался приближаться к нему, потому что Джек имел скверный характер и признавал одну Марию.

В саду росли лилии, рута и арника, а также огненно-красный лук, помогавший при собачьих укусах и зубной боли. Мария в большом количестве сажала испанский чеснок, пионы, чтобы отгонять зло, целые грядки салата, петрушки и мяты. Считается, что лаванда приносит удачу, и Мария высаживала ее у задней двери дома. К изначально существовавшему навесу была пристроена стеклянная теплица, чтобы выращивать лекарственные травы круглый год, даже в разгар зимы. За запотевшими стеклами стояли горшки с мелиссой, вербеной и чабрецом. Более опасные растения содержались в закрытом сарае с потолком из темного стекла, чтобы проникал свет. Белладонна, тысячелистник, черный паслен, аконит волчий, наперстянка, аронник пятнистый с маленькими ядовитыми ягодами, мята болотная, помогавшая избавиться от нежелательной беременности. Именно там Мария хранила гримуар в черной обложке из жабьей кожи; эта книга должна была перейти после ее смерти к Фэйт, чтобы дочь снова и снова могла штудировать магию от самых ее азов и понять важность правил. На первой странице Ханна записала два правила магии, а теперь Мария без колебания добавила к ним третье.

Делай как хочешь, но не причиняй никому вреда.

То, что ты отдашь, вернется к тебе в тройном размере.

Влюбляйся всякий раз, как сможешь.

Возможно, гримуар был причиной скопления жаб, или они просто наслаждались разнообразием зелени – в огороде росли щавель, одуванчик, шпинат и листовая свекла. В задней части двора располагался небольшой сад с фруктовыми деревьями: слива, груша и несколько сортов яблонь, все они были высажены в темноте при свете луны. Участок земли между домом и озером Мария оставила свободным и открытым, чтобы все могли им наслаждаться, – дар, который принесет благословение ее семье. Забор, окружавший дом, был необычной конструкции – черный металл с заостренными шипами, выложенными в форме змеи, державшей хвост во рту. Пройти к дому можно было только через передние ворота, густо заросшие диким плющом. Мария прибила к столбу череп лошади, найденный на пастбище Хопвудов, как угрозу и предупреждение для непрошенных посетителей. Земля после исчезновения братьев, среди ночи направившихся на запад, теперь пустовала. Хопвуды так и не обрели дара речи и каждую ночь видели сон, как тонут в темном бездонном озере, а потом просыпались с ртами, полными воды.

Дорожка к дому была выложена двадцатью синими камнями со старой тропинки, прежде ведшей к сараю. Каждую ночь по ней приходили женщины за тем, что им было нужно больше всего, – за чаем из красного перца при болезнях желудка, ваточником туберозовым при расстройстве нервов, черным мылом, которое делало их на несколько лет моложе, или любовным амулетом. Любовь была тем, в чем Мария особенно преуспевала, и она больше с ней не боролась. Какие бы ни ходили слухи, разумные люди знали, что женщину, попавшую в беду, никогда не прогонят с порога дома Марии Оуэнс. Если же она сама шла ночью, укутанная в черный плащ, с мешком целебных средств и заварки для чая, то только для того, чтобы навестить больного ребенка. И все же Мария всегда оставалась предметом пересудов среди женщин, что не мешало им поздно ночью приходить к ней за помощью, особенно когда дело касалось любви. Другие дома были погружены во мрак, но на крыльце дома семьи Оуэнс всегда горел свет. Иногда там оставляли корзины с пирогами и лепешками или недавно сваренный сыр, а то и связанный вручную свитер. Такие дары приносили те, чьих близких обвиняли в колдовстве, а впоследствии освободили по указу губернатора. Многие почему-то были убеждены, что Мария как-то причастна к этому решению, и прониклись к ней благодарностью.

Библиотека Оуэнс открылась в мае, самом красивом месяце года, когда жители Массачусетса могли наконец забыть зиму до поры, пока та не придет снова. Мария купила пустующую тюрьму, после того как Самуэль Диас сделал пожертвование, покрывшее все расходы на ее перестройку. В ходе работы обнаружили синюю книгу для записей, спрятанную за кирпичами. Все остановилось на целый день: даже самые серьезные плотники боялись этого тонкого синего томика, никто его даже не касался. Когда в конце дня Мария пришла посмотреть, что уже сделано, рабочие с мертвенно-бледными лицами сидели полукругом и ждали ее. Она подумала даже, что они нашли чьи-то останки, конечно же, кто-то не вышел из застенка живым, но обнаружила, что причиной остановки стала ее книга для записей. Плотники смотрели на нее, не зная, что делать дальше, а Мария вспомнила первый урок Ханны: слова имеют власть.

Мария оставила свою книгу в библиотеке, чтобы та напоминала посетителям о творившемся раньше в этом здании. Прежде чем хранилище заполнится десятками томов, эта книга, написанная в ту пору, когда женщина была лишена права голоса, будет свидетельствовать о тех временах.

По вечерам проводились занятия для желавших научиться читать. Сначала приходили только женщины. Многие, уходя из дома, вынуждены были врать, что отправляются изучать премудрости лоскутного шитья, но позже и их мужья, фермеры и рыбаки, тоже заглядывали в дверь, а потом входили, держа шляпы в руках, и робко брали какую-нибудь книгу, с трудом втискивая свои большие сильные тела в кресла, предназначенные для детей.

Вскоре открылась и школа Марии Оуэнс для девочек, которую посещали десять учениц от шести до тринадцати лет. Фэйт Оуэнс преподавала им латынь и греческий, а также поэзию и античную литературу. Многие жители города по-прежнему считали, что обучение девочек вредно и опасно для общества, но несколько семей все же позволили своим дочерям записаться на эти занятия, несмотря на сплетни, ходившие о женщинах из рода Оуэнс. Фэйт еще не было и семнадцати, но она пользовалась уважением учениц и их родителей, которые презрели слухи, что будто мать и дочь Оуэнс с наступлением темноты превращаются в ворон и летают над полями, и что они могут проклясть тех, кто плохо с ними обойдется, и что они плавали обнаженными в Пиявочном озере. Летом Мария действительно ходила по утрам на озеро. Она умела лишь держаться на поверхности, но этого ей было достаточно. Могла она и нырнуть разок, когда возникало такое желание. А уж если ей хочется поплавать среди лилий и водорослей абсолютно голой, с волосами, связанными синей лентой, кто не согласится, что это удовольствие, доходящее до восторга?

* * *

Никто не знал, замужем ли Мария, но один человек проводил с ней зимы, а каждое лето уходил в море. Некоторые утверждали, что он вернулся из мертвых. Матросы, посещавшие таверны, мало рассказывали о нем, говоря лишь, что он хорошо им платил и был великолепным навигатором. Они подсмеивались над его особыми привычками: с упоением рассказывать всяческие истории, пить специально приготовленный чай, придававший ему мужество, и повсюду искать разнообразные виды деревьев, столь многочисленные, что дорогу к дому семейства Оуэнс стали называть Магнолиевой улицей. Ходил слух, что достаточно постоять там в мае, в день, когда расцветали деревья, чтобы влюбиться. Никто не верил этим байкам, но с некоторыми это и взаправду случалось: такие пары ощущали себя супругами, даже еще не побывав в церкви, и, как все считали, были исключительно счастливы.

* * *

Фэйт Оуэнс нередко видели в городе с книгой в руке, читающей на ходу. Она носила черную шляпу с широкими полями и мужские брюки и всегда таскала с собой сумку с книгами, чтобы можно было, закончив один том, тут же перейти к следующему. Очень редко ее нос не утыкался в книгу: иногда люди видели, как она читает, сидя в лесу на камне или на скале у озера, переворачивая страницы и бросая хлебные крошки в темную воду. Фэйт собрала десятки томов для новой библиотеки, посещая богатые семьи по всему округу Эссекс, в Бостоне и Кембридже, убеждая преуспевающих меценатов, что для дальнейшего процветания колонии все население – мужчины, женщины и дети – должно быть грамотным. Несколько мужчин влюбились в Фэйт, но она их отвергла. Фэйт настораживало, когда ее называли красивой: трудно сказать, что у человека на уме, когда он говорит такое. Она многому научилась, размышляя об ошибках матери. Если ей когда-нибудь случится влюбиться, это должен быть человек, с которым она могла бы говорить по душам.

В Гарвардский университет женщин не принимали, но почетный гражданин Томас Брэттл, написавший письмо с критикой процессов над ведьмами, и вместе с тем университетский казначей и член Королевского общества, решил все необходимые формальности для обучения Фэйт в университете. Они общались гораздо теснее, чем многие предполагали, несмотря на разницу в возрасте, высоко ценили ум друг друга, и она была благодарна Брэттлу, поверившему в ее педагогические способности.

Фэйт сидела на заднем ряду семинара по классическим языкам в Гарварде, ей разрешалось только слушать, но не говорить. В повседневной жизни она носила мужскую одежду, находя ее гораздо практичнее юбок и накидок с капюшонами. В Гарварде ее видели в черной куртке и брюках, в белой рубашке с черным галстуком. В такой же униформе ходили и мужчины, поэтому Фэйт не привлекала к себе внимание. Впрочем, она едва ли оставалась незамеченной из-за красных башмаков, которые всегда носила.

– Джентльмены, – сказал профессор студентам в первый день, когда появилась Фэйт Оуэнс. – Будьте так любезны, смотрите на меня.

Фэйт многое делала неправильно. В центре ее левой ладони по-прежнему красовалась отметина, появившаяся, когда утонула Марта Чейз. Пятно побледнело, но напоминало ей о тех случаях в прошлом, когда она делала неверный выбор. Каждый год, в канун летнего солнцестояния, в гостиную ее дома на Магнолиевой улице залетал воробей. Если он делал три круга, облетая комнату, обязательно случалась неприятность. Из-за этого Фэйт никогда не забывала птичку, у которой отняла жизнь, готовя Пирог отмщения для Джона Хаторна. Судья стал успешным коммерсантом, но жители города его избегали. Фэйт ничего теперь не было нужно от Джона, да он и не мог ничего ей дать. Воробья она всегда отгоняла метлой к окну и выпускала наружу.

Фэйт еще не искупила свои грехи и должна была многое исправить. По этой причине по субботам она ходила с фермы на ферму, обучая грамоте девочек, родители которых не позволяли им отнимать время от работы, чтобы посещать школу. Фэйт проделывала пешком столько миль и возвращалась домой так поздно, что Мария опасалась, что она совсем выбьется из сил. Однажды под вечер Фэйт шла домой через пастбище, в сером свете ранней зимы к ней подошла белая лошадь и не отходила до самого дома. Это случилось на поле, принадлежавшем братьям Хопвуд, земля там была по-прежнему засыпана пеплом. Фэйт поняла, что ей опять повезло: после смерти Кипера ее вновь выбрали. Она назвала кобылу Холли, и люди нередко видели, как она едет поздно вечером через поля, в брюках, с сумкой книг и рыжими волосами, заправленными под черную шляпу.

Джон Хаторн всячески избегал встреч с женщинами рода Оуэнс, но Мария и Руфь иногда случайно встречались на улице и обнимались, как родные сестры. Руфь принялась посещать уроки чтения, и всякий раз, когда она выходила через садовую калитку и шла в библиотеку, вспоминала, что не сказала мужу, куда идет, и не спросила его разрешения. Она была благодарна судьбе за жизнь, выпавшую на ее долю.

Мария и Фэйт иногда встречались взглядом, накрывая на стол к обеду, выбирали вместе ингредиенты для лечения или пекли традиционный шоколадный бисквит, пропитанный вином, с кремом и вареньем на день рождения. Женщины помнили темные времена зловещей магии, но эти времена прошли, и Мария с Фэйт помирились. Нет никого, кто сражается друг с другом столь яростно, как мать и дочь, но никто и не прощает так полно и безоговорочно.

Однажды вечером, когда Мария вышла на крыльцо зажечь фонарь, чтобы клиентки знали, что могут прийти, Фэйт последовала за матерью и вручила ей «Книгу ворона». Девушка стыдилась своего поведения и красной метки на ладони.

– Я использовала ее во зло. Она не должна мне принадлежать.

Мария собиралась сжечь книгу, которая приносит беду. Никто не мог предъявить права на нее, а по правилам книгу следовало уничтожить после кончины владельца. Она могла разжечь костер на задворках сада и избавить мир от этой книги, но та была так красива, а автор ее так много знал, что Мария никак не могла заставить себя сделать это. Существовали причины, почему темные книги писали женщины: им не разрешали публиковаться, они не могли иметь собственность, их продавали для услады развратникам, они старели и больше не были желанны, их заковывали в цепи, они грезили о лучшей доле и, не видя другого выхода, обращались к зловещей магии. Если бы правильные люди использовали магию осторожно, она, заключенная в этом тексте, могла стать большим даром. На последней странице содержалось заклинание, которое прекращало действие любого проклятия, но цена, которую надо было заплатить за него, была невероятно высока, и женщина, на это решившаяся, должна была проявить абсолютное бесстрашие.

Вместо того чтобы сжечь книгу, Мария прошла поздним вечером через поля в темноте, как делала это давно, когда ее приняли за ворону. С собой она взяла ключи от библиотеки. Мария спрятала «Книгу ворона» за выпавшие из кладки кирпичи, где когда-то хранила свой гримуар. Она оставила магическую книгу в тюремной камере, в которой сидела и выглядывала из окна, чтобы увидеть магнолию, думая о случившемся чуде. Мария уколола палец и пролила на цементный раствор несколько капель своей крови. Придет время, женщина по фамилии Оуэнс найдет эту книгу и использует как должно – с любовью, верой и мужеством.

* * *

Мария всегда носила сапфир, подаренный ей Самуэлем Диасом. Сапфир – камень мудрости и пророчеств, который позволяет сохранить верность самому себе. Диас ушел в море, и она по нему скучала. Он был слишком большого роста для постели, но без него в ней стало пусто. Когда Самуэль был в плавании, Мария часто сидела под магнолией и находила утешение даже в скверную погоду. Диас вернется и привезет с собой рассказы о морских раковинах размером с кочан капусты и о таинственных птицах с голубыми лапками, о белых медведях, живущих среди льдов, и об островах, где все цветы красные. Самуэль был человеком гордым и трудным в общении, любил спорить, но он умел не только говорить, но и слушать.

Мария признала, что неправильно относилась к любви, думая, что на нее падки одни дураки. Напротив, она обнаружила, что глупо бежать от любви, какой бы ни была ее цена или наказание за нее. Они ждали, что Самуэля настигнет проклятие, но через некоторое время Мария нашла объяснение: проклятие осталось в убеждении, что он так и лежит на дне глубокого озера. Самуэль стал теперь другим, не тем, кем был до того, как умер, а человека нельзя проклясть дважды. Темными ночами, когда Мария с тревогой думала о еще не рожденных женщинах из рода Оуэнс, она находила утешение в том, что они призваны не только искать средства лечения, но и бороться с проклятиями.

Судьба способна дать то, на что меньше всего рассчитываешь: она принесла им дочь, которую назвали Ханна Рейна Диас Оуэнс в честь Ханны Оуэнс и матери Самуэля. Таким образом две женщины словно восстали из пепла, о них вспоминали всякий раз, когда произносили их имена. Ребенок родился в январе; то было зимнее дитя с черными волосами и темно-серыми глазами. Малышка умела криком привлечь к себе птиц и заставить раскрыться бутон цветка на ладони. Засыпала девочка, лишь услышав от отца очередную историю.

Пришло время, когда Самуэль как-то утром объявил, что больше не будет ходить в море. Как до этого его отец, он полюбил жизнь на суше и проводил почти все время в саду, выращивая овощи. Кроме того, Самуэль завел пчел, чей мед был так сладок, что даже сильные мужчины, попробовав его, бывали растроганы до слез. Самуэль в своем черном плаще трудился на воздухе каждый день, даже зимой: разбрасывал сено по саду, высаживал морозоустойчивую рассаду на солнце. Малышка лежала в корзинке рядом. Самуэль всегда что-то говорил, даже когда работал: ему надо было рассказать тысячу разных историй, а ребенок слушал его так внимательно, что забывал плакать.

В последний снежный мартовский день, когда подо льдом уже зеленела весна, Мария оставила Самуэля спящим в постели. Завернув Ханну в свою накидку, она прошла по траве, хрусткой от мороза. Над ними собирались в стаю вороны, на березах блестел иней. Утро было холодным, она шла, вдыхая прозрачный воздух. Марии показалось, что она услышала зов Кадин. В памяти сохранился тот день на Любимом поле в графстве Эссекс, где она родилась. Поля, покрытые снегом, яркое синее небо, густой лес, женщина, научившая ее Непостижимому искусству, быстрый черный глаз вороны. Именно тогда Мария увидела то, что всегда потом видела в зеркале, – черное сердце на снегу.

C ветки порывом ветра сбросило гнездо. Мария встала на колени, чтобы показать младенцу маленького птенца. Черная птица не обратила на Марию внимания, она безбоязненно разглядывала ребенка блестящим глазом. Ты не можешь выбрать себе фамилиара – он должен выбрать тебя. Когда маленькая Ханна протянула руку, птенец подошел к завернутой в материнскую накидку девочке и уселся рядом. Мария ощутила, как замедлилась пульсация птичьего сердца, приноравливаясь к сердцебиению младенца.

Они взяли птицу домой, завернув в одеяло, и Ханна кормила ее с кончика пальца сладкой водой. Вскоре птенец уже прыгал по дому, усаживался на лестницу и на карниз, к которому крепились дамасские шторы. Когда весна войдет в полную силу, птица научится летать. Она всегда будет рядом с девочкой, рожденной в снежный день. Ее отец вернется домой из морского плавания и расскажет все известные ему истории, сестра возьмет ее на руки, чтобы почитать книгу, мать научит всему, что ей надлежит знать. Так начинается жизнь в этом мире. Это уроки, которые следует выучить. Выпей чаю с ромашкой, чтобы успокоить душу. Накорми холод и умори голодом лихорадку. Прочти столько книг, сколько сможешь. Всегда выбирай мужество. Никогда не наблюдай, как горит другая женщина. Знай, что любовь – единственный ответ.

Благодарности

Каролин Рейди – за все, что она делает в литературе и издательском бизнесе, и ее удивительную доброту ко мне.

Благодарность всем работникам издательства Simon & Schuster за их постоянную поддержку, особенно Марис Руччи. Спасибо вам, Джонатан Карп. Огромная благодарность Ричарду Рореру, Венди Шинин, Захарии Ноллу, Энн Пирс Тейт, Элизабет Бриден, Анжеле Чинг, Хане Парк, Саманте Хобак, Карли Ломан и Джеки Соу. Благодарю также Ричарда Уиллетта.

Благодарность Сюзанне Бабоно из Simon & Schuster (Великобритания) за многие книги, присланные в течение многих лет.

Всегда благодарна Аманде Урбан и Рону Бернстайну.

Спасибо Денизе Ди Нови за веру в магию в течение двадцати пяти лет.

Спасибо Джойс Теннисон за ее изумительные фотографии.

Благодарю Сью Стэндинг за то, что быстро прочитала роман.

Спасибо Мириам Ферль и всем Lyceum Agency.

Благодарность и любовь книжным магазинам, которые всегда способствовали продажам моих романов.

Моя глубокая благодарность Мэдисон Уолтерс за постоянную помощь и понимание литературы. Спасибо Деборе Ревзин за помощь в вопросах как практических, так и магических. Спасибо Рикки Анжелидес за ее участие, изящество и энтузиазм.

И особая благодарность моим читателям, которые хотели знать, как началась эта история.

Об авторе

Элис Хоффман – автор более тридцати беллетристических произведений, в том числе «Мир, который мы знали», «Правила магии», «Практическая магия», «Здесь на Земле» (выбор Книжного клуба Опры), «Красный сад», «Хранительницы голубей», «Паноптикум», «Свадьба снега и льда» и «Верная». Она живет недалеко от Бостона.

1

У. Шекспир. Все хорошо, что хорошо кончается. Акт 1, сцена 1. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

2

Перевод стихов здесь и далее – Михаила Тарасова.

3

Термин «сейд» в одном из значений понимается как магическая практика (Seidh – от древнеисландского seidhr). Происходит от слова, означающего «речь» или «пение».

4

Великий лондонский пожар (1666) бушевал четыре дня. Около 100 000 жителей столицы остались без крова.

5

Гримуар (фр.) – книга заклинаний, том запрещенной черной магии.

6

«Ключ Соломона» (также «Ключики Соломона», лат. Claviculae или Clavicula Salomonis) – гримуар времен Итальянского Ренессанса, составление которого приписывалось царю Соломону. Самое раннее из известных изданий – немецкое 1686 года.

7

«Книга ангела Разиэля» – средневековый каббалистический гримуар, изначально написанный на древнееврейском и арамейском языках, известный также и в латинском переводе как Liber Razielis Аngeli, рукопись XIII века, переведенная при Альфонсо X.

8

«Заклятая книга Гонория» – «Заклятая книга Гонория Фиванского», одна из самых старых из дошедших до наших дней и наиболее влиятельных колдовских книг Средневековья. Предположительно, была написана в XII веке Папой Гонорием.

9

Натуральная магия – призывает в помощники силы природы в отличие от церемониальной магии, с помощью которой призывают духов.

10

Цирцея – в греческой мифологии дочь Гелиоса и океаниды Персеиды (или Персы). Родственная с Гекатой богиня луны и, как Геката и Медея, представительница чародейства, колдунья.

11

Фамилиар – в западной демонологии маленькое животное или чертенок, исполняющий роль помощника ведьмы.

12

«Буря» – пьеса Уильяма Шекспира, традиционно считается одной из последних в его творчестве.

13

Акт 3, сцена 1. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

14

Араваки (самоназвание – локоно) – индейский народ группы араваков в приатлантических районах Гвианы. В основном проживают в Гайане, а также в Суринаме, Венесуэле и Французской Гвиане.

15

Прямостоячая водоросль с тонким стеблем, произрастающая на Кюрасао и Бонэйре, высоко ценится как источник «чая» для приготовления целебного напитка.

16

Дикий виноград, растущий на заборах и среди кустов. Отвар из его листьев используют как эффективное средство от тропического лишая.

17

Ванда – род многолетних травянистых растений семейства Орхидные.

18

Тава-тава (также известна как «гатас-гатас») – растение, считающееся самым популярным народным средством от лихорадки на Филиппинах.

19

«Ты не мой, я не твоя, у тебя нет власти: я иду, куда хочу, мое сердце защищено». Агриппа – Агриппа Неттесгеймский; настоящее имя Генрих Корнелиус Неттесгеймский (1486–1535) – немецкий гуманист, врач, алхимик, натурфилософ, оккультист, астролог и адвокат. Имя Агриппа взял в честь основателя своего родного города Кёльна.

20

Белые горы – горный хребет в США. Входит в горную систему Аппалачи. Считается наиболее труднодоступным местом в Новой Англии.

21

Faith – вера (англ.).

22

Иосиф Флавий (ок. 37 – ок. 100) – еврейский историк и военачальник. Известен дошедшими до нас на греческом языке трудами – «Иудейская война» и «Иудейские древности».

23

Синан Раис (Исаак бен Синан) – пират еврейского происхождения на службе Османской империи.

24

Варварийский берег – название средиземноморского побережья Северной Африки от Марокко до Египта, со времен позднего Средневековья и до XIX века. Область Северо-Западной Африки между берегом Средиземного моря и Сахарой называлась Барбария, а с XIX века – Берберия (названа по имени населявших ее берберов).

25

Авраам Закуто (1450–1515) – известный астроном, первый сконструировал металлическую астролябию, позволявшую дать более точные измерения, чем деревянная. Составил более точные астрономические таблицы, которые были среди книг Колумба. Васко да Гама советовался с Закуто перед историческим плаванием в Индию.

26

Северная река – река приблизительно 12 миль (19 километров) длиной в восточном Массачусетсе, США.

27

Война Короля Филипа – война между частью индейских племен северо-восточной части Северной Америки и английскими колонистами Новой Англии, а также их индейскими союзниками (1675–1676). Была наиболее кровопролитной из индейских войн, происходивших на территории современных США, сопровождалась исключительными взаимными жестокостями.

28

Вампаноаги – индейский народ (конфедерация родственных по языку племен). В настоящее время состоит из пяти племен.

29

Энн Хатчинсон – урожденная Энн Мербери (1591–1643) – пуританка, религиозный деятель, сыгравшая важную роль в конфликте, сотрясавшем Колонию Массачусетского залива в 1636–1638 годах. Твердые религиозные убеждения Энн Хатчинсон не были приняты пуританским духовенством колонии, а популярность и харизма помогли ей создать религиозное ответвление, угрожавшее пуританскому религиозному эксперименту в Новой Англии. Она была предана суду и осуждена, а потом вместе с последователями изгнана из колонии.

30

Галаадский бальзам – смесь смолы и пряностей, которую применяли для заживления ран. Был упомянут в Библии и назван в честь области Галаад, где он был произведен. Используется, чтобы показать универсальное лекарство в образной речи.

31

Суккуб – в средневековых легендах демон похоти и разврата, посещающий ночью молодых мужчин и вызывающий у них сладострастные сны, персонаж низшей мифологии народов Европы.

32

Исход – вторая книга Пятикнижия (Торы), Ветхого Завета и всей Библии.

33

Путь девственницы (нидер.).

34

Сент-Томас – главный остров Американских Виргинских островов в Карибском море.

35

Питер Стейвесант (1612–1672) – последний генерал-губернатор (с 1647 по 1664 год) голландских владений в Северной Америке, известных как Новые Нидерланды.

36

Врата ада (Хелл-Гейт) – узкий канал пролива Ист-Ривер в Нью-Йорке между островом Уорд и микрорайоном Астория в районе Куинс.

37

Temperance – умеренность, Charity – милосердие, Patience – терпение, Thankful – благодарная, Verity – честность (англ.).

38

Comfort – утешение, благополучие (англ.).

39

Женевская Библия – английский перевод Библии, напечатанный в Женеве в 1560 году.

40

Геката – древнегреческая богиня лунного света, покровительница ночи, всего таинственного, магии и колдовства. Древние греки иногда отождествляли ее с богиней Луны Селеной.

41

Первый Шеарит Израиль – крошечное еврейское кладбище в Сент-Джеймс-плейс, в Нижнем Манхэттене, Нью-Йорк. Это самое старое из трех кладбищ Манхэттена в настоящее время поддерживается конгрегацией Шеарит Израиль, самой старой еврейской общиной в Северной Америке.

42

Пенни Кам Квик – Пенни, приходи быстро (англ.).

43

Библия Короля Якова – перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 году.

44

Ист-Ривер – судоходный пролив в Нью-Йорке между заливом Аппер-Нью-Йорк-Бей и проливом Лонг-Айленд.

45

Уильям Кидд (1645–1701) – шотландский моряк. Известен благодаря громкому судебному разбирательству его преступлений и пиратских нападений, итоги которого оспариваются и по сей день.

46

«Пикатрикс» – средневековый манускрипт по астрологии, практической магии и талисманам, называемый также гримуаром; сборник текстов на арабском языке неизвестного автора или авторов, составленный в середине XI века, между 1047 и 1051 годами на территории Испании.

47

«Арбатель: о магии древних» – гримуар эпохи Возрождения, написанный на латыни и впервые опубликованный в 1575 году в Швейцарии.

48

Кембридж – город в штате Массачусетс в США.

49

Аруба – маленький нидерландский остров в Карибском море, расположенный у побережья Венесуэлы.

50

Кадиш – молитва в иудаизме.

Content

Элис Хоффман
Уроки магии

Часть 1 Превращения

1664

1674

1679

Часть 2 Талисман

1680

1685

Часть 3 Предсказание

1686

Часть 4 Амулет

1691

Часть 5 Лекарство

1693

Часть 6 Судьба

1696

Благодарности

Об авторе

1