Хэйлоу Саммер

Принцесса пепла и золы

1

Я вовсе не добра. Быть может, мне следовало бы держаться скромнее и смиреннее, дабы судьба наградила меня феей, которая окажется благословением всей моей жизни, но нет, мне не удалось вытянуть этот счастливый билет, да и я, наверное, не заслуживаю ничего лучше. Вот она, моя фея, стоит и плачет, потому что я отвергла ее подарок – приглашение на бал от самого наследного принца.

Разве я не говорила ей, что мне нет никакого дела до этого нелепого кронпринца? Что, когда еще был жив мой отец и мы принадлежали к самым богатым и уважаемым семьям этой страны, я была приглашена на его восьмой день рождения? И что принц плакал, размазывая по лицу сопли, потому что глазурь на его праздничном торте была не голубой, а желтой?

С того самого дня я не перевариваю этого нытика. И не пойду на бал, на котором он собирается выбирать себе невесту. С тем же успехом я могла бы отправиться в Запретный Лес, надеясь, что какой-нибудь вампир найдет меня там и высосет всю мою кровь. Нет, спасибо. Как-то не хочется. Прости, добрая фея.

– Но я вижу это в твоем будущем! – кричит она сквозь слезы. – Ты будешь носить корону!

– Давай вот без этих предсказаний! С чего бы мне надевать себе на голову такую тяжелую, неудобную штуковину? Она мешает ездить верхом, летать и даже ходить, если на то пошло. По-моему, с короной на голове ничего невозможно делать нормально!

– Ну, ходить ты, скажем, можешь и без короны, – говорит моя фея. – Но как ты собираешься ездить верхом, а тем более летать? Лошади твоего отца, если мне не изменяет память, были проданы, а твой дракон – конфискован по причине повышенной злобности.

– Моя мачеха оклеветала его!

– Он ее укусил.

– За дело.

– Что вряд ли заинтересует королевских служащих, которые расследуют это дело, – парирует моя добрая фея. – Драконам нельзя кусаться, иначе они представляют опасность для общества.

– Мы как-то слишком часто говорим на эту тему, – устало отмахиваюсь я.

Меня всегда раздражает, когда кто-то принимается обсуждать моего дракончика. Он – прекрасный представитель рода линдвормов с маленькими золотыми крылышками. Папа привез его из путешествия, когда мне исполнилось всего пять лет. Я назвала его Львиное Сердце. Не потому, что он обладал храбрым сердцем настоящего льва: вообще-то мой линдворм был застенчивым и боязливым (скорее уж Заячье Сердце). Зато у него восхитительная золотистая грива, развевающаяся вокруг головы. Мне было шесть, когда впервые полетела на нем. Я выросла на этом животном, а теперь даже не знаю, где он и как у него дела. А все благодаря мачехе!

– Будь ты невестой наследного принца, могла бы вернуть своего дракона, – говорит моя фея. Никогда бы не подумала, что она может быть такой хитрой и коварной. – Королевские служащие наверняка закроют глаза на подобные мелочи, если дело будет касаться того, чего желает сердце будущей королевы!

– С такой стороны я на это еще не смотрела, – размышляю вслух. – Я могла бы притвориться, что действительно хочу выйти замуж за этого бедолагу, вернуть себе моего дракона, получить множество щедрых даров, а потом, незадолго до свадьбы, махнуть через границу в Кинипетскую Империю, где навсегда останусь свободной и независимой. Хорошая идея!

– Нет, я вообще не это имела в виду! – возмущается моя добрая фея. – Вот увидишь: он очаровательный мальчик, красивый, как с картинки. Кроме того, приглашение на бал – не гарантия брака. Ты будешь не единственной, кто захочет его завоевать.

– А еда там будет?

– Нет.

– Что? А как насчет буфета с дорогими деликатесами? Или шампанского в хрустальных кубках, которое льется рекой?

– Ну, игристое вино, может, и будет. Не факт, что самое дешевое, но тебе стоит иметь в виду, что на бал прибудут все незамужние молодые женщины страны, а дела в королевстве идут неважно. Император требует от короля слишком много пошлин, и наша страна фактически борется за выживание. Поэтому наш король никак не может оплатить реки шампанского для нескольких сотен гостей!

– Минуточку… ты только что сказала, что на бал прибудут все незамужние девушки королевства?

– Да. Он хочет познакомиться с каждой из них и совсем не против сочетаться браком с девушкой из простой семьи. Разве это не романтично?

– И у тебя хватает смелости преподнести мне этот дрянной, безвкусный пригласительный билет как огромное достижение? Несмотря на то, что эту штуковину получает каждый?

– Не каждый. Каждая. Хотя Королевский Совет достаточно непредвзят, лишен предубеждений и внес предложение, чтобы из соображений равноправия и в знак терпимости были приглашены и все неженатые юноши королевства. Но в итоге приняли решение ограничиться девушками. Из соображений затрат, ну и чтобы не выставлять наследного принца в ложном свете.

– Почему это в ложном? Я даже зауважала бы кронпринца, выбери он себе в невесты юношу! Это было бы смело. Но этот хлюпик никогда не отважится сделать нечто подобное, потому что в противном случае придется пойти против ветра, а это существенно испортит ему прическу.

– И кроме того, ему нужен наследник престола. Во времена, когда ежедневно приходится опасаться, что Кинипетская Империя аннексирует нас и объявит одной из своих провинций, должна быть обеспечена преемственность, иначе никакого толку.

– Чем дальше в лес – тем больше дров! То есть я должна не только выйти замуж, но и сразу же забеременеть?

– Дитя!

– Я уже не дитя! Мне семнадцать, а значит, достигла магического совершеннолетия!

– По старым правилам.

– Которые – абсолютно безоговорочно – относятся ко мне. За новые законы я не голосовала.

– Потому что ты еще не достигла совершеннолетия.

– А по старым правилам уже.

– Но они упразднили их еще год назад, – нетерпеливо возражает моя добрая фея. – Кроме того, ты отвлекаешься от темы. Так вот, моя дорогая: я перехватила это приглашение у почтальона еще до того, как оно попало в руки твоей мачехи. Затем, с мудрой предусмотрительностью пропитав его огнестойким заклинанием, тайно опустила письмо обратно в почтовый ящик с другими приглашениями, где его и нашла твоя мачеха!

Она смотрит на меня с ужасно торжествующим выражением лица. Как будто совершила подвиг!

– Понимаю, – говорю я. – Она сожгла письмо, а ты выудила его из пепла – естественно, невредимым – чтобы сейчас передать мне.

– Это было совсем не просто! Ведь надо же было создать иллюзию, что оно действительно горит!

– И ты думаешь, что я могу вот так просто улизнуть отсюда в день бала? В бальном платье, которого у меня нет, на карете, которой у меня тоже нет, чтобы предъявить у входа в замок мое с таким трудом завоеванное приглашение и забрать своего принца?

– Да.

– Да? – недоверчиво переспрашиваю я.

– Мы как-нибудь справимся. Доверься мне!

– Если бы там хотя бы была еда…

– Взгляни на это с другой стороны. Хотела бы ты, чтобы одна из твоих сводных сестер однажды стала королевой?

– Каждая из этих двоих стоит принца.

– Но заслуживает ли стать королевой?

Моя фея говорит это осипшим голосом, и последнее слово звучит на самой высокой ноте. Конечно, она права: это было бы катастрофой. Вы только представьте себе их детей: воющих злобных существ с огромными прыщавыми носами и круто завитыми кудряшками цвета моркови. Такого не захочет ни один подданный.

– Так мы согласны? – с надеждой спрашивает она.

Где-то же у меня должно быть сердце. Что-то ведь колотится в груди, когда я злюсь, и что-то болит, когда моя фея несчастна. Наверное, иногда она ругается, совершенно тайно, про себя, что должна заботиться именно обо мне. «По крайней мере, ты хорошенькая!» – заявила она в первый же день нашего сотрудничества, после того как мы ужасно сильно накричали друг на друга, а я пришла к выводу, что могу обойтись без такой феи, как она. Из-за чего мы тогда поссорились? Ах да, она хотела, чтобы я вымыла руки перед едой. Потому что они были черными.

Ясное дело, они были черными: в конце концов, моя мачеха просто обожает заставлять меня часами чистить камины по всему дому. А когда, уставшая и разбитая, я поднимаюсь в свою комнатку в башне, где жутко сквозит и протекает крыша и которую мне приходится делить с крысами, пауками, голубями и летучими мышами, мне только и хватает сил, чтобы дотянуться своими грязными руками до черствого куска хлеба с заветренным жестким сыром, который представляет из себя всю мою вечернюю трапезу.

В тот раз я одержала победу, а она в слезах выбежала из комнаты, так и не достигнув успеха. Но перед этим она произнесла ту памятную фразу: «По крайней мере, ты хорошенькая!». И тогда я впервые поняла, что в этом что-то есть. Раньше я никогда не думала о том, как выгляжу. Я просто была собой. Но с того дня действительно начала надеяться, что и в самом деле весьма недурна. Потому что больше мне похвастаться нечем.

Это случилось четыре года назад, вскоре после моего тринадцатого дня рождения. Ведь на тринадцатый день рождения девочкам в нашей стране присваивается добрая фея – не всамделишная, настоящая фея, а магически одаренная женщина, которая получила звание «Фея» в Академии. В своей я была безмерно разочарована. Я подозревала, что этот унылый, ограниченный экземпляр для меня выбрала мачеха, но моя фея клялась и божилась, что моей благодетельницей ее назначила независимая комиссия.

А еще мне известно, что моя фея получила собачье свидетельство в Академии Фей, и отборочная комиссия ей совсем не доверяла. Она уже почти ушла с пустыми руками, оставшись совсем без подопечной, но потом они откопали меня: Клэри Фарнфли, неудачницу, чья мачеха не заполнила и не подала формуляра, потому что вообще не приемлет магического обычая и категорически отказывалась от любой опеки фей, даже для собственных дочерей.

Служащий королевской администрации заметил ошибку, заполнил формуляр и отправил его в отборочную комиссию. Вот так мы и нашли друг друга: фея-крестная и я. Какое счастливое стечение обстоятельств!

– Ты позаботишься о платье, экипаже и обо всем остальном, что нужно для бала? – спрашиваю я. – Справишься?

– Сделаю что смогу.

– Ладно, – великодушно говорю я. – Тогда я согласна.

Фея поправляет остроконечную шляпу, которую всегда носит на голове и которую с помощью магии наделила голубоватым мерцанием, чтобы выглядеть как настоящая фея (чего, однако, так и не добилась).

– Ты странная подопечная, – не может удержаться она от комментария. – Любая другая девушка в твоей ситуации была бы вне себя от радости, что может отправиться на бал. Тем более – туда, где она может влюбиться и тем самым избежать своих страданий.

– Зачем избегать? Мне и так хорошо!

Моя фея приподнимает брови, критически оглядывает мою обшарпанную башенную комнатку и направляется к двери.

– Пересмотри это убеждение, – советует мне она. – Потому что оно неверное.

– Спасибо за совет.

Она открывает дверь, что требует некоторых усилий, потому что петли заржавели и погнулись, и из-за этого дверь скрежещет по полу и издает жуткий лязг.

– Тогда я приду в день бала – ближе к вечеру. Или я могу понадобиться тебе раньше?

– Нет. В день бала – то, что надо.

– Хорошо.

Она трижды кивает, словно чтобы движением головы выгравировать дату нашей следующей встречи на невидимой гранитной табличке в своей памяти, и приступает к той кропотливой работе, что представляет из себя закрывание моей двери.

– Призрачных желаний, дитя мое! – по традиции восклицает она на прощание.

– Возблагодарим призраков, добрая фея, – послушно, следуя той же традиции, отвечаю я, дабы не причинять ей больших огорчений.

Дверь наконец захлопывается. Для того, чтобы ее закрыть, приходится приложить немало усилий, но в последний момент все происходит слишком быстро, так, словно капризные петли решают сыграть с тобой злую шутку. Тогда дверь всем своим адским весом летит прямо в лицо, чуть не опрокидывая тебя навзничь. Сколько синяков я уже от нее заработала! Но крика боли я не слышу – только мягкое, торопливое постукивание ног феи по лестнице. Она рада, что сбежала от меня!

2

Это почти невыносимо. С тех пор как мы получили эти дурацкие приглашения, моя мачеха и сводные сестры просто посходили с ума. Они в предвкушении славы, почета и богатства – то есть всех тех удобств и привилегий, коих им так не хватало после смерти моего отца. Мачехе было невдомек, что богатый уважаемый торговец, за которым она приехала сюда в Амберлинг из далекой страны, играл в рискованные игры. Каждый раз, возвратившись из путешествия, тяжело нагруженный экзотическими товарами, он расплачивался с долгами, жил несколько месяцев в свое удовольствие, а потом снова отправлялся в путь. Когда его корабли покидали гавань, он снова был по уши в долгах, но его совершенно это не заботило, потому что верил, что вернется не с пустыми руками.

К сожалению, он ошибся. Вскоре после моего двенадцатого дня рождения в наш дом пришло короткое сообщение, информирующее о том, что флот моего отца был атакован пиратами и уничтожен. Те немногие из его людей, что выжили и спустя несколько месяцев вернулись в Амберлинг, заверили мачеху, что мой отец героически сражался, но был убит лысым одноглазым пиратом двухметрового роста, сабля которого проткнула отцу грудь.

Особого интереса у мачехи это не вызвало. Она выходила замуж за богатого человека, – вот что для нее было важно. Но теперь, чтобы выплатить накопившиеся у различных ростовщиков долги, ей пришлось продать все земли, торговые дома, магазины, экипажи, лошадей и лодки. Остались только роскошная усадьба за городом и ежемесячный доход от доли в руднике где-то в Фишлаппе, где добывали волшебный магнезит.

Слуги, горничные, повара, кухарки, садовники, кучера и конюхи были уволены, а мою одежду, драгоценности и ценную мебель, лампы и ковры со всего мира, превращавшие мою комнату в царство грез, мачеха выставила на аукцион у самого эксклюзивного торговца антиквариатом в городе. Все заработанное она вложила в обучение двух своих дочерей – Этци и Каниклы. А мне пришлось бросить школу.

– Ты можешь учиться и дома, а твои сестры всегда поддержат и помогут, если их, конечно, вежливо попросить.

Это утверждение содержало сразу три неразрешимых противоречия. Во-первых, мачехе следовало знать, что я никогда и ни за что не захочу ни о чем упрашивать кого-то другого, в особенности – ее противных дочерей. Во-вторых, уже тогда я была намного образованнее моих несказанно ленивых сводных сестер, деньги за обучение которых тратились в самой дорогой школе Амберлинга. И в-третьих, к тому времени меня уже давно препроводили в мрачную башенную комнату и назначили горничной, что должна с раннего утра до позднего вечера горбатиться в доме и саду, чтобы сделать все то, что от меня требовали. И как прикажете в таких условиях учиться?

Да, со смертью отца моя судьба приняла совершенно несправедливый поворот, но кроме меня, это никого не интересовало. Это было связано еще и с тем, что за свою такую короткую, такую праздную жизнь, отец не только не приобрел друзей, но и нажил множество врагов. Орден Благодетельствующих Добрых Душ, Клуб Материнских Сердец, Шкатулка Бедняков и народная организация «Хлеб Вместо Пирогов» – все те люди, что могли позаботиться обо мне, были очень недовольны моим отцом, ибо он никогда ничего не жертвовал и не упускал случая посмеяться над неутомимыми милосердствующими.

Признаюсь, мой отец совершенно не был героем в этом отношении. И когда его вдова стала не такой богатой, как раньше, и, правду сказать, слегка забросила ребенка мужа от первого брака, никто не чувствовал себя обязанным прийти мне на помощь. У меня имелась еда и крыша над головой. В Амберлинге было много детей, которые не могли сказать о себе и этого. Сколько пятнадцати- и шестнадцатилетних подростков выходят в море в качестве лучших галерных рабов, позволяя эксплуатировать себя, чтобы хоть как-то выжить? Видно, у меня еще не все так плохо.

Остается вопрос: почему я до сих пор не взбунтовалась? Почему не сопротивлялась, не вопила от ярости, не размахивала кулаками, не царапалась, не пинала своих сводных сестер и не испортила удовольствие мачехи своим услужением, снабдив ее лучшее вечернее платье восхитительным узором из дыр или подмешав остатки рыбы, что ела на ужин, в утреннюю кашу ее дочерей?

А вот и ответ: я делала все из перечисленного, потеряв тем самым последнюю каплю доброжелательности и милосердия, что могли мне достаться. Моя неродная мать уверилась, что я – мерзкая неблагодарная фурия, а сестры, которые раньше отдавали мне надкусанные улитки с изюмом или дарили те свои заколки и шпильки для волос, что собирались выбросить, с тех пор перестали даже заговаривать со мной.

В наказание я провела в погребе, куда сваливали уголь, целых три дня, и все это время пребывала в паническом страхе за своего дракончика Львиное Сердце, потому что мачеха грозилась отдать его мяснику. До этого она безуспешно пыталась продать его в качестве верхового животного, но, к счастью, благодаря его застенчивости и неприязни к незнакомцам, – неудачно. Однако тот, кто имеет непреодолимое желание сбыть с рук дракона – не важно, по какой цене, живым или мертвым, – рано или поздно найдет покупателя. Где-то ведь в этом мире должны быть места, где салями из линдворма считается национальным блюдом.

Когда я снова вышла на свет божий из угольного погреба, обескураженная и удрученная, утомленная борьбой и черная с ног до головы, Львиное Сердце, довольный и невредимый, стоял на лужайке перед домом, выискивая в мокрой траве насекомых.

– Если желаешь, чтобы так и оставалось, – сказала моя коварная мачеха, – то постараешься в дальнейшем держать себя в руках.

Я взяла себя в руки. Не только ради Львиного Сердца, но и потому, что сознавала всю безнадежность своего сопротивления. Дальнейшими попытками саботажа я только усложнила бы себе жизнь, к тому же – и это служило мне самым большим утешением – конец моим невзгодам был близок. Еще при жизни отец завещал мне небольшой сундучок с золотыми монетами, который, несмотря на все попытки мачехи любыми путями заполучить золото, был сохранен. Надежно запертый в хранилище под замковой горой, сундук ждет, когда наш семейный адвокат передаст его мне в день моего совершеннолетия, то есть, согласно закону, в день, когда мне исполнится восемнадцать.

И вот я встала под знамена своей мачехи, гордо и невозмутимо принимая то, что она и сводные сестры называли меня Золушкой и делала все, что мне поручали. Я воздержалась творить дальнейшие пакости, исходя из мудрого понимания, что моя семья сумеет стать несчастной, даже если я не приложу к этому никаких усилий.

Этци, старшая из моих сводных сестер, на каждом вечере в нашем доме читает такие дурацкие лекции, что после, вероятно, весь город неделями только об этом и судачит, а Каникла за последние пять лет утроила свои размеры, потому что с утра до вечера, а может, и полуночи, занимается тем, что запихивает в себя сладости и пикантную жирную выпечку. Меж тем даже при подъеме по лестнице на второй этаж ей приходится трижды останавливаться, иначе она просто упадет в обморок от перенапряжения прежде, чем заберется наверх.

Я уже довольно давно наблюдаю, как моя мачеха, одинокая и недовольная, поздним вечером, чаще всего за полночь, ходит взад и вперед перед камином в дамском салоне. С моим отцом она была счастлива. Прежде она считалась поразительной красавицей, желанной гостьей на каждом вечере и в каждом салоне, женщиной, наделенной умом и остроумием, с таким же стремлением и умением праздновать и веселиться, что и мой отец. Оба они умели произвести впечатление, с этой парочкой любили общаться.

Но после смерти отца всему этому пришел конец. Горечь потери отразилась в чертах лица моей мачехи, и с каждым годом она, кажется, стареет на добрый десяток лет. Заклинаний против морщин и для цвета кожи и волос уже не хватает, чтобы придать этой женщине свежий и естественный вид. Расцвет ее уже миновал, а денег, поступающих из рудников в Фишлаппе, становится все меньше.

И мне было бы почти жаль ее, по крайней мере, хоть чуточку, если бы два месяца назад мачеха не приказала двум блюстителям порядка увезти моего дракончика. Львиное Сердце укусил ее, когда, размахивая топором, эта женщина попыталась не дать ему съесть ее розы. На самом деле, моего дракона интересовали не розы, а маленькие червячки, которые угнездились в бутонах цветов после затяжного дождя, но, так или иначе, результат был разрушительным.

Львиное Сердце уже разорил половину розовых кустов, когда моя мачеха в ярости набросилась на него с топором, чтобы помешать дракону уничтожить вторую половину. Тот молниеносно развернулся, уклонился от топора и впился зубами ей в ногу. Истошно завопив, она упала, и ее голос сиреной пронзил спокойствие раннего утра. Я тут же послала за доктором, и тот зафиксировал серьезную травму. Зубы Львиного Сердца были не сказать чтобы самыми чистыми, а посему существовал риск опасного для жизни воспаления. Доктор с готовностью засвидетельствовал моей мачехе, что драконы вроде моего опасны для общества, и вскоре после этого Львиное Сердце забрали.

– Я замолвлю за него словечко, если ты не станешь устраивать сцен и будешь и дальше вести себя разумно, – сказала мне в тот день мачеха. – В противном случае… – Тут она провела пальцем по горлу, и я все поняла.

Словечко, которое мачеха собиралась замолвить за моего дракона, я жду по сей день. Мне известно лишь то, что он жив и находится за границей, в лагере для опасных нечеловеческих существ.

Так вот, о чем это я. С тех пор как Этци и Каникла получили приглашения на бал, их словно подменили. Этци заказала себе тонны модных журналов и теперь пристает буквально к каждому с разговорами о способах повязывания поясов, полированных костяных пуговицах, плетеных сверкающих нитях, драпированной и жатой тафте, тканях с узором из цветочных бутонов, ромбов или дубовых листьев, мягком или жестком лифе, вырезе декольте (или лучше – с высоким воротом, он ведь более элегантный?), отделке жемчугом, символическом значении аппликаций, о том, использовать ежевичный цвет или нет, ведь это же, в конце концов, цвет Империи, но больше всего ее занимает пикантный вопрос о том, как быть с разрезами на нижних юбках, которые только что вошли в моду. Будет ли нечто подобное на балу желательно или же окажется под запретом? Этци не знает, и это заставляет ее сильно нервничать.

Каникла же придерживается строгой диеты: до бала она непременно хочет потерять половину своего веса, что, на мой взгляд, совершенно невозможно, однако мать поощряет ее в этой затее и каждый день подает дочери зеленые листья, украшенные коричневыми листьями, в маринаде из черных листьев. Мое жестокое сердце смягчается, и я едва не начинаю рыдать, когда Каникла с выражением смертельного презрения на лице запихивает в себя этот салат, который, как утверждает ее мать, сделает девушку стройнее и обуздает ее аппетит. Я задаюсь вопросом, мучила ли мачеха меня когда-нибудь так, как в эти недели перед балом – Каниклу, и прихожу к выводу: нет, по-моему, ничего настолько ужасного со мной она не делала!

Раздается звон дверного колокольчика, и я со всей своей натренированной скоростью несусь открывать для гостя дверь. Это портной с ворохом бальных платьев, которые, конечно, еще можно переделать и адаптировать к предпочтениям уважаемых дочерей, как он многословно объясняет, входя в салон.

Моей мачехе чрезвычайно трудно держать под контролем своих уважаемых дочерей, потому что они обе тут же бросаются на принесенные платья и вырывают друг у друга из рук невесомые нежные ткани.

– Это мое! – кричит Каникла. – О, этот цвет, этот воздушный душистый тюль!

– Поросячий розовый для моей сладенькой марципаночки! – восклицает Этци с наигранной, фальшивой нежностью. – Безусловно, это как раз для тебя, Ники!

– Ну… – начинает портной, но замолкает, не зная, как повежливее выразиться. Если Каникла попытается натянуть розовое платье с широкой пышной юбкой через голову, оно обязательно туго стянет ее грудь, и если ее не стошнит, то уж наверняка сдавит так, что она не сможет даже вздохнуть. А позднее, когда Каникла попытается снять этот наряд, тонкая ткань непременно порвется.

– Руки прочь! – резко обрывает моя мачеха. – Каникла, Этци, сейчас вы сядете и выслушаете то, что вам посоветует портной. И только если он решит, что платье можно примерить, вам будет позволено до него дотронуться. Все ясно?

Мои сводные сестры подчиняются и плюхаются – одна в кресло, другая на диван. Мне любопытно, и я останавливаюсь, хотя в данный момент мне в этой комнате делать нечего. И тут меня осеняет: я хватаю метелку и принимаюсь обмахивать ею большое напольное зеркало, делая вид, что очень занята тем, чтобы очистить его от пыли, но мачеху не обмануть. Она резко разворачивается ко мне, стоящей без дела:

– Прохлаждаешься? – спрашивает она. – Что сегодня на обед?

– Картофельно-овощное рагу, – отвечаю я. – Оно уже готово, остается только разогреть.

– Овощное рагу? Слишком просто. Нельзя было добавить хотя бы пару сморчков?

– Их больше нет, последние я израсходовала вчера.

Портной переводит взгляд с моих сестер на принесенные платья, и его лицо обретает все более и более отчаянное выражение. Но потом он обращает внимание на меня, и кажется, в глубине его души каким-то непостижимым образом зарождается надежда.

– А как же она? – спрашивает он. – Она ведь тоже не замужем. Для нее я тоже должен подобрать бальное платье?

– Она не приглашена.

– Но были приглашены все одинокие девушки от шестнадцати лет!

– Ей пятнадцать!

– Нет, мне… – начинаю возражать, но мачеха меня перебивает.

– Сморчки! – почти кричит она. – Добудь их, чтобы наше рагу стало хотя бы съедобным! Пресный овощной суп – не то, с чем я сегодня согласна мириться!

Я медлю. Во-первых, потому, что мне семнадцать, а не пятнадцать. Во-вторых, мне очень хочется посмотреть, как мечты Этци и Каниклы о бале разобьются в пух и прах в условиях ограниченной реальности. А в-третьих, потому что чувствую в себе предосудительное и непреодолимое девичье желание примерить одно из этих платьев.

– Вон! – приказывает моя мачеха. – Когда ты станешь достаточно взрослой, то получишь собственное бальное платье, но сегодня единственная цель твоего существования – это наш обед. Я не помню, чтобы в этой гостиной когда-либо росли сумрачные сморчки, так что отправляйся туда, где сможешь их найти!

– Мне, между прочим, семнадцать, – объясняю я удивленному портному и мачехе.

– А мне, – отвечает она, – уже начинает не хватать терпения. И я скажу тебе только одно: Львиное Сердце!

Ну что ж. Я разворачиваюсь и иду мимо большого напольного зеркала в сторону выхода. И не могу удержаться от того, чтобы не взглянуть мельком в это зеркало и представить, как бы выглядела в бальном платье я.

Конечно же, прежде, чем я отправилась бы на бал, мои волосы были бы вымыты и расчесаны до блеска. Они были бы заплетены и уложены в затейливую прическу, совершенно не похожую на ту пухлую войлочную копну, что я ношу на голове сейчас, потому что у меня нет ни времени, ни желания заниматься своими волосами. По утрам я скручиваю их в огромный узел, закалываю шпильками – и все.

Посмотрев на меня при ярком свете, можно увидеть, что волосы у меня каштанового цвета, густые и длинные. Я похожа на свою настоящую мать, с которой никогда не встречалась, потому что она умерла в ночь моего рождения. Мне, видно, никогда не преодолеть печальную катастрофу ее утраты – я постоянно вытесняю это из своей головы. Могила матери находится в нашем саду, в красивом укромном уголке, но я с детства избегаю этого места, как средоточия зла. Оно ужасно пугает меня, но я даже не знаю почему.

Однако я отклоняюсь от темы. Так вот – я похожа на свою мать, отец всегда мне это говорил. С той разницей, что у меня необыкновенные золотисто-карие глаза, цвета жженого сахара, как он всегда утверждал. Это достоинство снискало мне множество комплиментов и похвал, когда мы еще вращались в так называемых высших кругах, а люди разговаривали со мной нормально.

– Ах, какая же ты все-таки милашка! – говаривали знатные дамы, на коленях которых я сидела. – Что за прелесть это круглое личико с карамельными глазками! Так мило и так ужасно печально!

За этим восклицанием обычно следовали литания о смерти моей матери, произносимые плаксивым тоном, но – очевидно – сенсационные. Ведь умерла она не при родах, а оттого, что в ту же ночь по неизвестной причине упала с третьего этажа своей спальни. Она умерла мгновенно, вот и все, что об этом известно.

Я так и не утратила округлости своего лица, несмотря на довольно скудный рацион, и моя фея утверждает, что мне идет. У меня очень светлая кожа, но если я злюсь, расстраиваюсь или напрягаюсь, или меня, несмотря ни на что, охватывает ощущение, что жизнь – прекрасная, волнующая штука, то мои щеки краснеют, глаза сияют, а губы так наливаются цветом, что кажется, будто я накрасила их красной помадой. Думаю, в такие моменты я действительно прехорошенькая!

Кроме того, я, хоть и вынужденно, пребываю в довольно неплохой форме. Необходимость тягать на себе то-се, подниматься и спускаться по лестнице – все это сделало меня сильной. Ведра для мытья полов здесь, лейки там, отнести корзины с бельем, то сухим, а то и мокрым, застелить кровати, вытряхнуть ковры, взвалить на плечи мешок с зерном для цыплят, занести все купленные впрок продукты из кареты в дом, набрать воды из колодца, чтобы наполнить несколько огромных баков – это моя работа.

Я ползаю на коленях, отмывая полы, балансирую на стульях и лестницах, освобождая полки и потолочные люстры от паутины, выполняю многочисленные поручения, бегаю в подвал за свежими продуктами, которые хранятся на леднике, и подаю моим сводным сестрам чай на четвертом этаже.

Сама я, как уже упоминалось, живу в высокой башне. Подняться туда в конце долгого дня – то еще испытание. Иногда я засыпаю прямо на полу перед кухонным камином, потому что не могу заставить себя преодолеть все эти ступеньки.

На первый взгляд не скажешь, но мышцы у меня есть. Я могу держать Гворрокко, – толстого кота моей мачехи, который поблизости от еды становится воинственно-хищным, как дикий зверь, – в трех футах над моей головой всего лишь одной рукой. Тем временем ставлю завтрак на поднос и в то же время останавливаю ногой жадного хорька моих сестер (по имени Наташа), которая норовит вскарабкаться на меня и украсть яйца. Вот так я беру поднос и несу его по лестнице в спальни – Гворрокко над моей головой, Наташа вьется под ногами – и благополучно приношу завтрак к месту назначения.

Сможете так? К сожалению, за это никто не платит, и бальное платье в качестве награды тоже не положено. Мне бы пошло такое платье, точно. С аккуратно причесанными волосами и выгодно скроенным куском ткани, скрывающим все синяки и ссадины, которые постоянно где-то получаю, я могла бы производить впечатление. Наверное. По крайней мере, мечтать не вредно.

Когда я закрываю за собой дверь салона, изгоняю из своих мыслей пустые мечты и все эти тра-ля-ля о бале, потому что мне нужно морально подготовиться. Не то чтобы я до смерти боялась: до сих пор мне всегда удавалось выбраться из Запретного Леса живой, с корзинкой сумрачных сморчков в руках. Но я должна оставаться сосредоточенной и не позволять себе невнимательность. Мне уже довелось повидать слишком много мертвых животных, судьбу которых мне совсем не хотелось бы разделить.

3

Такое ощущение, что сегодня что-то произойдет. Облака настолько насыщенного темно-синего цвета, что кажутся совершенно нереальными, и я буквально чувствую запах приближающейся грозы. В воздухе висит гнетущая влажная тяжесть, заряженная зловещей энергией.

Укрыв голову и плечи накидкой, предварительно надушенная ароматами летних трав, я вхожу в Запретный Лес, ныряю в его тени и выбираю первую узкую тропку, которая сворачивает налево и ведет меня через мерзкие кусты ежевики. Готова поклясться, ветки этих кустов двигаются сами по себе, потому что каждый раз умудряются царапать все мои непокрытые участки кожи. Чаще всего достается лицу и рукам, потому что все остальное обычно завернуто в пропахшую травами ткань, но и это довольно неприятно.

Травы призваны заглушить мой человеческий запах, и до сих пор это срабатывало достаточно хорошо. За всю свою жизнь вампиры обнаруживали меня только три раза. Двое из них оставили меня в покое после короткой, неохотной погони, но третья – это была маленькая девочка – преследовала меня с такой упертостью, что мне очень повезло, что я сбежала.

Говорят, днем безопаснее, потому что в светлое время суток вампиры неохотно покидают свои жилища в глубине леса, а если все же делают это, то, как правило, отправляются на короткие расстояния. Но на это полагаться нельзя. В прошлом году в лесу среди бела дня пропали три человека, а позже были найдены обескровленные останки двоих.

Пока, сопротивляясь злобному негодованию кустов ежевики, я пробираюсь в дубовый лес, где водятся самые сочные сумрачные сморчки, в голове у меня крутятся воспоминания о встречах с вампирами. Все романтические представления, которые, возможно, у меня имелись раньше о вампирах, испарились, едва я впервые взглянула в лицо такого существа.

Бледное, изможденное, уродливое, отталкивающее – и не потому, что кости были туго обтянуты кожей, зубы были темно-желтыми, а глаза приобрели красноватый оттенок, а потому, что во взгляде этого существа читалось что-то сломленное. Все, что имело для меня хоть какое-то значение, в этих глазах, казалось, не существовало. В глазах чудовища все это потеряло смысл.

Я дрожу, но это может быть связано с холодным воздухом, порывы которого проносятся над лесной почвой, разгоняя знойную духоту и будоража нервы. Это производит странный эффект: я внезапно чувствую неприятный холод, в то время как на коже выступают капли пота.

Высоко в верхушках деревьев уже бушует ветер. Пройдет совсем немного времени, и начнется сильный дождь. Я оглядываюсь по сторонам и решаюсь, хотя углубляться в лес еще больше – рискованно. Здесь, где нахожусь сейчас, я во время своих предыдущих визитов собрала уже все сумрачные сморчки.

Я пересекаю безвредно бурлящий ручей и высматриваю остатки мертвых деревьев, под которыми сморчки растут особенно хорошо. Когда обнаруживаю симпатичную семейку сумрачных сморчков и опускаю свою корзинку на землю, чтобы встать на колени и сорвать грибы, ржание лошади вырывает меня из умиротворенного сосредоточенного состояния. Откуда этот звук? Он реален или мне просто показалось?

Я сохраняю спокойствие, но не опускаюсь на колени, а просто стою и слушаю. Ветер усиливается, и мне начинает казаться, что я приняла его свист за ржание, но потом тот звук повторяется. Нетерпеливый, почти разъяренный конь где-то совсем рядом громко выражает свое недовольство!

Вампиры не ездят на лошадях. К тому же я не знаю никакого другого ржущего существа, которое могло бы жить в Запретном Лесу, а это значит, что либо лошадь убежала и заблудилась (и это будет ее смертным приговором, если только я ей не помогу), либо в Запретном Лесу бродит еще один человек, которому так же, как и мне, надоело жить. Я осторожно иду в том направлении, откуда услышала ржание, очень тихо, переходя с одной моховой подушки на другую: они поглощают звуки моих шагов.

Запретный Лес образует что-то вроде естественной границы нашего королевства. С одной стороны, на западе, Амберлинг упирается в море. Наша страна врезается в Западный Океан, как полуостров. А на востоке от нападений Кинипетской Империи нас защищает Запретный Лес. По крайней мере, так думал Блаумунд Беззаботный, когда позволил вампирам поселиться в этом лесу.

Тогда, около восьмисот лет назад, был заключен договор. Мы, люди, оставляем в покое вампиров, а вампиры оставляют в покое нас – по эту сторону Леса, по крайней мере. Договор был нарушен лишь однажды со стороны людей, мятежником Фрицем-Хеннингом фон Нюссельгартом, который отправился в Лес с целой ордой крестьян, чтобы изгнать оттуда вампиров. План его состоял в том, чтобы вырубить лес и превратить его в пашню, но из этого ничего не вышло.

Череп Фрица-Хеннинга до сих пор украшает вход в исторический подвал Совета. Вампиры передали эти печальные останки мятежника королю вместе с любезным посланием, которое содержало примечание о том, что договор был нарушен, и в результате чего – аннулирован. Короля охватил страх, и он выстроил между обитаемой землей и Запретным Лесом целый бастион из деревянных бревен, со сторожевыми башнями и бойницами.

Но вампиры никогда не нападали, возможно, они и не собирались этого делать. Наверняка наблюдали за этим зрелищем с самых высоких елей, похлопывая себя по костлявым бедрам, и улыбались, сверкая желтыми зубами, радуясь глупости своих врагов. За несколько долгих веков бесполезный бастион сгнил и рассыпался в прах. Кое-где еще можно найти его следы, но большая часть этого прошлого оказалась погребена под корнями Запретного Леса.

Если сравнивать с другими вампирами и их набегами, наш вампирский народ еще куда ни шло. Лишь раз в сто лет какая-нибудь смелая, дерзая особь отважится проникнуть в обитаемые районы, чтобы высосать кровь беззащитных дев. Такие вампиры в большинстве своем повторяют собственные преступления и в конечном итоге попадаются во время одной из своих греховных вылазок.

В наказание их вытаскивают на яркий солнечный свет, втыкают в грудь острый кол и обливают святой водой. Злодей погибает, и мир воцаряется снова. Иногда я даже не знаю, кого мне больше жаль: девственниц или казненных вампиров. Говорят, в святой воде нежить сморщивается и тает. Вряд ли это приятное ощущение.

Наконец я вижу животное, ржание которого привело меня на поляну, где я никогда прежде не бывала. Это великолепная белая кобыла, оседланная и привязанная к дереву. Я очень удивлена. Кто бы ни привязал здесь эту лошадь, он, видимо, либо глуп, либо безумен, а может, и то, и другое одновременно. Нетерпеливая кобыла, которая все время вскидывает голову и громко ржет, привлечет вампиров так же, как и меня!

Я хочу обернуться и поискать всадника, который должен быть где-то поблизости (иначе он еще глупее, чем я предполагала ранее), но тут мой взгляд падает на попону: герб нашей страны сияет перед моими глазами ярко-желтым и голубым цветами, украшенный маленькой декоративной короной. Я подхожу ближе, кладу руку кобыле на шею и начинаю приговаривать успокаивающим голосом:

– Не волнуйся, моя дорогая. Твой глупый всадник наверняка скоро здесь появится и отвезет тебя домой. А если он этого не сделает, то будет иметь дело со мной!

Лошадей я люблю. Пока стою, положив руку на кобылу, маленькая корона на попоне внезапно перестает меня интересовать, и страх перед вампирами отходит на второй план. Я хочу только одного: вдыхать аромат, которого мне так не хватает с тех пор, как все наши лошади были проданы. Я прижимаюсь щекой к шее кобылы, и она позволяет мне это сделать, а затем с закрытыми глазами впитываю тепло и запах лошади.

Это ошибка, знаю. Серьезная ошибка.

Удар, который обрушивается на меня, внезапный и резкий. Я падаю на землю, на меня наваливается тяжелый груз – тело, вдавливающее меня глубоко в землю так сильно, что я не могу пошевелиться. Все происходит очень быстро. Одна рука хватает меня за платье и разворачивает, так что теперь я лежу не на животе, а на спине, а вторая – сжимает мое горло. В глазах темнеет, я хватаю воздух, задыхаюсь, борюсь за свою жизнь.

Наконец хватка ослабевает. Воздух врывается в легкие, и теперь, когда мои глаза снова могут что-то разглядеть, вижу прямо над собой лицо. Я не могу закричать: дыхания не хватает. Я смотрю в два черных глаза, которые выглядят очень живыми. Это не вампир. Человек. И очень привлекательный.

4

Мне пока так и не удается ничего произнести, я до сих пор хватаю ртом воздух. Кроме того, я в шоке. Этот парень все еще сидит на мне, его рука впивается в ткань моего платья или, скорее, в мою кожу, потому что пальцы проникли в грязную, дряхлую ткань. Другой рукой он держит над моим лицом длинный нож, словно еще не решил, оставлять ли меня в живых. В конечном итоге именно это обстоятельство побуждает меня отказаться от воздуха в пользу безумной вспышки праведного гнева.

– У тебя что, крыша поехала? – кричу я так громко, насколько позволяет мой голос. На самом деле это больше похоже на хриплое карканье, потому что мои голосовые связки еще не до конца справились с удушьем. – Совсем чокнутый, да? Сейчас же отпусти меня или…

– Или что? – спрашивает он. – Я, как видишь, сильнее тебя, и здесь нет никого, кроме нас двоих, ну, еще, может, моей лошади и нескольких вампиров. Но они вряд ли придут тебе на помощь.

– Слезь с меня! Сейчас же!

Теперь мой голос напоминает шипение. А он только смеется и неторопливо, почти вызывающе медленно, высвобождает пальцы из моего платья, засовывает нож за пояс и встает.

Почувствовав свободу, я поднимаюсь с земли, что дается мне совсем не так просто. Я все еще в шоке от падения и предыдущего удара, и вообще – дрожу, если не ошибаюсь. Выглядит он вполне нормальным и вменяемым, но ведь он, должно быть, совершенно не в себе! Кем бы он ни был.

Он убирает волосы с лица, и только тогда я замечаю, что начался дождь. За пределами Леса – настоящий шторм, но здесь куда спокойнее. И все равно – деревья скрипят, ветер свистит, и время от времени мне в лицо летят дождевые капли.

Безумный, жестокий человек, что стоит напротив, кажется на несколько лет старше меня. Понятия не имею, на сколько. У него чуть длинноватые волосы, темно-русые, но, поскольку они влажные, а свет здесь довольно тусклый, я не могу определить точно. Его глаза черны, и это кажется мне странным, потому что глаз такого цвета просто не бывает, и темные веснушки покрывают его лицо, шею и руки. Обычно веснушки выглядят мило или забавно, но у него они смотрятся дико, словно узор на шерсти животного. От правой щеки незнакомца ко лбу тянется первый шрам, второй, более короткий, – от левого угла рта к подбородку. Мой взгляд застревает на нем, и я невольно задаюсь вопросом, что произошло.

– Ты в порядке? – сдержанно спрашивает он. Похоже, мой взгляд совсем ему не нравится. – Или я тебе что-то сломал?

– Спасибо за вопрос, идиот! – отвечаю я, и мой гнев вспыхивает с новой силой. – Я жду объяснений!

– Я думал, ты вампир.

Недоверчиво смотрю на него. Я – вампир?

– Да, Лунолицая, – говорит он. – Ты бледная, оборванная и косматая и прижималась к моей лошади! Я решил, что ты хочешь ее укусить, вот и пришлось действовать быстро.

Нет слов. Лунолицая! Бледная, оборванная и косматая! Не знаю, что шокирует меня больше. Само нападение, при котором совершенно незнакомый человек изорвал мою одежду, или это суждение о моем внешнем виде.

Кстати, о разорванной одежде. Оглядев себя, я обнаруживаю, что мое платье настолько ветхое и драное, что из-под лохмотьев выглядывает пупок. И этот тип смотрит прямо туда!

– Эй! – угрожающе говорю я, сгребая то, что осталось от платья, чтобы прикрыть свою наготу. И в то же время рыскаю глазами по земле в поисках своей накидки. Куда она подевалась?

– У тебя и пупок бледный, – отмечает он. – Почти бесцветный.

– Ты спятил?! – ошеломленно восклицаю я. – Какое тебе дело до моего пупка? Тебя это, вообще, касается? Да как ты смеешь! Ты уничтожил мое платье! Тебе придется возместить это. У меня всего два летних платья, я не могу позволить себе остаться без одного из них.

– Да-да, нет проблем.

– Нет проблем? Я хочу четыре золотых!

– Четыре золотых? – недоуменно спрашивает он. – В качестве компенсации за эту тряпку?

– Это как со старыми каретами, – объясняю я. – За древнюю карету торговец, возможно, дал бы только миску крупы, но если кто-то разобьет эту карету, то придется раздобыть новую, а это стоит гораздо больше, чем можно было бы получить за старую!

– Вот как.

– То же и с моим платьем. Ясно тебе?

– Ты не умеешь шить?

– Не зли меня! Ты испортил платье! Набросился на меня, напугал и чуть не задушил! За это ты дашь мне четыре золотых!

– Две.

Ступор. Две золотые монеты были для меня целым состоянием. Я и не рассчитывала, что он согласится.

– Три, – робко отвечаю я.

Гремит гром, гремит оглушительно громко. Мы оба поднимаем глаза к небу. Дождь, как ни странно, перестал, но та его часть, что видна за верхушками деревьев, черным-черна.

– Мне лучше вернуться домой, – говорю я. – Давай сюда монеты!

– Что ты вообще здесь делаешь? – спрашивает он. – Так глубоко в чаще Запретного Леса?

– Я могла бы спросить тебя о том же, но мне все равно.

– В самом деле?

– Скажем так: я вижу на тебе арбалет, колчан со стрелами и могу предположить, что ты собираешься лишить жизни какое-нибудь животное, чтобы прицепить к своей шляпе его великолепный хвост или поджарить его печень в тыквенном масле и голубой куркуме. Обычное дело.

– В голубой куркуме? – удивленно спрашивает он. – Откуда ты знаешь про голубую куркуму?

– Прибавим к этому изрядную долю невежества, – продолжаю я. – Из чистой вежливости я не называю это глупостью, ведь ехать на лошади в этот лес – абсолютное слабоумие. Вампирам запрещено нападать на нас, людей, потому что они опасаются, что у них будут неприятности, если кто-то вдруг убьет не того человека. Но что касается лошадей, кошек и собак – тут у них нет никаких ограничений, и они набрасываются на животных, не думая о потерях. Это безобидные жертвы, из-за которых никто не развяжет войну.

Он хмурится и молчит. Громыхает снова, и земля гудит, будто тролли, швыряя громадные камни, играют в кегли в своих подземных пещерах.

– Что это за шрамы? – спрашиваю я, пока он упорно молчит, а мне очень хочется знать.

Боюсь, это был неправильный вопрос, потому что он тут же отворачивается и отвязывает свою лошадь.

– Эй, мои золотые монеты! – кричу я. – Не смей уезжать отсюда, не отдав мне моих денег!

Он садится на свою лошадь, берет в руки поводья, и я вижу, как моя компенсация ускользает.

– Давай, – говорит он, протягивая руку. – Я возьму тебя с собой. Иначе вампиры достанут тебя по дороге домой, а мне придется испытывать угрызения совести.

– Они меня еще ни разу не достали!

И тут я вспоминаю, что моей накидки больше нет. Нет этого куска ткани, пахнущего летними травами и скрывающего мой человеческий запах. Где же она? Без нее я чувствую себя беззащитной. Яркая вспышка молнии и оглушительный раскат грома заставляют моего недавнего знакомого просто подхватить меня руками за подмышки и утащить вверх. Раз – и я сижу перед ним на кобыле, и вот уже она пускается в галоп.

Без сомнения, он умеет ездить верхом, а лошадь его – невероятно ловкая и бесстрашная. Она не боится ни грозы, ни теней между деревьями, которые движутся подозрительно проворно. Неустрашимая, она перепрыгивает через упавшие деревья, пробирается сквозь кусты и за очень короткое время достигает лесной окраины, хотя и не там, где я обычно выхожу из леса. Чтобы добраться домой – без сумрачных сморчков, – мне придется целый час идти пешком.

Столь же быстро, как взлетела на лошадь незнакомца, меня перенесли обратно на землю. И вот я стою в своем изодранном платье, придерживая его у груди, и смотрю вдаль, где в разрыве облачного покрова снова появляется солнце. Еще немного, и шторм уйдет на восток.

– Протяни руку! – приказывает он мне, держа в руке кожаный мешочек, и, почуяв золото, я подчиняюсь.

Я протягиваю ему открытую ладонь, и туда льются монеты: две золотые, три серебряные и десять медных. Все, что было в его кошельке.

– Этого достаточно? – спрашивает он.

– Ну, думаю, да.

– Хорошо, Лунолицая. Значит, мы в расчете.

– Нет! – возражаю я хотя бы потому, что он снова назвал меня Лунолицей. – Ты еще не извинился передо мной.

– Ну ладно, – не особо раскаиваясь, монотонно говорит он. – Тогда извини, что я принял тебя за вампира и хотел защитить свою лошадь от твоего кровожадного укуса. Что-нибудь еще?

– Это, – отвечаю я, указывая на попону под его седлом.

– А что там?

– Герб нашей страны и над ним – корона!

Он смотрит в том направлении, куда я указываю, и, кажется, сам несколько озадачен, что видит на попоне корону.

– Ах, это, – говорит он. – Эту попону я… позаимствовал.

– Позаимствовал!

– Именно так.

– Потому что ты – вор? Кто ты вообще такой?

– Я не вор! – отвечает он. – Мне разрешили позаимствовать эту попону. Принц разрешил.

– О, Его Высочество разрешил, сам наследный принц?

– Точно.

– А почему? Что у тебя с этим парнем?

Мой незнакомец смеется и внезапно уже не кажется мне таким противным. И мне любопытно, какого цвета на самом деле его глаза, которые даже при ярком свете выглядят почти черными. Они синие или карие?

– Скажем так – мы живем в одном замке.

Да уж, загадка. Насколько мне известно, наследный принц – единственный сын короля. Никогда не слышала, чтобы у него был брат или кузен-одногодка. Но вдруг до меня доходит. Конечно же, он не относится к королевской семье!

– Ты – его слуга? – спрашиваю я.

Он, кажется, ненадолго задумывается над моим вопросом, а потом медленно кивает:

– Да, так оно и есть. Я его камердинер.

Я не верю ему. Он все это выдумал и солгал, иначе бы не медлил с ответом.

– Долг зовет, – говорит он, поворачивая лошадь в сторону города. – Ну как, доберешься до дома так, чтобы на тебя никто не напал?

– На меня сегодня уже напали. Вероятность того, что это случится снова, невелика.

– Ну знаешь… По-моему, ты заблуждаешься. Вероятность всегда одна и та же, сколько бы нападений тебе ни пришлось пережить.

– В лес я не вернусь.

– Разумно. Ну, прощай, Лунолицая!

– Клэри!

– Что?

– Меня зовут Клэри!

– Ладно, Лунолицая по имени Клэри. Может, однажды наши пути снова пересекутся. Не позднее того дня, когда мне понадобятся новые хвосты для шляпы, а для этого придется поскакать в лес, чтобы убивать беззащитных белок.

Явная насмешка в его голосе не ускользает от меня. Шляпы этот парень, конечно, не носит, так что хвосты – чьи бы они ни были – ему не нужны.

– Я искала сумрачные сморчки, – говорю я ему в этот тонкий момент прощания. – Теперь нам придется есть суп без сморчков, и кое-кому это совсем не понравится!

– Как трагично! Мне следовало бы осыпать тебя золотом, чтобы компенсировать эту прискорбную участь!

На прощание он еще раз улыбается, а потом, как в книжке с картинками, скачет к золотому свету на горизонте. Белый конь, загадочный незнакомец с веснушками и шрамами на красивом лице. Не сочти он меня бледной, оборванной и косматой, я, может, и влюбилась бы в него. А так я сохраняю свое достоинство и просто иду домой.

5

Я подшиваю платье и сохраняю деньги. Сначала думала, что ткань слишком ветхая и истлевшая, чтобы ее штопать, но потом залатала ее с изнанки другим куском материи, и вот мою тряпку снова можно носить!

Короче, признаюсь: сперва, на какой-то короткий миг, у меня возникло искушение купить себе у портного за две золотые монеты бальное платье, но это, конечно же, было бы ужасным транжирством. Моя фея-крестная пообещала раздобыть платье, и каким бы оно ни было, этого платья будет достаточно. В конце концов, я не собираюсь покорять принца, мне всего-то нужно тщательно осмотреть замок, дабы найти некоего камердинера. А его в том, что касается моего гардероба, не обмануть.

А что насчет сумрачных сморчков, а то из-за них у меня, само собой, были огромные неприятности. Причем я считаю виновниками своих бед вовсе не сморчков – и не их отсутствие в овощном рагу, – а изнурительные часы утренней примерки. Каникла рыдала, не сумев втиснуться ни в одно платье, Этци сводила мать с ума своими особыми пожеланиями, а портной в конце примерки потребовал плату за консультацию, на которую ушли почти все деньги, выделенные мачехой на траты подобного рода.

Горькая правда в том, что Этци и Каникла не могут позволить себе дорогие бальные платья. Подобная одежда превосходит наши возможности. Им придется сшить простое платье, без шикарных деталей, которых она желала, для Этци, а Каникле, которой любой лишний слой ткани только прибавит объемов, использовать самую простую повседневную материю.

Все это, конечно, довольно удручающе, а тут еще я возвращаюсь домой в полдень в скандально испорченном платье и без единого сморчка (а еще без своей накидки и корзины, но кого это волнует?).

– Где ты шлялась? – спросила моя мачеха.

– В лесу. На меня напали.

– И кто же?

– Вампир. Я еле вырвалась!

– Расскажи эту сказочку своим сестрам. Они достаточно простодушны, чтобы поверить в это. А мне не надо! Ты умышленно разорвала свое платье, пока лазила не пойми где и плевать хотела на свои обязанности! К тому же опоздала на целый час, а нам пришлось сидеть тут на пустой желудок. О чем ты только думаешь?

И так – целых десять минут, несмотря на пустой желудок. А затем она позволила мне разогреть и подать суп без сморчков.

С тех пор в лесу я не была, потому что инцидент, который произошел два дня спустя, взбудоражил весь город. Люди толкуют, что на окраине леса бродит зверь, опаснее любого вампира. Что именно за зверь – слухи расходятся. Дело в том, что несколько крестьян, работавших на полях, были найдены с укусами и без сознания, а после того как пришли в себя, не могли ничего вспомнить. И теперь странное животное видели снова и снова, но как только его пытаются догнать и убить, оно исчезает в чаще леса.

В моих ушах это звучит не сказать чтобы очень опасно, хотя, по словам очевидцев, этот зверь должен иметь острые когти, огромную пасть и ядовитое дыхание (или же – можно выбирать – шипы на лапах, жало на спине, две головы вместо одной, несколько глаз, шесть-восемь или даже двенадцать ног, длинный хвост, похожий на бич, рог на лбу, а еще – как утверждал один ребенок – утиные лапки). Тем временем, однако, история приобрела более угрожающий характер, поскольку выяснилось, что животное заразило крестьян загадочной болезнью – гриппом с высокой температурой. Состояние мужчин ухудшается с каждым днем, поэтому становится все более необходимым найти неизвестное животное и разобраться в этой загадке.

Не испытывая ни малейшего желания быть укушенной или зараженной утконогим двенадцатилапым недоразумением с рогом на лбу и бичевидным хвостом, а также угодить прямо в руки поисковых отрядов короля, я благоразумно держусь в стороне от Запретного Леса. И даже моя мачеха не имеет ничего против, потому что боится, что в противном случае я могу заболеть таинственной болезнью или, того хуже, заразить ее саму и моих сводных сестер. По этой причине всем нам пришлось отказаться от аромата сморчков в еде, пусть и вкуса, как приходится признаться, мне не хватает.

Три недели миновало с момента того происшествия, что приключилось со мной в Запретном Лесу, и пока я сегодня днем копаю картошку в огороде, размышляя, чем бы приправить вечернее рагу, чтобы оно без сморчков не казалось столь пресным и безвкусным, между бобов и помидоров выныривает остроконечная шляпа моей феи-крестной. Она пряталась среди кустов, опасаясь мою мачеху, презрения и злобы которой она боится, как огня.

Та не раз чихвостила мою фею-крестную с единственной тщеславной целью – не оставить нетронутым ни одно из ее слабых мест. Она с пристрастием припоминает свидетельство, полученное моей феей в Академии Фей (вообще-то, именно так я о нем и узнала), не слишком тактично говорит о ее невысоком росте, охотно высказывая подозрение, что определенное сходство моей феи с гномами, безусловно, вовсе не случайно. Вдобавок мачеха обвиняет ее в дилетантстве, отсутствии вкуса, магических провалах и умственной икоте (что бы это ни значило, но вряд ли похоже на то, чем мне хотелось бы обладать).

Можно понять, почему моя фея так напугана, что пытается всеми возможными способами избегать моей мачехи, как, например, сегодня, когда она ползает по огороду, не появляясь до тех пор, пока на горизонте не станет чисто. Хотя такое поведение вряд ли выставляет ее, как фею-крестную, в лучшем свете. Как она собирается таким образом поддержать меня против мачехи? Скорее уж мне придется протянуть руку помощи моей фее. Но не важно. Если честно, я никогда не верила, что старания моей феи приведут к чему-то хорошему, хоть иногда и делаю вид, что это так, чтобы она не слишком огорчалась.

Я прислоняю лопату, которой только что выкапывала картофель, к ближайшему дереву и приветствую ее, используя традиционную формулировку:

– Призрачных желаний, фея-крестная! Что случилось?

– Возблагодарим призраков, Клэри! Пойдем со мной!

Она машет листком бумаги и пером перед моим носом и, пританцовывая, устремляется к компостной куче.

Там, где высокие стены скрывают неприглядные кучки от посторонних глаз, она кладет бумагу на камень, опускает перо в чернильницу на поясе и протягивает его мне.

– Вот, дитя мое. Подпиши это!

– Что это такое?

– Твое согласие, что ты будешь присутствовать на балу.

– Зачем мне это подписывать? Я ведь сказала уже, что пойду.

– Такой масштабный праздник требует тщательной организации и планирования! В замок будут допущены только те, кто письменно подтвердит свое согласие, вот так-то. Таким образом, каждый гость будет встречен должным образом.

Я замечаю, что рука феи закрывает заметно большую площадь бумаги.

– И что же там сказано? – спрашиваю я, указывая на ее руку.

– А, формальности. Что можно, что нет, как одеваться и вести себя надлежащим образом, что приглашение не распространяется на третьих лиц и, следовательно, не может быть отдано, продано или выкуплено на аукционе, и тому подобное.

Как-то подозрительно, хотя, с другой стороны, думаю, вряд ли обещание присутствовать на королевском балу может содержать что-то противозаконное или аморальное. После минутного колебания я беру перо и подписываюсь.

– Есть еще кое-что! – говорит моя фея- крестная, вытягивая бумагу из-под моего пера, пока я заканчиваю последний завиток. – Твое воскресное платье вычищено и аккуратно выглажено?

– Э-э… нет. Я понятия не имею, когда в последний раз надевала свое воскресное платье!

– Ты должна привести его в порядок!

– Почему? Когда?

– К завтрашнему дню, потому что ты приглашена на одно мероприятие в замке.

Мне тут же вспоминается мой таинственный незнакомец. Встречусь ли я с ним в замке? Сердце бьется быстрее, едва его образ всплывает перед моим внутренним взором. Разум осуждает эту реакцию, что, однако, никак не отражается на моем пульсе.

– Это своего рода вводное мероприятие, – объясняет моя фея. – Тебе и некоторым другим девушкам объяснят, как будет проходить бал и как вам следует себя вести. Такая себе публичная репетиция, если угодно.

– Значит, Этци и Каникла тоже будут там?

Моя добрая фея выглядит смущенной. Да что здесь происходит?

– Нет, – отвечает она после продолжительной, неловкой паузы. – Считается, что для них в репетиции необходимости нет.

– Я не понимаю…

– Они посещают школу для высокопоставленных дочерей. В замке считают, что учениц этого заведения не нужно дополнительно обучать манерам.

– А меня нужно? – возмущенно спрашиваю я. – Так и скажи, что это курсы придворного этикета для простолюдинок!

– Ну, можно сказать и так.

– Я туда не пойду!

– Но это обязательное условие для посещения бала.

– Плевать я хотела на такие условия.

– Ты только что подписалась, что согласна на это!

– Предательница! – кричу я. – Меня приглашали на восьмой день рождения кронпринца! И никто тогда не проходил со мной курсы придворного этикета! А единственным человеком, который опозорился в тот день, был сам наследный принц!

– Да, ты уже говорила, – недовольно замечает моя фея. – Приведи в порядок свое платье, я заеду за тобой завтра днем в три часа. Иногда, чтобы достичь больших целей, нужно просто пересилить себя. Я знаю, о чем говорю.

Больших целей, как же. Зачем мне вообще идти на этот дурацкий бал? А, ладно. Я просто посмотрю на замок изнутри и научусь говорить «Спасибо», «Пожалуйста» и пользоваться салфеткой. Всегда хотела этому научиться.

Воскресное платье мне удается вынуть из шкафа только вечером. Весна была сырой, и, должно быть, именно из-за этого весь подол моего лучшего платья заплесневел. Пятна плесени разбросаны и по всей ткани. Я тщательно выстирываю одежду и надеюсь, что к завтрашнему дню она высохнет. Ночь тепла, и я вывешиваю платье на ветру – это может сработать.

На следующее утро отглаживаю еще влажное платье раскаленным утюгом и осматриваю свои волосы. После первой робкой попытки распустить их и расчесать отдельные пряди я откладываю эту утомительную работу на потом. У моей мачехи и сестер сегодня в полдень назначена встреча с портным в городе, тогда у меня будет достаточно времени, чтобы привести волосы в порядок.

К сожалению, моя мачеха, кажется, догадывается, что я что-то замышляю. Она все утро наблюдает за мной с особенно недовольным выражением на лице. Но, может, это связано и с тем, что мачеха боится визита к портному. Диета Каниклы ни к чему не привела, а Этци все еще надеется, что портной выскочит из подсобного помещения с великолепным роскошным одеянием в руках и отдаст его за бесценок. Моя мачеха знает, какое испытание предстоит ее нервам. Наверное, поэтому она нагружает меня самыми немыслимыми заданиями, требуя, чтобы все было сделано до ее возвращения от портного.

– Я не хочу, чтобы ты сидела сложа руки, пока нас не будет, – чеканит она в ответ на мои протесты. – Кстати, о сидении – стул Каниклы снова расшатался. Боюсь, придется поручить плотнику немного укрепить его. Займешься этим?

Я киваю. Спасибо за оправдание, дорогая мачеха! Теперь я знаю, что ответить, когда ты сегодня вечером спросишь меня, где я была весь день. Наскоро накрываю ранний обед, стираю белье, возвращаюсь в холл, полирую окна на крыльце, меняю травы в мешочках, что лежат в платяных шкафах, латаю скатерть, в которой Каникла на днях прожгла дыру в тайной попытке зажарить кусок нанизанного на вязальную спицу рыбного филе из миски Гворрокко над настольной лампой.

Когда все, наконец, сделано, смотрю на часы и замираю от ужаса: уже почти три, а я еще даже не переоделась! Я несусь по всем лестницам в свою башенную комнату и обнаруживаю, что мое воскресное платье, мое свежевыстиранное, отглаженное воскресное платье перепачкано голубями. Причем основательно. Вот так раз! Я очень люблю наших диких почтовых голубей и не возражаю против того, чтобы они использовали днем мой скромный дом в качестве места встречи, но это зашло уже слишком далеко. Я выгоняю в окно трех белоснежных птиц, которые, воркуя на моей кровати, передают друг другу последние сплетни, и старательно смываю с платья белое пятно.

К тому моменту, как заканчиваю, уже три часа. Я переодеваюсь, с трудом втискиваясь в слишком тесное платье – вероятно, за последние полгода я выросла, особенно в районе груди и бедер, – а потом в слишком коротком платье с большим темно-серым мокрым пятном на груди мчусь по ступенькам вниз, в сад, где меня уже нетерпеливо ждет моя фея.

– Что это такое? – в ужасе вскрикивает она.

Интересно, что она имеет в виду? Мои всклокоченные, нечесаные волосы, скрученные в огромный узел на голове? Пятно на груди? Слишком короткое платье или ботинки на шнуровке, которые выглядывают из-под юбки и все еще в засохшей грязи со времени моего последнего визита в город? Раньше у меня были бальные туфли, но прошлым летом они порвались, вероятно потому, что мои ступни выросли и большие пальцы ног сильно прижимались к носкам.

– Ты не можешь идти в таком виде! – возмущается моя фея, вытаскивая из кармана юбки платок.

И вот она делает то, чего я терпеть не могу, но происходит это так быстро, что я не успеваю ее остановить: она плюет в носовой платок и вытирает мне лицо. Фу!

– Прекрати! – воплю, отступая назад и отталкивая от себя ее руку с носовым платком. – Это отвратительно!

– Ты могла бы избавить себя от этого, если бы удосужилась умыться перед тем, как идти на официальную встречу в замке!

Я топаю обратно в дом, хватаю на кухне мокрую тряпку и встаю, держа ее в руках, перед зеркалом в прихожей. Ну права она, права! На брови, кончике носа и щеке красуются хорошо заметные черные пятна от золы. Понятия не имею, как они туда попали. Когда я смотрела в зеркало в последний раз, их еще не было, но чтобы выпачкаться в пепле, мне стоило всего лишь коснуться перил лестницы. И если я потом смахнула пару раз волосы с лица – нечему и удивляться.

Фея-крестная объявилась после того, как уверилась, что моя мачеха действительно покинула дом, и теперь постукивает по своему декольте, в явном стремлении указать мне на что-то. И верно: на этом месте тоже виднеются пятна золы.

– Твое платье слишком тесное, – констатирует она. – Того и гляди, что-нибудь выскочит.

– Там особо нечему выскакивать.

– Ох, – говорит моя фея, – сейчас я бы так не сказала. Я была бы рада, будь у меня твоя фигура!

Только подобные фразы и оправдывали в моих глазах ее существование. То есть, имею в виду, если тебе приходится идти в замок на изысканное мероприятие по обучению этикету в заплатанном, чересчур узком и слишком коротком платье, непричесанной и без макияжа, то что-то подобное услышать приятно. Тем более сказала она это очень убедительно.

Я смахиваю с кожи последние остатки пепла, замечаю, как при мысли о том, что сейчас начнется, кровь приливает к лицу, отчего мои губы и щеки выгодно краснеют, и закалываю шпильками несколько выбившихся из пучка прядей. Вот так. Большего я сделать не могу. Пойдем и навестим в замке Их Высочеств!

6

Моей фее входить нельзя, и я на мгновение ловлю себя на мысли, что мне это не нравится. Я чувствую себя так, словно перенеслась в прошлое: десять лет прошло с тех пор, как мой отец высадил меня у тех же ворот, чтобы я смогла присутствовать на восьмом дне рождения наследного принца. Мне было семь, и вместе со мной были приглашены еще двадцать детей.

Одно обстоятельство придает сегодня решающее отличие от тогдашнего события: в семь лет я была уверена в себе больше, чем сейчас. Не то чтобы у меня беда с самооценкой, но я отлично понимала, что королевские служащие станут смотреть на меня свысока. Раньше такого не наблюдалось. Я принадлежала этому месту, была дочерью торговца, который поставлял специи для королевской кухни, табак для Его Величества, экзотические драгоценные камни для придворного ювелира, красное дерево для поставщиков замковой мебели, и даже – однажды – ручную обезьянку для королевы. Считалось, что я умею пользоваться ножом и вилкой и правильно делать реверансы.

Сегодня я здесь, потому что принадлежу к числу беднейших из беднейших, которые, предположительно, никогда не учились ничему подобному. И вот, пока лакей, одетый в белоснежную рубашку и темно-синий пиджак с позолоченным воротником, на котором нет ни единой пылинки, ведет меня и двух запуганных фермерских горничных по бесконечным коридорам дворца: я чувствую себя такой убогой, что начинаю жалеть об этой поездке. Зачем я только все это делаю?

Когда оставляю на кухне несколько крошек хлеба для мышей и вижу, как они принимаются с благодарностью уплетать угощение, или наблюдаю, как голуби, хвастливо воркуя, рассказывают о том, что пережили во время своего последнего путешествия в Кинипетскую Империю, я нахожусь в привычном окружении. Я ни на секунду не сомневаюсь в себе. Но здесь и сейчас чувствую себя ходячим пятном грязи в чистом месте, которому я вовсе не принадлежу и куда совсем не вписываюсь.

Мое сожаление вмиг улетучивается, когда лакей приводит нас в большой зал, в котором, вероятно, находятся до восьми десятков девушек, ожидающих посвящения в обычаи придворной жизни. Все они настолько взволнованы и полны надежд, что мои опасения насчет них просто исчезают. Некоторые девушки накрасились и приоделись по случаю, однако большинство приглашенных довольствуются вымытыми лицами и воскресными платьями, многократно залатанными, в точности, как и мое.

Значит, я все же среди своих и смогу затеряться в этой толпе. Большинство девушек мне симпатичны, и это чувство резко контрастирует с ощущениями, которые вызывает огромная фигура на картине, занимающей всю стену огромного зала. Кто этот молодой человек с выразительным носом на лоснящемся горячем черном скакуне, я знаю, – даже не читая подписи под портретом, – но, раз уж я здесь, так и быть, произнесу полное имя нашего кронпринца:

«Эргон Алабаст Ибус Хаттила Випольд Верный, принц Нетленной Твердыни, Хранитель Мира и Справедливости по ту и эту сторону Большой воды, засвидетельствованный и благословленный Великими и Мудрыми, помазанниками и посланниками рыцарей Круглого стола Кинипетской Империи, согласно договору и честному слову, данному в заверение оного, до и после смерти, и стало быть, навсегда и навеки Хранитель нашего Королевства» – или пока императору Кинипетской Империи не придет в голову выслать войско, чтобы прибрать этот клочок земли на крайнем западе континента к своим рукам.

Того, что касается императора, в надписи под картиной, конечно же, нет, однако всем известно, что наша монархия вот уже несколько десятилетий висит на волоске и куда менее нетленна, чем это хочет представить напыщенный титул наследного принца.

Несмотря на крупный нос королевского сына, картина кронпринцу льстит. Его рыжеватые волосы мягкими локонами спускаются на плечи, взгляд смел и бесстрашен, осанка гордая и прямая. Ну да, холст все стерпит.

В последний раз мне случилось видеть принца на расстоянии нескольких метров, потому что он медленно ехал верхом по главной улице в компании своих друзей-охотников. Собравшаяся толпа зевак заблокировала все улицы, по которым спешила я, стараясь успеть выполнить все мачехины поручения до обеда. Так вот, тогда кронпринцу еще приходилось бороться с высыпаниями на коже, и держался он и вполовину не так прямо, как эта его приукрашенная версия, выписанная маслом на холсте, а голос его был, на мой вкус, чересчур высоким и пронзительным.

Что ж, прошло три года. В течение этого времени принц посещал превосходную военную академию в Кинипетской Империи и там, якобы, многому научился. Кроме того, он должен перерасти свой ломкий голос и повзрослеть – духовно и физически. Надеюсь. В конце концов, однажды этому рыжему малышу придется возглавить и править нашим королевством. Не хочу повторяться, но после фиаско с тортом на его дне рождения я смотрю на это довольно пессимистично.

Тогда как две другие стороны зала состоят из одних лишь гигантских окон с остроконечными арками, всю четвертую стену занимает расписная карта мира. Вряд ли это решение можно назвать мудрым, если предполагалось, что картина произведет впечатление на гостей, которые ступают в этот зал. Потому что карта изображает в основном Кинипетскую Империю, которая охватывает почти всю территорию нашего мира: три континента и группу островов, тогда как все другие государства – с прошлого года их всего восемнадцать – выделяются из гнетущей массы Империи, подобно маленьким цветным всплескам. Приличную часть карты мира занимает только страна Фортинбрак, которая охватывает четвертый континент на Северном полюсе и большую часть года скрыта под снегом и льдом.

Наше маленькое скромное королевство Амберлинг образует на этой карте крошечную зеленую точку на западном побережье, рядом с Центральной областью Кинипетской Империи. Держу пари, они смухлевали с пропорциями. Очертания нашей империи примерно размером с кулак, но при правильном соотношении к карте целого мира она, вероятно, была бы величиной всего лишь с большой палец. Но ничто не меняет того факта, что это зеленое пятно – моя родина, и я люблю ее, страну, которая для меня достаточно велика.

– Клэри! – раздаются почти в унисон два звонких голоса. Я оборачиваюсь и вижу лица Хелены и Помпи.

Хелена – сирота, которая, сколько я себя помню, работает на рынке. А Помпи – дочь известного в городе трактирщика. Его кабак называется «Хвост Аллигатора», и об этом месте ходят плохие, очень плохие слухи. Но Помпи все равно разрешено ходить в школу, несмотря на то, что в этом учебном году она осталась на второй год.

Помпи сделала это специально, потому что после следующего успешно завершенного учебного года ей придется бросить школу, а она не хочет. Отец девушки настаивает, чтобы она научилась обращаться с цифрами и вела его книги или мастерски укладывала волосы. Все это Помпи рассказала мне в один ненастный день, когда половина города была залита водой, а мы застряли на крыше небольшого рыночного зала.

Свадьба с принцем, спору нет, стала бы долгожданным выходом из этой дилеммы, и когда я рассматриваю Помпи – ее цветущее лицо, пухлые губы, темно-каштановые кудри и женственные изгибы, – думаю, что принц определенно должен быть повержен. Меня бы вполне устроило, если бы правление возглавляла такая разумная душа, как Помпи (пусть даже в качестве жены правителя), но, боюсь, королевская семья, при всей своей терпимости, не захочет пригласить во дворец отца невесты, которого во всей стране называют не иначе как «Пивной отросток».

Встретив Хелену и Помпи, я чувствую себя свободнее. Мы вместе принимаемся сплетничать, пересказывая последние новости о таинственном лесном чудище и его жертвах (одному из крестьян становится лучше, но, говорят, время от времени его якобы посещают странные пятиминутные видения, когда он считает себя порабощенным погонщиком верблюдов из Горгинстера, что, по мнению доктора, является последствием лихорадки), и обсуждаем художественную ценность полотна, на котором изображен кронпринц (а именно: насколько художник поспособствовал тому, чтобы принц выглядел достаточно презентабельно).

– Он хорошо поработал над собой! – утверждает Хелена. – Все так говорят. А еще он, должно быть, очень дружелюбный. И совсем не высокомерный!

– Хотелось бы знать, подрос он или нет, – говорит Помпи. – Когда мне было тринадцать, я была на голову выше его.

– Конечно, он вырос! – отзывается Хелена. – С парнями так и бывает: им просто требуется чуть больше времени, а потом они просто выстреливают в высоту!

– Помпи тоже стала выше, – говорю я. – Ты выросла с тех пор, как мы встречались в последний раз?

– Это все туфли, – объясняет та, приподнимая юбку.

Мы с Хеленой дружно ахаем. Вот это каблуки!

– Как ты только на них ходишь?

– Легко, – уверяет нас Помпи. – Никаких проблем: главное – не попасть в зазор между булыжниками на мостовой.

Внезапный громкий стук прерывает наш разговор. Старик с длинной развевающейся бородой, одетый в элегантную униформу, стоит у входа в зал, снова и снова ударяя церемониальным посохом о мраморный пол, пока в зале не становится тихо.

– Не соблаговолят ли дамы последовать за мной?

Мы следуем. Начинается она – суровая проза жизни, и вскоре все это бесконечно надоедает. После получаса упражнений в реверансах, танцах и словесных оборотах я незаметно ускользаю, неуклюже заворачивая во время танца за угол и одним прыжком спасаюсь в маленьком, пустом зале, где стоит удивительная тишина. Одной простой девушкой из народа больше, одной меньше – никто и не заметит. Побуду здесь, пока весь этот кошмар не закончится.

Итак, я сажусь на лаймово-зеленое канапе[1], что возвышается на трех ножках посреди комнаты, и жду, пока музыка в соседней комнате стихнет и усердные королевские наставники двинутся со своими ягнятами дальше. Но музыка все играет и играет: кажется, это продолжается бесконечно, как вдруг, буквально рядом с собой я слышу голос девяностолетнего танцора, который был приставлен ко мне:

– А где моя маленькая Клэри? Разве она не была здесь еще минуту назад?

После чего я спонтанно решаю затеряться в замке. Я выбегаю из зала через соседнюю дверь, пересекаю еще четыре комнаты подобного рода (интересно, для чего они все нужны?) и наконец попадаю на лестницу, по которой поднимаюсь на два этажа вверх, пока не оказываюсь в тихом солнечном коридоре, который, как мне кажется, идеально подходит для моих целей.

Я была бы не я, если бы довольствовалась тем, что села на подоконник и принялась смотреть вниз, на город. Меня хватает минут на пять, но потом любопытство пересиливает. Комнаты, выходящие в коридор, более уединенные, чем залы внизу. Предположительно – комнаты для гостей королевы, где останавливаются, когда приезжают в гости, ее родственники.

Я провожу пальцами по полированной благородной древесине маленьких секретеров и комодов, пробую на мягкость каждое кресло, открываю ящики, изучаю их содержимое и яростно сопротивляюсь искушению опустить пресс-папье в виде двух играющих медвежат в карман своего платья.

Рыская по третьей комнате, обнаруживаю книжный шкаф, заставленный огромными фолиантами с цветными картинками, на которых изображены джунгли Хорнфолла. Отец часто рассказывал мне о тропических лесах, о диковинных, разноцветных птицах и рептилиях, которые там обитают. Я достаю с полки один из огромных томов, кладу его на пол и начинаю листать. И настолько погружаюсь в красочные, а порой и очень причудливые изображения, что даже не замечаю, что за мной наблюдают.

– Вау, новое платье!

Я до смерти пугаюсь, когда слышу этот голос, и резко оборачиваюсь. Вот он, этот якобы камердинер, стоит в дверном проеме и смотрит на меня сверху вниз, со смесью снисходительности и веселья во взгляде.

– Это не… новое платье.

Зачем я вообще это говорю? Он и сам это видит. Я снова гадаю, какого цвета его черные глаза – карие или синие. Сегодня, в свете солнечного дня, его бесконечные веснушки, покрывающие лицо и руки, кажутся более невинными. Даже шрамы почти не выделяются. Волосы тоже выглядят более светлыми и заплетены в короткую косичку. Он улыбается, благожелательно, если не сказать покровительственно.

– Денег не хватило?

– Тебе нечем заняться? – отвечаю вопросом на вопрос. – Вы, камердинеры, небось, можете бездельничать целыми днями? Хотела бы я такую работу.

– В смысле? Я заметил незваного злоумышленника и как раз собираюсь разобраться с этим. Прежде чем вызывать стражу, я решил еще немного понаблюдать, как ты тут шныряешь, а заодно выяснить, сколько в тебе кроется преступной энергии. Нелегко было вернуть на место пресс-папье с медвежатами, не так ли?

Я краснею. Конечно, краснею! Неужели он так долго тайком наблюдал за мной? Все это время? Как ему это удалось! Я должна была заметить!

– Я просто рассматривала его и все!

– Ты ведь понимаешь, что натворила? – спрашивает он. – Если это раскроется, тебя не пустят на бал.

– О боже, тогда моя жизнь потеряет всякий смысл, – бесстрастно произношу я и переворачиваю следующую страницу своего фолианта. – Черный пятнистый тавиан, – вслух читаю я. – Выглядит впечатляюще. Какая грудь! А что за холка…

– Он – людоед.

– Я думала, обезьяны травоядные…

– Только не эта.

Тот, что представился мне камердинером, отлипает от дверного проема и садится в кресло у окна, довольно близко ко мне. Так незнакомец может заглянуть через мое плечо в фолиант, но он не смотрит ни на черного пятнистого тавиана, ни на золотистых, в точках, чечевичных лягушек, которые в виде декораций прыгают по страницам, вместо этого изучает меня, что я и замечаю, когда поворачиваюсь к нему.

– Что такое? – грубо спрашиваю я.

– Ничего.

Я таращусь на него. Смотрю ему прямо в глаза и понимаю, что они совсем не имеют цвета. Они похожи на стеклянные бусины, в которых сгущается тьма. Никогда не видела ничего подобного!

– А ты не так уж и плоха, принцесса в лохмотьях, – замечает он, и хотя я не знаю, что именно он имеет в виду, по тону понимаю, что в этом заявлении чересчур много дерзости. И не только из-за этого пренебрежительного «принцесса в лохмотьях»!

– Что значит – не так уж плоха? – самым резким тоном, на который способна, спрашиваю я.

– Под этим я подразумеваю то, что тебе удалось меня заинтересовать.

– Здорово, – язвлю я. – А тебе удалось показаться мне высокомерным и самовластным!

– Ты выделяешься среди остальных.

– Интеллектом, я надеюсь.

– Нет, чисто по-женски.

– По-женски?

– Телесно.

– Что, прости?

– Ну, ты пробуждаешь мои инстинкты.

Я растерянно умолкаю, но потом вдруг встаю. Это не я решила встать. Мое тело сделало это само по себе, вероятно, потому, что осознало, что находиться здесь для него уже не безопасно.

– Ну, пока, было приятно встретиться с тобой, – говорю я и бросаюсь к двери.

– Эй, подожди, – зовет он, тоже вскакивая со своего места. – Это был комплимент!

– Твои инстинкты меня не интересуют.

– Если бы ты только знала, – говорит он, и почему-то это заявление удерживает меня, не позволяет броситься по коридору и вернуться на курсы этикета. Я оборачиваюсь.

– О чем ты? Что я должна знать?

– Ну, со мной такое случается довольно редко.

– Ты, безусловно, самый неприятный камердинер, который мне когда-либо встречался!

– Как будто кроме меня ты, Лунолицая, встречала других камердинеров.

Мои губы, должно быть, краснее некуда: к ним прилило так много крови. Он смотрит на эти губы и подходит ко мне все ближе и ближе! Я не знаю, что мне делать. Боюсь, я ничего делать и не хочу. Так вот о каких инстинктах он говорил. Они захватили меня целиком, что я не могу никуда от них деться!

И вот я жду, когда он приблизится ко мне, а его губы и в самом деле коснутся моих. Что я творю? Целую совершенно незнакомого парня, незаконно шпионя в королевском замке! Неужели мне хочется сегодня навсегда разрушить свою жизнь? Но остановиться не могу: кровь моя бурлит, лицо пылает, и я позволяю ему целовать себя и целую его в ответ, и даже не осознаю, что делаю, – во всяком случае, что-то безумно волнующее, – и мое тело делает то, чего ему хочется. Я обеими руками хватаю его за рубашку, притягиваю к себе и поднимаюсь на цыпочки. Немного теряюсь: никогда не поступала так раньше.

Не знаю, как долго это длится. Секунды? Минуты? Четверть часа? Моя жизнь выворачивается наизнанку, будто встает с ног на голову, мысли беспорядочно роятся в голове, и во мне зарождается желание: я знаю – это неприличное желание, и я не должна уступать ему ни при каких обстоятельствах. Пусть я из тех девушек, которым король срочно требует преподать уроки поведения при дворе, но я еще не забыла, что такое обычаи и честь.

Мой затылок ударяется о стену в коридоре. Не очень сильно, на самом деле я почти не замечаю этого, но теперь, когда меня целуют, голова больше не отклоняется – и это хорошо. Мои руки взлетают к голове камердинера и пробегают по волосам парня, пока он использует то обстоятельство, что я застряла между ним и стеной. Я словно растворяюсь, целуя его, и медленно, но верно окончательно теряю рассудок.

– Гиспер? – проникает в мои уши чей-то пронзительный голос.

Он тут же прерывает поцелуй и отпускает меня.

Ох, как нагло я соврала бы самой себе, если бы заявила, что не узнала этот голос! Ну да, он ниже, чем раньше, но эти высокие визгливые нотки! Они никуда не делись. Наследный принц! По-моему, это он.

Его здесь нет, голос доносится откуда-то снизу, но теперь слышно, как его обладатель поднимается по лестнице. Мой камердинер – Гиспер, Каспер, Джаспер или как там его зовут – заталкивает меня обратно в комнату, из которой мы незадолго до этого вышли, и направляется к лестнице.

– Я здесь, Вип! – кричит он, и – я слышу – сбегает по лестнице.

Мое сердце колотится как сумасшедшее, когда я прислоняюсь к стене комнаты, на полу которой по-прежнему лежит раскрытый фолиант с пятнистым тавианом.

Боже мой, о чем я только думала? Обжимаюсь тут с каким-то парнем, о котором почти ничего не знаю! И что это еще за внезапная атака с его стороны? Приличные мальчики так не поступают, меня, по крайней мере, учили этому. Не говоря уже о том, что порядочные девушки тоже ничем таким не занимаются. Если нас, конечно, можно назвать таковыми. Он, похоже, решил, что я легкая, благодарная добыча, и это задевает мою гордость.

Вип. Сокращенное от Випольд. Значит, это и правда наследный принц звал своего камердинера. Випольд Первый. Отличные у Вас слуги, Ваше Достопочтимое Высочество! А сами Вы тоже тех же нравов? А может, вы, ребята из лучших домов, все одного поля ягоды?

Теперь мне хочется вернуться туда, где проходят курсы придворного этикета, но не знаю, свободен ли путь. Кроме того, я чувствую, что лицо до сих пор пылает, а волосы растрепались еще больше, чем раньше. Я усаживаюсь на подоконник, распускаю свой огромный узел волос и скручиваю их в новый пучок. Когда моя войлочная копна наконец заколота, лицу становится прохладнее. Думаю, теперь можно идти. Надеюсь, остальные девушки все еще там.

Колени дрожат, когда я спускаюсь по лестнице и несусь через множество помещений и коридоров обратно в танцевальный зал. Комната пуста. В легкой панике обхожу зал, но потом, выглянув в окно, замечаю примерно сотню девушек, стоящих в саду. Им разносят на подносах розовый лимонад и печенье. На прощание.

Со скоростью ветра я преодолеваю еще одну лестницу, сбегаю вниз и нахожу выход на улицу. Оказавшись снаружи, выхватываю из рук первого попавшегося слуги стакан лимонада и отправляюсь на поиски Хелены и Помпи.

– Где ты была? – набрасывается на меня Помпи. – Ты внезапно пропала!

– Я… я…

– Она ведь уже умеет танцевать, – вмешивается Хелена. – Ей, видно, было ужасно скучно!

– А, да! – восклицает Помпи. – Все время забываю об этом. Ты ведь даже ходила в школу для высокопоставленных дочерей!

Я нервничаю. Видно ли по мне, что моя кровь вскипела до такой степени, что я бросилась на шею парню, который чисто по-женски находит меня интересной (а во всем остальном, вероятно, нет)?

– С тобой все в порядке? – спрашивает Помпи.

– Да, само собой, – отвечаю я, пытаясь улыбнуться. Затем одним глотком осушаю свой стакан с лимонадом.

– Вот, попробуй печенье! – говорит Хелена. – Мне они как-то не очень, такой странный вкус.

Я кручу в руках печенье, имеющее слегка голубоватый цвет, нюхая его. Куркума? Голубая куркума?

А, не важно. Запихиваю печенье в рот, жую и слизываю крошки с ладони. Не представляю, чтобы на королевской кухне подмешивали голубую куркуму в печенье для бедных девушек. Это экзотическая, очень редкая пряность, которую мой отец предпочитал продавать богатейшим из богатейших. Но поскольку он больше не ездит в Хорнфолл, на родину голубой куркумы, в нашей стране, насколько мне известно, она больше не используется.

Какое-то время мы стоим в саду, и я расслабляюсь. Все хорошо, меня никто не поймал, и можно сделать вид, что вообще ничего не произошло. В принципе, было неплохо. Если бы только не это странное жжение в груди. Что-то мне не нравится, и это мучает меня. Обычно у меня никогда не бывает таких приступов, но сейчас хочется забиться в уголь и завыть.

Стаканы собраны, пустые тарелки из-под печенья убраны, и нас не ведут обратно в замок, а проводят через сад, по дорожке, которая, петляя, ведет вниз по замковому холму, через высокие живые изгороди, мимо цветущих клумб и яблонь. Тут и там по полянкам бродят павлины или многокрасочные саламандры, и в тени старого бука, ствол которого почти полностью увит плющом, замечаю барханную кошку.

Я останавливаюсь, словно зачарованная. Должно быть, эта кошка – потомство от той пары, которую мой отец привез из дальнего странствия и преподнес королю в подарок. Этот зверек стройнее наших местных кошек, с мехом песочного оттенка и бирюзовыми глазами. Он некоторое время смотрит на меня, потом внезапно прыгает на соседнюю стену, а оттуда – в кусты. Ушел.

Я с грустью продолжаю свой путь, увеличивая темп, чтобы догнать Хелену и Помпи. И вдруг замечаю, что возле арки, через которую мы как раз проходим, стоит мой камердинер! Он появился там словно из ниоткуда и теперь указательным пальцем подманивает меня к себе. Я в замешательстве, потому что помимо меня парня, кажется, никто не замечает. И всякий раз, когда пытаюсь присмотреться, он кажется мне слегка размытым.

– Хватит уже щуриться! – шепчет он, когда оказывается еще на два шага ближе ко мне. – Пойдем со мной!

Я еще раз озираюсь по сторонам, потому что никак не могу поверить, что никто его не видит. Но это действительно так! Словно одурманенная, я следую за ним. Мой здравый смысл, хоть не особо рьяно, но протестует, когда мы идем по тропинке через небольшую рощицу, мимо искусственных развалин. Миновав рощицу, попадаем на маленькую полянку, на которой стоят стол и стулья. Отсюда открывается потрясающий вид на город и море. Солнце уже клонится к горизонту, и его свет, теплый и золотистый, заливает лужайку, придавая ей еще больше очарования.

– Не могу поверить, – говорю я, когда он садится на стул и движением руки указывает мне тоже занять место на одном из них. – Почему тебя никто не увидел? Ты словно был спрятан маскировочным заклинанием!

– Так и было.

– Серьезно? Тогда ты умеешь хорошо колдовать!

– В моей семье этот талант выражен довольно ярко.

– Тогда почему ты всего лишь камердинер? Если бы я умела так колдовать…

Я прерываюсь на полуслове, потому что он приподнимает брови, и мне становится ясно, либо он вовсе не камердинер, либо я сейчас оскорбила его профессию. Кроме того, я замечаю, что с тех пор как парень увел меня от толпы, он не предпринял ни малейшей попытки, чтобы последовать своим инстинктам и поцеловать меня. С одной стороны, мне это вполне по нраву, потому что тогда я позволяю себе поддаться иллюзии, что все-таки интересую его не только чисто по-женски. С другой стороны, опасаюсь, что поцелуй, возможно, его разочаровал, и поэтому он больше не будет пытаться его повторить.

– Это просто талант, – отвечает он. – Довольно практичный. Не обязательно становиться волшебником, если ты его унаследовал.

– Подожди-ка… Так вот почему я тебя не заметила, когда ты шпионил за мной! Ты, замаскированный, стоял рядом со мной и втайне посмеивался, когда я смотрела на пресс-папье с медвежатами.

– Может быть.

– И если на то пошло, – продолжаю я высказывать свои умозаключения, – теперь мне ясно, почему ты оставил свою лошадь совсем одну в лесу, полном вампиров. Ты был поблизости, скрытый маскировочным заклинанием!

– Я впечатлен. Лунолицая не только симпатична, но и умеет логически мыслить! Хотя для того чтобы сделать правильные выводы, все же требуется некоторое время…

Он обрывает фразу и смеется, повернувшись в сторону моря. Интересно, о чем он сейчас думает.

– Ты охотился на монстра? – задаю вопрос я. – В тот день? Животное, которого все ищут и которое переносит опасную болезнь?

– Чтобы прицепить его бичевидный хвост к своей шляпе? – спрашивает он в ответ.

Я чувствую, что меня высмеивают, пусть и по-доброму, и не могу не отметить, что он мне нравится. На самом деле, даже слишком.

– Береги себя, – продолжает он. – А мне пора возвращаться в замок. Надеюсь, ты на меня не в обиде.

– Признаюсь, это показалось мне не совсем порядочным.

– Ну, знаешь, ты тоже не так уж стеснительна.

О нет, только не надо меня снова смущать! Слишком поздно: я чувствую, как кровь бежит по моим венам, приливая к щекам и раскрашивая лицо.

– Это было как наваждение, – объясняет он мне. – Но может, нам нужно поменять все местами?

– Что поменять?

– Ну, мне кажется, в следующий раз, прежде чем наброситься друг на друга, нам лучше все же сначала хоть немного друг друга узнать?

Я опять невыносимо краснею.

– Ты ведь идешь на бал, правда? – спрашивает он. – Если сегодняшний день тебя не отпугнул, тем вечером мы могли бы поболтать подольше.

– Камердинеры тоже приглашены?

– А почему нет? Партнеры по танцам требуются восьмистам девушкам.

– Восьмистам?

– Плюс-минус.

– Кронпринцу будет нелегко познакомиться со всеми ними лично.

– Ну, я думаю, сначала он отсеет их по внешнему виду – хотя такая процедура, как по мне, довольно сомнительна и поверхностна, – а затем уже будет углубляться в другие детали.

– Каков он вообще?

– Наследный принц?

Мой камердинер, который, возможно, вовсе и не камердинер, встает. Он сказал, ему нужно вернуться в замок, но не уходит. Он остается стоять за своим стулом и вежливо отвечает на мой вопрос:

– Он славный парень. Может, чересчур добродушный.

– Неужели?

– Да. Он добродушен и доверчив. Думаю, ему, как будущему правителю столь уязвимой маленькой страны, следует быть осторожнее. Он должен меньше доверять своим врагам. Будь я в состоянии, так бы ему и посоветовал.

Я поражена: не столько заявлением, сколько тем, как он это произнес. Так серьезно, словно речь шла о жизни и смерти.

– Значит, мне не придется жалеть девушку, которую он выберет?

– Нет, не думаю. Тем более что у нее тоже будет право голоса, ведь так?

Я киваю. Хотелось бы надеяться.

– У тебя есть красивое платье для бала?

– Пока не знаю. Моя фея-крестная обещала об этом позаботиться.

Он смеется.

– Фея-крестная, милый обычай.

– Ну, не знаю. У меня есть некоторые опасения по поводу ее вкуса, но некрасивое платье лучше, чем вообще никакого.

– Мне, к сожалению, пора. Должен ли я организовать кого-нибудь, кто проводит тебя к воротам, или обещаешь мне не отклоняться от тропы, направиться прямиком к выходу и покинуть сад?

Вот это уже звучит действительно строго, как будто он и в самом деле осудил тот факт, что немногим раньше я самовольно передвигалась по замку.

– Поверь мне, – говорю я. – Я не убийца.

– Знаю. Если бы ты планировала покушение, замаскировалась бы лучше.

– Думаешь? И что же во мне такого заметного?

– Все, – говорит он с таким видом, что мне становится не по себе. – Абсолютно все.

С этими словами он поворачивается ко мне спиной и поднимается по узкой лестнице в скале, которую я раньше не видела: та была скрыта за зарослями папоротника. А я еще долго смотрю ему вслед.

Кажется… Не знаю, как это выразить. Боюсь, – да, боюсь, – меня это зацепило.

7

Я не могу забыть. Этот поцелуй снится мне ночами, снится в самых диких, необузданных вариациях, за которые мне стыдно после пробуждения, а днем вновь и вновь погружаюсь в воспоминания о нем. Моя мачеха уже подозревает, что меня могло укусить лесное чудовище, не сильно, слегка, но достаточно, чтобы страдать от лихорадочных галлюцинаций, тем более я брожу по окрестностям с постоянно пылающими щеками, что, впрочем, может быть и следствием знойной, чрезмерно жаркой, душной погоды, которая преследует нас все последние дни.

В доме прохладнее. Особенно в салоне, где мои сестры проводят дни, обмахиваясь веерами и издавая стоны, как только им приходится перемещаться с кресел за обеденный стол и обратно. Их радостная эйфория в предвкушении бала по большей части угасла. У портного, конечно, разобрали все платья и даже ткани, что вовсе не удивительно, учитывая огромный спрос, возникший с того момента, как были разосланы приглашения. Цены на бальные одеяния взлетели до небес, и женщины, которые обычно за небольшую плату шили шторы и вышивали инициалами салфетки, теперь принялись кропать третьесортные платья, потому что так могут получить куда более значительные суммы.

Одна такая довольно ветреная швея пообещала Этци и Каникле, что воспользуется секретной поставкой тканей, имя продавца которых не хочет называть, чтобы сшить два платья, которые сядут на них как влитые. Первая примерка рассеяла все иллюзии. Но у Этци и Каниклы уже не осталось слез. Они смирились с тем фактом, что не смогут покорить принца своим внешним видом, и поэтому открыли для себя свои внутренние богатства.

– Принц предпочтет умного и интересного собеседника, не лишенного остроумия, – объясняет Этци в этот душный жаркий полдень. – Он сможет купить мне множество самых красивых платьев, когда возьмет замуж, так что это и в самом деле не имеет значения. Сущность – вот что важно, вот на что он обратит внимание. Он заглянет в мои глаза и увидит в них то, чего нет ни у кого другого. Красоту души нельзя недооценивать! Когда понимаешь, что встретил родственную душу, о которой мечтал всю жизнь, платье уже не имеет значения!

О боже, почему я схожу с ума, когда она все это говорит? Я не хочу воспринимать всерьез то, что выскакивает из дерзкого рта Этци, но мне действительно хочется, чтобы она оказалась права. Хуже всего то, что каждое слово, секунду назад сказанное моей сводной сестрой, я отношу к себе и своему камердинеру!

– Как мудро с твоей стороны, – говорит Каникла, которая теперь стала гораздо веселее, поскольку отказалась от своей диеты, и стало невозможным застать ее без сладкого пирожка с вишневой начинкой в руках. – Но в одном мне придется возразить. Ибо глаза, в которых он утонет, будут моими. А еще у меня на подбородке есть симпатичные ямочки, которые нравятся каждому мужчине.

– А на каком из твоих подбородков ямочки, о которых ты говоришь?

– Я говорю, что ты – подлая корова!

– Всяко лучше, чем марципановая свинка, – отвечает Этци. – Ладно, не дуйся, я пошутила. Если он не влюбится в меня, то непременно полюбит тебя. Честное слово! Ведь есть же мужчины, которые любят помягче и попухлее. А твоя поросячья мордашка – самая симпатичная из всех, что я когда-либо видела!

Каникла умилостивилась лишь наполовину. Она яростно обмахивается веером, пока окончательно не изнемогает, а потом запихивает в свой широко раскрытый рот еще одну булочку с вишневым кремом. Пирожок легко влезает туда целиком. Иногда я думаю, что Каникле стоило бы стать оперной певицей. Это ведь они чаще всего имеют такое крупное телосложение и могут так же широко открывать рот.

Я немного задерживаюсь, обметая камин от пыли, и слушаю замечания Этци о поверхностности общества в целом и моды в частности, которая по сути своей непостоянна и порочна, при этом искусственная скоротечность, которую она инспирирует (Бог мой, откуда она только взяла это слово?), имитирует ужасающий естественный процесс созревания и гниения. Что, в свою очередь, если смотреть с позиции нейтралитета, не столь предосудительно, поскольку представляет из себя зеркало для людей, соблазненных модой.

– Зеркало? – чавкая, переспрашивает Каникла.

– Да, – глубокомысленно изрекает Этци. – Подобно тому, как яблоневый цветок сначала превращается в яблоко, а потом сгнивает, самая остромодная одежда через сезон уже становится самой старомодной, какую только можно представить. Мы можем гнаться за модой, а можем просто забыть о ней. Я предпочитаю быть выше этого.

– Яблочный пирог! – с тоской тянет Каникла. – Свежий, с пылу с жару! Золушка, как думаешь, когда созреют первые яблоки?

– Скоро, – отвечаю я. – Может, недели через две.

– М-м-м-м, – с закрытыми глазами восторженно мычит Каникла. – И ты мне сразу же его испечешь!

Мой взгляд отвлекается на мечущееся голубое свечение за окном. Там! Вон оно, снова. Остроконечная светящаяся шляпа появляется в поле зрения на долю секунды, а затем снова исчезает. Видимо, моя фея сидит в розовых кустах под окном и пытается дать о себе знать. Интересно, что ей от меня надо? Разве бал состоится не через три дня?

– Пойду посмотрю, как там яблоки, – говорю я. – Может, пара-тройка плодов созреют раньше.

– Ты – сокровище! – радостно восклицает Каникла, хлопая в ладоши. – А знаешь что? Ты могла бы испечь пирог, пока мы будем на балу! Я, наверное, буду голодна, когда мы вернемся.

– Прекрасная идея, – говорю я, отодвигая ногой в сторону хорька Наташу, лежащую у двери, что ведет в сад. – Это утешит тебя, если наследный принц окажется настолько глуп, что предпочтет внутренние ценности Этци твоим.

– Не надо дерзить! – говорит Этци. – Мне прекрасно известно, что ты издеваешься надо мной. А тебе известно, что ни одно яблоко до бала не созреет!

– Правда? – разочарованно спрашивает Каникла. – Хочешь сказать, она только притворяется милой?

Я решаю, что эта дискуссия не приведет ни к какому плодотворному результату, и молча исчезаю за дверью следом за Наташей, которая обожает прыгать на плечо моей доброй феи, бесцеремонно выпуская когти, в особенности со шкафа или с какой-нибудь ветки. Фея-крестная каждый раз визжит, как свинья на вертеле, и никак не возьмет в толк, что именно эти вопли прельщают Наташу снова и снова повторять эту дерзость.

За розовыми кустами моей феи уже нет, поэтому нам с Наташей для начала приходится отправиться на ее поиски. Наконец мы ее находим: в душном, жарком сарае, с гордым, самодовольным выражением лица.

– Ну? – восторженно восклицает она. – И как тебе?

Я смотрю в том направлении, куда она указывает, и вижу позапрошлогодний костюм пугала. Или подождите-ка – это и есть платье? Я медленно качаю головой, не зная, как объяснить моей фее, что это платье – не бальное платье. Оно слишком широкое, слишком зеленое и слишком… хм… похоже на занавеску.

Я настолько озадачена, что не замечаю, как Наташа совершает прыжок с потолочной балки. Внезапно раздается совершенно ожидаемый визг моей доброй феи, настолько пронзительный, что мои глаза наполняются слезами. А может, это слезы разочарования. Как я могла положиться только на свою фею? Знаю же, что у нее нет ни вкуса, ни мастерства!

– Я сама его сшила, – объясняет она, стряхивая Наташу и восстанавливая самообладание. – Представляла себе нечто воздушное, что обволакивает твое тело.

– Скорее, оно будет раздуваться вокруг моего тела. Как большой воздушный шар!

– Рада, что тебе нравится!

И что мне теперь делать? Я не хочу ее ранить. Если смотреть на это недоразумение, как на ткань – может, из него и получится сшить что-нибудь поменьше? Не то чтобы этот ядовито-зеленый цвет был мне по вкусу, но это все же лучше, чем ничего.

– Большое спасибо, фея-крестная, ты действительно самая лучшая! – бурно радуюсь я, надеясь, что мой голос не звучит подозрительно милым.

Не повезло, она понимает, что что-то не так.

– Что тебе не нравится в этом платье? Я так старалась!

– Для начала оно слишком широкое.

– Оно воздушное!

– Это так называемое платье соскользнет с моих плеч, и мне придется тащить его за собой, потому что оно не только слишком свободное, но еще и слишком длинное.

– Это можно изменить.

– Да, я тоже так думаю. Я подгоню платье по размеру. Так что большое тебе за него спасибо!

– Только не испорти его этими своими изменениями-улучшениями!

– Я иду в этом на бал или ты? – спрашиваю я. – Поверь, я возлагаю на этот кусок ткани большие надежды, ведь за три дня до бала ничего лучше не получишь! Я буду хранить его, как сокровище, как зеницу ока, и обращаться с ним так же бережно, как с папиным фонарем из кожи дракона из костяного ковчега тайтулпанцев!

Это обещание фею успокаивает. Кроме того, она понимает, что я нахожусь в крайне безвыходном положении. В подобных ситуациях, которые мы ранее уже переживали вместе, я просто орала на нее без оглядки на последствия.

– Что случилось? – с подозрением спрашивает она. – Ты такая кроткая!

– Побереги-и-ись! – предостерегаю я свою фею-крестную, и она хладнокровно и резво отскакивает в сторону.

Наташа, которая как раз собиралась приземлиться на ее плечо, пытается с помощью хвоста изменить курс и цепляется за грабли, которые моя фея прислонила вверх тормашками к стене, использовав в качестве вешалки для моего платья. Грабли опрокидываются, платье летит на землю и накрывает паникующего хорька, который мечется под тканью, цепляясь когтями и грозя разорвать ее на мелкие кусочки.

Я хватаю сверток, состоящий из ткани и хорька, несусь в сад и вытряхиваю животное из платья. Наташа плюхается в траву и мчится в дом, а то, что должно было стать моим бальным платьям, клочьями летит мне в лицо. Но я не теряю надежды. У меня есть золото; я пойду с этим куском ткани к портному. И, если повезет, мое золото сможет сделать его уступчивым.

Так что я сворачиваю ткань и успокаиваю мою добрую фею:

– Все в порядке, не волнуйся. Я знаю, как это все исправить, тем более что у меня есть еще три дня.

– Ну, если ты так считаешь…

– Однако у меня все еще нет обуви, и к тому же я не знаю, как мне попасть в замок. Для себя и моих сводных сестер мачеха заказала экипаж напрокат еще три недели назад. Сомневаюсь, что они возьмут меня с собой, и если верить тому, что я слышала, все, обладающее колесами, на тот вечер уже забронировано.

– Оставь эти заботы мне, я уже работаю над этим.

После катастрофы с бальным платьем мои сомнения в результате ее трудов едва ли были беспочвенные.

– На крайний случай, дойду. Выйду за час до начала бала и переобуюсь прямо перед замком – и нет проблем. Но где мне взять бальные туфли?

– Доверься мне! – говорит фея-крестная. – Я добуду тебе туфли!

Быть может, моего золота хватит и на пару подержанных бальных туфель? Или мне удастся взять их напрокат? Но бальные туфли сейчас – все равно что кареты. Забронированы все, до последней пары.

– Хорошо, – говорю я. – Я тебе верю.

– Да что с тобой такое? – изумленно спрашивает моя добрая фея. – Я едва тебя узнаю!

– Ну, я с нетерпением жду бала, как и все девушки в этой стране! Ты была абсолютно права, это большая перемена в моей жизни, и кто знает, что из этого выйдет.

– Вот! – вскрикивает она. – Вот! Ты делаешь это снова!

– Что?

– Ты реагируешь слишком позитивно.

Она права. Я перегибаю палку. Но мной овладело какое-то странное настроение. Я и в самом деле с нетерпением жду бала. Жду не дождусь, когда встречу его снова! Не будь этой перспективы, моя жизнь оставалась бы все такой же пустой и бессмысленной.

О нет, я действительно так подумала? Уже и до такого дошло? Что-то я начинаю сомневаться, что подобные изменения несут для меня пользу. До знакомства с этим парнем я была вполне довольна своей жизнью. Что бы со мной ни случалось, справлялась с каждой трудностью и по максимуму использовала ситуацию. Теперь же, напротив, я совершенно беспомощна во власти своих переменчивых, бредово-восторженных чувств. Хочу снова мыслить трезво и ясно, быть рассудительной и практичной! Так продолжаться не может.

– Может быть, пока ты пребываешь в таком необъяснимо-благостном настроении, стоит, наконец, поговорить с матерью?

Улыбка застыла на моих губах.

– Что мне стоит сделать?

– Я уже не раз говорила тебе, пока у меня хватало на это духу, – мужественно говорит моя фея-крестная. – Ты должна войти в контакт с духом своей матери! Она изменит твою судьбу к лучшему!

– Чушь полная!

– Ты так думаешь, я знаю это. Но как бы ты ни думала, как бы ни ругала меня, призраки существуют и они здесь. Поговори с ней!

Моя фея прекрасно понимает, что перегнула палку. Она коротко бормочет: «Призрачных желаний, дорогое дитя» и покидает сад через маленькую калитку, ведущую вниз, к реке. Выбранный путь будет стоить долгого обхода, однако ей хочется как можно быстрее скрыться с моих глаз.

Некоторое время я в нерешительности стою в саду, пока мне вдруг не приходит в голову, что я не ответила на прощальные слова моей феи. Из суеверия, привитого мне феей- крестной, бормочу: «Возблагодарим призраков, добрая фея».

Не то чтобы я действительно думала, что меня окружают призраки, но мало ли. Что касается духа моей матери, он кажется мне столь же жутким, как и ее могила. Быть может, причина в том, что я чувствую себя ответственной за ее смерть. Я пришла в этот мир – и в ту же ночь ей пришлось уйти. Конечно, я не хотела ее прогонять, но ощущение, что сделала именно это.

И я сомневаюсь, что ее дух – если он вообще существует – думает об этом. Возможно, моя мама относится ко мне не особо хорошо? Моя фея считает, что все, абсолютно все призраки добры, ведь их души свободны, однако гарантировать этого не может никто. Взять, к примеру, моего отца: он постоянно приходил к могиле моей матери делиться своими мыслями. И что это ему дало? Через несколько лет он тоже умер.

Мне очень жаль, мама и папа, но продолжать эту традицию – умирать так рано – не желаю. Я хочу жить, очень хочу! Так что вашим духам придется обходиться без меня. Да, пусть так и будет.

8

Через день я отправляюсь к портному и рассказываю ему трогательную историю о двух золотых монетах, которые отец завещал мне, когда был еще жив, и со слезами на глазах и всем очарованием, на которое только способна, прошу принять это золото и сшить для меня из ткани, которую я принесла, бальное платье. Ничего особенного, пусть лучше оно будет больше повседневным, чем нарядным, чтобы я могла надеть его даже в менее праздничные случаи.

О, я знаю, знаю, что он и его швеи в эти три дня, оставшиеся до бала, чрезвычайно перегружены работой, заверяю я его, но мой отец наверняка пожелал бы, чтобы его дочь отправилась на бал, а ведь ему, господину портному, известно, что происходит у меня дома.

Думаю, именно последнее замечание перевешивает чашу весов в мою сторону. Портной понимающе кивает, настаивает на том, чтобы взять только одну из моих золотых монет, и взмахом руки подзывает швею, поручая ей наколдовать что-нибудь для меня из этого куска ткани. Наколдовать буквально, объясняет он мне, когда я неподвижно стою посреди мастерской, пока швея снимает с меня мерки.

– Мы сошьем для тебя простое платье и потратим на это час – больше времени мы потратить не можем, – говорит он. – Но зато мы снабдим его заклинанием и кое-какими хитростями, чтобы наряд выглядел более праздничным. В последнее время мы часто прибегаем к этому трюку: ты не единственная, чье платье будет казаться наряднее, чем есть на самом деле.

– А нет ли здесь какой загвоздки? – спрашиваю я. – Не окажется ли, случаем, что я буду стоять посреди бального зала в лохмотьях, едва пробьет полночь, прокукарекает петух или если черная кошка перебежит мне дорогу?

Портной хохочет, и даже швея, которая сейчас измеряет мою талию, принимается потихоньку посмеиваться.

– Надо же, как крепко засели в головах людей эти суеверия, – сквозь смех говорит портной. – Не волнуйся, заклинание прочное, – продолжает он. – Никаких загвоздок, никакой опасности. Оно пройдет через несколько недель, а после у тебя останется платье яблочно-зеленого цвета, которое ты сможешь надеть на Праздник Последней Жатвы. Как тебе такое?

Я не была на Празднике Последней Жатвы уже много лет и сомневаюсь, что мачеха отпустит меня этой осенью. Но это не имеет значения. Я счастлива, что у меня будет платье, в котором я смогу пойти на бал, и изливаю портному свою искреннюю благодарность:

– Звучит замечательно.

– Возвращайся через час, – говорит он. – Думаю, к тому времени мы должны будем закончить.

Я, словно окрыленная, спешу из ателье портного, исполненная счастьем достижения своей цели, и делаю покупки, за которыми мачеха отправила меня в город. После у меня остается еще четверть часа, которые я провожу в порту вместе с Помпи.

Она пригласила меня поесть мороженое: мы пробуем совершенно новый сорт из водорослей, кислой дыни и перечной мяты, довольно своеобразный на вкус, но ничего против мы не имеем. Холодное лакомство приятно тает на языке в этот жаркий день; мы сидим на перилах пирса и, посасывая мороженое, смотрим на море и множество лодок, которые входят в гавань и вновь покидают ее.

Едва я заикаюсь Помпи о своей проблеме с обувью, она начинает настаивать, чтобы мы зашли в «Хвост аллигатора», вернее, в дом, что стоит напротив, где она живет со своим отцом.

– У меня есть пара старых туфель. Конечно, это не совсем бальные туфли, но, если наденешь их под бальное платье, будет нормально – они ведь исчезнут под ним. Вот увидишь, они достаточно хорошие. Белые полусапожки, но мне они уже маловаты. Хочешь примерить?

Я хочу, и туфли мне подходят, как и платье, которое я вскоре после этого примеряю у портного. Швея что-то поправляет на мне то тут, то там, снабжает платье еще одним заклинанием, создавая иллюзию второго слоя ткани, слегка прозрачной и летящей при движении, и вот мое бальное платье готово.

– Красиво получилось, – заверяю портного. – Большое спасибо!

– Не за что, Клэри! Удачи тебе!

Я запихиваю платье и полусапожки в сумку и прячу ее в дупле дерева рядом с нашим домом. Я готова – день бала, наступай!

Этци и Каникла тоже забирают свои платья сегодня. Ветреная швея, должно быть, применила тот же трюк, что и мой портной, потому что, когда мои сестры вечером надевают свои платья, чтобы потренироваться в них ходить, мне приходится признать, что они выглядят так, словно совершенно преобразились.

Возможно, это оттого, что у Каниклы – в порядке исключения – прямая осанка, и она вытягивает подбородок вместо того, чтобы, по своему обыкновению, искать где-то перед собой еду. Ее глаза сияют, пока она рассматривает плавные темно-синие узоры, которые удачно подчеркивают ее выдающиеся барочные изгибы и придают ей невиданное доселе достоинство.

Платье Этци темно-зеленого цвета: оно переливается, когда она приподнимает шлейф – определенно, не настоящий, – чтобы встать на ступеньку. У нее есть даже воображаемая нижняя юбка, чей серебристый подол показывается, когда Этци поворачивается и крутится перед зеркалом. У платья закрытый лиф, а воротник делает длинную шею Этци еще изящнее, подчеркивает ее стройную фигуру.

Моя мачеха и сестры безумно довольны, а когда любимый кот мачехи пытается поймать лапами платье Каниклы, узнает, что значит конкурировать с бальным платьем.

– Убирайся, чудище мохнатое! – орет моя мачеха, отпихивая его к двери. – Золушка, убери его из салона, пока мы не закончим примерку!

Я зажимаю Гворрокко под мышкой и выскальзываю вместе с ним из комнаты.

– Не грусти, толстячок, – говорю я. – Она не хотела тебя обидеть.

– Мр-р-г-р, – отвечает Гворрокко.

От понимает меня, я уверена. Но я никогда не слышала, чтобы Гворрокко сказал хоть одно слово. Он определенно из числа тех умных котов, которых здесь, в Амберлинге, немного. Однако никогда не показывает этого. Зачем утруждаться? Более избалованного кота, чем он, я не знаю.

Сегодня, однако, его вера в то, что он – венец творения, сильно пошатнулась, что, по мнению этого кота, дает ему право носиться по моей кухне, как сумасшедшему, и скидывать на пол все, что не приколочено к стене. Упрямая скотина! Вот как мы, оказывается, себя ведем, когда не получаем то немногое, ускользающее от нас, при этом имея почти все.

Наступает день бала. Дождливый и пасмурный, словно вдруг посреди лета наступила осень. Моя мачеха и сводные сестры нервничают, да и я весьма беспокойна – признаю. Такие природные условия мешают гармоничному сосуществованию, и так получается, что до полудня мы все только и делаем, что кричим и оскорбляем друг друга.

Но разве это честно, что мачеха все утро дает мне одну тяжелую работу за другой, и пока я выполняю эту работу, сестры жалуются, что я мешаюсь у них под ногами и распространяю эту ужасную вонь – под этим подразумевается запах мыла от моей чистящей жидкости – и тайно пинаю ногами Наташу. Последнее утверждение принадлежит Этци, которая, подходя, насыпает на только что отчищенные мною до блеска ступени лестницы целую кучу корма для хорьков.

Я никогда втайне не пинала Наташу ногами, хотя она того заслуживала, пусть и не так сильно, как этого заслуживают мои сестры, но, когда осмеливаюсь заикнуться о своей невиновности – зачем только я делаю эту глупость? – хитрая Этци громко вопит и зовет свою мать. Едва та выходит на лестницу, Этци взвывает и хнычет самое невообразимое, что только можно себе представить.

– Она хотела утопить Наташу! – рыдает она. – Я видела, я это точно видела! Она схватила ее и хотела сунуть в ведро для мытья пола, чтобы поизмываться надо мной!

– Это правда? – строго спрашивает моя мачеха.

– Конечно нет! – кричу я. – Просто сегодня утром твоя дочь слишком долго выдавливала прыщ на носу, и теперь ей нужно выместить на ком-то свое разочарование по поводу того большого красного пятна, которое вряд ли исчезнет к сегодняшнему вечеру.

– Ты-ы-ы вре-е-е-ешь! – вопит Этци и кидается ко мне, намереваясь столкнуть с лестницы.

Тем временем Каникла высовывается из своей комнаты и плаксиво жалуется на то, что мы прервали ее сон красоты:

– Если я появлюсь на балу с синяками под глазами, виноваты будете вы!

– Не волнуйся, – отзывается Этци. – Твои глаза опухли так, что синяков никто и не заметит.

Держась одной рукой за перила лестницы, за которые еле успела ухватиться, после того как Этци нанесла свой коварный удар, я смотрю в глаза Каниклы. Что она с собой сделала? Почему их почти не видно?

– Дитя! – в ужасе восклицает моя мачеха. – Пожалуйста, не говори мне, что ты тайком подходила к моим тиглям!

Тигли на туалетном столике моей мачехи находятся под строжайшим запретом даже для ее любимых дочерей. Чтобы узнать почему, достаточно взглянуть на лицо Каниклы: то, что может разгладить морщины моей мачехи и придать ее лицу сносный цвет, для розовой молодой кожи Каниклы – разрушительно. В местах, где она нанесла дорогой чудо-крем, смешанный с секретными алхимическими ингредиентами, лицо девушки выглядит так, словно его ужалили несколько пчел одновременно.

Каникла осторожно ощупывает свое лицо.

– Ах, так вот почему так темно. А я все удивлялась.

Огромный неприглядный прыщ на носу Этци и то, что я, якобы, хотела утопить Наташу, забыто. Моя мачеха мчится вверх по лестнице, чтобы спасти то, что еще можно спасти.

– Холодная вода! – вопит она. – Нужна ледяная вода! Золушка, разбей в подвале кусок льда, замотай его в тряпку и принеси мне. НЕМЕДЛЕННО!

Я бегу. Не потому, что хочу повиноваться, мне просто жаль Каниклу. Никто не хочет появляться на балу с таким изуродованным лицом. Когда забегаю в ее спальню с колотым льдом в тряпице, она лежит на кровати и издает приглушенные звуки. Мать запретила ей плакать, потому что это сделает все только хуже, но Каникла никак не может отойти от увиденного в зеркале, куда она незадолго до моего прихода рискнула посмотреть.

– Все будет хорошо, моя крошка, – успокаивающе приговаривает мачеха. – Положись на маму!

Меня иногда поражает, каким нежным может быть голос моей мачехи. Она действительно любит своих детей, независимо от того, что они делают или насколько опозорены. Я молча вручаю ей лед, покидаю спальню и возвращаюсь к своей работе.

Этци в обнимку с Наташей сидит внизу, в холле, и наблюдает за мной. Выражение ее лица выглядит опасно недовольным, но она молчит, пока мы с моей шваброй не доходим до самой нижней ступеньки.

И тогда она вдруг говорит:

– Всегда одно и то же. Я все делаю правильно, а Каникла делает одни глупости. Но кому в итоге достается все внимание? Этой марципановой свинье! Я так стараюсь! Забочусь о своей фигуре, стремлюсь получать хорошие оценки, держу осанку! Но в итоге мама всегда сидит у кровати Каниклы и гладит ее толстые ручки.

– Потому что Каникле это необходимо, – говорю я, отжимая тряпку над ведром. – Ты сильная, Этци, тебе не нужно, чтобы тебя гладили по руке.

Я беру ведро и иду на кухню. Не жду, что Этци прокомментирует то, что я сказала, а если ответ и последует, это наверняка будет что-то злобное. И тем более удивляюсь, когда она поднимает голову и задумчиво смотрит на меня.

– Как и ты, – бормочет она. – Тебе это тоже никогда не требовалось.

Когда солнце, днем отвоевавшее себе небо, медленно исчезает за верхушками леса, лицо Каниклы снова становится нормальным. Мои сестры надевают бальные платья: их щеки краснеют от волнения, локоны завиты и уложены на голове. На них фамильные драгоценности моей мачехи, которые та когда-то привезла из далекой страны, навсегда покинутой ею ради того, чтобы последовать за моим отцом. Мачеха стоит перед дочерями, сложив руки на груди.

– Сокровища мои, вы чудесно выглядите!

Этци и Каникла польщенно хихикают, и их щеки краснеют еще сильнее. Арендованный кучер уже ждет на крыльце – пора. Я желаю им троим хорошо провести время на балу, а моя мачеха советует мне лечь спать пораньше, ведь у меня был напряженный день. Кто ее не знает, возможно, и счел бы это издевательством, но я вижу в этом непривычную степень доброты. Словно она попыталась на мгновение представить, что происходит со мной.

Карета отъезжает, и я облегченно вздыхаю. Наконец-то! Три ночи подряд я трудилась над своими волосами, а днем прятала их под платок, чтобы сестры не заметили, как мои локоны блестят. Когда я сегодня вечером провожу гребнем по длинным прядям, зубцы расчески не встречают заметного сопротивления. Я сделала это!

Я заплетаю волосы, закалываю их и укладываю в прическу, умываю лицо и руки, избавляясь от остатков пепла и золы, а потом надеваю новое платье. И когда собираюсь надеть белые полусапожки Помпи, слышу громкий визг, который безошибочно приписываю своей фее-крестной.

Ах да, думаю я. Наташа.

Но в следующий миг вспоминаю, что мачеха заперла Наташу и Гворрокко в гостиной, дабы их шерсть и когти в последний момент не разрушили то, что заняло столько времени, чтобы приобрести достаточно подобающий вид. Значит, Наташа не могла запрыгнуть на мою фею! Но что же тогда случилось?

Я высовываюсь из окна и вижу, как моя фея с голубым огоньком над остроконечной шляпой удивительно проворно несется через сад с двумя ведрами в руке, к водостоку и обратно.

– Клэ-э-э-ри-и-и! – снова визжит она! – Гори-и-и-и-и-им!

Я забываю обо всем – о бале, туфлях и о том, что на мне надето мое новое платье. Бегу вниз по ступеням своей башни, и мое сердце бешено стучит, готовое выпрыгнуть из груди. Откуда огонь? В голову приходит только одно объяснение: Наташа и Гворрокко снова напали друг на друга, перевернули салон вверх дном и что-то затянули в камин. Раньше такое уже случалось: шелковый палантин Этци загорелся моментально.

На последнем отрезке пути я уже ничего не соображаю. Я мчусь, пока, совершенно запыхавшаяся, не добираюсь до двери в салон. Хочу рвануть ее на себя, но дверь заперта, а ключа в замочной скважине нет. Слышу, как кричит, моля о спасении своей жизни, Гворрокко, но от Наташи – ни звука. Ключ – где он?

Конечно, в домашнем платье моей мачехи, в правом кармане. Я снова мчусь вверх по лестнице, обыскиваю ее комнату в поисках вещи, нахожу ее на полу ванной и достаю ключ. Обратно на первый этаж, к двери, которую открываю трясущимися руками. Дым клубится мне навстречу; и мимо меня, стремясь оказаться в безопасности, проносится большое рыжее пятно. Гворрокко жив, с облегчением отмечаю я.

Фея-крестная выбила стекло и теперь выливает внутрь салона воду из обоих ведер. Она, должно быть, зарядила воду магией, потому что жидкость прыгает туда-сюда и успевает спасти от огня три стула и часть стола.

– Я принесу еще! – кричит мне она. – Ты должна мне помочь!

Я хочу это сделать, но тут обнаруживаю на полу под окном продолговатое тельце с распростертыми лапками.

– Наташа! – кричу и бегу в дым, чтобы спасти ее.

Маленький пушистый зверек выглядит чудовищно безжизненным, когда я хватаю его в руки, выбегаю из комнаты и уношу прочь. На кухне аккуратно кладу Наташу на подушку, которая обычно представляет из себя личную лежанку Гворрокко. После недолгого колебания, в течение которого я понимаю, что в данный момент ничего больше не могу для нее сделать, бегу обратно в салон.

Мне не дано заряжать воду магией, но в салоне я нахожу одну вещь, которая никак не перестает гореть: это опрокинутая масляная лампа, содержимое которой вылилось на ковер. Вот откуда, видимо, распространился огонь. Я переворачиваю пустой чугунный котел, в котором мы храним дрова, качу его по комнате и накрываю им пролившуюся масляную лампу, чтобы потушить огонь.

– Вот! – кричит моя фея, вернувшаяся с двумя другими ведрами воды. – Возьми!

Она через окно протягивает мне ведра, я выливаю жидкость там, где это наиболее необходимо, поражаясь тому, как храбро заколдованная вода борется с пламенем и впитывает дым, пока окончательно не испаряется. В ожидании следующей порции воды я пытаюсь потушить те островки пламени, что поменьше. Не знаю, сколько времени это занимает, но в какой-то момент мы справляемся: пламя гаснет, все окна и двери открыты, дом спасен.

Я облегченно смахиваю с лица копоть, следы пара, пепла и дыма, снова и снова заходясь в приступах кашля. И только когда мой кашель стихает, я вспоминаю о Наташе. Мчусь на кухню и вижу Гворрокко, который, притаившись, лежит около подушки и смотрит на Наташу, как на мышь, которую нужно загипнотизировать.

Наташа по-прежнему лежит на спинке, но одна из ее задних лап начинает подергиваться. Я подхожу ближе, очень осторожно, и замечаю, что глаза ее открыты. Усы зверька шевелятся, и я вижу, как она моргает.

– Ты жива! О, как я рада!

Позади меня в кухню входит моя добрая фея.

– Призрачных желаний, дитя мое! – тихо и устало произносит она.

– Возблагодарим призраков, добрая фея.

Мы обе это знаем, но никто из нас не произносит. Бал для меня закончен – мое платье мокрое, черное и частично сожженное. Заклинание, превратившее его в вечернее платье, разрушилось и больше не действует. Мечты о бале были прекрасным сном. Теперь ему пришел конец.

9

– Мне так жаль! – говорит моя фея, когда я выхожу в темноту ночного сада. Дождь и утренняя сырость исчезли; на небе виднеются лишь редкие облака, рваные края которых скудно освещаются лунным сиянием. Кое-где вспыхивают и гаснут звезды.

– Все в порядке, – заверяю я ее. – Это не твоя и не моя вина.

– Остается лишь один способ спасти эту ночь! – решительно говорит моя фея. – Пойдем со мной!

– Куда? – спрашиваю я, но, не задумываясь, следую за ней.

Только когда мы достигаем укромного уголка нашего сада, где находится могила моей матери, я резко останавливаюсь. О нет, я хочу вернуться назад!

– Давай же! – уговаривает меня фея. – Всего три предложения! Скажи ей всего три коротких фразы и увидишь – все изменится!

– Глупость несусветная!

– Ну а если глупость, ты спокойно можешь попробовать. Терять тебе нечего!

Я закатываю глаза и все же из чувства благодарности – ведь без помощи феи наш дом бы сгорел – позволяю уговорить себя на этот фокус с тремя предложениями. Подхожу к могиле, у которой не бывала много лет, и всматриваюсь в темные очертания камня.

Никак не могу придумать, что сказать, но в голове вдруг просыпается странное воспоминание. Я вижу отца, сидящего в траве перед могилой. Я стою рядом, и мой взгляд падает на камень. Читаю буквы на нем. Странная вещь…

– Ну же, Клэри! – призывает моя фея. – Скажи что-нибудь своей матери.

Ее требование словно опустошает мою голову. Воспоминание – если оно вообще было – вмиг исчезает.

– Давай же, соберись!

Это не так-то просто. Я внутренне напрягаюсь. Но поскольку в эту необычную летнюю ночь, потеряв всякую надежду, я уже стою здесь в своем испорченном платье, то беру себя в руки и начинаю:

– Итак… Мать…

– Скажи лучше – мама, – перебивает моя фея. – Неофициальное обращение подействует скорее.

– Я никому в своей жизни еще не говорила «мама». Мне это слово кажется каким-то чудным.

– Давай-давай!

– Ну, тогда пусть будет мама. Ты для меня чужая, и, быть может, это чувство взаимно. Во всяком случае, у меня никогда не возникало ощущения, что ты с небес следишь за моей жизнью или что находишься где-то поблизости. Я никогда не чувствовала, что рядом со мной душа, которая желает для меня лучшего. Это не упрек. Как бы то ни было… Я просто хотела объяснить тебе причину, почему стараюсь никогда не заглядывать сюда. Когда стою здесь, то ничего не чувствую. Кроме грусти. Ну вот, это было гораздо больше трех предложений!

Я выжидающе смотрю на свою фею, желая получить похвалу за свое выступление. Но вместо того чтобы прийти в восторг и пообещать мне, что она больше никогда не затащит меня на могилу матери, она лезет в разросшиеся дебри, покрывающие могилу, упорно прокладывая себе путь к надгробию.

– Ты скажешь мне, в чем дело? – спрашиваю я.

– Надгробие заколдовано, – отвечает она. – Обманные чары, если не ошибаюсь.

– С чего бы ему быть заколдованным?

– Не знаю. Могу я потереть камень?

– Делай что хочешь.

Она подходит к надгробию и трет платком, на который на днях плюнула, чтобы вытереть мне лицо, место сразу под именем моей матери. Когда убирает руку с платком, у нас обоих перехватывает дыхание: под именем моей матери стоит второе имя, нанесенные точно такими же серебристыми буквами и с той же датой смерти.

Клэри.

Там правда это написано. Там написано мое имя!

Клэри.

Я недоверчиво качаю головой, понимая, однако, что это – правда. Воспоминание, которое совсем недавно пронеслось у меня в голове, снова возвращается! Я видела эти серебристые буквы раньше!

– Странно! – говорит моя фея. – Как туда попало твое имя? И кто скрыл его под чарами обмана?

Мне тогда было лет семь или восемь. Мой отец отправился на могилу моей матери, чтобы поговорить с ней, что он, впрочем, делал каждый день. В то утро он, верно, думал, что я еще сплю. Но я проснулась и решила напугать его, подкравшись сзади и закрыв ему глаза. В тот момент, когда я почувствовала его закрытые глаза под своими руками, а он испуганно закричал: «Кто это? Помогите!», мой взгляд упал на имя, которое являлось моим собственным.

– Папа? – спросила я. – Почему там написано мое имя?

Он быстро убрал с лица мои ладони, махнул рукой в сторону надгробия, и серебристые буквы исчезли.

– О чем ты говоришь, моя дорогая? Я вижу только одно имя! Имя твоей матери.

То утро было слишком светлым и радостным, чтобы случившее беспокоило меня больше минуты. Отцу я доверяла. Если он говорил, что моего имени на надгробии нет, значит, так оно и есть. Я не поверила собственному восприятию, и в какой-то момент начала думать, что все это было сном, который приснился мне ночью.

И все же ощущение ужаса, связанное с этим переживанием, никуда не делось. Именно с того дня я избегаю могилы матери! Я позабыла, что послужило для этого поводом, но страх, что моя жизнь может быть проклята, – обречена с первого дня, – потому что мое имя уже стояло на надгробии, с тех самых пор дремал во мне.

Громкий звук дверного колокольчика врывается в наше с феей недоуменное молчание. Кто-то там, снаружи, настоятельно требует, чтобы его впустили. Кто бы это мог быть? Сегодня, в день большого бала?

– Я схожу, – говорит моя фея, похлопывая меня по плечу. – Открою.

Я неподвижно сижу перед могилой, уставившись на место, где все еще могу отчетливо читать свое имя.

– Папа! – почти сердито взываю я. – О чем ты только думал? Как ты мог написать мое имя на этом камне?

– Клэри! – звонким голосом зовет меня фея-крестная. – Клэри, пойди сюда!

Оторваться от могилы мне не трудно. Это место и сегодня не пришлось мне по душе. Совсем наоборот. Пока я несусь через дом к крыльцу, клянусь себе никогда больше не посещать эту могилу.

– Сработало! – чрезвычайно пронзительно визжит моя фея. – Смотри, что твоя мать тебе прислала!

Мой взгляд падает на две коробки, стоящие на лестнице перед нашей входной дверью: одна – маленькая, другая побольше. Пакеты выглядят очень земными, и я не могу представить, что их прислала моя мать, поскольку по-прежнему не верю в призрачные желания и их исполнение. У меня никогда не получится воспринимать всерьез ту чушь, которой меня учит фея-крестная.

– Открой его! – кричит она. – Давай, давай!

Я тяну за ленту, стягивающую большую коробку. Посылка чуть не выпадает из моих рук: так нежно и очаровательно она упакована в прекрасную кремовую бумагу. Снимаю бумагу с коробки такого же кремового оттенка, открываю крышку и задерживаю дыхание – в ней, аккуратно сложенное, лежит настоящее чудо из тончайшей, почти прозрачной ткани.

Когда я касаюсь платья, проверяя для начала, не осталось ли на моих пальцах частичек пепла или грязи, ощущаю нежность и легкость этого наряда. Я медленно вынимаю платье из коробки и слышу, как моя фея испускает вздохи и стоны. Меж тонких слоев ткани кремового оттенка проступают участки темно-красного и розового цветов, на матовой поверхности шелкового платья то тут, то там красуются изящные аппликации. Пуговицы, ленты, неброская кайма, почти невидимые узоры, меняющиеся в зависимости от угла падения света, – все это заставляет меня потерять дар речи от изумления.

– Какое платье! – восхищенно восклицает моя фея. – Ты только посмотри, сколько слоев ткани! А как обработано! Такого не сделает ни один портной в Амберлинге.

Я медленно опускаю платье в коробку и перехожу ко второму пакету. Когда снимаю с него оберточную бумагу, мое сердце бросается в дикий галоп. Я пойду на бал. У меня есть платье. Но откуда оно взялось? Кому потребовалось присылать мне такую дорогую вещь?

Восторженный писк заставляет меня вздрогнуть: в коробке, которую я сейчас открываю, моя фея обнаруживает туфли. Они выглядят так, словно целиком сделаны из стекла! Но когда прикасаюсь к ним, туфли становятся мягкими и податливыми – что за заклинание может быть скрыто в них?

Под туфлями лежит карточка. На ней несколько слов, подписи нет, но я точно знаю, от кого она.

«Чтобы моя принцесса не ходила в лохмотьях», написано на ней. «На случай, если у феи-крестной ничего не выйдет».

Добрая фея хмурится.

– Довольно странное сообщение прислала твоя мать! Почему у меня ничего не выйдет?

– А где, кстати, туфли, которые ты хотела мне принести?

Фея-крестная смотрит на хрустальные туфли и наконец отмахивается.

– Эти – лучше, – говорит она.

Сейчас я, в порядке исключения, абсолютно убеждена в ее правоте.

В этот вечер мы снова сильно ссоримся. Я говорю, что отнесу свое платье и туфли в рюкзаке в город, а там найду где-нибудь темное местечко, переоденусь и отправлюсь на бал. А ей непременно хочется наколдовать для меня карету!

Не то чтобы я была против этого, но только если бы она действительно могла это сделать, в чем я очень сильно сомневаюсь. Пока я умываюсь и мою волосы, а затем сушу их на воздухе, чтобы она высохли на теплом ветерке этой летней ночи, фея вытаскивает из сарая на улицу нашу единственную тачку.

– Эй! – протестую я. – Убери-ка свои руки подальше! Если ты сейчас уничтожишь ее, как мне потом перевозить домой урожай фруктов?

– Успокойся! Ничего страшного с твоей тачкой не случится.

Она произносит это, поднимает обе руки, выдает какую-то псевдомагическую тарабарщину и выпускает в тачку две белые молнии. Результат – оранжевый.

– Тыква? – вне себя от гнева спрашиваю я. – Немедленно верни все назад!

Моя фея озадачена и смущена, по крайней мере, немного. Когда она приподнимает руки во второй раз, она выглядит уже гораздо менее уверенной. Две зыбкие белые молнии врезаются в гигантскую оранжево-красную тыкву, превращая ее в тыкву с дверью и окнами.

– Ты сведешь меня с ума! – кричу я. – Я давно уже могла отправиться в город, а вместо этого мне приходится смотреть, как ты уничтожаешь мою тачку!

– Наберись терпения, – говорит моя фея, но я вижу, как ей неловко. Она сомневается, что у всей этой затеи с тачкой и тыквой будет счастливый исход. Тем не менее она храбро поднимает руки в третий раз, закрывает глаза и с каким-то неистовым боевым кличем направляет в тыкву еще одну большую молнию.

– Да! – вопит она. – УДАЧА!!!

Я, надо сказать, теряю дар речи. На лугу стоит карета, с большими высокими колесами; в ее центре качается кабина в форме тыквы. Не могу поверить!

– Теперь мне нужны пять животных.

– Хорошо, что не мертвых.

– А что, если управлять каретой буду я, а? – спрашивает моя фея. – Тогда хватит и четырех. Все они должны быть одного размера, и хорошо если атлетического сложения.

– Четыре курицы – подойдут?

– Хм.

– Да или нет?

– За неимением лучшего – да.

Я исчезаю в курятнике и возвращаюсь с первой курицей под мышкой. Мои угрызения совести сильны. Я разбудила бедное животное, теперь оно недовольно дергается у меня в руках, а все для того, чтобы предать его посредственному магическому мастерству моей феи-крестной.

– Ты не причинишь курице вреда? – с опаской спрашиваю я. – Правда же? Завтра она, радостная и веселая, снова будет бегать по саду?

Моя фея ограничивается неопределенным кивком, и в бедного цыпленка попадает первая белая молния. Не могу на это смотреть. Но все равно делаю это, когда слышу громкое «Ква-а-а-а!»: там, где была курица, восседает лягушка в перьях! Невероятно!

Фея-крестная поднимает руку, указывая мне не протестовать. Ей нужно сосредоточиться. Закрытые глаза, боевой клич, вспышка. Из пернатой лягушки вырастает всклокоченная лохматая корова со сказочно длинными рогами.

– Пойдет, – говорит моя фея. – Это сильное животное.

– Моя карета будет запряжена… четырьмя вьючными коровами?

– Даешь кур – получаешь коров. Так и должно быть. Если бы ты дала мне несколько гибких кошек, я добилась бы лучших результатов!

Я достаю из хлева еще трех кур, смотрю, как они превращаются в лохматых коров с огромными рогами, и по велению моей феи приношу пояс, из которого она колдует уздечки.

– Быстрее, быстрее! – кричит она. Переоденься и поправь прическу. Мы сильно опаздываем! Бал начался час назад.

Моя фея, держа поводья в руке, уже сидит на козлах, когда я выхожу из дома в своем новом бальном платье. Мне еще нужно привыкнуть к хрустальным туфлям – они удивительно удобны в носке, но на таких высоких каблуках я не ходила никогда. Я спешу, насколько это возможно в моей обуви, к карете, пока моя фея не придумала ничего лучше, как начать хлюпать носом. Когда она уже остановится?

– Ну что, поехали? – спрашиваю я, уже стоя на подножке, готовая нырнуть внутрь кареты.

Моя фея, совершенно зареванная, поднимает голову и кивает.

– Ты так прекрасно выглядишь! – выдавливает из себя она. – Ты, наверное, самая красивая из всех!

Теперь я тоже тронута, и на глаза наворачиваются слезы, но моя фея уже успокоилась и начинает выгонять коров на улицу, несмотря на то, что я еще не села. Поэтому лезу внутрь, захлопываю дверь и прижимаюсь носом к окну.

Когда некоторое время спустя четверка медлительных, но упорных коров тащит меня по улицам ночного города в сторону ярко освещенного замка, я чувствую себя так, словно попала в совершенно безумный сон. Что еще произойдет сегодня? Даже не знаю. Пожар, надгробие, платье… Я словно постоянно перепрыгиваю через пропасти и в то же время парю в облаках.

Что скажет моя мачеха, когда увидит разруху в салоне? Она обвинит во всем меня. Что сделают мои сестры, когда Наташа не выскочит им навстречу, как обычно, а останется, с опаленными усами и измученная, лежать на кровати Каниклы, где я оставила ее, уходя? Скажут, что я пыталась убить Наташу. И как отреагирует мой фальшивый камердинер, когда увидит меня в облачении, в котором я чувствую себя словно замаскированной? Эта принцесса на балу – слишком красивая, слишком нежная, слишком элегантная, чтобы действительно быть мной.

Я едва осмеливаюсь пошевелиться, опасаясь, что отскочит пуговица или рукав зацепится за гвоздь и порвется. В лохмотьях я чувствую себя увереннее. Но никто не утверждал, что сказочные балы и принцы снов – это нечто надежное и безопасное. Я пройду через это и, будучи девушкой, которая регулярно отправляется в Запретный Лес за сумрачными сморчками, со всем справлюсь. Надеюсь.

10

Обычно я не из стеснительных, но сегодня, называя свое имя суровому на вид мужчине у входа в замок, чуть не проваливаюсь под землю.

– Клэри Фарнфли.

Мужчина изучает свой длинный список имен приглашенных, но внезапно испуганно смотрит вверх. Причина его волнения кроется не во мне, а в белых голубях, которые порхают надо мной в небе. Наши любопытные одичавшие почтовые голуби следовали за мной из дома, и я не знаю, стоит ли давать этому объяснения. Скорее нет, думаю я, потому что взгляд мужчины снова возвращается к списку.

– Фарнфли, – повторяет он. – Трое приглашенных под этой фамилией уже здесь.

– Да, – подтверждаю я, – а вот четвертая припозднилась. Мне, конечно, ужасно жаль, но у нас в доме случился пожар, понимаете?

Потрясающе. Теперь он еще больше считает меня сумасшедшей. Однако ничего не говорит, а только обводит своим пером мое имя в кружочек.

– Вы можете войти, миледи. Проходите прямо в бальный зал. Вы точно его не пропустите.

– Большое спасибо! – говорю я и спешу пройти мимо него, но он поднимает руку, чтобы меня остановить.

– Еще кое-что…

– Да? – почти впадая в панику, спрашиваю я.

– Вот здесь! – Указывает он пальцем на свой нос. – Вам следует еще разок взглянуть на себя в зеркало.

Мое лицо! О боже, что с ним? Должно быть, я выгляжу крайне напуганной, потому что он качает головой и успокаивающе произносит:

– В остальном полный порядок. Если не сказать – идеально!

С ободряющей улыбкой он пропускает меня в коридор, который, к счастью, с обеих сторон выложен зеркалами. Вот она! Черная точка на моем носу. Как у меня это выходит? Пепел преследует меня повсюду. Смотрю на себя в зеркало и не могу удержаться от смеха. Быстро смачиваю палец слюной, вытираю пепел и оцениваю результат.

Мои щеки розоваты без румян, а губы красны без помады. Глаза сияют золотистой карамелью на бледном в остальном лице, брови темные, почти черные. Прическа не сложная – на это не было времени. Я просто заплела косу и воткнула в нее несколько белых цветов. Коса доходит мне до самой талии, где начинается многослойная юбка платья, которая выставляет мою фигуру в самом выгодном свете. Это красиво. Гораздо лучше, чем убранные вверх волосы!

Я делаю еще один глубокий вдох и иду. При каждом втором шаге сквозь искусные разрезы на нижней юбке проглядывают очертания левой ноги, а из-под подола платья показывается ступня в хрустальной туфле. К каблукам я уже привыкла, и поэтому мое тело, поддерживаемое корсетным верхом с прозрачными рукавами, мягко прижимающимся к коже, естественными движениями стремительно движется вперед. Ноги окутаны многочисленными юбками красного, кремового и розового цветов. Я даже не знала, что одежда может быть такой нежной!

Перед большой створчатой дверью, из которой в пустые коридоры доносится мелодия из скрипок, флейт и литавр, стоят, удивленно уставившись на меня, два пажа и четверо солдат. Да, знаю, я припозднилась. К моему великому удивлению, когда добираюсь до двери, они кланяются мне, словно я какое-нибудь Высочество или что-то в этом роде. Бог ты мой, если они делали то же самое перед каждой девушкой, у них, должно быть, кружится голова.

– Спасибо, – говорю я. – Вы очень любезны.

Они смеются. Наверно, моя реакция была неправильной. Ну, я пропустила большую часть урока по дворцовому этикету, и вот результат. Я киваю – может, так будет лучше – и прохожу в зал. По другую сторону двери мир словно преображается.

Играет оркестр; зал, на который я смотрю с галереи, заполнен танцующими парами. Слуги лавируют вокруг и раздают напитки окружающим. В конце зала – возвышение с креслами, где восседает королевская семья. Их хорошо видно отовсюду. Они улыбаются, мило беседуют с избранными гостями, которых приглашают к себе на пьедестал. Они, несомненно, самые элегантные и благородные люди в этом зале.

Принц танцует. Я узнаю его рыжие волосы, но если бы не постоянные взгляды других людей и пар танцующих, то и дело наталкивающихся на принца и его партнершу, я не заметила бы его так сразу.

Продолжаю высматривать знакомые лица: Каниклы и Этци, Хелены и Помпи и, конечно же, моего камердинера. Но, к своему разочарованию, не могу найти никого из них. Даже свою мачеху.

Посмотрев некоторое время на танцующих, направляюсь к лестнице, ведущей в бальный зал через промежуточный этаж. Первую лестницу я преодолеваю без проблем. Вторая особенно широкая и ведет прямо на танцпол. Пока я спускаюсь по ней, танец заканчивается, музыка прекращается, пары останавливаются и хлопают в ладоши.

Я знаю, что так делают после каждого танца, чтобы вознаградить оркестр за его труд. Но поскольку в этот момент я – единственная, кто спускается по огромной белой мраморной лестнице, и все, аплодируя, поворачиваются в мою сторону, отчего-то создается впечатление, что они хлопают мне. Я, конечно, понимаю, что это не так, но чувствую себя ужасно. Надеюсь, я не споткнусь прямо сейчас. Надеюсь, что не свалюсь с этой длинной лестницы!

Принц отвешивает своей последней партнерше по танцу поклон и оставляет ее стоять посреди зала, а сам пружинистым шагом приближается ко мне.

Едва я преодолеваю последнюю ступеньку, как он уже стоит передо мной и галантно протягивает мне руку.

– Могу я пригласить вас на танец?

Моя фея была права. Он основательно поработал над собой! Стал довольно респектабельным молодым человеком, кто бы мог подумать. Прыщи исчезли, нос чуть заметен, нежели слишком велик, голос звучит приятно, улыбка кажется искренней. «Он слишком добродушен», – сказал мне его камердинер. Теперь, когда смотрю в глаза нашему наследному принцу, я, кажется, понимаю, что имелось в виду. Эти глаза смотрят на меня открыто и доверчиво, хотя принц меня совершенно не знает.

Музыка начинается снова, и я танцую. Будто взлетаю. Внезапно все становится так легко, и мои ноги выполняют свою работу без особых усилий. Я плыву, кружусь, смеюсь, улыбаюсь принцу.

– Как тебя зовут? – спрашивает он меня.

– Клэри.

– Я – Вип.

– Знаю.

– Не каждому дозволено называть меня Вип!

– Хотя Вип намного красивее, чем Випольд.

– Верно. Но люди, которым не позволено называть меня Вип, зовут меня Ваше Высочество.

– Вот как. Значит, Випольд тебя никто не называет.

– Нет, мама называет, когда сердится на меня.

Я смеюсь, он тоже. Вот что я называю незамысловатым разговором. Думала, что буду более скованной, разговаривая с принцем.

– Клэри, а дальше?

– Фарнфли.

– Никогда не слышал.

– Мой отец был торговцем. Он поставлял во дворец голубую куркуму!

– Так странно, что ты об этом говоришь. Я не ел голубую куркуму уже много лет, пока она не появилась вновь несколько недель назад. Наш главный повар печет с куркумой печенье, подкрашивает ею соусы и добавляет в глазурь. Он, кажется, одержим этой приправой, но она не всякому по вкусу.

– Разве эта специя не слишком дорога, чтобы добавлять ее, куда заблагорассудится?

– Мы получили ее в подарок. Ну а поскольку она дорогая и ценная, наш главный повар считает, что ему необходимо облагородить ею все блюда. Но последняя партия печенья с куркумой была забракована моей матерью, потому что выпечка оказалась попросту несъедобной.

– Так-так, – говорю я. – Вот где собака зарыта.

– В смысле? – весело спрашивает он. – О чем ты?

– А, да так.

– Ну говори уже! Я хочу знать!

– Это печенье подали нам, девушкам из простого народа, когда мы приходили в замок на репетицию бала.

– Будешь жаловаться на то, что мы предложили вам дорогое печенье?

– Дело не в этом. Это было забракованное печенье.

– И как оно тебе на вкус?

– Не знаю. Я отвлеклась.

Стихают последние такты музыки – танец закончился. Я делаю реверанс, он кланяется.

– Благодарю за танец, – говорю я.

– И тебе спасибо, – отвечает он. – Могу я пригласить тебя снова?

Я удивленно смотрю на руку, которую он протягивает мне во второй раз. Видимо, принцу хочется продолжить начатый разговор. Я принимаю его приглашение, и когда музыка начинается, танцуем снова. Танцевать мне легко: я никогда не забывала шаги, которым меня научил отец. Мы много танцевали вместе, пока он не женился во второй раз. После этого ему, должно быть, показалось глупым танцевать с ребенком в присутствии своей новой жены.

– Значит, ты девушка из простого народа! – возвращается Вип к моим словам. – В таком случае я очень удивлен тому, что твой отец продает голубую куркуму.

– Он мертв. Пираты убили его, когда мне было двенадцать.

– Ох, – потрясенно произносит принц, чуть не перестав танцевать от сочувствия. В последний момент он приходит в себя и делает чуть больший шаг, чтобы мы не сбились с такта. – Мне очень жаль.

– И такое случается.

– И с тех пор мы больше не получали голубую куркуму?

– Именно так.

– Чего только не узнаешь, когда устраиваешь бал. Я должен был сделать это гораздо раньше.

– Меня уже приглашали в замок, – вырывается у меня, и в тот же миг жалею о произнесенных словах. Он спросит, и я расскажу. Ткну его носом в тот проступок, я себя знаю! Я не смогу заткнуться!

– Когда? По какому случаю?

– Это был твой восьмой день рождения. Ты плакал, потому что торт был не того цвета.

– Я помню, – с извиняющейся улыбкой говорит он. – Боюсь, я не из тех людей, кто может мужественно и дисциплинированно переносить суровую правду жизни. Это никогда не было моей сильной стороной. Но теперь все стало намного лучше. Я больше не плачу, если цвет торта оказывается не таким, каким надо.

– Приятно слышать.

– Вместо этого я сажаю кондитера в темницу.

Я в ужасе смотрю на принца, пока тот не начинает смеяться.

– О, это же чушь, и, конечно, я этого не делаю! – разъясняет он мне. – Ты такая легковерная!

Я обескуражена. Он совсем не обиделся на меня из-за торта! Всю жизнь я презирала его за эту историю, а теперь должна отметить, что он все же обладает достаточной уверенностью в себе и достоинством, чтобы реагировать на мои нападки без грубости и агрессии. Его дружелюбие и доброта ко мне почти смущают.

Очевидно, как раз из-за этого смущения наш разговор прерывается. Мы оба не знаем, о чем говорить дальше. И самое неловкое в том, что, когда нам наконец что-то приходит в голову, мы снова начинаем говорить и делаем это в один голос.

– Как там в Военной академии?

– Кто сшил твое платье?

Мы отвечаем на заданные вопросы, и снова – одновременно.

– Утомительно! И чертовски сложно!

– Не знаю. Я получила его в подарок.

Мы смеемся. Когда и этот танец заканчивается, он нерешительно останавливается передо мной.

– Было бы невежливо просить о третьем танце, – в конце концов произносит он.

– По отношению ко мне?

– Нет. – Он кивает головой в сторону зала. – По отношению ко всем девушкам, которые сегодня, такие красивые и нарядные, ради меня посетили замок.

Он и в самом деле внимательный, наш принц!

– Тогда у меня есть еще один вопрос, – говорю я. – Твой камердинер где-то здесь?

– Который? У меня их несколько.

– Его зовут Яспер, или Каспер, или что-то в этом роде.

Принц удивленно смотрит на меня.

– Такого я не знаю. Его действительно так зовут?

– Да, что-то похожее. Ты должен знать кого-то, кто носит подобное имя!

Я слышала, как принц называл это имя в день репетиции бала, а мой фальшивый камердинер отреагировал на него – неужели я вообразила себе все это?

Принц хмурится:

– Откуда тебе известно это имя?

Вопрос приводит меня в непередаваемое смущение.

– Я… ну… кое-кто с таким именем сказал мне, что работает в замке. Что он слуга.

– Здесь работает очень много слуг. К своему стыду, должен признать, что не знаю каждого из них по имени, поэтому ничем не могу тебе сейчас помочь. Мне очень жаль.

Я чувствую себя ужасно глупо.

– Спасибо, – бурчу я. – Это не столь важно.

Но для меня это важно, очень важно. Вот обманщик! Он не камердинер. Тогда кто, во имя всего святого, он такой?

Некоторое время я бесцельно брожу по залу, позволяю слуге поднести мне бокал игристого вина и стараюсь не разочаровываться. Его здесь нет. Тот, в кого я влюбилась по уши и кто по необъяснимым причинам подарил мне бальное платье и хрустальные туфли, подвел меня. Как такое может быть? Почему он хочет, чтобы я шла на бал, а сам там потом не появляется? Или он здесь и прячется под маскировочным заклинанием?

Я перехожу от одного великолепного подсвечника к другому, надеясь, что мой таинственный знакомый даст о себе знать, но ничего не происходит. Зато среди танцующих гостей я обнаруживаю Хелену. Она тоже замечает меня и приветственно машет рукой. После танца она, немного запыхавшаяся, подходит ко мне.

– Можно? – спрашивает она, заметив в моей руке нетронутый бокал.

– Пожалуйста!

Она хватает мой бокал и одним глотком опустошает его. Не очень-то изысканно. Может, она пропустила урок дворцового этикета мимо ушей? Я усмехаюсь.

– Возможно, я и так уже слишком много выпила, – улыбаясь мне в ответ, говорит она. – Но от этого так весело!

– Не стоит останавливаться из-за меня.

– Ну, вообще-то мне хочется избежать того, чтобы в какой-то момент я забралась на стойку бара с напитками и принялась там танцевать. Останови меня, если я захочу это сделать, ладно?

– Непременно, обещаю тебе.

– Вот спасибо. Кстати, сногсшибательно выглядишь! Знаешь, ты единственная девушка, с которой принц танцевал дважды! Бьюсь об заклад, ты ему нравишься!

– Я напомнила ему об истории на его восьмом дне рождении.

– Что, правда? – Хелена пищит от смеха. – Так ведь можно и запороть хорошую партию! Э-э-э, то есть, я хотела сказать… испортить. Мне нельзя больше пить. Мой выбор слов оставляет желать лучшего.

Но когда очередной слуга проходит мимо нас с подносом, мы обе берем по бокалу игристого вина. Оно щекочет язык и ударяет в голову. Здесь жарко, но это неудивительно, учитывая пламя множества свечей, горящих вокруг меня. Они распространяют магическое свечение, которое преображает всех людей в этом зале. Каждая улыбка, каждое движение, каждый взгляд кажутся волшебно красивыми. Я могла бы часами стоять вот так с краю зала, слушать музыку и теряться взглядом в суете кружащихся пар.

Но внезапно мой покой прерывается, когда светловолосый мужчина с раскрасневшимися щеками спрашивает меня, не соглашусь ли я с ним потанцевать. Я говорю «нет». Предельно вежливо, как мне кажется, однако Хелена качает головой:

– Нельзя так делать!

– Почему же?

– Теперь он посчитает тебя высокомерной. Кроме того, это хорошая возможность с кем-то познакомиться. Я имею в виду, с кем-то подходящим! Вряд ли кто-то из девушек верит, что в конце бала принц попросит ее руки.

– Конечно, нет, мне просто не хочется танцевать.

– Тем лучше, тогда мы сможем постоять здесь вместе, пока меня не пригласят на следующий танец.

И мы стоим, наблюдая за суетой вокруг, спрашиваем друг у друга, нравится ли нам адамастовое вино (особый благородный сорт игристого вина, которого никто из нас двоих ни разу раньше не пробовал); замечаем, что дядя короля уже стар (чтобы услышать, что ему говорят, старику приходится держать у уха довольно большую воронку), и отыскиваем взглядом Помпи, которая рьяно машет нам рукой, но обладает таким количеством партнеров по танцам, что практически не покидает танцпол.

Я же, напротив, в течение нашего разговора отклоняю четыре предложения. Один из джентльменов выражает желание пригласить в качестве запасного варианта Хелену. Когда она возвращается ко мне после танца, с грустным видом сообщает, что отец ее партнера владеет магазином пуговиц.

– И что в этом плохого?

– Плохого – ничего, хорошего – тоже, – отвечает она. – Представь, что он женится на мне, и тогда я бы стала настоящей торговкой, вместо того чтобы носиться по рынку как девочка на побегушках. Но не думаю, что когда-либо смогу до смерти в него влюбиться. Хотя он, на самом деле, очень мил. Так что же мне делать, если он проявит интерес? Дать ему от ворот поворот и, быть может, умереть в бедности и одиночестве? Или решиться ответить согласием и почувствовать, что моя жизнь потеряла одну большую мечту? Что бы сделала ты?

– Что значит в бедности и одиночестве? – вопрошаю я. – Мне не кажется, что быть бедным так уж плохо, покуда я сыта и могу говорить все, что мне вздумается. И, честно говоря, мне никогда не бывает по-настоящему одиноко. Я всегда нахожу что-то, что может мне понравиться.

– Понравиться? – повторяет Хелена. – Клэри, я говорю о страсти!

Как только она это произносит, в моем сознании вспыхивает воспоминание о поцелуе. Не хочу им увлекаться, поэтому максимально прозаично отвечаю:

– Если что-то подобное произойдет со мной, я не стану отказываться. Но могу обойтись и без этого.

– Иногда, – мечтательно произносит Хелена, – мне хочется, чтобы темнокожий незнакомец из отдаленной страны посетил наш рынок и сделал мне совершенно возмутительное предложение стать его третьей женой, предложив взамен целую кучу золота!

– Ну, это…

– А если бы в его дворце на другом конце света я была бы несчастлива, тогда нашелся бы искатель приключений, авантюрист, который освободил бы меня, и мы бежали бы, преодолевая одни джунгли за другими. Мы находили бы древние храмы со спрятанными в них сокровищами и вскоре, конечно же, воспылали к друг другу безумной и страстной любовью!

– Если ты…

– Но потом мы встретили бы того восставшего из мертвых пирата, перед неотразимостью которого никак не смогу устоять, и я оставила бы своего авантюриста, чтобы провести свою жизнь на корабле-призраке, преследуемым людскими охотниками и русалками-нежитью, которые хотят отомстить моему пирату.

– Закончила?

– Нет, я никогда не закончу. Я могу продолжать вечно! И хотя знаю, что ничего такого никогда не произойдет, я не хочу отказываться от этого, выйдя замуж за хорошего человека, который унаследует магазин пуговиц.

– Но ты ведь все равно сможешь сбежать, если вдруг темнокожий незнакомец заглянет в ваш магазин.

– Этого никогда не случится. Слишком уж мещанской покажется ему эта лавка.

– Тогда забудь о магазине пуговиц и выпей еще бокал вина!

Она приносит нам еще два бокала, и пока мы потягиваем вино, я упоминаю, что опоздала, потому что у меня дома случился пожар. От удивления Хелена чуть не валится с ног.

– И ты говоришь мне об этом только сейчас?

– Как-то выпало из памяти.

– В голове не укладывается!

– Да, я сначала даже подумала, что не смогу приехать, потому что после операции по тушению пожара выглядела довольно потрепанной.

– И все равно ты должна мне объяснить, откуда у тебя это потрясающее платье.

– Что? Эээ… его мне достала фея-крестная.

– Хотела бы я иметь такую замечательную фею!

– Нет, не хотела бы, уж поверь мне.

Внезапно передо мной появляется Вип, наследный принц, и просит подарить ему третий танец. И поскольку он, улыбаясь, так испытующе смотрит на меня, я соглашаюсь. Пока он ведет меня на танцпол, бросаю взгляд на огромные часы в торце зала. Одиннадцать часов! Уже так поздно. Я замечаю, как это открытие словно накрывает мое настроение покрывалом меланхолии: он не придет. Если бы он намеревался присутствовать на балу, давно был бы здесь. Я не понимаю этого, но жаловаться мне не следует. Сейчас я танцую с самым востребованным холостяком в зале, и он – вполне себе приятная компания.

– И? – спрашиваю я. – Со сколькими девушками ты успел потанцевать?

– Думаю, их было примерно двадцать пять.

– Это сильно!

– Я пропустил только один танец. И когда одна из дам очень сильно наступила мне на кончик сапога, даже не заплакал!

– Ты повзрослел. Я под впечатлением!

– Только внешне. Мой внутренний ребенок все еще впадает в отчаяние, когда я не получаю то, чего хочу.

– И как часто это происходит?

– В Военной академии – сравнительно часто! Им там все равно, принц я или нет. В глазах подданных Империи наша страна пятнышко с гулькин нос, которое даже не заметно на карте.

– Для меня этот гулькин нос значит очень многое.

– Для меня – тоже. Будем надеяться, что никто не сотрет его с карты до той поры, пока наши внуки не состарятся и не поседеют.

– И после.

Наш разговор сразу принимает серьезный оборот. Я понимаю, что он осознает, что наше маленькое королевство в опасности. Так ли уж он легковерен? Теперь мне так не кажется.

– Кстати, у меня еще есть один сюрприз! – совершенно другим тоном восклицает он. – Ты будешь поражена. Все будут поражены!

– Почему? О чем ты?

– Как я уже сказал. Это сюрприз, – сияя, повторяет он. – Что бы я был за хозяин, если бы испортил тебе все?

Мы кружимся в танце, музыка уносит меня на своих волнах, и мой взгляд вдруг находит лицо Каниклы. Она стоит на краю танцпола с открытым ртом и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Мы двигаемся мимо нее и проносимся в противоположный конец зала. Она узнала меня! Мы были достаточно близко от нее – она смотрела мне прямо в глаза.

Не то чтобы это было так уж важно. Но думать о том, как Каникла бежит к Этци и мачехе и сообщает им о моем присутствии, неприятно. Однако по ее взгляду не скажешь, что до нее дошло, будто незнакомка, которая явилась на бал слишком поздно, была ее сводной сестрой, которая сегодня, в качестве исключения, причесала волосы, чего не случалось последние года три.

Танец заканчивается, и принц кланяется мне.

– Сейчас будет сюрприз! – поясняет он.

Он улыбается мне на прощание и идет к пьедесталу в конце комнаты, где сидят остальные члены его семьи. Принц делает оркестру знак помедлить со следующим танцем, и когда наконец поднимается на подиум и встает на него лицом к толпе, в зале становится совсем тихо.

– Мои дорогие гости! – взывает он, и его голос слышен в каждом углу комнаты, даже у самой дальней стены, куда затесалась я, не желая быть найденной собственной семьей. – Благодарю вас за то, что вы пришли! Словами не передать, какую огромную радость доставляет мне этот вечер, и я хочу, чтобы так продолжалось вечно! Но не буду лукавить – одна лишь моя персона не обладает достаточным сиянием, чтобы освещать всю эту ночь, поэтому хочу представить вам особого гостя, который окажет мне честь придать моему маленькому скромному балу блеск и очарование! – Он выдерживает паузу и переводит взгляд на широкую лестницу, с которой я спускалась два часа назад, чтобы добраться до зала. – Невероятно, но факт: я рад приветствовать на нашем празднике члена императорской династии. Это мой добрый друг Испе́р, брат наследного принца Империи и второй по рождению сын самого могущественного человека этой земли, императора. Чувствуй себя как дома, Испе́р, но держи свои руки подальше от моей будущей невесты!

Люди в зале смеются, но мне услышанное сейчас вовсе не кажется смешным. Испе́р – звучит как Яспе́р, и до меня внезапно доходит, что мой так называемый камердинер не кто иной, как сын императора! Вот он спускается по лестнице в сопровождении шестерых солдат, которые призваны следить за тем, чтобы члену далеко не везде популярной императорской династии не вонзили меж ребер нож.

Мой камердинер. Цвет его волос отличается от того оттенка, что остался в моей памяти. Я бы даже сказала, что он почти идентичен золотисто-коричневому карамельному тону моих глаз. Он выглядит прекрасно, без сомнения. Держится с достоинством, но вместе с тем – свободно. На месте Випа меня бы расстроило внезапное появление такой конкуренции.

– Благодарю за любезное представление! – кричит Испе́р кронпринцу через весь зал. – Но не будем заострять на этом внимание, давайте продолжим праздновать.

– Да, продолжим праздновать! – повторяет Вип, делая оркестру знак, что можно начинать следующий танец.

11

Я вжимаюсь спиной в стену. Вообще-то мне стоило бы бежать Испе́ру навстречу, в конце концов, я весь вечер ждала его, но новость меня просто ошеломила. Не стану утверждать, что я в восторге. Камердинер – еще куда ни шло. Но это?

Теперь мне становится понятно, почему он так прекрасно владеет маскировочной магией: Кинипетская императорская семья сплошь и рядом состоит из магов уже несколько поколений, и они, будучи могущественными и уважаемыми, охотно прибегают к вещам вроде маскировочных заклинаний. Этот метод игры в прятки дает им некоторую свободу.

Он точно знает, где я, когда приближается ко мне. Все расступаются перед Испе́ром. В нашем мире Кинипетский император – что-то вроде легенды. Нечто слишком великое, чтобы быть правдой. Как человек может управлять почти всем миром? Никто в этом зале, кроме королевской семьи, не ожидал увидеть члена Кинипетской династии с такого близкого расстояния, – всего в метре от себя, – собственной персоной, вживую!

Вот почему все шарахаются от него, пока он шагает в мою сторону, и когда наконец останавливается передо мной, – а я с удивлением замечаю, что глаза у него вовсе не черные, а голубые, – протягивает мне руку:

– Потанцуем? Да или нет?

Все пялятся на меня. Конечно, я хочу потанцевать, но, боюсь, забыла, как это делается. Я принимаю предложенную руку, позволяю отвести себя на танцпол, а потом мы кружимся в танце. Молча.

У меня получается. Я смотрю в его голубые глаза, а мой мозг работает. Маскировочная магия. Обманные чары. Веснушки и шрамы настоящие. Цвет волос чуть отличается, но в остальном все то же самое. Почти. Я все смотрю и смотрю на него, пока мы танцуем. Он тоже смотрит на меня, надо сказать, довольно серьезно при сложившихся обстоятельствах.

Кажется, я в шоке. Вот почему не открываю рта. Но когда половина танца позади, из меня вырывается:

– Ты – чертов лжец!

Он смеется.

– Как ты разговариваешь с членом королевской династии?! Тебя не учили, как подобает себя вести?

– Камердинер, как же!

– Здорово я тебя провел, правда?

– Знаете что, Ваше Высочество? Я предпочла бы камердинера.

– Видишь ли, я не хотел, чтобы ты забраковала меня с самого начала, поэтому предпочел скрыть правду.

– Ты солгал.

– Да, пожалуй. Но ты ведь, наверно, понимаешь, что вся эта свистопляска вокруг императорской династии пресекает в зародыше любую приятную, незамысловатую беседу между людьми, едва знающими друг друга.

И пусть аргумент имеет смысл, но я все равно не считаю это правильным. Поэтому молчу.

Музыка обрывается – танец заканчивается. Это дает ему возможность сделать шаг назад и окинуть меня взглядом с головы до ног. Наконец он одобрительно кивает.

– Платье подошло! – заявляет он. – И прекрасно на тебе смотрится.

– Да, – говорю я, внезапно смущаясь. – Без него я оказалась бы в крайне затруднительном положении. Так что большое спасибо тебе за него.

– Хочешь сказать, я что-то сделал правильно?

– Я могу обвинить тебя лишь в том, что платье неоправданно дорогое. Все спрашивают, где я такое взяла, и когда утверждаю, что платье мне подарила фея, ее считают просто чудо-феей.

– Можешь говорить, что платье от меня.

– И как это будет выглядеть? Что подумают люди?

– Подумают, что я преследую тебя со своими ухаживаниями.

– Да, – говорю я. – Именно так они и подумают.

– Но ведь с моей стороны это всего лишь маленький знак внимания, чтобы доставить тебе удовольствие.

Он говорит это с я-знаю-ты-хотела-услышать-что-то-другое улыбкой, я отвечаю на это ты-слишком-много-на-себя-берешь пожатием плеч.

Оркестр начинает играть очередную мелодию, и я благодарна ему за это. Мне нравится танцевать с Испе́ром. Наши движения гармоничны. Всякий раз прикасаясь к нему, я чувствую себя живее, чем обычно. Этого не изменило даже раскрытие его подлинной личности.

– Я уже думала, что ты не придешь.

– Да, мне очень жаль, но меня задержали.

– Что за чушь!

– Но это правда, сегодня днем я получил плохие вести. Я должен был об этом позаботиться.

– Что за плохие вести?

– Давай не будем об этом. А то испортим себе все веселье.

Его лицо снова обретает серьезное выражение. Так он выглядел в самом начале нашего танца, и я чувствую, что новости действительно тревожные.

– Но я хочу знать.

– А я не хочу надоедать тебе своими жалобами. Я же знаю, какого ты мнения о нытиках голубых кровей.

Я поражена: он цитирует меня почти дословно. Откуда ему известно об истории с тортом?

– Ты рассказывала об этом своим подругам, – объясняет он мне. – В тот день, когда мы целовались.

– Ты подслушивал?

– Нет, я просто ждал подходящего момента, чтобы выманить тебя из толпы. А что, не надо было?

На это я отвечать не хочу, поэтому замолкаю и предаюсь танцу. И все это время не отрываю от него взгляда. Как мне нравится на него смотреть!

– Ты все еще хочешь узнать, откуда взялись мои шрамы? – спрашивает он.

Я киваю.

– Они остались после покушения, – объясняет он мне. – На самом деле, убийцы посягали на жизнь моего брата. Мы в то время были еще детьми.

– Что? – ужасаюсь я. – Это же кошмар!

Теперь, когда он упомянул о нападении, я вспоминаю, что уже слышала где-то об этом случае. Группа мятежников пыталась убить сына императора, когда тому было лет пять или шесть. Он чудом выжил. Я всегда считала, что мятежники напали на первенца.

– Мы близнецы, – продолжает рассказывать Испе́р. – И они думали, что я – это он, потому что выглядим одинаково. Ну, или выглядели, до того как все это произошло. Теперь-то отличить нас стало куда проще.

Должно быть, я выгляжу весьма встревоженной, потому что он быстро добавляет:

– Все отлично зажило, не волнуйся. Я справился. Лучше убийц пожалей. Мой отец поймал их и оправдал свою репутацию безжалостного и мстительного правителя.

Танец заканчивается. Мы стоим друг напротив друга, и я почти забываю, что нахожусь на танцполе среди множества других людей, которые наблюдают за нами. Я вижу только Испе́ра и его глаза, которые порой темно-голубые, пока снова не возникает тот эффект, когда кажется, что они вообще не имеют цвета, а внутри сгущается тьма, что заставляет их казаться черными.

– У твоего брата такие же глаза?

– Что ты имеешь в виду?

– Цвет твоих глаз постоянно меняется.

– А, это, – говорит он. – Старая привычка.

И его глаза снова становятся голубыми. Не ярко-голубыми, а скорее темно-серыми, и все же они впервые выглядят так, как должны выглядеть глаза обычного человека. Никакой прозрачности, за которой таится чернота.

– Что еще за привычка?

Музыканты снова начинают играть, и мы танцуем.

– Скрывать себя, обманывать других – я делаю это с тех самых пор, как научился думать. Особенно с момента покушения. Мне нравится передвигаться без надсмотрщиков. – Он коротко указывает в сторону своих охранников, что стоят по краям зала и не выпускают из виду нас и всех тех танцоров, которые к нам приближаются. – Я практиковался в маскировочных заклинаниях и обманных чарах всех видов, и они настолько впитались в мою кровь, что магия никогда не спадает с меня полностью. Наверное, это и делает мои глаза такими странными. Во всяком случае, непосвященным.

Он говорит это так, что я начинаю беспокоиться. Словно то, что я отношусь к числу тех самых непосвященных, станет для меня роковым. Теперь он снова кажется очень серьезным, и я чувствую, – что-то не так. Я ощущаю прикосновение его рук, когда он в танце ведет меня по бальному залу, и не хочу, чтобы все прекращалось. Этот вечер, танец, свет – и я в самом центре: сон слишком прекрасен, чтобы просыпаться.

– Дело в том, – говорит он, – что я должен уехать. Уже этой ночью.

Если бы он не придерживал меня и не продолжал танцевать, я бы остановилась. А так позволяю ему увлечь меня за собой, но танцую иначе, чем раньше. Я сбилась с такта и утратила гармонию с музыкой.

– Почему?

– Я должен поддержать своего брата на восточной границе. Тайтулпанцы напали на несколько провинций, а это значит, что нам, вероятно, предстоит тяжелая и продолжительная война. Вообще-то, относись я серьезно к своему долгу, уехал бы еще сегодня днем. Но… я хотел подождать. Если бы я не пришел, ты бы думала обо мне плохо.

Я почти механически завершаю последние шаги танца, потом музыка наконец прекращается, и мы останавливаемся.

– Давай выйдем на улицу? – спрашивает он. – Ты выглядишь так, будто тебе нужно немного подышать свежим воздухом.

И поскольку я не возражаю, он ведет меня с танцпола к одной из высоких открытых дверей, через которые в бальный зал задувает легкий ветерок, – глоток свежего воздуха, который гарантирует, что мы все здесь не задохнемся.

На улице тоже довольно тепло, но здесь мне дышится легче. Я даже не понимала, насколько гнетущей была атмосфера в замке. Я глубоко вдыхаю ночной воздух, пока Испе́р ведет меня через террасу и спускается по ступеням в сад с цветочными клумбами, круглыми кустами и фонтанами. Мы садимся на край самого большого фонтана под наблюдением охранников, которые следовали за нами на почтительном расстоянии, скрываясь за живыми изгородями.

– Я должен тебе кое в чем признаться, – говорит он. – Тебе это не понравится.

– Это еще хуже, чем война? – спрашиваю я.

– Ну, как посмотреть.

– Я слушаю.

– Ты не очень хорошо меня знаешь, – говорит он. – К несчастью, потому что неизвестно, как долго ты будешь меня помнить, когда я уеду. Но зато я знаю тебя куда лучше. Последние несколько недель я немного занимался изучением Лунолицей.

– Изучением Лунолицей? – задаю вопрос я. – И что это значит?

– Это значит, что я использовал свой дар, чтобы наблюдать за тобой. Теперь я знаю, что ты проводишь свои дни, поддерживая порядок в огромном особняке и саду. А еще знаю, что в вашем саду есть могила, на которой написано твое имя, – заклинание, скрывающее его, далеко не совершенно. Я знаю, что ты потеряла своих настоящих родителей и много работаешь на свою мачеху и сводных сестер. И знаю, что ты не получаешь за это никакой благодарности. Даже признательности. У тебя есть все основания быть несчастной, но это не так.

– Да уж.

– Что бы ты ни делала в каждый из длинных дней, в твоих глазах я всегда вижу любовь к вещам и созданиям, которые тебя окружают. Ты можешь расстраиваться из-за них или злиться, но в то же время любишь их. Ты знала об этом? Когда смотрю на твоих сестер и мачеху так, как это делаешь ты, я теряю способность их презирать. Я никогда не испытывал ничего подобного!

– Ты ошибаешься во мне. Я отлично умею презирать. Постоянно презираю что-то или кого-то! Ты хоть представляешь, какие недобрые вещи я иногда думаю о своей крестной фее?

Он качает головой.

– Ты очень ее любишь.

– Так, значит, ты и это знаешь? Потому что можешь заглянуть внутрь меня?

– Не беспокойся, я не могу читать твои мысли, но это и неважно, потому что большинство из них написано на твоем лице. Эту смесь гнева и сострадания, разочарования и восхищения, ярости и преданности я изучил очень тщательно. Мне очень нравится смотреть на твое лунное лицо и все эмоции, которые ты не скрываешь. В отличие от меня. Я скрываю все. Я понял, что это лучший способ выжить.

Нет слов, чтобы описать состояние, в котором я сейчас нахожусь. Я чувствую себя застигнутой врасплох, словно внезапно обнаруженной. Человеком, который разрушает мой эмоциональный мир, как никто другой. Как будто он видел меня раздетой и хотел… Стоп! Надеюсь, он не видел меня раздетой? Вот теперь у меня на языке вертится пара-тройка словечек!

– Ты втайне наблюдал за мной? – спрашиваю я. – У меня дома? В моем саду? Спрятанный под маскировочными заклинаниями?

– Я знаю, что это…

– Ты отворачивался, когда я переодевалась или мылась?

– Я не подсматривал за тобой круглосуточно, так что…

– Да или нет?

– Эй. Я знаю, как себя вести! Я, конечно, всего лишь сын императора, но кое-какими манерами все же обладаю.

Я смотрю ему прямо в глаза, и он отвечает мне тем же. Плохо то, что я совсем не против. Хочу, чтобы он меня знал.

– Я знаю, это было неправильно, – объясняет он мне, – но есть причина, по которой я так поступил. Я уже упоминал, что ты пробуждаешь мои инстинкты…

– Не только упоминал, но и крайне впечатляюще мне это продемонстрировал!

– При твоей активной поддержке.

– Да, – слегка отрешенно говорю я, опьяненная воспоминанием.

– Мне нужно было познакомиться с человеком, который вызывает у меня такие чувства, – продолжает он. – Потому что каждый раз, когда я вижу тебя перед собой, хочу только одного: сжать тебя в своих объятиях и целовать, совершенно не задумываясь о последствиях. Пришлось принять контрмеры. Узнать человека, которого я действительно хочу, чтобы в какой-то момент не обнаружить, что девушка, которую я целую, не та, которую я себе нафантазировал. Если бы я понял, как мало ты значишь для меня как личность, я ушел бы из твоей жизни, дабы не причинять тебе вреда. Понимаешь? Я должен был понять, кто ты, чтобы поступить правильно.

– Ну и? – спрашиваю я гораздо спокойнее, чем чувствую себя на самом деле. – Ты понял?

– Я влюбился, – говорит он, переворачивая этим мою вселенную с ног на голову. – Девушка, за которой я шпионил, пленяет меня гораздо больше, чем девушка, которую я поцеловал. Инстинкты, должно быть, указали мне верный путь. И я не могу утверждать, что мое желание накинуться на тебя уменьшилось. К нему всего лишь прибавилась еще тысяча разных чувств, из-за которых мне почти невозможно уехать отсюда.

Мои собственные инстинкты не слабее, чем его. С тех пор как он упомянул, что хочет сжать меня в объятиях и целовать, я тоже хочу этого. Здесь, сейчас, немедленно!

– Там опасно? – спрашиваю я. – На границе с Тайтулпаном?

– Войны всегда опасны. А эта – в особенности, слишком многое поставлено на́ кон.

– Но тебе ведь не придется сражаться, правда?

Мой вопрос смешит его.

– Я не знаю, что делают на войнах ваши короли, но мы, безусловно, сражаемся. Зачем же тогда мы, волшебники? Уж точно не затем, чтобы разбить лагерь где-то на зеленом лугу на безопасном расстоянии и гадать на ромашках. Тайтулпаном правит орден могущественных волшебников. С ними придется повозиться. Веселого в этом мало. Маги всегда сражаются око за око. Проигравшему приходится тяжко.

– А ты не мог бы рассказать мне что-нибудь более успокаивающее?

– За сто двадцать три года Империя не проиграла еще ни одной битвы.

– Это хорошо.

– Потому что до сих пор все было относительно мирно. Кое-где происходили восстания или сражения за границы. Такого, чтобы независимая империя бросила нам вызов, не случалось уже давно. Это будет нелегко.

Я почти не знаю его, это правда. То, что он рассказывает о войнах и волшебниках, мне совершенно чуждо. Я даже представить себе не могу, какую жизнь он обычно ведет и каким человеком станет, сражаясь на границе с Тайтулпаном. Но я знаю, что буду по нему скучать. Что лишусь того чувства, которое испытываю в его присутствии.

Расстояние между нами не так уж велико: оно становилось все меньше и меньше, пока мы разговаривали, но даже сейчас оно кажется мне чрезмерным. Я приближаюсь к нему с совершенно явным намерением. О чем нам еще говорить? Наше время на исходе, его надо использовать! Он заключает меня в свои объятия, и мы целуемся.

Удивительно, но в этот раз все иначе. Не так безумно и нетерпеливо, но более душевно, серьезно, интенсивно. Знаю, что шестеро совершенно незнакомых мужчин наблюдают, как я с ним целуюсь, но мне все равно. Я закрываю глаза и целую представителя императорской династии, как будто от этого зависит моя жизнь.

Я отчетливо чувствую его любовь – в каждом из этих страстных прикосновений. Теперь им движет не только чистое желание. Он пытается постичь меня, ту девушку, которой я являюсь: принцессу в лохмотьях, косматую Лунолицую. Более того, он рассказывает о том, что открывает во мне, и это поражает. Мое сердце, скрытое за карамельными глазами, он знает лучше меня. Оно ему нравится, и я готова подарить его ему. Он делает все как надо. Целует меня так, что уже ничего не может пойти неправильно. Я полностью доверяю ему и его способностям.

Я чувствую его руки на своих ребрах и на спине. Я так возбуждена, и мне хочется, чтобы эти руки были под тканью, а не поверх нее, но мы в королевском саду, то есть практически на публике, и поэтому не может быть и речи о том, чтобы он коснулся лент, шнуровки и пуговиц моего бального платья.

И тем не менее мне хочется большего, и это почти болезненно. Его запах, жар между нами, давление его рук – все это сводит меня с ума от желания: я становлюсь похожей на Гворрокко в худшие моменты его жизни. Бедный кот, теперь я знаю, как ты мучаешься! Кончики пальцев Испе́ра касаются моей груди, нерешительно скользят под краешек ткани, и меня бросает то в жар, то в холод. Это безумно приятное ощущение, и мне нужно больше! Но он останавливается.

Может быть, из-за шума, который я тоже слышу где-то на заднем плане. Кто-то сбегает в сад, спускается по ступенькам и, задыхаясь, кричит:

– Сообщение от Пери!

Он лишает мою кожу прикосновения своих пальцев, обрывает наш поцелуй и вскакивает, чтобы принять бумагу, которую ему вручают. И читает.

– Как я и опасался, – бормочет он. – Острова пали.

Он поднимает взгляд на меня, ненадолго, но я замечаю, что его глаза снова черны.

– Мне пора уходить. Сейчас. Быстрее, чем сейчас! Пройдет много времени, прежде чем я вернусь. Надеюсь, что вернусь! Не забывай меня.

Он целует меня в последний раз, поспешно и мимолетно, а затем убегает со своими надзирателями и посыльным так быстро, что даже если бы побежала следом, мне было бы трудно за ними поспеть.

12

Проверив, как сидит платье и не слишком ли оно помято, я медленно отхожу от фонтана, где сидела вместе с Испе́ром. Я хочу вернуться в бальный зал, но лишь для того, чтобы быстро пересечь его, выйти на улицу и отправиться на поиски своей кареты. Портной объяснил мне, что двенадцать ударов в полночь – нелепое суеверие, но моя фея колдует по старинке, поэтому никогда не знаешь, чего ожидать.

Кажется, уже почти полночь. Но я не тороплюсь, а словно в оцепенении поднимаюсь на террасу и останавливаюсь там, чтобы посмотреть на звездное небо над моей головой. Все могло бы быть так чудесно! Если бы только он был камердинером!

Наконец я отрываю взгляд от звезд: мое время вышло. Провались я на этом месте, если карета из тыквы все еще будет стоять во дворе замка после полуночи – я слишком хорошо знаю свою фею! Поэтому направляюсь к ярко освещенному бальному залу и спешу через дверь внутрь. Но едва я успеваю войти, как кто-то хватает меня за руку.

– Клэри! – восклицает принц. – Я как раз собирался проверить, не в саду ли ты. Боялся, что ты уже ушла!

– Я была…

Разве он не знает, что я была в саду с его почетным гостем? Неужели он не видел, как мы вместе выходили из бального зала? Я почти уверена, что взоры всех гостей были обращены на нас. Или тут задействовано одно из маскировочных заклинаний Испе́ра?

– Пойдем со мной! – говорит Вип с таким сиянием в глазах, что мне совсем не хочется его разрушить, отмахнувшись от принца и убежав прочь.

– Мне пора, – отвечаю я, но, видимо, недостаточно убедительно. В своей невинно-восторженной манере он тянет меня к пьедесталу, отведенному для членов королевской семьи.

– Сразу после полуночи будет фейерверк, – сообщает он мне. – Нам следует поспешить, чтобы не отстать от графика.

– Что за график?

– Мой личный, – смеясь, отвечает он.

Я поднимаюсь на пьедестал рядом с принцем, вижу, как он подходит к краю, лицом к толпе, как и тогда, когда объявлял особого гостя. Музыканты заканчивают танец чуть раньше, становится тихо, и все смотрят на нас. К моему великому ужасу, стрелка больших часов дергается – раздается первый удар!

– Мои дорогие гости! – возглашает принц. – Наш вечер приближается к кульминации и неизбежно подходит к концу. Прежде чем я попрошу вас пройти в сад и насладиться зрелищем, которое мастер фейерверков создаст для вас в небе, я хочу сообщить вам кое-что еще.

Второй удар.

– Мы устроили этот бал, чтобы я мог лучше узнать некоторых девушек моего возраста. Здесь, в Амберлинге, мы не планируем смешивать голубую кровь с голубой до тех пор, пока она не станет такой голубой, что мы превратимся в идиотов.

Третий.

– Моя мать была простолюдинкой, и все вы знаете, что мой отец нашел ее в цветочном магазине в Аммерлоу, а все остальное – история. Я обязан этой цветочной лавке своей жизнью, и, насколько мне известно, мой отец еще ни разу не пожалел о том, что в тот день отправился покупать цветы!

Смех и одобрительный ропот в зале. Да, эту историю знают все, и людям она нравится, потому что это якобы настоящая история любви. И, должно быть, правдивая, учитывая, как улыбается королева. Растрогавшись, я даже пропустила несколько ударов. Кажется, часы бьют уже в седьмой раз!

– После такого хорошего примера, поданного моим отцом, – продолжает принц, – я тоже очень тщательно подбирал для себя подходящую партию, и, думаю, сегодня вечером нашел то, что искал.

О, ужас – надеюсь, он говорит не обо мне!

Восемь.

– Мы едва знаем друг друга, но я надеюсь, сможем продолжить наше знакомство.

Он смотрит на меня, я с тревогой отвечаю на его взгляд.

Девять.

– Прелестная Клэри Фарнфли, которой вы, вероятно, как и я, восхищались весь этот вечер, – та самая девушка, с которой хотел бы встречаться после бала чаще. Чем закончится история, я сказать не могу: вечер слишком мимолетен, чтобы судить об этом. Но я чувствую, что нас многое связывает. А что думаешь ты, Клэри?

Десять.

– Я… я хорошо провела вечер, – бормочу я, обнаруживая, что в таком большом зале мой голос кажется ужасно тонким и тихим. – Но сейчас мне пора идти!

Я отпускаю руку принца, приподнимаю юбки и бегу прочь. Все присутствующие слишком удивлены, чтобы остановить меня. Они отступают в сторону и освобождают мне дорогу. Бежать в бальных туфлях не так-то просто, поэтому происходит то, что должно произойти: я теряю одну из своих хрустальных туфель, когда несусь вверх по большой белой лестнице.

Мне удается не упасть и не остановиться. Каким-то образом у меня получается снять вторую туфлю и взять в руку, пока часы бьют в одиннадцатый раз, что значительно облегчает бег. Не оглядываясь, я взлетаю по лестнице. Должно быть, это ужасно неловко и вся страна до конца моей жизни будет судачить только об этом, но я должна уехать отсюда. Я хочу домой!

Босая, я выбегаю из зала и несусь по коридору к выходу. Раздается двенадцатый удар – и все стихает. Когда выхожу на улицу и отправляюсь на поиски кареты, уже ничего не слышно. Мой экипаж с легкостью находится среди других, потому что он уникален: это тачка с четырьмя сидящими в ней запуганными курами. И она стоит посреди двора! Изрядно озадаченная увиденным, я останавливаюсь, а небо над моей головой начинает взрываться яркими красками. Фейерверк начался!

Красные, синие и золотые огни мелькают над двором, полным карет, в центре которого стоит моя тачка с курами! И что теперь прикажете делать? Неужели мне придется в бальном платье толкать тачку с домашней птицей до самого дома? Без обуви? Голос позади меня прерывает поток мыслей.

– Я не понимаю, мама! – кричит Этци. – Почему мы должны уходить сейчас? Я хочу посмотреть фейерверк!

– Помолчи. Сейчас мы еще сможем взять напрокат карету, а после фейерверка ее придется ждать несколько часов.

Карета напрокат! Вот оно, решение! Вот только денег у меня с собой нет. Ни единой монетки.

– Мама, откуда у Золушки такое красивое платье? – спрашивает Каникла. – Она совсем не выглядела грязной!

– Я не знаю, дорогая.

– Она выйдет замуж за принца?

– Ну, кто знает. Кажется, она ему очень понравилась.

Троица спешит из замка, и, увидев меня во дворе, мои сестры и мачеха замирают, словно внезапно превратились в камень.

– Возьмете меня с собой? – в отчаянии спрашиваю я. – Меня и четырех наших кур.

Они не отвечают, по-прежнему не двигаясь с места, словно окаменели. Поэтому я беру дело в свои руки. Договариваюсь с кучером прокатного экипажа, который может разместить в своей карете четырех женщин и четырех кур, заставляю мачеху заплатить и заталкиваю внутрь сестер. Потом, одну за другой, забираю кур, оставляя свою драгоценную тачку во дворе (надеюсь, завтра она окажется на том же месте и я смогу ее забрать), и едва ли не силой затолкав мать в карету к курам и сестрам, забираюсь туда сама и, поставив хрустальную туфлю на колени, сажусь в последний свободный угол. Грохоча, карета трогается с места.

За всю поездку мама и сестры не говорят ни слова. Когда карета огибает неровное место, куры испуганно вздрагивают и слегка хлопают крыльями, потом снова становится тихо. Вдалеке гремит и взрывается фейерверк.

– Произошел небольшой несчастный случай, – признаюсь я матери и сестрам, когда карета въезжает на подъездную дорожку нашего дома.

Они не реагируют, просто пялятся на меня. Карета останавливается, и кучер открывает дверцу, чтобы позволить нам выйти. Но все мы сидим на месте, даже куры.

– Я знаю, что вас это не интересует, – продолжаю я, – потому что вы в любом случае обвините во всем меня, но все равно скажу, что горящую масляную лампу опрокинули Гворрокко и Наташа.

Теперь моя мачеха и сестры выглядят не только окаменелыми, но и парализованными.

– Печальная правда в том, что вы обнаружите салон в несколько ином виде.

Кучер стоит у двери: он явно в нетерпении. Чем быстрее он вернется в замок, тем больше поездок сможет совершить еще и тем выше будет его жалованье. Сегодня много можно заработать, но его гости сидят в карете с четырьмя курами и выходить не хотят.

– С Гворрокко все в порядке, – добавляю я. – С Наташей, надеюсь, тоже. Когда я уходила на бал, она была еще не совсем в форме.

Молчание.

– Ну вот. Я просто хотела вам это сказать, чтобы вы не ужаснулись.

Я протягиваю кучеру свою туфлю, а потом – одну за другой – достаю кур. Выхожу сама, благодарю его и иду к дому. Меня не волнует, как он вытащит из кареты мою мать и сестер, это не мое дело.

Я заношу четырех кур обратно в сарай, где они благодарно опускаются на свои жердочки, и обещаю, что завтра разрешу им порыться в земле на берегу реки выше по течению, за садовыми воротами, куда им обычно не разрешается заходить. В качестве компенсации за пережитое волнение.

Затем поднимаюсь в свою башенную комнату. По дороге наверх я вижу, что карета отъезжает. Кучер, должно быть, успел перетащить мою окаменевшую семью в сад. Или, может, после того как мачеха и сестры перестали смотреть на меня, они вернулись к жизни и вновь обрели способность двигаться. Меня не волнует и это.

Я добираюсь до своей комнаты, радуясь, наконец, возможности броситься на кровать и отдохнуть, когда обнаруживаю, что там уже кто-то сидит. Моя фея-крестная в окружении белых голубей.

– И? – с любопытством спрашивает она. – Как все прошло?

Что мне сказать на это? Я только устало качаю головой.

– Не очень хорошо?

– Мне срочно нужно поспать. Завтра я расскажу тебе, что случилось.

– Клэри! После всего, что я для тебя сделала, ты обязана все мне рассказать. Где твоя вторая туфля?

– Ну, если уж тебе действительно хочется знать: принц намерен встречаться со мной, но он может выбросить это из головы: мне это совсем не интересно.

– Это тебе придется выбросить все из головы, – говорит моя фея-крестная. – По договору он имеет право требовать этих свиданий.

– Что-что?

– Ты подписала его, – кротко заявляет она. – Ну, помнишь, то согласие, которое я должна была передать в замок. Там были указаны несколько условий.

– Я так и знала!

– Тогда зачем подписывала?

– А-а-а! – раздраженно говорю я и отмахиваюсь. – Какая разница! После моего представления сегодня вечером он вряд ли пожелает дальнейших встреч.

Кротость моей феи сменяется ярым возмущением:

– В смысле? Что ты наделала? Что значит – после представления?

– Я не люблю твоего принца. Забудь об этом.

– Я видела корону на твоей голове! Знаю, что ты призвана спасти нашу страну! Я совершенно уверена!

– Хватит уже! Я же просила тебя не восхвалять меня, вовлекая в свои жуткие предчувствия.

– Он все еще кажется тебе уродливым?

– Спокойной ночи, добрая фея!

– Я тебя не так учила.

Я делаю долгий и демонстративный вздох.

– Да здравствуют призраки, добрая фея!

– Возблагодарим призраков, дитя мое.

Она встает и в конце концов уходит. Фея знает, когда проигрывает. Кроме того, она, должно быть, устала: минувший вечер был для нее не менее утомительным, чем для меня.

После того как ее шаги стихают, я снимаю платье, распускаю косу, вытаскиваю из волос наполовину увядшие цветы и надеваю сорочку, в которой обычно сплю.

Я зеваю; голуби, порхая крыльями, взлетают на опоры крыши и прячут головы в оперенье.

Слишком устала, чтобы думать.

Я люблю его.

Не знаю, как такое могло случиться.

13

Странно, но следующее утро проходит точно так же, как и многие другие до этого. Едва рассветает, я встаю, надеваю тысячу раз залатанное и перелатанное платье, скручиваю волосы в спираль на макушке, сонно спускаюсь на кухню, набираю воды, разжигаю огонь, готовлю завтрак.

Между делом выпускаю кур, открываю им, как и обещала, калитку на речной берег; наполняю миску Гворрокко и с облегчением обнаруживаю, что Наташа, чуть более оцепенелая, чем обычно, тоже успела заявиться на кухню и теперь вертится у моих ног. Я даю ей случайно разбитое яйцо, которое она мгновенно проглатывает.

Затем несу поднос с завтраком вверх по лестнице, как и каждый день до этого. Раздаю кофе и тарелки своим заспанным сестрам и матери, а они, как всегда, сонно валяются в кроватях, нехотя стонут и своими взглядами дают понять – в том, что ночь прошла слишком быстро, виновата именно я.

Оставив Гворрокко и поднос в спальне матери, хочу поскорее выскользнуть в коридор, но меня удерживает ее голос:

– Золушка?

О, я ненавижу это. Если утром мачеха подзывает меня к себе, значит, у нее есть для меня задание. Обычно – целая гора.

– Да, что такое?

– Спасибо за завтрак.

Чтоб мне пусто было! Я удивленно оборачиваюсь, но она молча разбивает яйцо, делает глоток кофе и гладит Гворрокко, который удобно устроился рядом с ней на постели.

– Это все, – говорит моя мать. – Можешь идти.

Я осторожно закрываю за собой дверь. Теперь уже не все, как обычно!

Все утро, в течение которого меня, на удивление, никто не дергает и не озадачивает никакими поручениями, так что я могу комфортно заниматься своими делами, смена настроения матери занимает меня. Полагаю, она решила, что однажды я стану королевой. И что в таком случае было бы удобно, если бы я не думала о ней слишком плохо. Возможно, она надеется, что я приглашу Этци и Каниклу в замок, чтобы они познакомились там с парочкой милых, состоятельных джентльменов.

На ум приходит то, что сказал Испе́р. Что я люблю свою семью несмотря на то, что она ежедневно вытворяет со мной. Вероятно, он даже прав. Я бы пригласила сестер в замок. Наслаждалась бы лекциями Этци и чертами лиц ее слушателей, когда они пребывали бы в неведении, стоит ли им смеяться или плакать. И радовалась бы возбужденной улыбке и пыхтению Каниклы, когда слуга ставил бы перед ее носом вкуснейшую выпечку, клубничные блинчики и пирожки с грибами, которые можно есть до отвала. Да, я бы так и сделала, только этого никогда не произойдет. Потому что я не выйду замуж за принца, даже если это означает, что я проживу в бедности всю свою жизнь, – не считая, конечно, небольшого сундучка с золотыми монетами, который я получу, когда достигну совершеннолетия.

Сегодняшний обед я несу в сад, потому что салон в руинах. Никто не заставляет меня убирать и вычищать его, даже я сама. Никто не приказывает это сделать. Моя мать и сестры делают вид, что никакого вреда не нанесено. Да и к чему говорить об этом: денег, чтобы привести все в порядок, у нас сейчас нет. Все сбережения ушли на бал, ежемесячный счет перерасходован, а это значит, что мы в черном списке у многих торговцев города. Следующий платеж с рудников придет не раньше, чем через три недели.

Солнце светит ярко; и если не принимать во внимание тот факт, что я влюблена, переживаю за своего возлюбленного и до сих пор не могу поверить, что из всех людей во всем мире я встретила сына императора, который украл мое сердце, я и в самом деле очень счастлива. Вчерашний вечер мне понравился: возможно, это был самый прекрасный вечер в моей жизни. И это несмотря на то, что он был таким хаотичным и сумасшедшим – а может, именно из-за этого. Испе́р прав. Я люблю жизнь, и независимо от того, что происходит, в основном нахожу ее интересной и удовлетворенной. По крайней мере, так было до того, как я встретила его.

К четырем часам дня от моего безмятежного, задумчивого настроения не остается и следа. По нашей подъездной дорожке скачут на лошадях три всадника, а один из них спешивается и забегает в огород, где я собираю бобы.

– Здравствуй, Клэри!

Это принц. Одет он сегодня довольно буднично. Куртку для верховой езды по причине жаркой погоды оставил дома и поэтому стоит передо мной в сапогах, бриджах и рубашке; рыжие курчавые волосы летят ему в лицо, оттого что так быстро вбежал в сад. Он приглаживает их за уши и слегка кланяется:

– Прости, что вторгаюсь сюда вот так, без предупреждения, но я хотел отдать тебе то, что ты вчера оставила в замке.

– Моя тачка! – радостно восклицаю я, глубоко впечатленная тем, что он озаботился доставить ее мне.

Принц столбенеет.

– Про тачку я ничего не знаю, – говорит он. – Я, вообще-то, имел в виду твою хрустальную туфлю.

– О, – разочарованно выдыхаю я. – И где она?

Потому что его руки явно пусты, а карманы недостаточно оттопырены, чтобы там могла скрываться моя туфля.

– В моей седельной сумке. Сейчас принесу. И кстати… если тебя это не побеспокоит…

– Да, в чем дело?

– Я подумал, мы могли бы поговорить. Немного.

– Я не выйду за тебя замуж, – прямо говорю я. – Не хочу.

– Но ведь это не было предложением вый- ти замуж! – возражает он. – От такого шага я далек.

– Ну если это так, – нерешительно отвечаю я. – Если ты действительно очень далек от этого, то я не возражаю, если мы минут пять посидим в саду. Я приготовлю тебе чай, если хочешь.

– Отлично! – сияя, говорит он. – Я сейчас вернусь!

Бьюсь об заклад, мачеха и сестры уже прижали свои носы к одному из многочисленных окон нашего дома. Но на протяжении всего визита кронпринца они даже не появились. Одна лишь Наташа в какой-то момент выскакивает в сад, развеивая во мне последние сомнения, что она могла пострадать во вчерашнем пожаре. Хорек незаметно забирается на липу, под которой стоит наш садовый столик, откуда внезапно и очень неожиданно прыгает на плечо принца, громко и весело стрекоча.

– Ну, а ты кто? – без всякого визга спрашивает принц, а затем пытается погладить Наташу, но это ему не удается, потому что Наташа позволяет прикасаться к себе только моим сестрам. И мне, если я держу в руке что-нибудь съедобное.

Поскольку этот фантастический прыжок оказался для Наташи огромным разочарованием (принц мог хотя бы съежиться), через некоторое время она спрыгивает в траву и исчезает. Я подозрительно прослеживаю за ней взглядом, потому что хорек любит охотиться на кур. Она знает, что этого делать нельзя, но перья всегда так красиво летают, а куры так энергично и громко кудахчут, что она просто не может отказать себе в удовольствии. И сегодня, как мне кажется, Наташа именно в том настроении, чтобы попытаться снова.

Пять минут, которые я отвела принцу, превращаются в час, и, признаюсь, мне нравится с ним общаться. Это как на балу: с ним легко болтать, из него вышел приятный собеседник. Моя хрустальная туфля стоит на столе рядом с чайником и напоминает мне, что я влюблена. Не знаю, говорить ли принцу. Было бы честно, если бы он отказался от всех планов относительно моей персоны. Но, с другой стороны, его это совсем не касается.

Я как можно незаметнее пытаюсь направить русло разговора на тему об императорском сыне, но, как и всегда, когда стараюсь сделать что-то незаметно, сразу рублю сплеча:

– Ты слышал что-нибудь об Испе́ре? Он сказал, что должен помочь своему брату где-то на границе с Тайтулпаном, и теперь я задаюсь вопросом, что это значит и находится ли его жизнь в опасности.

– Это он тебе рассказал? – удивленно спрашивает Вип. – Вы что, так долго говорили друг с другом?

– Э-э… говорили? Да. По правде говоря, все время.

– Правда? Я этого даже не заметил. Я думал, что он станцевал с тобой танец, а потом снова исчез.

– Может, так оно и было.

Принц испытующе смотрит на меня. Очень долго. Я чувствую себя все более некомфортно, он словно видит меня насквозь.

– Он сказал мне, что познакомился с девушкой. В лесу, когда искал Энни.

– Кто такая Энни? – обеспокоенно спрашиваю я.

Боюсь, это звучит ревниво.

– Энни – рогатый панцирный драгофант, который вот уже несколько недель опустошает наше королевство. Вернее, драгофантиха – это девочка.

– Я понятия не имею, что такое драгофант.

– Это неудивительно, – отвечает принц, – потому что эти животные редки и обычно обитают только в недоступных первобытных лесах Фишлаппа. Дядя Испе́ра нашел драгофантиху давно, когда она была еще детенышем. Пантол убил ее родителей, но почему-то не решился оставить в джунглях маленькое бесформенное серо-зеленое создание с ногами-тумбочками и крошечным рогом на лбу. И вот он взял ее с собой, прошел вместе с ней весь путь до дома, а там император решил, что для животного, которое однажды станет очень большим, очень опасным и очень колючим, в Толовисе места нет. Он приказал убить животное и пообещал ученым, что они смогут препарировать и исследовать его, при условии, что те придут к соглашению с алхимиками, которые интересовались засохшей кровью и раздробленными костями драгофанта.

Я слушаю как завороженная.

– Откуда ты все это знаешь?

– От Испе́ра: он отговаривал меня от того, чтобы выкурить чудовище или устроить ему смертельную ловушку. Он хотел, чтобы мы захватили его живым, но нам не удалось.

– Что было дальше? Очевидно, что тогда ее все-таки не убили.

– Дядя Испе́ра полюбил этого драгофанта и решил найти решение проблемы. Поэтому он привел в вольер, где находилась Энни, маленького Испе́ра, который в то время еще не совсем оправился от нападения, потому что оно случилось совсем недавно. Испе́р начал играть с Энни, и тогда, после долгих и тяжелых недель выздоровления, в течение которых мальчик ни разу не рассмеялся и не улыбнулся, его вдруг словно подменили. Энни – маленькое чудовище, которое в то время уже было выше его на две головы – снова сделала его счастливым. Император – суровый человек, но в своих детях просто души не чает. И когда дядя Испе́ра показал ему, что Энни развлекает Испе́ра, драгофантихе даровали жизнь. За пределами Толовиса для нее построили загон размером с огромный лес. С годами она выросла в сильное, опасное животное, однако по отношению к Испе́ру всегда оставалась дружелюбной. Пока два месяца назад не напала на него.

– Может, она что-то повредила себе? Или ее что-то испугало? Львиное Сердце – самый ручной линдворм в мире, но когда я однажды вытаскивала из его воспаленной лапы шип, он чуть не задавил меня от боли, которая сводила его с ума.

– Испе́р тоже заподозрил нечто подобное. Энни слишком дикая и опасная, чтобы ее можно было исследовать в сознании, поэтому он обезвредил драгофанта стрелой и позволил ученым взять ее кровь для исследования. Те обнаружили в этой крови вирус, который у нас, людей, вызывает безобидную лихорадку, но Энни от него серьезно заболела. В крови драгофантихи вирус изменился и повлиял не только на ее самочувствие, но и на восприятие. Она перестала узнавать Испе́ра и бросалась на все, что двигалось. До сих пор Энни всегда довольствовалась своим огромным вольером, но теперь ей перестало его хватать. Она бросалась на изгороди, и однажды ей удалось ее разрушить. Она вырвалась, несколько недель носилась по окрестностям и в конце концов сбежала из Кинипетской Империи в Запретный Лес.

– Так вот зачем Испе́р прибыл сюда? – спрашиваю я. – Чтобы найти и вернуть Энни?

– Он не может ее вернуть. Она нападала на людей в Империи, и здесь, как ты наверняка слышала, тоже. Император требует, чтобы животное было убито, дабы не подвергало опасности других граждан. Однако, что произойдет с Энни за пределами Империи, его совершенно не волнует. Вот почему Испе́р обратился ко мне и моему отцу с просьбой позволить Энни жить в Запретном Лесу и не убивать ее.

– Я понимаю, что он привязан к ней. Я бы чувствовала то же самое по отношению к Львиному Сердцу, но ведь он не принимает во внимание то, что она регулярно нападает на людей и заражает их этим странным вирусом!

– С момента последнего нападения Энни перестала бросаться на людей. Испе́р сумел разыскать ее в лесу, и драгофантиха узнала его. Он утверждает, что Энни больше никогда не нападет на человека. Побочные эффекты лихорадки прошли, бред ее больше не мучает. Не знаю, верить в это или нет. Сейчас мы наблюдаем за мужчинами, которых укусили. Они, похоже, уже выздоравливают, но некоторые странности все же остаются.

– Ты имеешь в виду то, что один из них считает себя погонщиком верблюдов из Горгинстера?

– Теперь уже не так часто, но иногда все же случается. Скажи мне, Клэри… ты – та девушка, о которой говорил Испе́р? Из леса?

Я киваю и вижу на его лице разочарование. И в то же время умираю от любопытства: что Испе́р рассказал ему обо мне?

– Берегись, Клэри, – внезапно заявляет он куда серьезнее, чем раньше. – Я говорю это не для того, чтобы устранить конкурента. Пожалуйста, поверь мне!

Я киваю, потому что верю ему. Этот принц кажется мне честным и порядочным. Так было еще во время нашего первого танца, и мое впечатление до сих пор не изменилось.

– Правящая семья Кинипетской Империи, – продолжает он, – очень могущественна. Можешь себе представить, они ведь правят почти всем миром. И все они, без исключения, очень способные волшебники. Это длится вот уже двести лет, и они следят за тем, чтобы все так и оставалось. Волшебники женятся на волшебницах и даруют миру еще более сильных волшебников, чтобы императорская семья сохраняла свою власть. Понимаешь?

– Конечно.

– Ну и? – спрашивает он. – Ты – могущественная волшебница?

– Нет, я не волшебница, но он меня любит! – слова вырываются изо рта против моей воли. – И он не старший сын императора!

– Не играет роли. Во-первых, потому что с первенцем может в любой момент что-то случиться, и тогда следующим императором станет второй по рождению сын. А во-вторых, члены династии не терпят в своей среде неудачников. Не то чтобы я считал тебя неудачницей, – быстро произносит он, видя выражение моего лица, – но в глазах императора ты она и есть!

Это жестоко. Я даже не знаю, что сказать. Я думала, моя самая большая проблема – война на границе с Тайтулпаном, но, видимо, это сам Испе́р. Или его семья.

– Хочешь сказать, он никогда не женится на мне?

– Именно так. Может быть, он время от времени будет тебя навещать и говорить, что любит, может, он и в самом деле так думает. Вы приятно проведете вместе время, а потом он снова исчезнет. Жизнь с ним для такой девушки, как ты, – невозможна. И если мне позволено добавить: иноземцев они тоже не любят. Если бы ты была очень-очень способной волшебницей, они еще могли бы посмотреть в твою сторону. Но император никогда не примет девушку без магических способностей, которая к тому же является жительницей одного из самых крошечных королевств, над которым Империя потешается и однажды думает аннексировать.

Видно, что он очень беспокоится за наше королевство. Я сочувствую ему, потому что тоже переживаю за независимость Амберлинга. Нас не должны поглощать – уж точно не этот ненасытный император, который не ценит таких девушек, как я!

– Испе́р сказал, что ты слишком доверчив. Ты должен быть начеку и не доверять своим врагам.

– Существуют различные методы уверить врага, что он находится в полной безопасности, – говорит Вип. – Выглядеть безобидным, заслуживающим доверия и всегда оставаться дружелюбным – один из них.

– Значит, вы совсем не друзья, Испе́р и ты?

– Кто знает? Если бы мы не жили в двух разных королевствах и не были бы сыновьями правителей двух империй, вероятно, могли бы стать друзьями. Он мне нравится. Я ему, по-моему, тоже. Но нам приходится все время оглядываться. Испе́р знает, что, если я оставлю Энни в живых, он будет у меня в долгу. И это единственная причина, почему она все еще жива.

Облако заслоняет солнце, и на наш стол сразу падает тень. И на мое сердце – тоже. То, что я узнала сегодня, не делает меня счастливее. Историю со мной и сыном императора не ждет счастливый конец. Но я так в него влюблена! Вип смотрит на меня: он видит, что я чувствую. Осторожно протягивает руку и накрывает ладонью мою.

– Я пробыл здесь куда дольше пяти минут, да к тому же еще и огорчил тебя. Я не хотел этого. Вообще-то я собирался произвести хорошее впечатление.

– О, тебе это удалось, – заверяю я принца, убирая свою руку. – Я восхищаюсь людьми, которые обладают достаточным мужеством говорить правду в лицо.

– Правда? – спрашивает он. – Тогда сейчас я еще раз наберусь мужества и скажу тебе, что думаю: я думаю, что лучше бы тебе его забыть, а вместо этого – влюбиться в меня.

Я поражена его прямотой.

– Это очаровательное предложение, – уверяю я. – И большинство девушек нашей страны приняли бы его, не раздумывая. Но для меня это попросту невозможно. Я люблю другого, и боюсь, довольно упорна в том, что касается таких вещей.

– Как и я, – ответил он. – Так быстро я не сдамся.

– Почему? – удивленно спрашиваю я. – Признаюсь, мне это льстит, но я знаю так много девушек, красивых, умных и намного больше расположенных к этому, нежели я сама. Они заслуживают возможности выйти замуж за кронпринца, а ты заслуживаешь обрести счастье с такой девушкой! Со мной ты счастлив не будешь. Я упряма по натуре и вовсе не элегантна, да и вообще не готова к жизни при дворе!

– Но ты хочешь выйти замуж за члена кинипетской императорской семьи?

– Вообще-то нет. Я хочу только его.

Ой-ой, теперь это звучит вызывающе и по-детски. Очевидно, принц думает так же.

– Ты десять лет хранила в памяти то, что я хотел голубой торт вместо желтого, – с наигранным возмущением произносит он. – А сама-то чем лучше?

– Два принца и два торта – это огромная разница.

– Вряд ли. Речь идет лишь о здравом рассудке и способности избавиться от навязчивой идеи, которая лишь ограничивает тебя и делает смешным. Я усвоил свой урок. Ты не первая, кто напомнил мне об истории с тортом.

– В таком случае подай пример и найди себе другую невесту!

– Я уже говорил тебе, что стал более зрелым. Вместо того чтобы ругаться и кричать, теперь я подхожу к делу более тонко. Если пойму, что не смогу получить голубой торт, – я сдамся. Но все же считаю, что ты изменишь свое мнение.

– Почему? Где твоя гордость? Я бы не хотела парня, который рассматривал бы меня в качестве запасного варианта.

– Я тебе кое-что объясню, – начинает он, выливая себе в чашку остатки холодного чая. – Вчера на балу я тебя заметил сразу. А знаешь, почему? Потому что тут же понял: эта девушка пришла на бал не за принцем. Она ни за кем не охотится, у нее уже есть все, что нужно. Это и отличает тебя от остальных, Клэри: вместо того чтобы гоняться за счастьем и искать его в принце или где-то еще, ты находишь его там, где идешь и стоишь, каким бы несовершенным ни было это место. Это заметно невооруженным глазом, и именно это придает тебе то очарование, которому завидовали все гости на балу. Дело вовсе не в платье, а в твоем внутреннем сиянии. Не стоит его уничтожать! Не позволяй принцу Империи украсть твое счастье. Оставайся девушкой, которая видит в каждом торте что-то особенное – будь он голубым, желтым или серо-буро-малиновым в крапинку, да пусть это будет хоть кусок черствого хлеба. Это выделяет тебя среди других, и я безмерно ценю тебя за это!

Он допивает чай, ставит чашку на стол и встает.

– Я слишком надолго тебя задержал. Могу я прийти снова? Или, может, ты хочешь навестить меня в замке?

Я вдруг вспоминаю о своей тачке. Но прежде чем решаю, говорить ли об этом принцу, он прощается.

– Подумай об этом. Я в любое время буду рад тебя видеть!

Он возвращается ко входу, где остальные всадники сидят и терпеливо ждут его на ступеньках, и вместе с ними покидает наш участок. Я убираю со стола и задумчиво отношу в дом посуду и свою хрустальную туфлю.

Да что происходит с моей жизнью? С чего это принцы вдруг принялись ходить вокруг нас взад-вперед? Эти вопросы занимают меня, пока я готовлю ужин, но так и не прихожу ни к какому выводу, кроме того, что безумно жажду тишины и покоя моей прежней жизни. Я грежу о бесцельно проводимых днях, без иллюзий, без стремлений, без тоски, когда я еще не знала, что императорская династия станет презирать меня.

Наконец ужин готов, и я несу его в нашу новую импровизированную столовую в саду. Этци и Каникла хранят мучительное молчание, словно мачеха заткнула невидимыми носками рты своим дочерям, и, когда я ставлю перед ними тарелки с чечевицей, только и делают, что таращатся на меня своими огромными глазами. Они лопаются от любопытства, но с их губ не срывается ни одного вопроса о визите принца.

Темнеет. Я отхожу от стола и направляюсь к маленькой калитке, через которую можно попасть на берег реки, чтобы загнать кур обратно в сарай. Завеса тумана стелется над темной речной водой, в воздухе пахнет сыростью и прохладой. К моему ужасу, кур нигде не видно, только отдельные перышки липнут к мокрым травинкам. Наташа! Не надо было выпускать этого хорька из виду!

Я бегу вдоль берега, продираюсь сквозь густые кусты и высокую траву и зову наших кур. Наконец обнаруживаю их – на маленьком островке среди реки, омываемом водой. Они смирно там сидят и укоризненно кудахчут. Понятия не имею, как они туда попали. Скорее всего, спасаясь от Наташи, вспомнили, что у них есть крылья, и героически перелетели через реку.

Я по пояс захожу в воду и переношу обратно на берег одну курицу за другой. Потом мы вместе выдвигаемся в сторону сада: куры быстрее, я – медленнее. Солнце меж тем садится: небо еще светлое, но под деревьями и здесь, где я продираюсь сквозь кусты, уже совсем темно. Туман над рекой сгущается.

Я мечтательно наблюдаю за этим и почти не удивляюсь, когда в тумане начинают вырисовываться очертания фигуры. Над водой показывается туманная нимфа, и как только я понимаю, что именно вижу, мое сердце почти перестает биться. Она ненадолго задерживается над водой и растворяется.

Нет! Не хочу, чтобы это оказалось правдой – не может такого быть! Это ничего не значит, абсолютно ничего, это просто старое, нелепое, глупое суеверие!

К сожалению, мне известно, что фея сказала бы другое. Она верит в старые истории, призраков и предчувствия. Верит в такие приметы. Холод сковывает мое тело. Я пролезаю через кусты, пересекаю луг и добираюсь до садовой калитки, исступленно закрывая за собой, как будто таким образом могу предотвратить катастрофу.

Все время у меня в голове крутится песня, которую я часто пела в детстве вместе с девушкой, которая приходила каждый день, чтобы заботиться обо мне. Она знала все старые сказки, песни и заклинания.

Нимфа, нимфа из тумана,

Не хотели бы обмана.

Уходить нам рано, рано!

Отмени свой знак!

Ты поверь, Властитель смерти

Нам послал тебя случайно.

Уплывай отсюда дальше,

Лучше там пляши!

Улыбнись, благая нимфа,

Дай поверить, что не злишься.

Забери всю боль на свете,

Что ломает нас.

В старинных преданиях говорится, что всякий, кто видит в тумане над водой белую фигуру, должен обнять всех людей, которых любит. Говорят, один из них не переживет следующей зимы. Туманная нимфа – вестница смерти. Властитель смерти посылает ее утешить и предупредить людей: держите близких рядом с собой! Потому что в любой день для одного из них может оказаться слишком поздно.

14

Помимо того, что мне не хватало бы наших разговоров, избегай я принца, без контакта с королевским двором мне не получить никаких новостей о войне на границе с Тайтулпаном. Большинство людей в Амберлинге не интересуются заботами правителя Кинипетской Империи, и уж тем более сражениями его сыновей на другом конце света.

У императора неприятности с независимой империей? Прекрасно. Эта независимая империя под названием Тайтулпан вторглась в несколько провинций Империи, стремясь завоевать их? Что ж, пусть-ка император увидит, каково это. Уже потеряна цепь островов у материка? Неважно, император достаточно могущественен, чтобы пережить и это. Отрадно, если храбрый противник отберет у него часть огромного богатства. Вот как думают люди и в большинстве своем – не очень-то интересуются всем этим. Соответственно, и о войне мало что сообщается.

Король и его сын, однако же, смотрят на это дело абсолютно иначе и следят за войной с большим беспокойством. Каким бы ни был ее исход, говорит Вип, есть опасения, что император изменит свою политику в отношении независимых империй, как только оправится от усилий и потерь в этой войне.

– Император – вспыльчивый, свирепый и жестокий правитель. Он захочет отомстить даже тем, кто вообще не бросал ему вызов. Я даже не знаю, какого исхода желать этой войне. Если победит, его месть может оказаться более мягкой. Но если он лишится оспариваемых провинций или, возможно, одного из своих сыновей, это придаст смелости всем королевствам, которые опасаются подавляющих сил Империи. Это означало бы, что против императора можно восстать и победить.

– Как ты можешь так буднично рассуждать о возможной смерти Испе́ра? – гневно спрашиваю я. – Как будто ты его даже не знаешь!

– А разве я его знаю? – отвечает Вип вопросом на вопрос. – Разве знаю, кто он на самом деле? Разве не он сказал тебе, что я не должен доверять своим врагам? Думаю, как будущий правитель страны, находящейся под угрозой Империи, я имею полное право рассуждать подобным образом о возможности его смерти. Не то чтобы я желал его смерти или считаю, что он ее заслужил. Но я могу оценивать последствия, если он или его брат падут в этой войне.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, но слышать мне это неприятно!

– Естественно. И именно из-за тебя я хочу, чтобы он вернулся здоровым и невредимым.

– Правда? – спрашиваю я.

– Правда, – отвечает он. – Потому что, если он погибнет, ты будешь считать его своей великой любовью всю оставшуюся жизнь. Но если он вернется, тут же уменьшится в твоих глазах до человеческих размеров, а ты, возможно, поймешь, что ваша любовь была менее великой и неминуемой, чем кажется сейчас.

– Так вот о чем ты думаешь.

– Скажем так, я надеюсь на это.

Мысли возвращаются к войне. Я снова и снова думаю об этом и никак не могу уяснить, как мог император отправить своих единственных сыновей на такую опасную войну. Вип, однако, просветил меня, что сыновья императора не только сильнейшие маги, но и прекрасно подготовленные стратеги. Их всю жизнь тренировали и обучали защищать и даже расширять границы империи. Ведь император, который слишком труслив, чтобы принимать верные решения на месте, в долгосрочной перспективе неизбежно потеряет свои власть и авторитет.

– Кинипетскую династию можно обвинять в чем угодно, – говорит Вип, – но в этом отношении с них можно брать пример. Они не приносят в жертву своих солдат, они сражаются вместе с ними, бок о бок, и это поддерживает моральный дух вооруженных сил.

– Но сам он не воюет?

– Император сражается, используя стратегию бескомпромиссного правления. Его враги только и ждут, когда он проявит слабость. Он не может заковать себя в доспехи и исчезнуть с поля зрения. Он остается на месте, путешествует из провинции в провинцию и наказывает провинившихся в пример остальным, пока его сыновья находятся на фронте.

Я довольно много говорила с Випом об императоре и о войне, и чем больше слышу о Кинипетской династии, тем более зловещей она мне кажется. Мне трудно представить, что Испе́р является частью этой семьи, – и не просто какой-то частью, а самой значительной, – наряду со своим братом и отцом. Следовательно, он тоже несет ответственность за то, что эта страна делает правильно и неправильно. А значит, несет ответственность и за будущее нашего маленького королевства.

Война, которая удерживает Испе́ра вдалеке от меня, идет с переменным успехом. Вначале казалось, что императорские войска смогут быстро отразить нападение тайтулпанцев, но после того как половина захваченных провинций была отбита, Тайтулпан внезапно оправился от поражения и снова двинулся вперед. Дальневосточные границы меняются каждый день, и чем все закончится, пока совершенно неясно.

С тех пор как приняла первое приглашение принца посетить замок, чтобы вернуть свою тачку (и мне удалось это сделать), теперь я пользуюсь каждым случаем, когда принц предлагает мне встретиться с ним. И не только потому, что хочу знать, что происходит на фронте, но и потому, что мне это нравится. Сейчас я очень часто ношу платье яблочно-зеленого цвета, радуясь, что оно не сильно пострадало при пожаре. Портной починил его, избавившись от двух прожженных дыр. И, кстати говоря, оказался прав, предсказывая то, что я в этом платье пойду на Праздник Последней Жатвы.

Сегодня как раз день этого праздника, и я – в белых полусапожках Помпи, с усеянными цветами волосами – сопровождаю туда принца, наслаждаясь одним из последних теплых дней года. В Праздник Последней Жатвы все крестьяне страны символически приносят свой самый красивый плод в королевский город на берегу моря и складывают его на площадь Последней Жатвы. Там из принесенных плодов сооружают искусную башню, которая остается на площади всю ночь, чтобы духи могли прийти и забрать свою часть.

Само собой, на следующее утро каждая репа и каждая виноградина лежат на том же месте, что и накануне, тем более башня всю ночь охраняется солдатами. Моя фея-крестная утверждает, что духи все равно получают дары. Они незримо поедают плоды, тем самым благословляя их. Не имеет значения, верю я в это или нет. Намного важнее то, что на следующий день вся эта чудесная гора будет роздана беднякам.

Праздник Последней Жатвы – время, когда весь город стоит на ушах, да что там город – вся страна. Мало-помалу крестьяне прибывают на площадь со своими самыми большими, спелыми и превосходными плодами, а самые старшие крестные-феи складывают принесенные дары в великолепную гору. Кронпринц традиционно последним водружает на эту гору спелое яблоко из дворцового сада. И как только это происходит, праздник начинается, и весь город будет веселиться и танцевать до полуночи.

Сегодня я стою рядом с принцем, который держит в руке золотистое сочное яблоко, и вместе со всеми присутствующими людьми жду, когда в этот чудесный солнечный день он поднимется по ступенькам к горе урожая, чтобы положить свое яблоко на красную подушку. Вип улыбается мне, я улыбаюсь в ответ и прежде чем успеваю опомниться, он хватает мою руку, разворачивает ее и вдавливает яблоко в мою ладонь.

– Сделай это! – просит он меня. – Призраки будут тебе рады.

Сейчас, когда на меня смотрит такое количество людей, я не могу отказаться и начать дискуссию о том, действительно ли это необходимо и о чем он вообще думает. Так что я довольно прагматично уступаю, сжимаю яблоко в руке и поднимаюсь по лестнице на площади Последней Жатвы.

Волнуюсь ли я? Немного. Однако я не спотыкаюсь и даже умудряюсь не уронить яблоко, и осторожно кладу его на подготовленное место. Едва фрукт касается предназначенной для него подушки, зрители хлопают и ликуют, все обнимаются, поздравляют друг друга с Последней Жатвой и пьют в честь события. Праздник начинается: я с облегчением смеюсь и возвращаюсь к принцу, который хлопает в ладоши и радуется, как и все остальные.

И с этого дня теперь каждый человек в нашем королевстве убежден, что я стану супругой наследного принца, а значит, будущей королевой. Все они считают нас счастливой влюбленной парой, и только мы с Випом (и моя добрая фея, которой я уже устала объяснять) знаем правду: мое сердце принадлежит другому, а я считаю дни, пока враг не вернется в свою страну.

Когда с деревьев начинают опадать листья, меня охватывает внутреннее смятение, которое я с трудом могу объяснить. Оттого ли, что увидела туманную нимфу и теперь боюсь зимы? А может, мне просто грустно, что лето, так не похожее на все прочие, все-таки подошло к концу?

Чтобы успокоиться, я каждый день пеку яблочные пироги. Не знаю, почему это так успокаивает, но мне становится лучше. К тому же Каникла с трудом сдерживает свои восторги по этому поводу.

В первые дни после бала мои сестры были очень сдержанны, если не сказать вежливы. Как и все остальные люди в стране, они верят, что однажды я выйду замуж за принца, и здравый смысл (да, он у них есть, только чаще всего они его просто игнорируют) наверняка шепнул им, что было бы неразумно постоянно расстраивать и сердить будущую королеву.

Почти неделю сестры вели себя так, но после их дисциплина исчерпалась. Они вернулись к своему прежнему поведению, и я, надо сказать, очень этому рада. Потому что, когда я приношу еду, а Этци громко и отчетливо восклицает: «О, как восхитительно пахнет!», то это довольно жутко, как если бы человек зашел в дверь с собственной головой под мышкой. Это столь же неестественно, имею в виду.

Теперь, когда на дворе осень, они снова стали такими же, как всегда. Лишь иногда, когда мы втроем начинаем переругиваться, они вдруг замолкают и смотрят на меня так, будто в любую минуту я могу схватить метлу и поубивать их. Тогда они снова вспоминают, что имеют дело с будущей королевой, и вместо того чтобы, как раньше, позвать мать, чтобы та наказала меня или обременила кучей невыполнимых заданий, сестры исчезают, перешептываясь между собой, в одной из своих комнат и не выходят до ужина.

Салону меж тем потребовался неотложный ремонт. Последний платеж от управляющего рудником был довольно скромным, поэтому обои там отсутствуют и новых штор тоже нет, но мои сестры хотя бы могут сидеть там и болтать, есть яблочные пироги и сплетничать о своих одноклассницах, которые, если верить их россказням, как на подбор, жуткие страшилища, да к тому же прискорбно ограничены. Эта школа для высокопоставленных дочерей кажется сборищем уродин, но по крайней мере в последнее время эти уродины относятся к моим сестрам с гораздо большим уважением, чем прежде. С чего бы это, а?

Мачеха по-прежнему молчит. Она позволяет мне самой решать, что нужно сделать, а когда о чем-то просит – что, надо сказать, теперь стало редкостью, – говорит «пожалуйста» и «спасибо». Задумчивая и мрачная, она бродит по дому, как тень. Она всегда была стройной женщиной, но в последнее время ест еще меньше, чем обычно. Скулы ее резко выступают на лице; сама она исхудала. Даже дочерям говорит только самое необходимое, обычно запираясь в своем кабинете – комнате, в которой до того, как меня отправили в башню, я жила.

Однажды поздней осенью, после штормовой ночи, когда ветер срывал с деревьев последние листья, мачеха внезапно оказывается рядом со мной, пока я подметаю холл на втором этаже. Я даже не слышу, как она подходит, просто неожиданно появляется около меня и говорит:

– Золушка! Нам нужно серьезно поговорить.

Я поднимаю на нее взгляд и поражаюсь, насколько глубоко запали ее глаза. Неужели я так долго не смотрела на нее? Как могла я не замечать, в каком она состоянии? Или своими волшебными кремами ей удавалось скрывать впечатление о болезни и тем самым умело прятать от нас правду?

Передо мной стоит женщина, обреченная на смерть! То, что туманная нимфа показалась мне, – относилось к моей мачехе!

Она открывает дверь в кабинет, мою бывшую комнату, в которую мне, с тех пор как переселилась в башню, никогда не разрешалось входить. Мачеха сама убирает там, а потом закрывает комнату. Не знаю, чего я ожидала: каких-нибудь оккультных предметов или ценных книг, чего-нибудь редкого или запретного, но комната обставлена совершенно обычно и довольно скромно.

Я вижу секретер, письменный стол и полки, на которых лежат папки с бумагами – скорее всего, счетами с рудника и, судя по количеству документов, еще и старыми бумагами моего отца, которые теперь бессмысленны, и все же она их не выбросила.

Еще я вижу диван, маленький столик и начатую вышивку. Начатую очень давно, потому что на ней и обивке, где она оставлена, уже покоится толстый слой пыли. Вот и все.

– Садись, – говорит она, указывая на стул напротив секретера. Я сажусь, пока она закрывает за мной дверь и поворачивает в замке ключ.

Погода за окнами пасмурная, ветки голых деревьев гнутся на ветру. Мачеха садится в кресло и кладет костлявые руки на письменный стол перед собой.

– Долгое время я скрывала это, – говорит она, – ради своих дочерей, но больше не могу этого делать. Болезнь, которая поразила меня на родине, когда я была еще ребенком, и которую позже, будучи молодой женщиной, мне удалось преодолеть, после смерти твоего отца разразилась в третий раз. На этот раз она оказалась неизлечимой. Я сумела привыкнуть к ней и смогла годами держать в узде, но с прошлой зимы она истощает мое тело и лишает всех сил. Врач сделал все, что мог. Теперь он, как и я, исчерпал все свои возможности. Мое время пришло, Золушка. Следующей весны я уже не увижу.

Я знаю, вижу это по ней. Она, должно быть, обманывала нас все это время. Теперь я понимаю, что беспокоило меня этой осенью. Смерть вошла в наш дом, и она хочет забрать мою мачеху. Жуткая гостья. Но лучше я буду смотреть ей прямо в глаза, как сейчас, чем догадываться о ней, но нигде не обнаруживать.

– Моя большая забота, – продолжает моя мачеха, – моя единственная забота – это мои две дочери. Я так надеялась увидеть их хорошо обеспеченными и занимающими высокое положение в обществе прежде, чем уйду. Именно поэтому я пошла на непомерные расходы, отправив их в школу для высокопоставленных дочерей, хотя плата за обучение и связанные с этим траты превышают наши доходы. Я превратила в деньги все, что могла, чтобы обеспечить им такую жизнь и комфортное будущее. Но ты же знаешь этих двоих: они не созданы для того, чтобы взять жизнь в свои руки. Кто-то должен заботиться о них и обеспечивать средствами к существованию. Этим летом все мои надежды были возложены на бал. Мне хотелось, чтобы хотя бы одной из них посчастливилось встретить богатого человека, хорошую партию, и чтобы обе девочки были обеспечены этим мужчиной даже после моей смерти. У меня и в мыслях не было, что кто-то их них сможет завоевать принца. Дворянин или богатый торговец – вот и все, чего я для них хотела, но этой мечте не суждено было сбыться.

Мачеха делает глубокий вдох, и я слышу, как трудно ей дышать. Она вынимает из складок платья носовой платок, кашляет, прикрывая им рот, и убирает обратно.

– Я умру, – говорит она, глядя мне прямо в глаза, – и оставлю своих девочек в мире, где они не справятся. Если только человек с умом и необходимой напористостью не позаботится о том, чтобы с ними все было в порядке. Ты, Золушка, такой человек. Не важно, женится на тебе принц или нет. Ты всегда будешь идти по жизни и сможешь заставить моих девочек делать то же самое. Я прошу тебя – это мое последнее сокровенное желание – позаботься о моих дочерях, когда меня не станет! Обещай мне, что не подведешь их и будешь оберегать их счастье!

Я поражена. Да что там, я просто в шоке. И не знаю, что сказать. Я пялюсь на мачеху и смерть, что незримо стоит за ее спиной.

– Доли в руднике, – говорит она мне, – будут поровну разделены между вами тремя. Так решил твой отец. Этого хватит, если вы будете себя ограничивать. Оттуда поступает не так уж много денег, тебе это известно, но если правильно вести дом, а ты заберешь Этци и Каниклу из школы, то вы еще лет десять сможете сводить концы с концами.

– Ты думаешь, я смогу забрать Этци и Каниклу из школы? Против их воли?

– Естественно. Ты просто выпишешь их и объяснишь, что у вас недостаточно денег. Это правда.

– А почему ты сама им не объяснишь?

– Потому что мне и так придется рассказать им о том, что я покидаю их навсегда, – говорит мачеха со слезами на глубоко запавших глазах. – Это уже достаточно тяжело.

Я не могу игнорировать эту печаль. Она тянется к самому сердцу, и меня переполняет горе. Я думала, что жизнь будет идти своим чередом, год за годом. Ни разу за все это время мне и в голову не пришло, что однажды мачеха нас покинет. Что исчезнет из нашего дома и из этого мира. Испе́р был прав: я люблю свою семью, несмотря ни на что. Не могу представить, что скоро мне придется похоронить мачеху. Очень скоро, уже этой зимой.

– Золушка! – настойчиво повторяет она. – Ты сделаешь это для меня?

Я могла бы использовать эту ситуацию себе на пользу. Продумать тактику. Выдвинуть требования. Но я не такая. Конечно, я позабочусь о ее дочерях, если этого больше некому будет сделать. Я сделала бы это и без ее просьбы. И не откажу смертельно больной женщине в этом последнем желании, что бы она ни делала со мной.

– Да, – говорю я. – Можешь на меня положиться.

– Спасибо, – отвечает она, и я вижу, как с ее души спадает тяжкий груз. Как и раньше, мачеха выглядит неизлечимо больной, но теперь кажется более умиротворенной, почти спокойной. – Нам осталось обсудить еще два вопроса. Ну, вообще-то, три.

Она колеблется, словно не может решить, два или три.

– Да? – спрашиваю я. – Что за вопросы?

– Первый из них касается твоего линдворма. Я пыталась вернуть его, задолго до бала. Посетила служащего, ответственного за конфискованных животных, – хотела снять свое обвинение. Я объяснила, что это было недоразумение, которое теперь прояснилось. Но они не смогли вернуть мне твоего дракона. Он был доставлен в лагерь за границей, который используют специально для подобных случаев, и обычная процедура заключается в том, чтобы исследовать животных на предмет их сущности. Затем в орган, отправивший животное в это учреждение, высылается сертификат. От результата проверки зависит, вернется животное к своему первоначальному владельцу или нет. Мне сказали, что это может занять очень много времени. И, прежде чем результат будет определен, нет никакой возможности вмешаться.

С тех пор как мачеха упомянула моего линдворма, у меня в животе идут настоящие морские бои. Теперь, когда стало известно положение дел, меня почти тошнит от страха за моего Львиное Сердце.

– Я собиралась обратиться к Випу. Он сможет…

Мачеха качает головой.

– За границей у него вряд ли что-то получится. Еще до этой разразившейся войны между Империей и Тайтулпаном он мог попытаться сыграть на хороших взаимоотношениях. Но в нынешних условиях представители независимых королевств вряд ли достигнут успеха, если постучат в двери кинипетского властителя и попросят об одолжении. Смею утверждать, этим они могут добиться обратного. Таково мое видение. Но ты можешь попробовать, если хочешь. Или нет. Мне… очень жаль.

Я слышу это извинение, – слишком запоздалое и совершенно неуместное, – за то, что она предала меня и Львиное Сердце, но что поделать? Я могла бы прочитать мачехе лекцию о том, сколько горя та причинила мне этим – и Львиному Сердцу тоже, – но я избавлю нас от этого. Никому лучше не станет.

– А второй вопрос?

– Он касается сундука с золотыми монетами, который завещал тебе отец. Как известно, он находится в хранилище банка, глубоко под замковой горой. Я никогда не видела, что там, но твой отец сказал, что сундук полон золота, поэтому, предполагаю, так и есть.

– Так и есть! – уверенно говорю я. – Он показал мне сундук, прежде чем отнести его в банк.

– Ну, тогда все в порядке. Как бы то ни было, в завещании твоего отца написано, что ты должна получить этот сундук, как только достигнешь совершеннолетия. Я узнавала у адвоката, как понимать данный термин. Когда твой отец составлял завещание, под совершеннолетием подразумевалось еще волшебное совершеннолетие, которое обретали в семнадцать лет. Теперь же совершеннолетним считается человек, достигший восемнадцати. Тем не менее понятие магического совершеннолетия пока существует, хотя и потеряло смысл. Адвокат изучил дело и получил экспертное заключение, которое я тебе и передаю. – Она достает из ящика стола сложенный пергамент и вручает его мне. – В нем написано, что ты выполняешь требование совершеннолетия, указанное в завещании, даже если тебе всего семнадцать лет. Если пойдешь в банк с этим заключением, они выдадут тебе сундук.

Я киваю и засовываю бумагу в карман юбки, не глядя на нее:

– Благодарю.

Мачеха молчит. Я жду.

– А третий вопрос? – спрашиваю я, не в силах больше терпеть ее молчание.

– Он довольно деликатный.

– Почему?

– Потому что, рассказывая тебе об этом и даже просто упоминая, я нарушаю желание твоего отца и пробуждаю в тебе любопытство, которое меняет ход вещей. Но, поскольку теперь уже слишком поздно, я объясню тебе, о чем речь.

– Да уж, прошу тебя.

– Когда ты была совсем маленькой, твой отец написал тебе письмо. Я и твои сводные сестры еще не жили здесь, так что это было очень давно. В этом письме он объясняет обстоятельства смерти твоей матери. Там же объясняется и то, почему на могиле твоей матери написано и твое имя.

– Где это письмо? – взволнованно спрашиваю я.

– Дай мне закончить! – приказывает она. – Позже он показал мне письмо, и я прочла его. Он никак не мог решить, давать ли тебе его читать. Сколько раз я видела, как он стоял у огня с письмом в руке, в шаге от того, чтобы сжечь эту бумагу. Но так и не сделал этого. Вот почему пренебрегаю желанием твоего отца и все рассказываю тебе. Если бы он действительно хотел, чтобы ты никогда об этом не узнала, уничтожил бы письмо. Поскольку он этого не сделал, я тоже не решилась.

– Что ты имеешь в виду? Каким было желание моего отца?

– Перед тем как отправиться в свое последнее путешествие, он, как и много раз до этого, предупредил меня ни при каких обстоятельствах не передавать тебе это письмо, если с ним что-нибудь случится. Не сказал: «Уничтожь его!» Он сказал: «Не отдавай его ей ни при каких обстоятельствах». Я придерживалась этой просьбы и в каком-то смысле буду придерживаться, пока не умру. Но я вручу тебе ключ от моего собственного хранилища в банке, чтобы ты – если захочешь – смогла забрать письмо. Подумай хорошенько! На фоне того, что ты, по-видимому, войдешь в королевскую семью, может, будет лучше, если ты уничтожишь его непрочитанным и тем самым сотрешь свое прошлое. Если я умру, а ты не прочтешь письмо, в этом мире останется лишь один человек, который знает правду. Но тот за свою жизнь выпил столько шнапса, что давно позабыл об этой истории.

Мачеха достает из ящика ключ, в точности как до этого – пергамент, и подталкивает его ко мне через стол.

– Вот. Если не считать письма, ты обнаружишь мое хранилище в банке ужасающе пустым. Все ценное, чем я когда-либо владела, давным-давно продано. Как только заберешь письмо, можешь расторгнуть договор с банком. Хранилище больше не понадобится.

Она встает, тощая, изможденная женщина, длинная, высокая тень на фоне серого окна.

– Я хочу, чтобы меня похоронили в саду, как можно ближе к реке, – говорит она. – На этом все. Можешь идти.

15

Всю оставшуюся часть дня я хожу словно в трансе. Сначала мне хочется немедленно бежать в город, в банк, но, пока поднимаюсь в свою комнатку в башне забрать плащ, меняю свое мнение. Сперва хочу подумать, понять, что сегодня рассказала мне мачеха, хочу внутренне успокоиться. Правда скрыта внутри замковой горы и надежно хранится со дня смерти моего отца. Она будет ждать меня там, пока я не буду готова.

До завтра, а может, до послезавтра.

Помимо того, что я должна настроиться внутренне, чтобы содержание письма не выбило меня из колеи, мне также трудно пренебречь желанием отца, чтобы я никогда не получила это письмо. Но думаю, я имею право на правду, даже если это не та красивая правда, а ужас, облеченный в буквы, который, возможно, не отпустит меня всю оставшуюся жизнь.

И пока пытаюсь хоть немного приостановить время, оно обрушивается на меня стремительным натиском: на следующее утро мачеха не может встать с постели. Не знаю, откладывала ли она разговор со мной до самого последнего момента, или осознание того, что ее дочери не останутся одни, принесло ей невыразимое облегчение, но она позволила болезни взять верх. Я просто смотрю на ее бледное лицо, утонувшее в подушках, и задаюсь вопросом, как мне сообщить Этци и Каникле, что темный миг не пройдет без последствий, что он навсегда изменит нашу жизнь.

В первые две недели эти двое проводят много времени в комнате матери, трещат не переставая, высказывая сомнительные слова поддержки и сводя доктора с ума своими добрыми советами. На третьей неделе – комментируют мои действия у постели больной все более истерично и критично.

– Не дергай ее так грубо, когда поправляешь! – кричит Этци. – Ей больно!

– Почему ты подаешь ей чай не в чашке? – спрашивает Каникла. – Она не любит такие кружки, ей нравится только тонкий фарфор!

– Наверняка ей хочется подышать свежим воздухом – тебе следует время от времени выносить ее в сад!

– Мы даже подержим тебе дверь.

– Мама, ты больше не хочешь пирога? Я могу доесть.

– Золушка, ты должна сделать ей новые компрессы! Неудивительно, что температура не спадает.

– Мама, ты спишь? Ты проснулась? Мама?

– Я не понимаю, почему она вообще ничего не ест? Ты должна готовить ей лучшую еду, Золушка!

– И лучше все мелко нарезать. Чтобы ей было легче жевать.

– Как думаешь, на следующей неделе она поправится? Мы же хотели купить новые пальто. В старом мне уже совсем холодно.

– А тебе обязательно всегда входить без стука? Мы ведь можем здесь говорить о личных вещах!

– Фу, Гворрокко пукнул! Чем ты его накормила? Убери его отсюда, Золушка, этого никто не выдержит.

– Почему она вдруг заболела? Должна же быть причина!

– А это не заразно?

– Золушка, смотри не зарази этой болезнью нас! Всегда тщательно мой руки!

– Мама? Меня пугает, когда ты такая!

– Мы позаботимся о тебе, мама. Мы рядом.

– Здесь уже так темно, Золушка. Может, зажжешь еще одну свечу?

– Спокойной ночи, мама!

– Завтра ты поправишься!

На четвертой неделе Этци и Каникла становятся нетерпеливыми, на пятой – когда их мать белеет лицом, как саван, и больше вообще ничего не хочет есть – девушек одолевает страх.

– Она же… Она же не… – начинает Этци в присутствии врача.

Она не может закончить фразу, потому что представление этого слишком ужасно для нее, но доктор понимает. Он поворачивается к Этци и Каникле и спокойно говорит:

– Да. Она умрет.

Когда мои сводные сестры пытаются излить свое отчаяние, я выгоняю обеих из комнаты.

– Сможете войти сюда, только когда наберетесь мужества и перестанете выть! – рявкаю я. – Вам ясно?

Они подчиняются мне. Словно, оставшись без матери, стали совершенно потерянными существами. Они искренне благодарны, что есть кто-то, кто говорит им, что делать. Они много плачут, но никогда не заходят в слезах в комнату больной. На восьмой неделе – замолкают. Они больше не критикуют, а только смотрят на меня, погруженные в свои мысли, все еще не веря в грядущий исход, но уже без слез.

Наша мать умирает в ночь зимнего солнцестояния. Обычно праздничный день, когда все отмечают окончание самого темного времени. Но мы не празднуем: мы молча проводим вечер у постели больной женщины, которая тяжело дышит и, кажется, духом уже не с нами. За час до полуночи Этци и Каникла уходят спать, а я остаюсь бодрствовать, догадываясь, что до утра больная не доживет.

Вскоре после полуночи женщина, которая никогда не была для меня матерью, открывает глаза. Она смотрит на меня. В этом взгляде много, так много недосказанностей. Я наклоняюсь к ней, чтобы она смогла разглядеть меня и верно разобрать мои слова.

– Да, – говорю я. – Не волнуйся. Все хорошо.

И тогда ее глаза становятся неподвижными и пустыми. Человека, которым она была, больше нет.

16

Могилу, как ей и хотелось, вырыли в саду, у ворот, через которые можно выйти к реке. Друзей у нее было мало, поэтому попрощаться пришли немногие. Сад покрыт снегом, и только там, где она похоронена, свежевырытая земля образует ничем не украшенный холмик. После того, как все гости ушли, а мои сестры отправились в дом, потому что «жутко замерзли», я осталась у могилы со своей доброй феей.

– Осенью я видела туманную нимфу, – говорю я. – Я знала, что кто-то умрет.

– Но ты ведь не веришь в древние приметы?

– Что ж, в этом случае все оказалось правдой, но это не значит, что я должна серьезно относиться к каждому глупому предчувствию, касающемуся принцев и корон.

– Принцы и короны в предчувствиях бывают очень редко.

– А в твоих – постоянно!

– Нет, – говорит моя фея. – Со мной это случилось только раз. Строго говоря, никакого принца там и не было, только за́мок и корона на твоей голове. И я знала, что ты спасешь нашу страну.

– И где именно ты увидела это безобразие?

– В паре.

– Что это был за пар?

– Это пар, выходящий из котелка, в котором я помешивала варево.

– Гороховый суп? Картофельное пюре? Бульон с клецками? Из какой такой впечатляющей жидкости предстало тебе мое героическое будущее?

Моя фея молчит, уставившись на могилу.

– Скажи мне!

– Варенье с виски.

– Ты хочешь сказать, что в твоем вареве был виски?

Фея кивает.

– Ну, теперь я испытываю облегчение. Это все объясняет. Видимо, когда ты понемногу добавляла виски в котелок, то время от времени пробовала, хорош ли попался виски. Потому что недавно вернулась домой после нервного визита ко мне и терзалась в мыслях, чем закончатся наши отношения.

Моя фея не отрывает взгляда от кучи земли в снегу, и я понимаю, что попала не в бровь, а в глаз. Тем лучше. Если видения явились фее, когда та была в алкогольном опьянении, тогда ничего из того, что она предсказывает, не может произойти.

Мы благоговейно стоим перед могилой – в абсолютном безмолвии, и лишь слышно, как под тонким слоем льда тихо журчит река.

– Мне совсем не нравилась твоя мачеха, – произносит моя фея после долгого молчания. – Но мне очень жаль, что сейчас она лежит там, под землей.

– Мне тоже жаль. Знаешь, что утешает? Думаю, когда-то она была счастлива. Когда была замужем за моим отцом. А если ты, умирая, можешь оглянуться на несколько счастливо прожитых лет, это, по-моему, уже кое-что.

– А на что бы оглянулась ты, Клэри? Что бы вспомнила?

Я задумываюсь. О чем бы я вспомнила, если бы меня сегодня ударила молния, своего рода милосердная молния, которая даст мне пять минут благодати, прежде чем погаснут все огни в моем мозгу?

– Мгновения, – говорю я. – Это было бы множество мгновений, которые вились бы вокруг меня, потому что им не хватает места в моей голове! Они не всегда солнечные: некоторые мрачные, как сегодняшний день. Я смотрю на снег и вижу, как восхитительно он переливается, хотя небо заволокло серой пеленой. Я могу затеряться в этом сиянии. Или ты видела белку, когда мы вскопали могилу, выпрыгнувшую откуда-то с орехом во рту и испуганно застопорившуюся, словно ударилась о невидимую стену, потому что мы тут стояли. Вот что я имею в виду, когда говорю о мгновениях. Моя жизнь состоит из – даже не знаю – миллионов таких мгновений! Они все пронеслись бы у меня в голове, и я бы подумала, что в эти минуты была действительно счастлива.

– Как прекрасно ты сказала, Клэри.

Начинается снег; снежинки покрывают нас и землю. Но только когда начинает смеркаться, мы наконец прощаемся с могилой.

На следующее утро я натягиваю свое лучшее зимнее платье и – с согласия сестер – надеваю пальто мачехи. Обычно хожу в плаще, который залатан и перелатан столь же часто, что и моя одежда, но поскольку я собираюсь пойти в банк, а люди там всегда такие изысканные, мне хочется выглядеть хотя бы достаточно опрятно.

Банковский служащий, похожий на переодетого тюремного надзирателя, ведет меня в одни ворота через другие, и это весьма пугает. Однажды, еще будучи ребенком, я была здесь со своим отцом, но отчетливо все помню: потому что идти в темноте по замковой горе за банковским служащим, маячившим впереди с лампой, мимо бесчисленных дверей в темницы, было очень страшно.

Конечно, за этими дверями нет темниц, а в дверях нет окон или пазов – только номера и замочные скважины. Первым делом мы открываем хранилище, которое отец арендовал для моего сундука с золотыми монетами. Служащий освещает помещение своей лампой изнутри, и, признаюсь, при виде своего сундука я испытываю разочарование. Он такой маленький!

Помню, смотрела, как отец насыпал в него золотые монеты, и сундук казался мне просто огромным! Сколько ночей я провела, придумывая, что смогу купить на свое золото: собственный остров, ручного белого медведя, летающий корабль, стеклянный замок и кучу всего еще. Безусловно, я понимала, что мой отец представлял себе что-то гораздо более практичное, когда откладывал для меня эти монеты, но я и подумать не могла, что эти деньги мне будут нужны для того, чтобы выжить. Просто на еду. Когда я была маленькой, у меня всего было вдосталь.

Сегодня этот ящик, мой сундук, полный снов и мечтаний, маленький и потерянный, стоит в углу хранилища. Я подхожу и поднимаю его. Он удивительно легкий. Что это за золото? Из воздуха? Я ставлю сундук на маленький выступ у каменной стены и беру ключ, который протягивает банковский служащий. И когда открываю сундук, почти не удивляюсь содержимому: он пуст. Осталась всего одна золотая монета.

– Как такое может быть? – спрашиваю я мужчину, стоящего позади меня. – Золото ведь не украли?

Он вытаскивает папку, которую все это время зажимал под левой рукой, и открывает ее. Его палец водит по записям и датам и останавливается на последней.

– Ваш уважаемый отец был здесь шесть лет назад.

Я захлопываю пустой сундук и смотрю на бумагу, которую показывает банковский служащий. Я знаю эту дату! В тот день мой отец отбыл в свое последнее плавание. Ему не хватало денег, и он одолжил золотые монеты с твердым намерением снова наполнить ящик, как только вернется с кораблями, полными товаров, и продаст их. Кто знает, сколько раз он так делал – может, перед каждой поездкой. Но на этот раз отец не вернулся – и сундук остался пустым. За исключением одной золотой монеты, которую он оставил.

– Ну, – говорю я, – в конце концов, это были его деньги. Он мог делать с ними все, что хотел.

Банковский служащий кивает. Вся эта ситуация ему явно неприятна.

– Пойдемте в следующее хранилище! – прошу я его. – Вот ключ к нему!

Я показываю ключ, служащий проверяет номер и снова ведет меня сквозь темноту замковой горы. Пока несу перед собой почти пустой сундук, я все думаю, насколько важен для меня был сундук, полный воздуха, всю жизнь. Пережила бы я все эти годы без веры в небольшое состояние, которое подарит мне свободу и независимость в день моего совершеннолетия?

В самое тяжелое время после смерти отца ящик сделал меня сильной, воодушевил стать стойкой, утешил. Я всегда чувствовала, что никто не может причинить мне вреда, потому что существует сундук золота, принадлежащий только мне, – неприкосновенный, надежно хранящийся, запертый от всех врагов, глубоко внутри замковой горы под королевской резиденцией.

Какая ирония! Он выполнил свое предназначение, этот ящик с пустотой. Верить в то, что он существует, было для меня гораздо важнее, чем владеть им и тратить золото теперь, когда выросла. Я справлюсь, обо мне заботятся. Даже начинает казаться, что мужчины в моей жизни, которые что-то для меня значат, всегда в знак своей любви оставляют золотую монету. Но я должна справляться без них, в одиночку. И у меня получается.

– Это здесь! – говорит человек с лампой. – Хотите освободить хранилище?

– Да, оба хранилища.

– В знак любезности вы получите часть арендной платы обратно. Прошлой весной ваша мать оплатила год аренды вперед.

Любезность! Я тихо смеюсь про себя. Наверно, служащий увидел, как у меня вытянулось лицо, и ему стало меня жаль. А может, он думает, что перед ним – будущая королева.

– И сколько это будет?

– Сначала нужно рассчитать. Но, думаю, где-то около двадцати серебряных монет.

– Отлично, как раз хватит на праздничный штоллен и пару новых перчаток.

Он пристально смотрит на меня, думая, будто я отпустила циничное замечание. Но я и в самом деле с нетерпением предвкушаю штоллен и покупку новых перчаток! Я улыбаюсь, стараясь дать ему понять, что очень ценю его щедрость, и тогда он открывает хранилище моей мачехи.

Там пусто, как она и говорила. И только в нише на стене лежит письмо. Мои руки дрожат, когда я беру его. Кладу запечатанную бумагу в сундук с золотой монетой, выхожу из комнаты с банковским служащим и очень боюсь правды, что скрывается внутри письма.

17

Мне не хватает терпения дойти вместе с письмом до дома. Поэтому я иду в порт. Там, где летом мы с Помпи покупали мороженое из морских водорослей, дыни и перечной мяты, зимой всегда устраивают зал с небольшими угольными печами, чтобы люди могли отдохнуть и согреться. Есть люди, которым дома так холодно и неуютно, что они практически переезжают сюда зимой, поэтому представители более утонченного общества избегают этого зала.

Если у меня было время, каждую зиму я останавливалась здесь, потому что через стеклянные окна можно смотреть на зимнее море, не замерзая, а еще послушать последние новости и сплетни и слухи.

Впрочем, сегодня мне не до этого. Я вхожу в большой, но тесный из-за большого количества сидящих там людей зал и пробираюсь в темный, неприметный угол, где ставлю сундук себе на колени, вытаскиваю письмо и ломаю печать.

«Моя дорогая Клэри», – написано на бумаге отцовским почерком.

Глаза пробегают по строчкам, не вникая. Это так странно! Словно путешествие во времени в то место и день, когда отец писал для меня эти слова, и кажется, что, касаясь чернил, я касаюсь его руки. Конечно, это заблуждение. Отца больше нет, он ушел, хотя я отчетливо слышу его голос внутри себя, когда наконец заставляю себя читать дальше. Слышу звучание голоса, как если бы отец обращался ко мне напрямую.

«Только что ты застала меня врасплох у могилы, моя девочка, и удивилась, увидев на надгробии свое имя. Я быстро убрал это имя, но, возможно, ты вспомнишь об этом и встревожишься. Поэтому я решил записать для тебя правду, чтобы однажды – а может быть, никогда – дать тебе ее прочесть.

Я подожду, взвешу все «за» и «против». Решение о том, следует ли тебе знать о событиях ночи, когда ты родилась, принять непросто. Ты ничего не потеряешь, если я оставлю тебя в неведении относительно подлинных событий, но мне хочется излить душу, чтобы между нами не осталось недомолвок.

Тебе известно, что я любил особенную женщину по имени Элви, которая похоронена в нашем саду, а она любила меня. Для полного счастья нам не хватало только ребенка. Мы долго ждали и уже почти отказались от надежды, но однажды случилось чудо: врач объявил, что мы станем родителями.

Элви с самого начала была уверена, что у нас родится девочка. Мы хотели назвать ее Клэри. Об имени для мальчика даже не думали, Элви считала это излишним. Сначала нам едва удавалось сдерживать наше ожидание. Я устроил комнату для своего ребенка – твою комнату, – какой ты ее знаешь сегодня. Элви шила Клэри платья, разговаривала с ней, что-то напевала. Голос Элви наполнял дом, словно щебет птиц!

Однако беременность стоила немалых сил, и я с возрастающим беспокойством наблюдал за происходящими изменениями. Объем ее талии увеличивался, но сама она, казалось, становилась все меньше и меньше. Я обсудил ее состояние с доктором, и тот подтвердил, что с Элви что-то не так. После тщательного обследования выяснилось, что она больна: ее сердце работало слишком нерегулярно и слишком напряженно, должно быть, нарушение имелось уже давно, но по-настоящему четко и серьезно проявилось из-за стресса, вызванного беременностью.

Элви берегла себя. Все ее заботы были только о нашей Клэри. Она хотела родить любимую дочь здоровой, это было ее целью. Последние два месяца она провела в постели. Она боролась, потому что приступы слабости усиливались. Иногда я ужасался тому, каким серым становилось ее лицо, но потом она пыталась улыбнуться и ободрить меня:

«Мы справимся!» – говорила она мне. – «Как только Клэри появится на свет, я смогу выздороветь. Она принесет мне столько радости, что я очень быстро восстановлю силы!»

В ту ночь, моя дорогая Клэри, когда ты появилась на свет, судьба всадила мне в сердце ледяную стрелу. Кажется, я так и не оправился от этого как следует. Сердце заживает, но шрам остается. Время от времени он болит, не всегда, к счастью, но горе никогда не пройдет.

Роды были тяжелыми! Я наблюдал за акушеркой, полночи следил за ее усилиями и помогал, когда мог и когда она позволяла это делать. Наконец свершилось: акушерка решительно, но нежно приняла нашего ребенка в этот мир и уставилась на него. Смотрела очень долго. Слишком серьезно. Чересчур уж бесповоротно.

В нетерпении я протянул руки к своему ребенку. Женщина осторожно кивнула мне, и взгляд ее должен был стать предупреждением, когда она передала новорожденную мне в руки. Я понял это, как только увидел лицо младенца: моя любимая Клэри, счастье, которого мы так долго ждали, была мертва.

«Она здорова?» – спросила Элви, скорее в бреду, чем в сознании, потому что роды потребовали от нее слишком много сил.

«Да! – громко и отчетливо сказала акушерка. – Сильный, здоровый ребенок! Она доставит вам еще много радости».

Я удивленно взглянул на акушерку, но та успокаивающе кивнула.

«Покажите ей ребенка, чтобы она могла уснуть!» – попросила она.

Я приблизился к постели, не подходя слишком близко, держа мертвого младенца на руках, и покачал девочку на руках на глазах у Элви.

«Видишь, какая она красивая?»

Элви была слишком измучена и слишком больна, чтобы увидеть правду. Она спокойно закрыла глаза и позволила акушерке сделать все остальное. После того как уложили мертвого ребенка в маленькую кроватку, которая уже была приготовлена для нашей Клэри, акушерка вывела меня за дверь.

«Послушайте, – взмолилась она. – Вы должны скрыть от своей жены смерть ребенка. Делайте это до тех пор, пока будет возможно! Она тяжело больна и обессилена. Ее жизнь висит на волоске! Такого разочарования она не переживет, только не сейчас. Через несколько дней, когда силы к ней вернутся, она, возможно, справится – но сейчас вам придется лгать, чтобы спасти ее жизнь!»

Все во мне сопротивлялось этому, но было ясно, что акушерка права. Я заглянул ей в глаза и уже хотел дать свое обещание – вот тогда это и случилось. Мы услышали крик Элви и бросились в спальню. Элви не спала: каким-то чудом она сумела встать и добраться до детской кроватки. Она взяла ребенка в руки и поняла, что он мертв. Теперь она смотрела на нас: не укоризненно и даже не горестно, а с тоской и решимостью в глазах.

«Я пойду туда, где она! – сказала Элви. – Мой ребенок нуждается во мне!»

И она бросилась в окно вместе с мертвой Клэри, прежде чем мы смогли это предотвратить. Я завопил как безумный и помчался в сад, чтобы обнаружить мою жену и ребенка, лежащих в траве, словно ангелы, и заснувших вечным сном.

Акушерка, которая побежала за мной, испугалась за меня и принялась успокаивающе приговаривать: «Ваша жена была смертельно больна. Я никогда не верила в ее выздоровление! Я просто хотела, чтобы ее смерть была умиротворенной… Не убивайтесь так! Это судьба, а с судьбой ничего не поделаешь. Ее можно только принять».

Я слышал ее, понимал значение слов, но утешение не проникало в мое сердце. Мне больше не хотелось жить, мне хотелось быть со своей семьей, а потому я пошел в город, прямо в пресловутый «Хвост Аллигатора», где заказал кувшин шнапса. Я собирался пить, пока не забудусь и не упаду замертво, и хозяин позволил мне выпить первый кувшин залпом.

«Принеси мне еще, – приказал я хозяину. – Давай-давай!»

«Ты получишь еще, – ответил хозяин. – Подожди только, я схожу в подвал и принесу новую бочку!»

Я выругался, почти разозлившись из-за того, что не могу беспрерывно пить. Я еще ничего не забыл, мне нужно было пить больше и быстрее, чтобы достичь своей цели. И именно сейчас «Аллигатор», на которого обычно можно было положиться, заставлял меня ждать так долго!

«Вот! – воскликнул хозяин, снова поднимаясь по лестнице. – Это поможет от горя даже лучше, чем выпивка, друг мой!»

К моему изумлению, хозяин кабака держал в руках не бочонок и не бутылку, а одеяло. Прежде чем успел опомниться, одеяло и его содержимое лежали передо мной на столе. Я увидел младенца: маленького, миниатюрного, хрупкого и еще совсем красного. В растерянности я уставился на ребенка.

«Появилась на свет сегодня ночью, – пояснил хозяин. – Это дочь одной из моих девочек, что обслуживают клиентов в задних комнатах, и она не может себе позволить оставить этого ребенка. Ты потерял свою дочь, это ужасно. Но крошечное существо перед тобой нуждается в ком-то, кто принял бы и воспитал его. С тобой ей будет хорошо – ты богатый человек и сможешь купить этому ребенку все что угодно! Какая разница, каково ее происхождение? Ты можешь сделать эту крошку счастливой, а это единственное, что имеет хоть какое-то значение. Ну, что думаешь?»

Я изучал маленькую девочку в одеяле: она жила, сучила ручками и ножками, закрывала и открывала глазки, издавала странные кряхтящие звуки. Я влюбился в нее мгновенно. И вдруг совершенно протрезвел.

«Это останется между нами?» – спросил я.

«Кроме тебя, меня и ее матери никто ничего об этом не знает. Пусть так и остается».

«Теперь это моя Клэри! – воскликнул я. – Я не буду воспитывать ее как свою дочь – я скажу всем, что она и есть моя дочь! Я никогда не забуду свою первую Клэри, но вторая должна сполна получить все счастье, в котором было отказано моему первому ребенку!»

Я отнес тебя домой, моя дорогая девочка, и ничуть не преувеличу, если скажу, что ты спасла мне жизнь. Каждый день, когда ты смеялась или улыбалась мне, был благословенен и понемногу исцелял мое разбитое сердце.

Я похоронил Элви и нашу дочь в саду. Попросил знакомого волшебника скрыть имя Клэри, чтобы я мог делать его видимым или заставлять исчезнуть, когда захочу. Все вокруг считали, что ты дочь Элви, несчастное создание, чья мать умерла вскоре после родов. Удивительно, но ты так похожа на нее, и это укрепляет мою веру, что тебя мне послали небеса.

Помнишь девушку, которая всегда играла с тобой много лет подряд? Это была твоя настоящая мать. Выспавшись, она приходила днем, проводила с тобой несколько часов, учила тебя песням – были и довольно странные песнопения, – рассказывала истории. А вечером возвращалась в свой «Аллигатор».

Она была веселой девушкой. Мне всегда было интересно, откуда она все это берет. Думаю, ты унаследовала это качество: способность во всем видеть что-то прекрасное.

Она все время сильно кашляла; мне это не нравилось, но врач сказал, что она может с этим жить. Потом подошла зима, и следом из Хорнфолла пришел грипп. Твоя мать заразилась, как и многие другие. Акушерка от него умерла одной из первых. Я послал в «Хвост Аллигатора» лучшего доктора, которого только мог найти, но он уже ничего не мог сделать для твоей матери. Она была молода, когда родила тебя, и умерла такой же молодой.

Я задаюсь вопросом, обернулось ли все иначе, если бы я вытащил ее из «Аллигатора» и поселил здесь, у себя дома. Но сделать этого мне не хватило смелости. Она была проституткой, а я – вдовцом, как это выглядело бы со стороны? Может, она вообще не захотела бы. Теперь уже слишком поздно и ничего не изменить.

Вот и вся история, которую я хотел тебе рассказать, но, в конечном итоге, могу оставить и при себе. Ты – моя дочь, а все остальное неважно. Я всегда буду заботиться о тебе и всегда буду рядом с тобой, как ты находилась со мной, когда смерть была мне милее, чем жизнь. Нас с тобой свела судьба. Кого волнует, как и почему? В глубине души ты знаешь, что принадлежишь мне. И это единственное, что важно».

Письмо не подписано. Думаю, отец, пока писал последнюю фразу, уже уверился, что никогда его не отдаст.

Я складываю письмо и кладу обратно в сундук. Потом долго смотрю сквозь стекло на серый свет, через который едва заметно вырисовывается море.

История печальна. Но в самом ли деле она плоха? Так плоха, что я ни за что не должна была о ней узнать? Да вроде нет. Я легко справлюсь с этим. Я и без того всегда подозревала, что женщина, которая похоронена в нашем саду, незнакомка, с которой меня мало что связывало.

Но девушку, которая играла со мной, я помню хорошо. Я скучала по ней, когда она вдруг перестала приходить.

– Она отправилась на корабле в далекую- далекую страну! – говорил отец, когда я спрашивала о ней. – Когда она вернется, обязательно навестит тебя и расскажет много- много интересных историй!

И я ждала. Постоянно ждала этого визита. Я представляла, как она однажды войдет в садовую калитку, поманит меня рукой и мы сядем вместе на берегу реки. Она расскажет мне о том, что пережила в большом, необъятном мире, в той странной, по-своему красочной и темной манере, которая завораживала и пугала меня одновременно. Думаю, больше меня печалит в сегодняшнем зимнем дне то, что этого никогда не случится. Она никогда не вернется домой, потому что никуда не уезжала.

С другой стороны, в этом есть что-то утешительное: она меня не бросила. Мое представление о том, что она села на корабль, чтобы уплыть от меня, как это делал мой отец, меняется. Она не подводила меня, она просто стала невидимой.

И пока я сижу вот так и смотрю в окно, до меня вдруг доходит, я – дочь проститутки! Бог знает, кто мой отец, наверное, один из тех мужчин, что регулярно захаживают в «Хвост Аллигатора», а потом, истратив все деньги, рассказывают всем, насколько нравятся женщинам. Вот почему моя мачеха считала, что я должна уничтожить это письмо.

Представляю, если об этом узнает король! А император! От этой мысли мне делается смешно. Я беззвучно смеюсь про себя, пока наконец не поднимаюсь с места и не покидаю зал. Как обычно, когда я встаю перед лицом правды, она оказывается не так ужасна, как мой страх перед ней.

18

Намело снега столько, что не пройти. Мы с Этци и Каниклой вот уже две недели сидим дома и не видим ни души. Когда снегопад наконец прекращается, кронпринц добирается до нашей усадьбы и остается пить чай в салоне на целый час. У меня не хватает духу выпроводить своих сестер из комнаты, и поэтому они получают возможность поближе познакомиться с Випом, а он – с ними.

Они довольно смущены, а следовательно, менее болтливы, – из их уст исходит меньше глупостей, за что я благодарна, хотя и не должна чувствовать за них никакой ответственности.

– Ты что-нибудь слышал о войне на востоке? – как можно небрежнее спрашиваю я.

– Да, – отвечает Вип, – войска императора захвачены врагом.

Я едва могу скрыть свой ужас.

– Значит ли это… что война скоро кончится? Потому что император проигрывает?

– Ну, по крайней мере, что-то сдвинулось с места. Но новый поворот не должен стать плохим знаком. Возможно, это стратегический ход сыновей императора, уловка, направленная на то, чтобы победить врага. На границе с Тайтулпаном тоже царит суровая зима. И сейчас все зависит не от солдат, а исключительно от стратегии магов, которые соревнуются друг с другом.

– Всегда все зависит от волшебников! – говорит Каникла. – Мама считала, что они все решают. Больше, чем мы, обычные люди, можем осознать.

– В этом что-то есть, – отвечает Вип. – К сожалению, в нашей стране магов нет. У нас есть несколько хороших фей, но на этом все. Если посмотреть на карту мира с этой точки зрения, то по собственной воле против Кинипетской Империи могут выступить только те страны, в которых правят очень могущественные волшебники. В Империи мирятся с существованием нашего королевства, но Фортинбрак, Тайтулпан и Горгинстер при нападении действительно могут дать отпор. Они будут противостоять императору гораздо дольше, чем мы.

– Как можно кронпринцу говорить такое? – с легким упреком в голосе спрашивает Этци. – Звучит не очень-то воинственно!

– Если император завтра решит напасть на наши земли и завладеть ими, послезавтра мы уже не будем независимым королевством. Мы с отцом договорились, что скорее уступим, чем устроим кровавую бойню, которая для нас в любом случае закончится поражением. Но до этого еще далеко. Границы обеспечиваются не только военным путем. До сих пор наши отношения с императорской семьей были хорошими. Мы никогда не провоцировали их, позволяем им извлекать выгоду от нашего выхода к морю и торговли с нами. Передаем знания, которые приобретаем через контакты с независимыми империями, и тем самым пытаемся доказать, что являемся ценными друзьями.

– Означает ли это, – изумленно спрашиваю я, – что Амберлинг шпионит за другими королевствами во благо императора?

– Нет, – отвечает Вип. – Мы просто умело обращаемся с информацией, как в отношении императора, так и в отношении других независимых стран. Что-то рассказываем, что-то скрываем. Управление нашей страной – это нечто вроде балансирования на канате. Мой отец старается угодить всем: независимым королевствам, императору, своему народу. Цена за это высока. Без наших обязательств мы были бы процветающей страной, но в нынешней ситуации нужда огромна. В мире есть места, где холодная зима всего лишь холодная. В нашей стране холодная зима – это жестокая и смертельная опасность, а у короля нет средств защитить от нее свой народ.

– Хорошо, что у нас есть доли в руднике в Фишлаппе, – говорит Каникла. – Иначе нам тоже пришлось бы голодать.

– Что за рудник? – задает вопрос Вип. – Что там добывают?

– Волшебный магнезит, – отвечает Этци. – Но с каждым годом выработка снижается. И они даже не прилагают никаких усилий, чтобы это изменить!

– Возможно, месторождения исчерпаны или приходится копать слишком глубоко, чтобы найти что-то еще, – говорит Вип. – Рано или поздно рудник прикроют.

– Что? – выдыхает Каникла. – На что нам тогда жить?

– Это произойдет не сегодня и не завтра, – быстро обещает Вип, потому что Каникла начинает дрожать от ужаса, а Этци страшно бледнеет. – Только через несколько лет. До этого они извлекут оттуда все, что смогут. Так всегда и бывает.

Я замечаю, с каким напряженным выражением лица принц говорит это, словно относится к данному процессу крайне неодобрительно.

– Что в этом такого плохого? – спрашиваю я.

– Мне не хочется вас огорчать. Вы ничего не можете поделать и не в ваших силах что-либо изменить.

– Да что изменить-то? – не терпится мне знать.

– Дело в том, – нерешительно начинает он, – что на этих рудниках в Фишлаппе творятся нехорошие вещи. Там заставляют работать детей, и большинство из них уже никогда не повзрослеют. Деньги, которые вы получаете от рудника, дорого достаются с человеческой точки зрения. Можно сетовать на подавляющую мощь императора, на то, как он подчиняет мир своей власти, но во всей Кинипетской Империи нет ни одного рудника, где работал бы ребенок. Ничего подобного там не произошло бы.

Странно. Я никогда не задумывалась, откуда берутся наши деньги. Рудник с магическим магнезитом всегда казался прекрасным местом, где добывают сверкающие, волшебные сокровища. Я наивно полагала, что благодаря сноровке отца мы немного зарабатываем на этих сокровищах. И никогда не представляла себе рудник как место, где должны работать и терять свое здоровье дети. Существуют истины, которые слишком уродливы, чтобы в них можно было найти хоть что-то хорошее. И тем не менее их необходимо осознать, иначе ничего не изменится.

Я провожаю Випа до двери по узкой тропинке, которую расчистила, чтобы в случае необходимости можно было добраться до дороги. Вип уже миновал ворота, и мы уже попрощались, когда он вдруг снова поворачивается ко мне:

– Ты хоть помнишь, как он выглядит?

Я настолько поражена этим вопросом, что отвечаю слишком честно:

– Иногда очень смутно, – говорю я. – Но я помню, каково это – чувствовать его совсем рядом. Если бы это было только в голове, я бы подумала, что просто все выдумала. Не утверждаю, что хорошо его знаю. Недостаточно хорошо, чтобы страдать по нему всю оставшуюся жизнь. Но когда мы касались друг друга, что-то происходило. И оно все еще живет во мне. Я хочу снова это почувствовать. Непременно! Жажду этого каждый день.

– Я не ждал такого откровенного ответа.

– Извини.

– Спасибо тебе за честность.

– Спасибо, что навестил нас. Мы очень рады.

Зима проходит без новых вестей о войне. Снег сходит, свет и тепло возвращаются. У нас это всегда происходит быстро. С каждым днем становится все теплее, в саду тянутся к свету первые цветы, а у берега реки тают последние льдинки.

Я узнаю об этом не от Випа, а в городе, пока бегаю по своим делам: война на границе с Тайтулпаном окончена. Император отвоевал все четыре утерянные провинции, а его сыновья с победой вернулись в Толовис.

Чуть не роняю свои сумки, когда весть достигает моих ушей. Сердце пускается в бешеный галоп. Теперь он придет! Придет, как и обещал!

Я жду его утром, днем, вечером и ночью. Высматриваю его везде, кто знает, может, он давным-давно тут, спрятанный под маскировочными заклинаниями? Я даже собираю в Запретном Лесу сумрачные сморчки: в лесу они уже пошли, и никто не беспокоит меня там – ни драгофант, ни вампиры, ни императорский сын.

На вишневых деревьях появляются первые цветы, но Испе́р так и не приходит ко мне. Зато до нас доходит слух, что император напал на независимое королевство, страну Примгарт-Зальцштейн на северо-западе и почти мгновенно включил ее в состав своей Империи. Новости еще свежи, когда я встречаюсь с Випом на церемонии спуска корабля на воду, куда принц меня пригласил.

– Это только начало, – говорит он мне. – Император беспощаден! Примгарт-Зальцштейн такая же страна, как наша. Он не остановится, и скоро настанет наша очередь. Вот почему ты ничего не слышишь о своем милашке Испе́ре. И я не слышу. Он или его брат придут с солдатами. Они больше не считают нужным с нами разговаривать.

Я вижу его гнев и разделяю его. Как все могло зайти так далеко? Почему мы должны платить за то, что начал Тайтулпан? Ответ мне известен: император любой ценой хочет сохранить свою власть. Маленькие империи поглощены, большие запуганы. С императором шутки плохи! Он позаботится о том, чтобы ему больше никто не бросил вызов.

Когда все фруктовые деревья в полном цвету, я гуляю с Помпи по королевскому дворцовому саду. Я получила от Випа разрешение показать ей сад, и мы вместе с подругой обнаруживаем в нем места, о которых даже я не знала. Например, небольшой искусственный грот, в котором плавают светящиеся черепахи. Или черную иву, под листьями которой царит такая темнота, что видно, как в ней танцуют огненные шмели. Сегодня тепло, так что в конце прогулки мы садимся на поляне на южном склоне. Отсюда смотрим вниз, на залив. С высоты птичьего полета корабли выглядят совсем иначе, нежели в порту.

– Смотри, вон там! – вдруг восклицает Помпи, указывая на небо над нашими головами.

Мое сердце чуть не выпрыгивает из груди: в небе носится линдворм! Этого дракона я узнала бы в любое время и в любом месте, и даже с гораздо большего расстояния. Это, несомненно, Львиное Сердце, его золотисто-коричневый окрас, его грива, его манера летать. Как мне это знакомо!

Львиное Сердце, похоже, обыскивает местность и, обнаружив то, что ищет, летит прямо на меня. Помпи вскакивает и испуганно отбегает в сторону, опасаясь, что дракон не сможет вовремя справиться с весом собственного тела и со всей силы наскочит на нас (что имело бы роковые последствия), но летать Львиное Сердце за время своего плена не разучился. Незадолго до того как оказаться на земле, он сворачивает, делает элегантный оборот вокруг своей оси и наконец приземляется на траву передо мной сразу на все шесть своих лап.

Нет слов, чтобы выразить радость нашего воссоединения. Я обхватываю дракона за шею и прячу голову в его гриву. Львиное Сердце нетерпеливо извивается и хлопает крыльями, но все же поддается моим безумно долгим и преданным объятиям. В конце концов он стряхивает меня и мягко подталкивает, что для меня слишком сильно, и я едва удерживаю равновесие. Он хочет летать вместе со мной.

На мне зеленое платье, которое вряд ли подходит для полетов верхом на линдворме, а Львиное Сердце не оседлано и не взнуздано. Мне придется подняться в замок к принцу и попросить его одолжить мне одежду для верховой езды и седло. И мне хочется узнать, как ему удалось вернуть мне дракона. Он ни единожды пробовал это сделать, но безрезультатно. Власти Кинипетской Империи жестоки и высокомерны, когда от них чего-то хотят, объяснил он мне. Раньше, до начала войны, все было иначе.

Помпи прощается, а мы с Львиным Сердцем отправляемся на поиски Випа. Когда я нахожу его во внутреннем дворе замка, то пугаюсь. Слова благодарности остаются невысказанными. Сейчас, когда я вижу Випа таким подавленным и опустошенным, они были бы просто неуместны.

Принц сидит на ступенях и смотрит на каменную конную статую, украшающую центр двора. Легенда гласит, что всадник, о котором известно только его имя – Джохарт, и кто мог двигать камни силой своей мысли, основал нашу страну. Теперь – я вижу это по лицу Випа – история нашего королевства подошла к концу.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Император напал на нас? И откуда вдруг взялся Львиное Сердце?

Вип переводит взгляд со статуи всадника на меня.

– Его доставил твой добрый друг Испе́р. Передавал тебе сердечный привет.

– Привет? – ошеломленно восклицаю я. – А где он сам?

– Отправился дальше. Но прежде попросил меня и моего отца о беседе. Или лучше сказать, принялся шантажировать нас от имени своего отца? Да, думаю, это ближе к истине.

– Он сделал это? В самом деле?

Мой мир рушится. Я опускаюсь на ступеньки рядом с Випом, и меня едва утешает то, что Львиное Сердце удивительно терпеливо лежит у моих ног, словно понимая, что меня что-то гнетет.

– У нас был выбор, – говорит Вип. – Воевать или сдаться добровольно. Мы сдались, Клэри. Не было сомнений, что мы поступим именно так, если вдруг столкнемся с таким выбором.

– Это значит… значит…

– Значит, что наша страна станет провинцией Империи. Мы будем управлять сами, что бы это ни значило, но в конечном итоге каждый раз, принимая решение, должны будем придерживаться законов и правил Кинипетской Империи. Самостоятельные решения караются. Мы будем освобождены от налогов, и Империя поддержит нас в делах, которые мы не могли продвигать из-за отсутствия денег. Якобы. Еще неизвестно, какие из этих обещаний будут выполнены.

Не могу в это поверить. Моя страна! Моя гордая, независимая страна!

– А у нас еще будет… король?

– Да, но с гораздо меньшим влиянием. Мой отец будет посредником между императором и своим народом.

– И с каких пор мы перестанем быть независимым государством?

– Соглашения находятся в разработке. Переговоры, касающиеся деталей, могут затянуться на месяц или два. Как только отец все подпишет, независимое королевство под названием Амберлинг уйдет в прошлое.

– Как он может делать что-то подобное? – ошеломленно спрашиваю я. – Как он может нас предать? Как он может предать меня?

– Он делает то, что говорит ему отец. И будучи самолюбивым, как и все представители Кинипетской династии, он считает, что делает нам одолжение. Ибо что может быть прекраснее, чем быть частью Империи?

Мы молча сидим бок о бок во дворе, пока не настают сумерки. Я не прошу у Випа одежду для верховой езды и седло. Решаю вернуться домой пешком и отложить полет до завтрашнего утра.

Львиное Сердце летит вперед. Когда я захожу домой, уже стемнело. Мой взгляд тут же устремляется к плоскому участку крыши между двумя самыми высокими фронтонами. Там, наверху, лежит мой линдворм, я вижу его черные очертания. Он спит. Эта крыша всегда была его любимым местом. Даже днем он часто лежал там, наблюдая за всем, что происходило вокруг дома. Я так счастлива, что он вернулся! И в то же время мне грустно. Как все, что касается Испе́ра и Амберлинга, могло зайти так далеко?

Я поднимаюсь по ступеням в свою комнатку в башне. После смерти мачехи я могла бы вернуться в свою старую комнату, но она стала для меня чужой. Какой бы сырой и продуваемой сквозняками ни была моя башенная комната, она мне нравится. Я люблю вид из окна, люблю общество голубей и не имею ничего против летучих мышей и пауков. Зимой, в самые холодные дни, я спала внизу, в доме, но теперь, когда на улице потеплело, мне по нраву лежать в своей постели и смотреть через окно прямо на звезды.

Войдя в комнату, я сразу ощущаю непривычный запах. Пахнет голубой куркумой и нотками летних трав. Я поднимаю лампу выше и вижу, что на кровати что-то есть. Моя накидка! Ту, что я потеряла прошлым летом в лесу, когда встретила Испе́ра! На ткани лежит мешочек, наполненный голубым порошком. Такое количество этой специи на рынке пряностей стоит монеты три-четыре.

С лампой в руке я разворачиваюсь, освещая все углы комнаты. Сначала думаю, что его здесь нет, но интуиция подсказывает – я здесь не одна. Более того, чувствую присутствие, которое приводит меня в возбуждение, восторженное, яростное возбуждение.

Да! У окна что-то мерцает. Я помню совет, который дала мне девушка, которая на самом деле была моей матерью: «Моргай, если что-то хочет от тебя ускользнуть, – говорила она. – Моргай, потому что глаза часто ошибаются. Когда глаза уже не будут смотреть так внимательно, а взгляд слегка затуманится, искать начнет сердце. Оно и найдет то, чего не могут разглядеть глаза».

Именно так сейчас и поступаю – и тот, по кому я так долго скучала, становится видимым!

19

– Превосходно! – восклицает он, хлопая в ладоши. – Ты сделала это!

Он сбрасывает маскировочное заклинание, и теперь я действительно вижу его: он выше меня, выше, чем Вип. Раньше я не принимала это во внимание. Веснушки покрывают его кожу, как и тогда, и я с облегчением отмечаю, что на его лице, несмотря на войну, не появилось никаких новых шрамов. Голубые глаза с темнотой внутри напряженно смотрят на меня. Вполне благожелательно, хоть и немного отстраненно. Мы давно не виделись. Очень-очень давно. О большей близости не может быть и речи.

– Ты знаешь, что это хороший знак? – спрашивает он. – Если кто-то может обнаружить кого-то под заклинанием маскировки – особенно если этот кто-то совершенно не обладает магическим даром, – это означает, что замаскированный человек что-то значит для него.

– Или что кто-то очень злится на замаскированного человека!

– Значит, ты сердишься, – говорит он и, похоже, считает это забавным, а не пугающим.

И это злит меня куда больше. У него всегда был этот вот-он-я-какой взгляд? Или победа над Тайтулпаном вскружила ему голову?

– Что ты о себе возомнил? – кричу я ему. – Ты осмелился прийти в эту страну, в мою страну, и шантажировать нашего короля? Только худшие люди угнетают более слабых и отбирают то, что им не принадлежит! Как можно так поступать? Я ненавижу это! Ненавижу находиться в беспомощном состоянии и позволять навязывать себе что-то лишь потому, что у меня нет другого выбора! Потому что кто-то приходит и говорит: «Я сильнее тебя! Я беру то, что хочу, потому что могу!» Я презираю таких людей! Я презираю тебя!

Кажется, его это не особо напрягает. Он пытается подавить улыбку, но ему это не удается.

– Если ты думаешь, что это смешно, – угрожающе заявляю я, – тебе уже ничем не поможешь!

– Извини, – отвечает он, – я просто вспомнил наш последний разговор. Ты говорила, что презираешь множество людей. А я ответил, что ты любишь тех людей, которых презираешь. И ты не отрицала этого.

Да уж. Я и сейчас не могу это отрицать, но точно не собираюсь говорить об этом ему. Все, что сказала Випу зимой у садовых ворот, по-прежнему актуально: я хочу прикоснуться к этому презренному монстру-волшебнику, который стоит передо мной. Хочу в его объятья, куда меня непреодолимо тянет. Но у меня есть гордость и честь. Я не поддамся этому позорному порыву.

Проблема в том, что он, похоже, ощущает то же влечение, но не собирается сдерживаться, предпочитая поддаться своим чувствам. Он подходит ко мне, обхватывает мою голову обеими руками, словно дыню на рыночном прилавке, которую можно взять так, как хочется, и приближает свое лицо к моему.

– Я сильнее тебя! – говорит он. – Гораздо сильнее! Но я люблю тебя – и твою страну люблю тоже. Ты совершенно не понимаешь, но я хочу возвести защиту между вами и своим отцом, намереваясь получить для Амберлинга самое лучшее! Моему отцу не нужно вести переговоры. Он может появиться здесь с небольшой частью своих войск и диктовать вашему королю условия. Тем самым образом, который ты так ненавидишь. И поверь, если бы меня здесь не было, он бы поступил именно так, полагая, что так будет лучше для всего мира. Но здесь я, и я готов выслушать, что скажут мне твой король и Вип. Не кричи на меня за то, что я отвоевал для вас у отца максимально возможную свободу действий. Он готов в будущем возложить ответственность за Амберлинг на меня, в случае, если аннексия – я признаю, она случится – пройдет гладко и быстро.

– И что, теперь я должна поцеловать тебя за то, что ты чуть менее омерзителен, нежели твой отец? Потому что ты оставляешь нам максимальную свободу?

– На самом деле мне все равно, почему и за что ты меня поцелуешь, но можешь начинать!

Он так обольстителен со мной, что я действительно испытываю искушение сделать это. Но невозможно! Только не так!

– Как насчет того, чтобы просто оставить нас в покое и вести себя как подобает?

– Вернуть вам независимость не в моих силах. Финал, конец, капут.

– Но ты и не страдаешь, отбирая ее у нас!

– Верно.

Я была так близка к тому, чтобы на несколько секунд отбросить все условности и ограничения и кинуться ему на шею, но теперь мои гнев и гордость возвращаются с новой силой. Я беру его руки, все еще держащие мою голову, и отбрасываю их от себя – мне удается, потому что он позволяет. Думаю, если бы он попытался противостоять мне, у меня бы не было шансов на успех. И кто знает, на что способны эти безрассудные узурпаторы, которым наплевать на чужие границы…

– Смотри, сумасбродный императорский сын: если ты продолжишь так себя вести, я выйду замуж за Випа, потому что нахожу его гораздо более симпатичным! Потому что он никогда не бывает таким надменным и снисходительным, как ты, и потому, что он мудр и обладает состраданием, и мне нравится его слушать. Он терпелив и может посмеяться над собой, а в ситуации, когда у него отнимают страну, традиции и достоинство, не теряет мужества и храбрости!

К моему глубокому удивлению Испе́р начинает хохотать:

– Бедный Вип, я сейчас заплачу от трагичности его положения!

– А разве оно не трагично?

– Нет, конечно, нет, моя дорогая! С ним все в порядке, он ничего не теряет. Что, если вашей стране придется бороться за независимость следующие десять или сто лет? Король и этот твой Вип просто абстрагируются, в то время как страна и народ будут медленно, но верно подвергаться разорению. Вы не можете позволить себе быть независимыми – это печальная правда. Конечно, у Випа и его отца всегда будут золотые ложки и вилки, и шеф-повар, который приготовит им карамелизованные стручки гороха, не волнуйся. Неважно, сохранят они свое королевство или потеряют, – они навсегда останутся монархами в этом королевстве, захватит его император или нет. Но тебе – именно тебе – лучше всего известно, каково в этой стране быть бедным и ничего не иметь. И при всем уважении, уж извини, если я слегка наступлю на твой шлейф гордости, в вашей стране слишком много бедных пьяниц! Тебе известно, сколько людей умирают в вашей стране от болезней? А сколько голодающих? Сколько человек вынуждены в нечеловеческих условиях выходить в море и как мало из них возвращается обратно живыми, целыми и невредимыми?

– Конечно, мне это известно. А все потому, что мы вынуждены откупаться. От твоего отца!

– Что за ерунда! Мой отец богат, Империя процветает, нам не нужны ваши деньги. Но мы вам нужны! Вам нужна эта сила на заднем плане, которую вы так осуждаете. Сила, которая вмешивается, когда дела идут плохо. Вам нужен император, чтобы отправлять девочек вроде тебя в школу, когда они теряют отца в возрасте двенадцати лет. Император, который следит за тем, чтобы таких детей, как ты, не эксплуатировали взрослые, в особенности их родственники. Вам нужен тот, кто из года в год вкладывает несусветные средства в медицинское обслуживание своих подданных и помогает беднейшим из бедных. Кто передаст вам часть своей силы; император, который верит в то, что страна преуспевает тогда, когда преуспевают живущие в ней люди. Знаешь, почему мы отвоевали провинции, завоеванные Тайтулпаном? Потому что они хотели принадлежать нам. А вовсе не Тайтулпану!

– Еще будучи маленьким ребенком, я слышала, что мы должны платить Кинипетской Империи огромные суммы, чтобы оставаться свободными!

– Ага. Вы ежегодно переправляете через границу тысячи ящиков с золотом, потому что где-то есть договор, в котором говорится: «Если вы не дадите нам золото, мы заберем вас!»

Я хмурюсь:

– А разве это не так?

– Полная чушь! Конечно, из Амберлинга в Империю текут очень большие деньги. Но и вы получаете кое-что взамен. Все, чего у вас нет, вы покупаете у нас. А нужно вам многое, потому что ваша страна маленькая и вы не можете производить все самостоятельно или неделями везти из другого независимого королевства. Твой линдворм – лучший тому пример. У вас нет места, чтобы разбирать такие случаи. Либо убиваете тех существ, которые считаются проблемными, либо передаете их нашим учреждениям и законам. Вы сами выбрали второй вариант, и это разумно. Итак, дракон переправился через границу и поселился у нас. Конечно, услуга Кинипетской Империи требует определенной платы. Кстати, вы отправляете к нам и своих преступников, они сидят в наших тюрьмах – вы платите за это деньги. А когда мы будем одной империей, это не будет стоить ни гроша. Вы получаете выгоду от нашей силы, мы расширяем страну, защищаем границы и стабилизируем мощь. Так что выигрывают все.

Я вызывающе смотрю на него. Не все так просто. Я уверена, что нет!

– Все, чего это будет вам стоить – чего это действительно будет стоить в конце концов и по итогу, – того, что над замковой горой будет развеваться уже не желто-голубой флаг Амберлинга, а зеленая ветка на фоне полотнища ежевичного цвета – флаг Кинипетской Империи. Неужели это так плохо?

– Это моя страна, и на замковой горе должен развеваться наш флаг!

– Это лишь другие цвета и другой рисунок.

– А вот и нет! Речь идет о достоинстве, традициях и свободе!

– Вы станете более состоятельными, чем прежде. И, если спросишь, я скажу, что отсутствие недостатка в деньгах – вот что делает людей свободными.

– Флаг должен остаться желто-голубым!

– Но этого не будет.

– Если он станет ежевично-зеленым, тебе придется обойтись без меня!

– Желто-голубой, желто-голубой. Ты вообще себя слышишь? Ты как некий восьмилетний принц, которому не нравится цвет его торта!

– Вряд ли ты можешь это сравнивать.

– Могу, еще как! В обоих случаях речь идет о неповиновении и разуме. Ты ожидала от принца разумного поведения, хотя ему было всего восемь лет. А сама – в семнадцать – готова приставить оружие к моей груди, если я не выполню твоих вымогательских требований? С каких это пор упрямство стало героическим и уместным?

– Как ты вообще со мной разговариваешь?

– Открыто и честно – именно так, как это нужно делать со своей будущей женой. По крайней мере, так принято в недоброй и ужасной Кинипетской Империи. Может быть, в Амберлинге вам нравится лгать друг другу и при этом чувствовать себя намного свободнее!

У меня вдруг перехватывает дыхание – по разным причинам. Во-первых, потому что он такой невероятно наглый! Во-вторых, у меня заканчиваются аргументы, хотя я совершенно уверена, что моя точка зрения не настолько глупая и вызывающая, как он пытается показать. А в-третьих, он только что назвал меня своей будущей женой. И лучше я остановлюсь на третьем пункте, потому что появляется много мыслей в голове на эту тему!

– Так я твоя будущая жена, да?

– С ударением на слово будущая, – отвечает он. – Я не собираюсь жениться на тебе завтра, но с удовольствием включу тебя в свои планы сейчас. Я занимаюсь этим с прошлого лета и признаю, что это помогло мне пережить тяжелые часы. Я знаю, что бедняге Випу пришлось гораздо хуже, чем мне. Вероятно, в эту суровую зиму он то и дело страдал от насморка, а иногда у королевского повара даже кончался паштет из оленины, потому что из-за сильного снегопада охотники не могли доставить мясо во дворец. Зато война была сплошным наслаждением. Никакой скуки, которая подстерегает тебя в мирное время, когда тебе приходится бороться с голодом, опасностями, напряжением и ежедневной неуверенностью в том, выживешь ли ты на следующий день. Так что, если хочешь выйти за него замуж, потому что он заслуживает твоего сострадания, сделай это, не стесняйся. Я не буду тебе запрещать!

– Хотя ты, конечно, достаточно силен, чтобы добиться запрета!

– Я бы продумал путь и способы…

– А как насчет твоей любимой, ответственной, великой, героической кинипетской императорской семьи? Твой отец случайно не против, чтобы ты женился на иноземной девушке, которая не умеет колдовать?

– Ну, что касается иноземной, так это скоро перестанет быть актуальным.

– Но магического дара у меня не появится.

– Да, это действительно проблема. Я приложил много усилий, чтобы убедить отца в нашей связи, или, по крайней мере, добился, чтобы он не запрещал мне такой союз полностью и окончательно. Ты не можешь судить об этом, потому что не знаешь его, но, скажу я тебе, эти аргументы потребовали от меня столько же боевого духа и тактического мастерства, что и вся война.

– И все это, не спрашивая у невесты, хочет ли она?

– Я подумал, что лучше спрошу невесту, когда она узнает условия.

Я чувствую в животе что-то среднее между паникой, восторгом и желанием. Всего понемногу, но ощущаю себя при этом предателем. Сначала упрекать императорского сына в корыстолюбии, а потом его желать – да куда такое годится?!

– Что за условия? – как можно холоднее спрашиваю я.

– У тебя не будет прав на собственность моей семьи, ни у тебя, ни у твоих – наших – детей, если они появятся. Они будут исключены из наследственной преемственности. Кроме того, мой отец не желает тебя видеть, а это значит, что тебе придется держаться подальше от всех императорских резиденций, особенно от дворца в Толовисе. Он не признает тебя частью семьи, но не станет препятствовать браку – если я не смогу с этим справиться и прийти в себя. Обязательное требование состоит в том, чтобы ты подписала договор, в котором откажешься от всех прав и титулов, в том числе от имени своих потомков.

– Ах, и верно, это еще одна мера, которая предпринимается только для моей пользы!

– Поскольку у тебя, как у члена кинипетской династии, и в самом деле имелись бы некоторые неудобные обязанности, такой договор имеет свои преимущества.

– А теперь я должна возрадоваться и повиснуть у тебя на шее?

– Как я уже сказал, я не намерен жениться на тебе завтра. Мы ведь еще молоды. Просто подумай об этом.

И вот мы стоим лицом к лицу в башенной комнатке, почти целиком погруженной в темноту ночи, если не считать призрачного света луны. Мне так хочется отбросить все, что стоит между нами, пусть даже на одну ночь. Хочется, чтобы мы снова целовались, как в саду во время бальной ночи, но на этот раз без лишних глаз и не торопясь. Нам не пришлось бы останавливаться, и мы могли бы продолжать до самого утра.

– Я, кстати, не дочь торговца, – говорю я, чтобы сказать еще хоть что-то наперекор. – Настоящая Клэри умерла. Поэтому мой отец пошел в «Хвост Аллигатора», взял ребенка проститутки и вырастил его как свою дочь. Что ты на это скажешь?

– Это и вся история о таинственном имени на надгробии? Я немного разочарован.

– Меня не волнует, разочаровывает тебя история или нет. Я хочу знать, что ты думаешь о моей матери!

Он оглядывает меня очень внимательно: его взгляд тщательно изучает меня от макушки до кончиков пальцев на ногах и обратно, словно дразня. Словно раздевая меня глазами!

– Ну, я думаю, если она хоть немного похожа на тебя, то, разумеется, имела большой успех в своем ремесле.

Я не могу не улыбнуться.

– Ты не презираешь нас? А как же твой отец?

– Тут я хотел бы попросить тебя держать эту информацию при себе. Моего отца это совсем не обрадует и к тому же может привести к осложнениям. Мы с братом всегда придерживались этого правила: не говорим ему то, что может только без надобности его расстроить. С настолько влиятельным человеком от этого не выиграет никто.

– Ты вообще-то единственный, кому я рассказала об этом. Я не собираюсь звонить об этом во все колокола.

– Вот и хорошо.

– Разве тебя это не беспокоит? Я имею в виду – это же не примерные родители! Хотя, мне кажется, моя мама тебе понравилась бы. Я, во всяком случае, очень ее любила.

– Тогда она понравилась бы и мне. Как ее звали?

– Джана. Ее звали Джана.

Я словно произнесла волшебное слово, какое-то магическое заклинание. Кажется, я никогда не произносила этого имени с тех пор, как мой отец сказал, что Джана уплыла в дальние страны. Моя фея верит в магию слов и доверяет силе предков. И прежде всего она верит в связь между матерью и ребенком, с которой не может соперничать даже смерть. Нерушимая связь.

И когда произношу имя матери, я знаю – знаю наверняка, – что она где-то рядом и незаметно и очень ненавязчиво заботится обо мне. Легкая, словно крылья бабочки, ее забота окутывает меня, и так было всегда. Я никогда не чувствовала ее веса, и, возможно, поэтому мне казалось, что со мной никого нет. Но она была. Все это время любовь и уверенность, которые она мне дарила, поддерживали меня.

Духи, утверждает моя фея, уже не так привязаны к жизни, как мы. Они свободны и великодушны, смотрят на все гораздо более спокойнее, чем делали это при жизни. Их цепи разорваны, а души танцуют. Танцующая душа моей матери может познать мир куда лучше, чем я. Ее не терзают сомнения или замешательство. Она видит все четко и ясно. И поэтому она шепчет мне: «Ты любишь его! Так чего же ты ждешь?»

Она совершенно права. Чего я жду?

Я подхожу к нему, встаю на цыпочки и касаюсь его губ своими. Этого хватает, чтобы мы позабыли все то, о чем только что спорили. Наши инстинкты преследуют нас, и потому что мы так долго были лишены объятий, бросаемся друг на друга, отбросив любые приличия.

Когда мы прикасаемся друг к другу, что-то происходит. Что-то неистовое.

Мною движут силы, которые сильно отличаются от обычных, и пусть мне кажется, что я застигнута врасплох и поглощена этими чувствами, я ощущаю единение с собой как никогда раньше.

Каждый сантиметр моего тела, который я отдаю и уступаю ему, – в выигрыше. Каждая его частичка, которую я с жадностью завоевываю, стоит мне контроля над своим сердцем. Внезапно мое сердце оказывается скованным, объединенным с этими переживаниями. Я уже не смогу просто забрать свое сердце и уйти. Оно никогда больше не будет целым: на нем следы – те же самые следы, что я оставила на его сердце.

И вот мы оба сдаемся, бросаемся очертя голову в эту капитуляцию, чувствуем сладкую боль утраты и упиваемся поражением. Связь скреплена печатью, все решено, пути назад нет. Мы еще можем оспаривать детали – и делаем это, то дико, то смело, то нежно.

Думаю, мы всегда так будем делать: бороться за детали своим сердцем и разумом, потому что мы такие. Гордые праволюбцы, влюбленные и упрямые. Для него это не будет легкой игрой, потому что любовь – моя стихия. С этой ночи я знаю это. Владею этой наукой, как никакой другой магией, а потому всякий раз, когда буду сражаться с этим завоевателем, я буду побеждать.

20

На следующее утро меня будит воркование голубя. Я вяло моргаю, выпрямляюсь и потягиваюсь, насколько это возможно в кольце обхватывающих меня рук, и обнаруживаю, что проспала. Солнце уже давно взошло, обычно в это время уже убираю завтрак!

На одеяле, под которым мы лежим, сидят пять белых голубей. Пока я гадаю, почему голубям этим утром так удобно сидеть на мне – или на нас, – вдруг слышу такой нереальный звук, что сомневаюсь в своем рассудке. Кто-то поднимается по ступенькам в мою башенную комнату, и это не фея-крестная! Ее легкие удаляющиеся шаги мне знакомы, а человек, который приближается к моей двери сейчас, скорее топочет. Решительно и яростно.

– Проснись! – шепчу я Испе́ру. – Ты должен замаскироваться. Немедленно!

Слишком поздно. Он, правда, просыпается, но явно не маскируется, потому что в следующий момент Этци, шагнув в открытую дверь, демонстрирует степень ужаса, которая может быть вызвана только видом мужчины в моей постели, да к тому же мужчины с оголенным торсом. Его одежда, как и моя, разбросана по всей комнате.

Этци застывает, как соляной столб, однако сопровождающие ее Гворрокко и Наташа менее застенчивы и потрясены. Они бросаются к кровати, охваченные охотничьей лихорадкой и жаждущие свежих голубей, и тогда я впервые вижу своего волшебника в действии. Он поднимает руку: на самом деле это совсем небольшое движение, но Наташа с Гворрокко сталкиваются с невидимым сопротивлением. Как они ни стараются, до кровати и голубей им не добраться!

– ЧТО… РАДИ… ВСЕГО… НА… СВЕТЕ… ЭТО… ЗНАЧИТ? – спрашивает Этци, которая тем временем обретает дар речи.

После каждого слова Этци приходится хватать ртом воздух, что, вероятно, связано не только с ее возмущением, но и с усилием, которое девушке пришлось приложить, чтобы преодолеть ступени. С тех пор, как она в последний раз поднималась по многочисленным лестницам в мою комнату, прошло, должно быть, уже много лет! И это доказывает, что она действительно любит сестру, несмотря на то, что иногда по отношению к ней бывает по-настоящему мерзкой. Каникла ни за что на свете не преодолела бы все ступеньки, поэтому Этци героически вмешалась, чтобы спасти свою сестру от голодной смерти.

– Мы помолвлены, – говорю я в свою защиту.

– Ах вот как? – презрительно спрашивает Этци. – Ну конечно. Как я могла подумать иначе? А когда свадьба?

Мы с Испе́ром смотрим друг на друга. Его глаза так же свободны от сомнений, как и мои.

– Летом, – сообщает он.

– Так-так, летом, значит, – повторяет Этци, явно не веря ни единому нашему слову. – Знала бы наша мать! Это просто ужасно – теперь ты встанешь на кривую дорожку! А нам придется расплачиваться за это. Тебе вообще приходило в голову, как сильно пострадает наша репутация? Мы с Ники никогда не найдем себе мужей, если ты будешь вытворять такие вещи!

Теперь Этци чуть ли не плачет, и самое странное то, что ей действительно меня жаль. Больше всего на свете мне хочется немедленно найти ей мужа, чтобы она поняла, что ее опасения – беспочвенны.

– У Испе́ра наверняка есть парочка друзей, с которыми он может вас познакомить! – говорю я. – На свадьбе.

– Что ты несешь? – растроенно восклицает Этци. – Как ты собираешься праздновать свадьбу? У нас нет денег, мы не можем позволить себе такое торжество.

– У него есть деньги, – говорю я, указывая на мужчину рядом со мной. – Правда ведь? Или отец запрещает тратить деньги на свадьбу?

– Я могу тратить сколько захочу, – отвечает он. – И на что захочу. Твоим сестрам не о чем беспокоиться.

Этци морщится. Неодобрительно. У нее на лице написано, о чем она думает: «Зачем Золушка упустила принца? Как она могла сделать такую глупость? Никто не богаче кронпринца! Особенно парень, который просто так ложится в постель к порядочной девушке. Без официальной помолвки. Кто так делает! Кронпринц никогда бы так не поступил!»

– Ты сейчас мне не поверишь, – объясняю я Этци, – но у него и в самом деле есть деньги и он может себе позволить свадьбу. Помнишь бал? Сына кинипетского императора, который там ненадолго появился? Ну?

Я жду, когда до Этци наконец дойдет. Когда она поймет, что выдающийся молодой джентльмен, который, как сказал наследный принц, придал событию блеск и очарование, – тот самый парень, который лежит рядом со мной в постели. Но до Этци не доходит – что-то застряло на полдороге.

– Ну? И что?

– Так это он! Он – сын императора!

Вот бы кто изобразил на холсте выражение лица Этци прямо в эту секунду, в мельчайших подробностях, – я бы повесила эту картину на кухне, над раковиной для мытья посуды! И каждый раз, когда она забегала бы на кухню, дабы указать мне на все, что я сделала слишком рано, слишком поздно, слишком быстро, слишком медленно, слишком неправильно, слишком криво или слишком небрежно, – я могла бы бросать взгляд на эту картину! Вот было бы здорово!

– Теперь я вообще ничего не понимаю, – нерешительно произносит она. – А как же принц?

– Он на своем месте. Может, даже приедет на нашу свадьбу. Кстати, Этци, если хочешь, можешь заказать себе новые модные журналы. Обещаю, на мою свадьбу ты получишь именно то платье, в котором мечтала пойти на бал! Можешь выбрать даже наряд ежевичного цвета, потому что, боюсь, цвета Кинипетской Империи больше не вызывают осуждения. Хотя лично я надеюсь, что на свадьбе будут преобладать наши цвета.

Этци не знает, что сказать. Выражение ее лица колеблется между смутной надеждой и абсолютным отсутствием понимания происходящего.

– А когда ты приготовишь нам завтрак? – робко спрашивает она.

– Вот прямо сейчас, – обещаю. – Оденусь и приду.

Я сдерживаю свои обещания. Через четверть часа Каникла получает свой завтрак, а через три месяца Этци в платье своей мечты идет на мою свадьбу. Платье очень ей идет, но еще больше идет улыбка, которая расцветает на ее лице, как только она его надевает. Думаю, еще никогда не видела ее счастливее, чем в этот день.

* * *

В день нашей свадьбы солнце сияет ослепительно ярко, а небо – безупречно голубое.

– Желтый и голубой – видишь? – говорю я Испе́ру. – Небо и солнце на стороне Амберлинга.

– Зеленая веточка на ежевичном полотнище, – отвечает он, указывая на флаг над замковой горой, – хорошо смотрится на фоне голубого неба и красиво светится на солнце!

Я прищуриваюсь. Эти дурацкие новые флаги теперь развеваются повсюду. Вот уже два месяца мы являемся провинцией Империи, и не могу утверждать, что привыкла к этому.

Однако рядом с флагом цвета ежевики висит еще один, желто-синий флаг. Цвет нашей провинции. И висит чуть ниже остальных. Вот за что я боролась, и благодаря тому, что в меня влюбился Испе́р – к счастью, – победила. Императору не понравится, что флаги висят почти на одном уровне, но этого Великого Упрямца нет, так что он этого и не увидит.

Я, ничего не подозревающая девушка, изначально представляла себе, что будет небольшое торжество с не более чем десятью или пятнадцатью гостями. Когда я рассказала об этом Випу, чтобы осторожно выяснить, хочет ли он, чтобы его пригласили (потому что не знала, что огорчит его больше – приглашение или его отсутствие), он громко рассмеялся. И я обрадовалась, хотя бы тому, что он все еще может смеяться.

– Ты же это не всерьез?! Думаешь, что, если сын императора, который, по совместительству, еще и покровитель нашей провинции, женится на девушке из этой самой провинции здесь, в нашей столице, ты можешь пригласить всего десять человек?

– Я хотела пригласить и тебя, но не знала, не сочтешь ли ты это возмутительным. В конце концов, он отнял у тебя страну и девушку, которую ты выбрал, так что…

– Девушка, которую я выбрал, никогда не была моей, а значит, ее никто у меня не отнимал. И даже если мне трудно видеть в Испе́ре друга, я все же понимаю, что он предотвратил для нас худшее. Так что да, я хочу, чтобы меня пригласили на свадьбу. Учитывая, что на свадьбу приглашена вся страна – имею в виду, вся провинция, – вряд ли ты захочешь исключить меня.

– Приглашена вся провинция?

– Насколько мне известно, день свадьбы объявлен официальным праздником, и бракосочетание состоится публично на площади Последней Жатвы. В вашу честь на улицах пройдут народные гуляния, и люди со всей страны прибудут сюда, чтобы посмотреть и отпраздновать это событие.

Я изучала Випа строгим взглядом, спрашивая себя, не издевается ли тот надо мной. Хотя, в принципе, и так знала, что нет.

– Клэри! – воскликнул он. – Ты выходишь замуж практически за главу нашего государства! А если бы ты выходила за меня, когда наша страна еще была независимой? Разве ты ожидала бы меньшего торжества?

– Нет. Но я никогда не задумывалась об этом, потому что…

– Да, знаю. Потому что ты никогда и не хотела выходить за меня замуж.

– Я подумала, что, раз император недоволен этой связью, все пройдет неофициально.

– Он дал свое согласие, это самое главное. Для нас это хорошо. Пока этот брак работает, в нашей стране все будет в порядке, потому что теперь у нас есть прямая связь с императорской семьей. Так что всегда будь к Испе́ру мила, добра и не раздражай его без надобности.

– Ты сейчас, надеюсь, шутишь?

– Само собой, не переживай ты так! – со смехом заверяет он. – Бьюсь об заклад, он быстро заскучает, если ты перестанешь оказывать ему сопротивление. Вот почему ему так понравилась девушка из леса. Она была такой ершистой.

– Ершистой? Это он так сказал?

– Да, думаю, это было одно из слов, которые он использовал. Красивая, ершистая и очень самоуверенная.

– Даже не знаю, нравится ли мне такое описание моей персоны.

– Ему она явно понравилась. Теперь тебе придется оставаться такой – и для нашей страны так будет только лучше.

Так что про небольшую свадьбу можно забыть. Конечно, я могла предположить это, но все же придерживалась мнения, что из уважения к императору мы должны сделать свой брак как можно менее заметным. Что нежеланное, недоброе, связанное с возмутительными условиями согласие императора сделает меня первой леди провинции – я действительно не ожидала!

Теперь, когда мои иллюзии развеялись, меня сразу же затошнило. Брак на публике? Выйти замуж перед толпой людей на площади Последней Жатвы? Вся эта помпезность и почести, которых обычно удостаиваются члены королевской семьи? Учитывая все предстоящее, я даже рада, что участвовала в публичных выступлениях вместе с Випом, хотя, конечно, до этого все происходило в куда меньших масштабах. Сейчас я, по крайней мере, знаю, что смогу это сделать и не буду чувствовать себя совершенно не в своей тарелке.

Однако когда этот великий день пришел, я не могу отрицать, что кое-какие следы страха перед публикой все еще остаются. И, говоря «следы», намеренно занижаю степень своих переживаний, чтобы окончательно не удариться в панику. Успокаивает только то, что мы вместе пройдем путь к алтарю, потому что это так принято в Кинипетской Империи. Так что мне не придется ехать в карете через толпу одной.

Согласно традициям нашей страны, к алтарю отправляются по отдельности, и только непосредственно перед свадебной церемонией невеста, целомудренная и невинная, передается главой семейства мужу. То, что мы опускаем эту часть, кажется мне даже более уместным, потому что я уже управилась с этой передачей в начале лета, без всякой отцовской помощи, и с тех пор была не так уж целомудренна и невинна. И, если уж совсем честно, каждую ночь, которую Испе́р проводит в своей новой провинции, я сплю, опустив голову ему на грудь.

Мое свадебное платье ему тоже более чем знакомо, – он подарил его мне в день бала наследного принца и даже ощутил в деталях во время наших поцелуев в дворцовом саду. Мне никогда не приходило в голову сшить себе новое платье. Это я люблю больше, чем какое бы то ни было другое, и за это с радостью позволяю сестрам называть себя сумасшедшей. Чтобы оно выглядело похожим на свадебное, портной снабдил платье подходящей фатой и применил заклинание, которое делает цветные участки белыми или прозрачными. Теперь множество юбок заполняют всю карету, и я боюсь, что, выходя их экипажа, запутаюсь в них.

Все время повторяю себе: ты уже делала это раньше. С яблоком в руке ты поднялась по всем ступеням на площади Последней Жатвы и не споткнулась, не упала. На этот раз тебе не нужно нести в руке яблоко и класть его на подушку. Это будет очень-очень просто!

Но при этом я упустила из виду три момента. Я осознаю свою оплошность сразу после того, как с радостью выхожу при помощи Испе́ра из кареты и хочу сделать первый шаг. Первый момент: каблуки хрустальных туфель выше, чем у полусапожек Помпи, а ступени, ведущие на одну из наших старейших площадей, покосившиеся и кривые. Второй: на мне платье в пол, а когда нервничаешь, обязательно наступаешь на подол. И третий: вокруг меня царит гнетущая, мертвая тишина.

Столько людей, столько глаз, что преследуют нас, и все молчат. С каждой ступенью, на которую поднимаюсь, мне становится все более неуютно. Такой тишины я не ожидала. Конечно, теперь, когда мне приходится это терпеть, понимаю: – люди презирают нас, особенно меня, потому что я не придумала ничего лучше, чем выйти замуж за врага, который отнял у нас страну.

Чего я ожидала? Ликования? Восторга? Смеха? Все молчат, и эта тишина все длится и длится. Я не смею поднять глаза, страшась встретиться с холодными взглядами. А еще потому, что могу пропустить следующую ступеньку. Интересно, а прошлой осенью эти ступени были такими же неровными и кривыми?

Я поднимаю юбки еще выше, потому что к концу восхождения ступени становятся еще круче, и в отчаянии искоса бросаю взгляд на своего жениха. Не стоило это делать. Несмотря на то, что он улыбается мне, я, – пытаясь ответить ему улыбкой, – цепляюсь носком правой туфли за довольно сильно выступающую ступеньку, спотыкаюсь, пытаюсь сохранить равновесие, но мне не удается. Я лечу вперед и падаю, опираясь руками на верхнюю ступеньку: невеста, угодившая в подводные камни публичного восхождения. Или просто упавшая девушка, левая туфля которой небрежно скачет с одной с таким трудом преодоленной ступени на другую и остается внизу, перевернутая и сверкающая на солнце.

Я собираю юбки и вскакиваю на ноги. Мой жених тем временем уже сбежал с лестницы, поднял туфлю и снова поднимается по ступенькам. Спасибо, любимый! Теперь мне, по крайней мере, не нужно самой идти за туфлей. Он смеется, что безмерно успокаивает мое сердце, и когда я стою на этой лестнице, – наконец-то снова в вертикальном положении, – обретаю достоинство, которое, думала, потеряла. Пусть говорят, что хотят: я уверена в своих действиях, и это единственное, что имеет значение.

Вокруг все еще тихо. Никаких неодобрительных криков или презрительного смеха, но и не сказала бы, что вижу вокруг себя дружелюбные лица. Они очень серьезны, словно на похоронах. Испе́р вовсе не обращает на них внимания: думаю, он умеет справляться с враждебностью лучше, чем я. Вот он стоит передо мной, опустившись на колени с хрустальной туфелькой в руке. Как галантно!

Несколько неуверенно опираюсь на одну ногу – не свалиться бы еще раз, это было бы просто фатально! – и проскальзываю левой ступней в изящную туфельку, которая сидит идеально! Я не знаю, в какой момент это происходит. То ли сразу после того, как Испе́р опустился передо мной на колени, то ли когда моя нога успешно очутилась в туфле, но теперь ошибиться невозможно: голоса, бормотание, смех, возгласы, потом хлопки и, наконец… всеобщее ликование!

Словно разразилась буря, проливной дождь или гроза, слишком громко после мертвой тишины: но это – прекрасная буря, в которой всеобщее напряжение разряжается и растворяется в веселости, в громе хлопков и топота, надсадных воплей. Мы им нравимся! Почему – кто знает? Наверно, потому, что Испе́р так смиренно опустился передо мной на колени.

Представитель императора бросился на ступеньки перед простой девушкой этой страны – никогда бы не подумала, что такой маленький жест может возыметь такой грандиозный эффект. Какое счастье, что я не смогла взойти по лестнице в своем бальном платье! Как освободительно это падение. Как будто с груди сорвали железный корсет. Наконец-то я снова могу свободно дышать.

Заключительные этапы просты. Я смеюсь над собой, смеюсь Испе́ру, смеюсь вместе с людьми, которые до сих пор признают меня своей, и добираюсь до площади Последней Жатвы, где вскоре снова воцаряется серьезность, и мы с достоинством и без особых происшествий завершаем процесс вопросов и ответов, присущий брачной церемонии.

Все это время мои белые голуби, не переставая, летают над площадью, отчего я совершаю небольшую ошибку из чистого беспокойства о возможных последствиях. Вместо «Да пребудет с тобой счастье!» говорю «Да пребудут с тобой пятна!» Но, кажется, кроме Испе́ра, который изо всех сил старался сохранить серьезное выражение лица, этого никто и не расслышал.

Поцелуй, увенчивающий все это действо, вряд ли заслуживает так называться. Наши губы соприкасаются так благопристойно и кротко, что мне кажется почти ложью, но мы сказали им все, что хотели: мы любим друг друга и только что признались друг другу во взаимной надежде, на всю оставшуюся жизнь. Что, учитывая наш нежный возраст – мне сейчас всего восемнадцать, а ему двадцать один, – конечно, довольно безумно, но иногда срабатывает, а мы настроены решительно.

Итак, с поцелуем тоже покончено. На свадьбе он что-то вроде выкладывания яблока на подушку во время Праздника Последней Жатвы: толпа, которая до этого довольно слушала наши брачные клятвы, теперь не следует никакому официальному пункту программы и тут же начинает праздновать и веселиться. Они снова и снова провозглашают тосты в нашу честь, и я не могу избавиться от подозрения, что каждое «За ваше здоровье!» – всего лишь еще один вариант для «Пей до дна!», потому что каждый раз, когда нам желают здоровья, бокалы и чаши опустошаются и открываются новые бутылки.

Среди общей суматохи меня поздравляет миниатюрная женщина с черными глазами и взглядом, который кажется мне очень знакомым в своей проникновенности. Она каким-то образом наколдовывает скромно поблескивающую диадему, которую прижимает к моим волосам и которая удивительно плотно держится там.

Я была бы удивлена, если бы Испе́р не сообщил мне об этом событии заранее. Эта миниатюрная женщина – пожалуй, самая могущественная женщина в мире. В любом случае, она – единственный человек во всей Кинипетской Империи, который может противостоять императору и которому тот не может диктовать своих условий. Хотя император этого не хотел, императрица приехала на свадьбу сына. Она не привлекает к себе внимания и явно хорошо проводит время. Не маскировочные заклинания, а обманные чары – вот специальность матери Испе́ра. Никто ее не замечает, никто не обращает на нее внимания, но она здесь, в гуще событий.

Я отвечаю на ее объятия и рассыпаюсь в тысяче благодарностей. То, что она здесь, для меня значит очень многое, и Испе́р чувствует то же самое. Ее старший сын хотел бы быть здесь, объясняет она, но, к сожалению, сейчас слишком занят, чтобы отправиться в такое путешествие. Он наверстает упущенное позже.

Слишком занят. Это означает, что перед братом Испе́ра, Пери, стоит неблагодарная задача – заставлять одно независимое королевство за другим сдаться самым по возможности удобным и приятным способом. Каждую неделю с карты мира исчезает еще одна маленькая страна, и боюсь, с наступлением осени в этом мире останется всего шесть независимых королевств: Фортинбрак, Нахтлинген, Тайтулпан, Горгинстер, Фишлапп и Хорнфолл. Однако они могут по праву претендовать на независимость. Император не смог бы их подчинить, даже если приложил бы все свои силы.

Кажется, я когда-то жаловалась своей фее на то, что у принца на балу будет нечего есть? Сегодня у меня обратная проблема. Уже после второй смены блюд на свадебном застолье я чувствую, что вот-вот лопну, а от дорогого адамастового вина предпочитаю держаться подальше, потому что не привыкла к таким напиткам и не хочу неприятно выделиться на собственной свадьбе.

Год прошел с тех пор, как в замке состоялся бал. Бал, на котором наследный принц собирался подыскать себе невесту. Невесту он не нашел, но этим вечером мы снова танцуем вместе. Мои попытки увлечь его Хеленой или Помпи пока не увенчались успехом. Сейчас у него нет желания искать себе женщину, с которой он мог бы прожить всю свою жизнь. Этого Вип, как он рассказывает мне, пока мы танцуем, не хотел и в прошлом году, однако охотно согласился на предложение отца хотя бы разок взглянуть на представительниц своего народа. Ирония судьбы заключалась в том, что тогда он действительно встретился с девушкой, которая смогла разжечь его пыл. Но ее увели у него из-под носа прямо на его собственном балу.

– Это случилось не на балу, – объясняю я. – Он набросился на меня еще при нашей первой встрече. Хотя тогда он намеревался убить меня.

– Скорее, обезвредить. Он, наверное, не убил бы тебя, даже если бы ты оказалась вампиром. Он склонен оставлять монстров в живых. Взять, например, рогатого панцирного драгофанта с ногами-тумбочками.

– Я, кстати, видела ее, – говорю я. – В лесу. Она не показалась мне особенно опасной, но ее душевное состояние довольно, я бы сказала, необычно. Но я мало что знаю о драгофантихах.

– Как и все мы. Но пока это страшилище остается в лесу и не выходит, все в порядке.

Позже ко мне подходит моя добрая фея и указывает на диадему, украшающую мои волосы.

– Ну? – торжествующе вопрошает она, поднимая брови так высоко, что они почти достигают линии роста волос.

– Что – ну?

– Разве я не говорила? Ты наденешь корону и спасешь нашу страну!

– Это не корона, это диадема.

– Тоже своего рода корона.

– А разве корона в твоем виски-видении выглядела вот так?

Фея не отвечает, но выражение ее лица говорит «нет». А еще оно говорит, что моей фее пришлось по вкусу адамастовое вино. Если она продолжит в том же духе, то в какой-то момент собьет своей остроконечной шляпой один из канделябров и даже не заметит этого.

– Твои сестры хорошо проводят время и, кажется, очень довольны, – замечает моя фея.

– Неудивительно, – говорю я. – С тех пор как выяснилось, что их сводная сестра вошла в императорскую семью, они стали самыми популярными девочками в школе.

– Они снова туда ходят?

– Уже три дня. Они получили щедрую императорскую стипендию – я еще называю ее необоснованным поощрением.

Моя фея весело хихикает. Нельзя больше позволять ей пить, иначе случится очередная беда.

– Ну а ты? – спрашивает она. – Тебе тоже надо бы кое-чему поучиться.

– Потому что я невоспитанная?

– Потому что ты не ходишь в школу с двенадцати лет.

– И ты туда же!

– В смысле, а кто еще, кроме меня?

– Мой… муж. – Я делаю паузу. – Странно звучит.

– И что же он говорит? Твой… муж?

– Что в будущем мне лучше почаще заглядывать в книги, а не в кастрюли и ведра для мытья полов.

– А тебя это не устраивает?

– Посмотрим. Я хочу решить это спокойно. Мне не нравится, когда меня так сильно чем-то соблазняют.

– O-о-о-о, да! – восклицает моя фея. – Это точно. Я скажу только одно: приглашение на бал!

Я смотрю на Каниклу. За последние два месяца она расцвела и стала пухленькой красавицей с милым, хотя и несколько простодушным взглядом. Сегодня вечером ею много кто интересуется, и она танцевала больше, чем это позволяет ее кондиция. Последний танец ей пришлось прервать из-за острого физического истощения, но ее партнер по танцу очень заботится о ней. Он обмахивает ее своим носовым платком, предлагает стул и ждет рядом, пока она не сможет встать снова.

Этци же окружена толпой девушек, все время болтает и яростно жестикулирует. Она в центре внимания, сестра невесты, на ней убийственно-шикарное платье, ей многое известно. Я даже не хочу представлять, что она говорит обо мне и Испе́ре, который постоянно приходит к нам домой и практически живет там. Так что никто не знает его лучше, чем она – не считая меня, – а поэтому у Этци очень любопытствующая аудитория.

Рядом с Помпи стоит ее отец, всем известный «Пивной отросток». Обычно так называемая порядочная девушка не может позволить себе быть замеченной при разговоре с этим мужчиной. Его слава бежит впереди него, и, если вы не хотите подвергнуться странным подозрениям или неуместным сплетням, лучше обойти его стороной. Но сегодня я, кажется, выше всяких подозрений и поэтому подхожу к ним.

Мы обмениваемся несколькими вежливыми словами, и в тот момент, когда Помпи кажется мне достаточно отвлеченной, я набираюсь смелости и шепчу:

– Благодарю вас. За то, что вы сделали для меня и моего отца.

Сначала он удивляется, но потом душевное волнение исчезает за показной грубостью, которой он давно и широко известен.

– Так было лучше всего, – ворчит он. – Для всех.

Когда-нибудь я спрошу его о Джане. Помнит ли он ее, откуда она взялась, почему она у него работала и сколько ей, собственно говоря, было лет. Надеюсь, он поговорит со мной. Но на сегодня моя смелость исчерпана.

Во время следующего танца я прогуливаюсь с Помпи по краю танцпола, и мы обсуждаем, не пора ли спасать Хелену от самой себя? Или она, как и в прошлый раз, залезет на бар с напитками, чтобы потом, сидя на нем, прислониться к незнакомцу и заснуть? В конце концов, я передаю ответственность за Хелену Помпи, когда меня приглашают на танец.

– Я уже соскучилась по тебе, – сообщаю своему партнеру.

– Я по тебе тоже, – отвечает он. – Я очень рад, что нам больше не придется жениться. Сегодня мне приходится держаться от тебя на таком большом расстоянии.

Улыбаюсь ему: я думала о том же. Дома, наедине, мы гораздо ближе друг к другу.

Мы с Испе́ром танцуем до полуночи, затем мы выходим на улицу со всеми гостями, потому что теперь мастера фейерверков, которых императрица привезла из Толовиса, создают в небе светящиеся, почти живые картины: летающих драконов, летучие корабли, всадников на сверкающих конях, пенное море в синих огнях, звезды и короны.

– Ты их видишь? – спрашивает моя фея- крестная.

– Кого? Что?

– Там, под деревьями!

Я смотрю в ту сторону, куда она указывает, и понимаю, что там ничего нет. Во всяком случае, ничего такого, что можно бы увидеть, если, конечно, вы не переборщили с дорогим вином.

– Призраки, – говорит моя добрая фея. – Они все там.

Я киваю.

– Да, конечно, они там.

Фея-крестная удовлетворена таким ответом. Слегка покачиваясь, она возвращается в замок, потому что фейерверк закончился. Мой взгляд по-прежнему упирается в тень под деревьями. Там что-то движется. Может быть, это мастера фейерверков.

– Да здравствуют призраки, – шепчу я на всякий случай.

Возблагодарим призраков, отзывается ночь.

КОНЕЦ

Послесловие

Дорогие читатели,

огромное вам спасибо за интерес к моей «Золушке» – надеюсь, эта история нравится вам не меньше, чем мне. Если вам захочется меня порадовать, напишите в рецензии на Thalia, Weltbild, Hugendubel, Amazon или там, где вы обычно заказываете книги, насколько вам понравилась моя книга. Неважно, будет ли ваш отзыв длинным или коротким, для меня, независимого писателя, который работает с маленьким издательством, каждая оценка очень важна. Сердечная вам за них благодарность!

На этом этапе я также хочу сказать спасибо членам группы Zeilenspringer на Facebook, которые своими голосованиями и аргументами указали мне путь к нужной обложке.

Но, прежде всего, большое спасибо моим верным друзьям по Amuylett, которые поддерживали меня и мои книги в течение многих лет. Каждую книгу, которую я смогла и смогу создать, пишу только благодаря вам!

Я всегда рада вашим письмам, даже если на получение ответа требуется определенное время. Пожалуйста, направляйте их по этому адресу:

halosummer@aol.com

А еще меня можно найти здесь:

www.facebook.com/sumpflochsaga

http://sumpflochsaga.blogspot.de

Instagram: halo_summer_of_amuylett

1

Канапе́ (фр. canapé) – диван для трех и более человек с обитыми сиденьем, спинкой и подлокотниками, с открытым деревянным каркасом, на четырех, шести или восьми ножках.

Content

Хэйлоу Саммер
Принцесса пепла и золы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Послесловие

1