Эллери Ллойд

Одним лайком меньше

Ellery Lloyd

People Like Her

© Ellery Lloyd Ltd, 2021

© Хохлова Ю. С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Пролог

Кажется, я умираю.

По крайней мере, вся жизнь проносится у меня перед глазами.

Мое самое раннее воспоминание: зима, начало восьмидесятых. На мне варежки, уродская вязаная шапочка и красное пальто на пару размеров больше, чем нужно. Мама катает меня по двору на голубых пластиковых санках. Улыбка примерзла к ее лицу. Помню свои оледеневшие пальцы, санки, подпрыгивающие на каждой кочке, хруст снега под мамиными сапогами…

Первый день в школе. Я размахиваю коричневым кожаным портфелем; в пластиковом окошке – карточка с моим именем: «ЭММЕЛИНА». Темно-голубой гольф сполз к щиколотке, волосы собраны в два хвостика, чуть-чуть разных по длине.

Нам с Полли двенадцать лет. Я у нее в гостях с ночевкой. Мы в клетчатых пижамах, с косметическими масками на лицах, ждем, пока в микроволновке разогреется попкорн. Мы, чуть постарше, собираемся на вечеринку в честь Хэллоуина, где я впервые поцелуюсь с мальчиком: Полли в костюме тыквы, я – Женщина-кошка. Снова мы, в джинсах и «Док Мартенсах», жарким летним днем отдыхаем на скошенном поле. В платьях в полоску и бархотках собираемся на выпускной бал.

Воспоминания мелькают, словно слайды. Не могу припомнить ни одного мало-мальски значимого события своей подростковой жизни без нескладной, неловкой Полли с вечной смущенной улыбкой.

Как же это грустно…

Студенческие годы пролетели, как в бреду. Работа. Вечеринки. Пабы. Пикники.

Честно говоря, период с двадцати пяти до тридцати лет тоже малость смазался. Однако есть вещи, которые я никогда не забуду.

Мы с Дэном в фотобудке. Это наше третье или четвертое свидание. Я обнимаю его за плечи. Он невероятно красив. Мы до нелепого юны и по уши влюблены друг в друга.

Наша свадьба. Я подмигиваю подружке за кадром, пока мы произносим брачные клятвы. Дэн с серьезным лицом надевает кольцо мне на палец.

Наш медовый месяц. Мы на Бали, обалдевшие от жары и обгоревшие на солнце, кайфуем в пляжном баре и любуемся закатом.

Трудно поверить, что мы были так молоды, счастливы и невинны.

Момент, когда на свет появилась Коко, отчаянно вопящая, белесая и скользкая. Ее сморщенное личико навсегда запечатлелось в моей памяти.

Хохочущая Коко, вся обсыпанная конфетти, встречает четвертый день рождения.

Мой сын, Медвежонок, двух недель от роду, слишком маленький даже для крошечной пижамки, дремлет на руках у счастливой сестры.

Только теперь до меня доходит, что образы, которые я вижу, – не настоящие воспоминания, а фотоснимки. Дни и годы спрессовались в статичные изображения.

Этих фрагментов, этих стоп-кадров, становится больше. Они все быстрее мелькают у меня перед глазами.

Медвежонок плачет в коляске.

Разбитый стакан на кухонном полу.

Моя дочь свернулась калачиком на больничной койке.

Статья на первой полосе газеты.

Я пытаюсь проснуться, открыть глаза, но не могу – веки будто налились свинцом.

Мне горько не оттого, что я умираю, а оттого, что больше никого из них не увижу, не смогу сказать то, что хотела. Дэну – «я тебя люблю». Маме – «я тебя прощаю». Полли – «надеюсь, ты меня простишь». Медвежонку… Коко…

Меня накрывает ужасное предчувствие.

Кажется, во всем виновата я.

За шесть недель до этого

Глава 1

Эмми

Я не собиралась становиться инстамамой. Долгое время я вообще сомневалась, что хочу быть матерью, однако, как говорится, человек предполагает, а бог располагает.

Сейчас моя жизнь состоит из мокрых сосков и цепких кулачков, я уверенно и профессионально подтираю попки двум щекастым спиногрызам, но если отмотать на пять лет назад, меня можно было назвать настоящей модницей. Не обращайте внимания на дергающийся глаз; представьте вместо растрепанного лоснящегося пучка роскошную укладку, вместо небрежного мазка помады – аккуратный ярко-алый контур. Добавьте эффектные серьги, на которых теперь моя трехлетняя дочь подтягивается, испытывая мамины уши на прочность, узкие джинсы, шелковую блузку из «Эквипмент» и – вуаля! – готово.

Я работала редактором модного журнала. Еще будучи прыщавой, кривозубой, толстозадой школьницей, я мечтала об этой работе и ни о чем другом даже думать не желала. Полли тому свидетель – милая, многострадальная Полли; счастье, что она до сих пор со мной общается, после того как я часами заставляла ее изображать фотографа на моих фотосессиях, ковылять по палисаднику в маминых туфлях на шпильках или целыми днями делать собственный модный журнал с помощью пожелтевших вырезок из «Дейли мейл» и клеящего карандаша (разумеется, редактором была я, и только я).

Как же я докатилась до жизни такой, спросите вы. В иные времена – например, вытирая попу грудничку или готовя очередную порцию овощной бурды – я спрашиваю себя о том же. Кажется, все произошло мгновенно. Вот я в платье от «Фенди» сижу в первом ряду на Миланской неделе моды, а потом – бац! – в растянутых трениках пытаюсь удержать годовасика от разгрома бакалейного отдела в «Сэйнсбери».

Скажу вам честно, мое превращение из знатока моды в обалдевшую мамашу можно считать удачным стечением обстоятельств. Люди стали терять интерес к глянцевым журналам, читательская аудитория сократилась, бюджеты тоже. В результате, только я начала подниматься по карьерной лестнице, как ее буквально вышибли у меня из-под ног, а в довершение всего я узнала, что беременна.

Проклятый интернет, подумала я, из-за тебя я лишилась карьеры – зато теперь благодаря тебе построю ее заново вокруг материнства.

Так я занялась блогингом и влогингом. Взяла себе ник «Босоножка» – в честь моих любимых босоножек на шпильке. И знаете что? Конечно, чтобы найти свой стиль, пришлось изрядно постараться, зато я поймала нереальный кайф от общения с единомышленницами.

Перемотаем к первым месяцам после родов. За девятьсот тридцать семь часов, что я провела на диване с малышкой Коко, намертво присосавшейся к моим разбухшим грудям, «Айфон» стал для меня единственной связью с внешним миром, а сообщество женщин, с которыми я познакомилась в интернете, – спасательным кругом. Блогинг и влогинг были моей первой онлайн-любовью, однако от послеродовой депрессии меня уберег «Инстаграм». Каждый комментарий от мамочки, прошедшей через то же, что и я, придавал мне сил, словно дружеское рукопожатие. Именно в «Инстаграме» я встретила родственные души.

Постепенно из моего блога исчезли «лабутены», уступив место маленькому человечку. «Босоножка» превратилась в «ПростоМаму», потому что я – мама, которая рассказывает о мамских буднях с улыбкой, попросту. И уж поверьте, когда пять недель назад на свет явился мой второй рыгающий сверток, Медвежонок, – жизнь стала куда более… интересной. Прокладка для груди, наспех сложенная из салфетки от «Хэппи мила», контрабандный глоток джина на детской площадке, – я покажу вам всю правду без прикрас (разве что слегка присыпанную крошками от чипсов).

По мнению хейтеров, в «Инстаграме» демонстрируется безупречная жизнь – профильтрованная, отутюженная и упакованная в маленькие аккуратные квадратики. Да кто будет заморачиваться такой ерундой, если под рукой есть вечно перемазанный в кетчупе спиногрыз-энерджайзер? Но когда в онлайне и офлайне случается тотальный перегруз, когда телефон задымился, еда подгорела, а мозг вскипел, я вспоминаю, что занимаюсь этим ради семьи. А еще ради легиона инстамамочек, которые всегда меня поддерживают, невзирая на то, что на мне уже несколько дней один и тот же бюстгальтер для кормления.

Именно для вас я начала кампанию #серыебудни. Мы делимся историями из жизни и организуем встречи в офлайне, где обсуждаем способы борьбы с депрессией. Особо хочу отметить – часть прибыли от продажи фирменной продукции #серыебудни идет на то, чтобы привлечь внимание к теме душевного здоровья молодых матерей.

Если б меня попросили доступно объяснить, чем я занимаюсь, я назвала бы себя, не побоюсь этого слова, многопрофильной мамой. Такое определение, несомненно, вгонит в ступор нашу пожилую соседку Джойс. Она понимает, чем занимается наш ПростоПапа, – пишет романы. А кто я? «Инфлюэнсер» звучит страшновато. Чирлидер? Идейный вдохновитель? Да какая разница? Я просто делаю свое дело, делюсь семейной жизнью без прикрас и, смею надеяться, способствую более осознанному обсуждению проблем материнства и воспитания детей.

Я построила свой бренд на честности и буду придерживаться этого принципа, что бы ни случилось.

Дэн

Брехня.

Брехнябрехнябрехнябрехнябрехня.

Я столько раз слышал, как Эмми произносит эту речь, что уже не замечаю, какую дикую мешанину из выдумок, натяжек и умолчаний она городит. Пропускаю мимо ушей абсолютно недостоверное, но крайне правдоподобное описание событий, которые могли произойти (но не произошли), которые действительно произошли (но все было не так) и которые мы с ней запомнили совершенно по-разному (и это еще мягко сказано). Однако сегодня все иначе. По необъяснимой причине этим вечером, когда Эмми рассказывает аудитории свою историю – в значительной степени нашу общую историю, – я внимательно слежу за всеми искажениями, преувеличениями и подтасовками фактов.

Через три минуты бросаю это дело.

На всякий случай хочу пояснить: я вовсе не называю свою жену лгуньей.

Американский философ Гарри Гордон Франкфурт остроумно разделяет ложь и брехню. Ложь, пишет он, есть неправда, намеренно нацеленная на введение в заблуждение. Брехня же получается, когда говорящему нет дела до того, что его слова не соответствуют действительности. Пример: моя жена никогда не сворачивала прокладку для груди из салфетки от «Хэппи мила». Подозреваю, она и «Хэппи мил» ни разу не брала. У нас нет соседки по имени Джойс. Если верить школьным фотографиям, хранящимся у моей тещи, Эмми была худенькой и симпатичной девушкой.

Наверное, в каждом браке наступает момент, когда один из супругов начинает прилюдно опровергать истории из жизни, которые рассказывает его вторая половина.

А может, я просто сегодня не в духе.

Надо отдать моей жене должное: она – настоящий мастер своего дела. Кроме шуток. Я сотни раз видел, как Эмми брешет без зазрения совести – на мероприятиях вроде этого, в сельских клубах, книжных магазинах, кофейнях и коворкингах от Уэйкфилда до Уэстфилда, – но, даже зная, что подавляющая часть того, о чем она вещает, имеет лишь отдаленное отношение к реальности, не могу не восторгаться ее талантом общаться с людьми: удерживать внимание, вызывать понимающие смешки. Когда она рассказывает о контрабандном глотке джина, женщина на заднем ряду буквально завывает от восторга. Моя жена умеет располагать к себе людей. Она им нравится.

Ее агент будет довольна: ей удалось ввернуть фразу про серые будни. Виноват, #серыебудни. Я заметил в зале минимум трех человек в фирменных синих свитшотах: сзади – логотип «ПростоМама» и #серыебудни, спереди – надпись «Просто улыбнись». Кстати, логотип выглядит так: женские груди, а между ними – головка младенца. Лично я выбрал медведицу с медвежонком, но мое предложение было отвергнуто. Отчасти поэтому я делаю все, чтобы не надевать свитшот, когда прихожу на подобные сборища, – якобы случайно забываю дома, в другой сумке, в стиральной машине, на вешалке, бог знает где, нужное подчеркнуть. Всякий раз какая-нибудь восторженная подписчица просит совместное фото на память и тут же постит его в «Инстаграме», а я не хочу остаться в интернет-вечности в джемпере с сиськами.

Все-таки у меня тоже есть достоинство.

Сегодня я присутствую здесь исключительно в качестве разнорабочего. Выгружаю из такси коробки с мамским мерчем, помогаю распаковывать и стараюсь не кривиться, когда слышу выражения вроде «мамский мерч». Наливаю шампанское, разношу капкейки. Выручаю Эмми, если к ней подходит какая-нибудь неадекватная фанатка или ее втягивают в чересчур долгий разговор. Стоит ребенку заплакать, и я поднимаюсь на сцену, осторожно забираю его у Эмми и укачиваю. Впрочем, сегодня Медвежонок ведет себя идеально: наш славный мальчик пяти недель от роду безмятежно сосет грудь, не подозревая, что находится на сцене перед толпой чужих людей. Иногда у Эмми интересуются, не повлияло ли рождение второго ребенка на нашу семейную жизнь и как нам удается сохранить свежесть отношений; тогда она со смехом вызывает меня из зала, чтобы я помог ей ответить на вопрос. Когда ее спрашивают об онлайн-безопасности, она доверяет мне изложить три золотых правила, которыми мы руководствуемся, размещая семейные фотографии в интернете. Первое: никогда не показываем детали, благодаря которым можно вычислить, где мы живем. Второе: никогда не выкладываем снимки детей в ванной, обнаженными или на горшке; не фотографируем Коко в купальнике или другой одежде, которая на взрослой женщине выглядела бы сексуально. Третье: внимательно следим за подписчиками и блокируем тех, в ком сомневаемся. Так нам посоветовали эксперты.

Но у меня все равно остаются опасения.

Эмми постоянно рассказывает, как начала вести блог о материнстве, – якобы в попытке выйти в большой мир и узнать, есть ли на свете женщины, проходящие через то же, что и она. Полная чушь. Если вы думаете, будто моя жена завела аккаунт в соцсети случайно, значит, вы совсем ее не знаете. По-моему, Эмми вообще ничего не делает случайно.

Хорошо помню день, когда все началось. Утром она обмолвилась, что в обед у нее деловая встреча, а вечером упомянула, что разговаривала с агентом. На тот момент она была беременна три месяца; всего пару недель назад мы сообщили радостную новость моей маме. «С каким таким агентом?» – спросил я. Мне и в голову не приходило, что у интернет-знаменитостей бывают агенты. Следовало догадаться. Когда Эмми работала в журнале, то регулярно рассказывала, сколько они заплатили какому-нибудь тупому блогеру, чтобы тот накропал пару абзацев, попозировал для фото, или провел мероприятие, или упомянул журнал в своем блоге. Она показывала мне их писанину. Читаешь и думаешь – то ли Альцгеймер у тебя, то ли у того, кто написал эту хрень. Короткие предложения, бессмысленные метафоры, разрозненные мелкие детали, призванные создать впечатление правдоподобности. Неестественно точные цифры (482 чашки остывшего чая, 2342 часа бессонницы, 27 непарных детских носков), слова, значения которых автор не понимает. «Ты тоже мог бы строчить такие тексты, – шутила Эмми. – И зачем ты пишешь романы?» Мы оба смеялись. Когда она вернулась с делового обеда и рассказала, с кем встречалась, я сперва решил, что это тоже шутка. Потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить масштаб ее затеи. Мне представлялось так: максимум, что удастся с этого получить, – бесплатную пару обуви. Я и предположить не мог, что Эмми купила доменные имена и зарегистрировала в «Инстаграме» аккаунты «Босоножка» и «ПростоМама» еще до того, как написала первый текст о туфлях на шпильках, не говоря уже о том, что через три года у нее будет миллион подписчиков.

Самый первый совет, данный агентом, – все должно выглядеть органично, словно Эмми начала вести блог по чистой случайности. Думаю, никто из нас не представлял, что у нее так здорово получится.

Поскольку брехня основана на полном отрицании значения правды, профессор Франкфурт считает ее гораздо более опасной и разъедающей социальные устои, чем старая добрая ложь. Кстати сказать, у профессора на порядок меньше подписчиков в «Инстаграме», чем у моей жены.

– Я построила свой бренд на честности, – произносит Эмми привычную заключительную фразу, – и буду придерживаться этого принципа, что бы ни случилось.

Она ждет, пока стихнут аплодисменты. Берет стакан с водой, делает глоток.

– У вас есть вопросы?

* * *

У меня вопрос.

Не в тот ли вечер я приняла окончательное решение, как именно тебя покараю?

Да, в тот самый вечер.

Разумеется, я много думала об этом и раньше, но то были глупые нереализуемые фантазии.

Человеческий мозг – странная штука.

Мне казалось, если я увижу тебя, то стану меньше ненавидеть.

Ничего подобного.

Я никогда не была жестокой. Я вообще не злопамятна. Если мне наступают на ногу, я первая извиняюсь.

Единственное, чего мне хотелось, – задать тебе вопрос. Всего один вопрос. За этим я и пришла. В самом конце твоего выступления я подняла руку. Ты меня видела, но попросила дать микрофон женщине, сидевшей передо мной, и похвалила ее прическу. Потом предоставила слово женщине справа от меня и назвала ее по имени. Вместо вопроса та поведала идиотский случай из собственной жизни.

А потом кто-то сказал, что время вопросов вышло.

Я пыталась поговорить с тобой после выступления, однако вокруг тебя собралась целая толпа, поэтому я околачивалась неподалеку с бокалом теплого белого вина, стараясь привлечь твое внимание. Ты меня не заметила.

Конечно, ты не должна была меня узнать. Мое лицо ничем не выделялось из толпы. Даже если бы мне удалось заговорить с тобой и представиться, ни мое имя – ни ее имя – ни о чем бы тебе не сказали.

Однако когда я увидела тебя на сцене и услышала, как ты невозмутимо распространяешься о своей жизни, вся такая улыбающаяся и счастливая, мне стало окончательно ясно: я не успокоилась, не смирилась. Я не простила тебя и никогда не смогу простить.

Именно в тот момент я поняла, что делать.

Осталось только придумать, где, когда и как.

Глава 2

Дэн

Мне часто говорят: «Как здорово, что вы писатель и работаете дома! Вам, должно быть, приятно проводить столько времени с Эмми и детишками…» Эти люди вообще не представляют, как работает писатель.

Подъем в шесть утра. В шесть пятнадцать я уже на кухне, за ноутбуком, пью кофе и перечитываю последние абзацы вчерашнего текста. По плану, к семи тридцати я должен написать минимум пятьсот слов. В половину девятого пью вторую чашку кофе. В идеале, к обеду нужно выполнить дневную норму, чтобы посвятить оставшуюся часть дня работе над сюжетом, разбору почты и приему платежей за статьи, которые я на скорую руку кропаю за бокалом вина по вечерам или на выходных.

Так было раньше.

Сегодня утром, едва пробило шесть, я на цыпочках спускался по лестнице в надежде немного поработать, прежде чем домашние проснутся (в шестидесяти шести процентах случаев вопя, визжа и требуя подать то или это). На самой нижней ступеньке я наступил на говорящего игрушечного единорога; тот с грохотом упал на паркет и принялся распевать песенку про радугу. Я замер в темноте и ждал. Ждать пришлось недолго. Для столь крошечного создания у моего сына очень мощные легкие. «Извини», – сказал я, когда Эмми вручила его мне. «Проверь ему подгузник», – велела она. Из комнаты Коко раздался сонный голосок – моя дочь спрашивала, сколько времени. «Еще рано, спи», – ответил я.

А вот Медвежонок проснулся и засыпать обратно не желал. Я отнес его на кухню, поменял подгузник, переодел в новую пижамку, а старую положил в мешок для грязного белья, решив, что запущу стиральную машину попозже. Наконец мы уселись на диване у холодильника. Следующие полчаса Медвежонок верещал, а я подбрасывал его на коленке и уговаривал попить из бутылочки. Потом поносил его на плече, пока он не срыгнул, уложил в переноску и полчаса ходил с ним по саду. В семь утра я вернул его Эмми, а сам пошел будить Коко на завтрак.

– Бог ты мой, неужели целый час пролетел? – спросила моя жена.

Ровно час, и ни минутой меньше.

Двое детей отнимают уйму сил. Не знаю, как справляются люди, чьи отпрыски спят не так хорошо, как наши. Нам с Эмми безумно повезло: с трех или четырех месяцев Коко спит ночью по двенадцать часов. Глаза закрыла – и всё, дрыхнет без задних ног. Если мы брали ее с собой на вечеринку, можно было спокойно оставлять переноску в соседней комнате: Коко спала как убитая до самого утра. Судя по всему, Медвежонок будет такой же. Конечно, из «Инстаграма» Эмми вы об этом не узнаете – она постоянно рассказывает про дергающееся веко, черные круги под глазами и истрепанные нервы. С самого начала было ясно, что тема «Мои детки спят идеально» не прокатит. Никакого контента. Если честно, мы и в разговорах с другими родителями грудничков стараемся об этом не распространяться.

После восьми – если быть точным, в семь минут девятого – Медвежонок засыпает. Коко и Эмми наверху обсуждают, что моей дочери надеть. У меня за плечами два часа активного отцовства. Пора поставить в микроволновку остывшую чашку кофе, приготовленную полтора часа назад, включить ноутбук и попытаться настроиться на рабочий лад.

К восьми сорока пяти я перечитал вчерашний текст, кое-что в нем подправил и уже готов добавить на страницу новую порцию слов.

В девять тридцать звонят в дверь.

– Мне открыть? – ору я из кухни в спальню.

За прошедшие сорок пять минут я написал всего двадцать шесть слов и размышляю, не удалить ли двадцать четыре из них.

Не хочу, чтобы меня прерывали.

– Так что, мне открыть?

Нет ответа.

В дверь снова звонят.

Тяжело вздыхаю и отодвигаю стул от стола.

Кухня находится на первом этаже. Я купил дом в две тысячи восьмом на деньги, унаследованные после смерти отца. Тогда я жил здесь с товарищами, и кухней мы практически не пользовались – разве что вешали в ней выстиранную одежду. Там было не очень-то уютно: продавленный диван, сломанные часы, липкий линолеум, протекающая стиральная машина. Из окна открывался вид на бетонную террасу, крытую рифленой пластиковой крышей. Эмми, переехав ко мне, первым делом потребовала выкинуть рухлядь, пристроить террасу к дому и превратить кухню в нормальное помещение для приготовления и приема пищи. Что мы и сделали.

Наш дом – последний в ряду одинаковых георгианских таунхаусов примерно в миле от метро, напротив весьма приличного паба. Когда я только приехал в этот район, он показался мне подающим надежды. Надежды оправдались. Раньше в пятницу вечером рядом с пабом случались регулярные потасовки – всё честь по чести, с заваливанием противника на капот автомобиля, разрыванием рубашек и битьем бутылок. Теперь же, чтобы попасть в выходной день на бранч, нужно бронировать столик заранее, а в меню появились щечки трески, чечевица и чоризо.

Одна из причин, по которой я стараюсь написать как можно больше по утрам, – после полудня звонки в дверь не прекращаются. Каждый раз, когда Эмми задает в «Инстаграме» вопрос, например: «Коко надоели ее мультивитамины. Посоветуете что-то новенькое?» или «Кто-нибудь знает сыворотку, чтобы убрать мешки под глазами?» или «Наш блендер сломался – мамочки, порекомендуйте хорошую модель», – она немедленно получает тучу писем от производителей с предложением прислать образец. Собственно, ради этого все и делается: так быстрее и дешевле, чем заказывать в интернет-магазине. Всю неделю Эмми жаловалась на свои волосы – и всю неделю компании заваливали нас бесплатными выпрямителями, средствами для укладки, шампунями и кондиционерами, упакованными в подарочную бумагу и перевязанными ленточками.

Не хочу показаться неблагодарным, но когда Толстой писал «Войну и мир», ему не приходилось каждые пять минут вставать и расписываться за посылку с какой-нибудь бесплатной ерундой.

Чтобы добраться до входной двери, нужно пройти мимо лестницы, ведущей на второй этаж (три спальни, одна ванная), и гостиной (диван, телевизор, игрушки). Протиснувшись мимо лежачей коляски, сидячей коляски, беговела, самоката и вешалки, ломящейся от одежды, снова наступаю на единорога и произношу про себя нечто непечатное. Трудно поверить, что вчера здесь побывала домработница. Всюду разбросаны кубики «Лего» и всевозможная обувь. Стоит отвернуться на пять минут, как дом превращается в бардак. Романист Сирил Коннолли остроумно заметил: «У настоящего искусства нет хуже врага, чем детская коляска в прихожей». В нашем доме детская коляска в прихожей становится врагом каждому, кто пытается пройти по этой самой прихожей. Кое-как протискиваюсь мимо нее, приглаживаю волосы перед зеркалом и открываю дверь.

На пороге двое, мужчина и женщина. Женщина довольно молода – до тридцати, симпатичная. Ее лицо кажется мне смутно знакомым. Пепельные волосы собраны в растрепанный хвост. Судя по всему, она собиралась в четвертый раз нажать кнопку звонка. Мужчина чуть старше, за тридцать, бородатый, лысеющий. У его ног большая сумка, еще одна на плече и камера на шее.

– Вы, должно быть, ПростоПапа, – говорит женщина. – Я Джесс Уоттс.

Ее имя тоже кажется мне знакомым. Только когда мы обмениваемся рукопожатиями, до меня доходит.

Господи боже мой.

«Санди таймс».

Корреспондент и фотограф из «Санди таймс» пришли сфотографировать нас с Эмми и взять у нее интервью.

Джесс Уоттс спрашивает, не помогу ли я с сумкой. Конечно, отвечаю я. Крякнув от натуги, поднимаю здоровенный баул и жестом приглашаю их в дом.

– Входите, пожалуйста.

Извиняясь за лежачую коляску, сидячую коляску и все прочее, веду их в гостиную. Там бардак еще хуже, чем в прихожей. По комнате раскиданы клочки от воскресных газет, на полу валяются пульты от телевизора, под ногами – восковые мелки. Указываю фотографу место, куда можно поставить сумку. Джесс делает пометки в блокноте.

«Мы думали, вы придете в среду», – собираюсь сказать я и тут же понимаю: сегодня как раз среда. Удивительно, насколько быстро родители младенца теряют счет времени. Воскресенье помню, понедельник помню. А что было во вторник? Стерлось из памяти. Наверное, когда я открыл дверь, на лице у меня отразились все признаки амнезии.

– Может, чаю? – предлагаю я. – Или кофе?

Они заказывают белый кофе с двумя ложками сахара и травяной чай с капелькой меда, если найдется.

– Эмми! – зову я.

Скорее всего, жена говорила мне, что сегодня придут из «Санди таймс». Так, между делом. Возможно, когда я за полночь ложился в постель или утром забирал у нее малыша. Я пару дней не брился. Голова немытая. Один носок надет наизнанку. У меня не было времени разложить повсюду интересные книги и убрать с глаз долой пожелтевший от солнца позавчерашний «Ивнинг стандард». Трудно выглядеть серьезным человеком, когда стоишь в старой джинсовой рубашке с двумя оторванными пуговицами и пятном овсянки на груди.

«Санди таймс». Репортаж на пять страниц: знаменитые инстародители в домашней обстановке. Надо будет уведомить моего агента, когда статья выйдет в свет. Как говорится, никакой рекламы – просто напомнить, что я еще жив.

Фотограф и журналистка обсуждают, с чего лучше начать – с интервью или фотосессии. Мужчина задумчиво бродит по комнате в поисках подходящего освещения. «Обычно нас фотографируют там, – указываю я на оранжерею. – Вон в том кресле, на фоне сада». Не то чтобы меня часто снимали. Иногда я стою за кадром, строю рожи Коко, чтобы она улыбнулась, или просто наблюдаю. Но чаще всего, если журналисты вторгаются неожиданно, как сейчас, я беру ноутбук и уединяюсь в студии в дальнем конце сада. Впрочем, «студия» – это громко сказано: скорее, сарай с электрической лампочкой и обогревателем.

Женщина берет с полки нашу свадебную фотографию – я, Эмми и Полли, подружка невесты. Мы стоим рука об руку и улыбаемся. Бедняжка Полли; ей явно не по себе в этом платье. Эмми воспользовалась нашей свадьбой в качестве предлога, чтобы принарядить свою лучшую подругу – кстати, весьма симпатичную девушку, хотя у нее вкус в одежде, как у моей мамы. До этого Полли вежливо, но твердо отказывалась принимать советы Эмми в выборе гардероба. «Надо оказать услугу одинокой подруге», – заметила моя будущая жена, просматривая список гостей на предмет холостяков. Полли шикарно выглядела в новом платье, однако стоило фотографу или Эмми отвернуться, как она прикрывала обнаженные руки и плечи кардиганом, снимала туфли на высоком каблуке и разминала ступни. Надо отдать ей должное – Полли целый день улыбалась, несмотря на то что самый подходящий из моих друзей, которого мы нарочно посадили рядом с ней, весь вечер болтал с девушкой по другую руку от него.

– Я так понимаю, Дэн, вы пишете романы, – говорит женщина из «Санди таймс», ставя фотографию на место. Она даже не пытается сделать вид, будто знает мое имя или читала что-то из моих произведений.

Со сдержанной улыбкой выдавливаю нечто вроде «типа того» и указываю на книжную полку. Там стоят экземпляры моего романа – в твердом переплете, в мягком переплете, а также в переводе на венгерский. Журналистка вытаскивает книгу в твердом переплете, бросает беглый взгляд на обложку и небрежно ставит обратно.

– Угу… И когда он вышел?

– Семь лет назад, – говорю я. И тут же понимаю: не семь, а восемь. Восемь лет назад – кто бы мог подумать! Я был неприятно удивлен, когда Эмми тактично заметила, что мне не стоит использовать фотографию с задней сторонки переплета в качестве аватара на «Фейсбуке». «Фотка хорошая, – ободряюще сказала моя жена, – просто ты малость изменился». «За столько лет», – этого она не произнесла.

Фотограф спрашивает, о чем был роман. Писатели ненавидят этот вопрос, а словечко «был» – как последний поворот скальпеля. Раньше я ответил бы так: если б я мог упаковать основную мысль в одно-два предложения, то не стал бы изводить бумагу. Или отшутился: мол, содержание книги – двести пятьдесят страниц, семь фунтов девяносто девять пенсов. Хочется верить, что с тех пор я малость поумнел. О мужчине, который женился на креветке, говорю я. Он смеется. Как ни странно, я начинаю испытывать к нему расположение.

В свое время роман неплохо приняли. Хвалебная рецензия Луи Берньера на обложке. «Книга недели» по версии «Гардиан». Очень мягкая критика в «Лондонском книжном обозрении», одобрительный отзыв в литературном приложении «Таймс». Права на экранизацию проданы. На задней обложке – фотография: я в кожаной куртке курю, прислонившись к кирпичной стене. У меня вид человека, перед которым открывается светлое будущее.

Через две недели после выхода книги я познакомился с Эмми.

Миг, когда я впервые ее увидел, можно назвать поворотным моментом в моей жизни.

Дело было в четверг вечером. Наш общий друг открывал свой бар на Кингсленд-роуд. Стояла такая жара, что почти все гости выбрались на улицу. Тем, кто пришел к самому началу, досталось бесплатное вино, но я задержался и был вынужден лицезреть ведра с растаявшим льдом и пустыми бутылками. В баре свободных мест не оказалось. Денек у меня выдался тяжелый, на завтра было запланировано много дел. Я искал хозяина заведения, чтобы засвидетельствовать свое почтение и тут же откланяться, сославшись на занятость, но вдруг заметил за столиком у окна Эмми в брючном костюме и топе с глубоким вырезом. Тогда, до появления в нашей жизни розовой краски для волос (хорошо смотрится в «Инстаграме»), Эмми была более или менее натуральной блондинкой. Она ела куриное крылышко. Я решил, что узрел самую прекрасную женщину на свете. Эмми подняла глаза. Наши взгляды встретились. Она улыбнулась, не то загадочно, не то недоумевающе. Я не увидел на ее столе напитка, поэтому подошел и спросил, что ей принести. Остальное – уже история. Тем вечером она ночевала у меня. Через три недели я предложил ей переехать ко мне, а через год попросил ее руки.

Как потом оказалось, Эмми почти ничего не видит без контактных линз. Она призналась, что в тот вечер сняла их – глаза щипало то ли от пыльцы, то ли еще от чего-то, – поэтому ее улыбка предназначалась расплывчатому розовому пятну, которое она приняла за представителя модного дома.

Позже выяснилось, что у Эмми был парень. Его звали Джайлз; он уехал в командировку в Цюрих и очень удивился, обнаружив, что больше не является ее единственным мужчиной. Я удивился не меньше, узнав о его существовании. Через две недели после того как мы с Эмми начали встречаться, он позвонил. Я взял трубку и велел не приставать к моей девушке, а он ответил, что они уже три года вместе. Неловко получилось.

У Эмми всегда были сложные отношения с правдой.

Наверное, мне следовало встревожиться. Вероятно, некоторые пары восприняли бы подобную ситуацию как плохое начало знакомства. Не помню, чтобы нас это беспокоило. Мы преподнесли друзьям звонок Джайлза как забавный случай, и вскоре он стал коронным застольным анекдотом, где у каждого из нас были свои реплики.

– На самом деле, – всякий раз говорила Эмми, – как только я увидела Дэна, то сразу поняла: вот мужчина, за которого я хочу выйти замуж. Поэтому прежние отношения стали совершенно несущественными. Мысленно я уже порвала с Джайлзом. Он ушел в прошлое, просто я не успела ему об этом сказать. – Она конфузливо пожимала плечами, покаянно улыбалась и бросала на меня пылкий взгляд.

Скажу откровенно: все это казалось мне ужасно романтичным.

В те времена мы были просто невыносимы – что поделаешь, типичные влюбленные.

Хорошо помню, как заявил по телефону маме (я бродил по квартире с мокрой головой, в одном полотенце, с сигаретой в руке, в поисках зажигалки), что нашел свою вторую половину.

Эмми разительно отличалась от других. Она до сих пор разительно отличается от других. Моя жена не только самая прекрасная, но и самая веселая, умная, проницательная, амбициозная женщина на свете. Она из тех, на кого хочется равняться, чьей похвалы мечтаешь добиться. Такие люди понимают тебя с полуслова и будто по мановению волшебной палочки затмевают собой все вокруг. Уже через пару часов после знакомства ты раскрываешь им душу, меняешь свои взгляды на жизнь. На выходных мы половину времени проводили в постели, половину – в пабе. По меньшей мере три раза в неделю устраивали «выходы в свет» – ужинали в небольших забегаловках, подающих ближневосточные закуски, или в современных барбекю-ресторанах, которые не бронируют столики. По средам тусили на дискотеке, по воскресеньям – в караоке. Ездили в туры выходного дня – в Амстердам, в Венецию, в Брюгге. Утром с похмелья устраивали забег на пять километров, а потом хохотали и толкали друг друга в бок, когда один из нас сдавался. Если вечером никуда не ходили, то часами нежились в ванне с книгами и бутылкой красного, периодически подливая то вина в бокалы, то горячей воды в ванну.

– Лучше быть не может. Дальше будет только хуже, – шутили мы.

Как давно это было…

Эмми

Знаете, чем обычно занимаются женщины перед приходом домработницы? Обходят весь дом, подбирают с пола крупный мусор, наводят порядок в ванной, расставляют вещи по местам, чтобы не краснеть перед незнакомым человеком.

Я так не делаю. Никогда. Разумеется, к нам дважды в неделю приходит уборщица, но у нас дома всегда чисто – так было до появления детей, так продолжается и сейчас. Перед сном складываем игрушки в корзину, книжки возвращаем на полку. Ничего нельзя оставлять на лестнице. Никаких кружек на подоконнике. Брошенные на полу носки отправляются в мусорное ведро.

Это означает, что перед приходом журналистов нужно навести небольшой беспорядок. Нет, я не имею в виду пустые коробки из-под пиццы или грязные трусы, – нам требуется не настоящий бардак, а лишь его видимость: по полу живописно разбросаны вязаные динозавры, кубики «Лего» и говорящие единороги, на журнальном столике – позавчерашняя газета, в углу – развалившийся дом из диванных подушек, в неожиданных местах стратегически расставлена разрозненная обувь. Создать нужный образ нелегко: слишком грязно – выглядит отталкивающе, слишком чисто – не вызывает душевного отклика. А ПростоМама обязана вызывать душевный отклик.

Прежде чем приступить к наведению продуманного беспорядка, проверяю ленту новостей. Дэн не очень этому рад, но каждое утро в течение часа Медвежонок находится на его попечении, поскольку мне нужны руки и мозг, чтобы обработать все отклики и комментарии, пришедшие ночью.

Самое лучшее время для публикации поста – вечером, когда дети спят, а миллион моих подписчиц наливают первый бокал вина и ныряют в черную дыру соцсетей, вместо того чтобы собрать остатки сил и уделить внимание мужьям. Именно к этому моменту я подгадываю пост, с виду спонтанный и небрежный, а на самом деле заранее написанный и сфотографированный. Вчерашний выглядел так: я на фоне желтой стены со смущенной улыбкой показываю на свои кроссовки, явно от разных пар, а Медвежонок отчаянно вопит, примотанный к моей груди слингом (почему-то он терпеть его не может). Подпись к фотографии: так обалдела от недосыпа, что вышла на улицу в кофте наизнанку и разных кроссовках – розовом «Найке» и зеленом «Нью Бэланс», а веселый пацан из тридцать восьмого автобуса одобрительно крикнул мне: «Клевый прикид!»

Такое определенно могло случиться. Я придерживаюсь стиля «честный блог», поэтому в моих постах должно быть зерно правды. Это мой муж пишет романы, а я совершенно не способна придумать что-то с нуля. Необходима искорка реальности, чтобы разжечь воображение и создать правдоподобную историю. К тому же так гораздо проще запоминать мамские злоключения, чтобы впоследствии самой себе не противоречить; это особенно важно, потому что мне приходится пересказывать одни и те же случаи из жизни на интервью, конференциях и выступлениях.

На сей раз не было ни веселого пацана, ни разрозненных кроссовок, ни тридцать восьмого автобуса. Я собиралась в супермаркет и едва не вышла на улицу в кофте наизнанку.

В конце поста я задала вопрос подписчицам, приходилось ли им из-за недосыпа попадать в неловкие ситуации, – классический способ вовлечения аудитории. Разумеется, чем больше вовлеченность, тем больше брендов готовы платить за рекламу.

За ночь мне пришло 687 комментариев и 442 сообщения в директ; все нужно прочесть, на половину ответить. Иногда это отнимает больше времени, чем обычно: если пишет мамочка в глубокой депрессии или женщина, находящаяся на грани безумия из-за того, что у ее малыша колики и он часами кричит, я отвечаю им лично, подбирая для каждой слова поддержки. Порой не знаешь, что сказать, ведь мне не доводилось испытывать такие же трудности, – но я не могу оставить этих женщин без ответа, особенно если их близкие не проявляют понимания.

«Привет, Таня, – пишу я. – Знаю, как это ужасно, когда ребенок кричит и кричит без конца. У маленького Кая режутся зубки? Коко страшно мучилась, когда у нее лезли передние. Я давала ей жевать холодный банан. Помогало. А мазь для десен ты пробовала? О себе тоже не забывай. Постарайся поспать, пока малыш спит. Ты все преодолеешь. Я мысленно с тобой».

Тут же приходит реакция «просмотрено», как будто КрошкаТаня_1991 все это время не сводила глаз с экрана в ожидании моего ответа. Она сразу же начинает печатать, однако мне пора двигаться дальше.

«Ты вовсе не плохая мать, Карли. Даже не сомневайся – твой малыш тебя любит. Но тебе обязательно нужно с кем-нибудь поговорить – например, с доктором или с мамой. Хотя бы просто зайди в ближайшее кафе и заведи разговор с официанткой. Я пришлю тебе ссылку на горячую линию службы психологической помощи».

Отправляю сообщение; оно остается непросмотренным. Дальше.

«Элли, как мило с твоей стороны! Конечно, я тебя помню, ты была на нашем мероприятии на прошлой неделе. Я купила эту кофту в «Бодене». Здорово, что она классно смотрится, даже надетая наизнанку».

Уж не знаю, как мне это удалось, но за отведенный час я успела ответить на все сообщения и принять душ. Слышно, как Дэн мнется под дверью спальни, отсчитывая секунды. На часах без двух минут семь.

В дополнение к обычным утренним делам сегодня нужно подумать о том, что надеть на фотосессию. Мой муж описывает внешний вид ПростоМамы так: «Ведущая детской телепередачи, только без игрушечного барсука» – платья с ярким рисунком, футболки с забавными надписями, джинсовые комбинезоны. Процесс подбора гардероба несколько затруднен из-за лишних пяти килограммов, которые я набрала еще во время первой беременности, да так и не сбросила: если вернусь в привычный восьмой размер[1] – выбьюсь из образа.

В результате выбираю зеленую складчатую юбку с рисунком в виде маленьких молний и желтую футболку с надписью: «Моя суперсила – быть мамой». Знаю, знаю, но что поделать? Столько брендов присылает мне взрослые и детские футболки с перекликающимися слоганами – нам с Коко приходится иногда их надевать…

Корни волос давно пора подкрасить, но перед фотосессией я не стала наводить марафет. К тому же, учитывая тему вчерашнего поста, безупречная прическа не зайдет подписчицам, так что придется щеголять темнеющим пробором и укладкой двухдневной давности. Провожу по волосам щеткой и отделяю один локон, чтобы тот заметно выбивался. Эта непокорная прядь всю прошлую неделю активно фигурировала в моих сторис («Уфф, мои волосы живут своей жизнью!»). Теперь у меня целая коллекция лосьонов и гелей для укладки, а также десять тысяч фунтов от компании «Пантин», чей новый продукт станет идеальным решением для непослушных волос.

Когда зарабатываешь столько денег на рекламе вещей, которыми реально пользуешься, приходится придумывать все более заковыристые способы, как их правильно подать.

Коко тихо сидит в своей комнате и увлеченно смотрит на «Айпэде» что-то про цветочки, волшебные палочки и блестки. Достаю для нее футболку в пару к моей («У моей мамы есть суперсила!»).

– Наденешь сегодня эту футболку, Кокосик? Смотри, такая же, как у мамочки! – говорю я, заправляю светлую прядь ей за ухо и целую в сладко пахнущий лобик.

Коко снимает розовые наушники, откладывает «Айпэд» в сторону и забавно склоняет голову набок.

– Что здесь написано, мамочка?

– Хочешь сама прочитать, звездочка?

– «У мо-ей… ма-мы… есть…» – медленно читает она. – Дальше не могу.

– У тебя отлично получается! Здесь написано: «У моей мамы есть красивая корона». – Я улыбаюсь. – Знаешь, что это означает? Если мама – королева в короне, тогда ты…

– ПРИНЦЕССА! – взвизгивает Коко.

Вообще-то одержимость принцессами с точки зрения контента уже не в тренде. Современные мамы считают, что розовый – не круто. Сейчас модно растить маленьких бунтарок и начинающих феминисток, но моя дочь предпочитает играть в королев и принцесс, а поскольку мне не нужны вопли и истерики, я даю ей то, что она хочет. К счастью, Коко еще не очень хорошо читает.

– Поможешь мне с одним суперважным секретным заданием? – спрашиваю я, насыпая ей пригоршню черники, которую она тут же отправляет в рот.

– С каким заданием, мамочка?

– Нужно устроить беспорядок! – Я издаю воинственный вопль, подхватываю ее на руки и несу на первый этаж.

Под моим присмотром Коко строит башню из диванных подушек, а потом ломает. Мы разбрасываем на полу мягкие игрушки, детские книги и кусочки деревянной мозаики. Я смеюсь, глядя, с каким восторгом моя дочь громит гостиную, и едва успеваю заметить, что она собирается засунуть в камин ароматическую свечу «Диптик».

– Ладно, звездочка, давай-ка поставим это на место. Думаю, наша задача выполнена, – говорю я, возвращая свечу на полку. – А теперь найдем твою диадему, чтобы дополнить праздничный наряд!

Золотистая пластиковая диадема обнаруживается под кроватью. Опускаюсь на колени, беру Коко за руки, заглядываю ей в глаза.

– Сейчас придут люди, чтобы поговорить с мамой и сделать фотографии. Будь хорошей девочкой и улыбнись, когда тебя попросят. Можешь покружиться перед камерой, как принцесса.

Коко кивает. Звенит дверной звонок.

– Иду! – кричу я. Коко опрометью бежит вниз по лестнице.

Когда мой агент дала согласие на это интервью, я немного беспокоилась, что меня начнут расспрашивать об опасностях, связанных с «коммерциализацией личной жизни», – излюбленная тема серьезных газет. К счастью, мы согласовали с редактором список запретных тем, поэтому штатный фотограф и внештатный журналист задают легкие приятные вопросы, на которые я уже сто раз отвечала. Наконец звучит последний, коронный вопрос:

– Как вы считаете, за что подписчицы вас так любят?

– Боже мой, думаете, меня и вправду любят?.. Наверное, потому что я такая же, как они. Я позволяю себе быть беспомощной и уязвимой – прошу их совета, жду откликов… Невозможно растить ребенка в полном одиночестве; молодой матери так или иначе нужны помощники или хотя бы собеседники. Мы – мамочки, проводящие очередной бессонный «день сурка» наедине с младенцем в заляпанной арахисовым маслом и обсыпанной сахарной пудрой квартире, стараемся держаться вместе…

На самом деле, знаете, почему меня любят? Потому что это моя работа, и я очень хорошо с ней справляюсь. Думаете, можно набрать миллион подписчиков просто так, без подготовки?

Чтобы научиться вести блог ПростоМамы, потребовалось немало времени. Когда я только начинала, мне казалось, что мой первый опыт с «Босоножкой» сразу выстрелит. Я думала, если подойти к делу с надлежащим рвением, то можно зарабатывать на блоге столько же, сколько мне платили в журнале. Как и многие, я восхищалась блогерами из мира большой моды, хотя умом понимала, что весь их контент – чистой воды показуха. Я целыми вечерами сравнивала их безупречную жизнь в стиле «Прада» с моей, до поздней ночи разглядывала снимки, на которых красивые успешные люди переходят дорогу на Манхэттене и позируют на фоне крашенных в пастельные цвета домов в Ноттинг-Хилле. По крайней мере, у меня есть оправдание перед Дэном – я проводила исследование.

Мой нынешний агент, Айрин, представляла актрис, которых мы приглашали для съемок в журнале, потом переключилась на блогеров, от которых наш главный редактор – та еще снобка – старалась держаться подальше. Я изложила ей свою гениальную идею, а она без обиняков заявила, что этот поезд уже ушел. Любовь к обуви – не самая оригинальная тема; рынок переполнен. Конечно, рассказывая миру о босоножках, я освоюсь в сфере блогинга, выучу правила игры и, возможно, достигну некоторого успеха, но до уровня крупных блогеров мне не дотянуться. Айрин выразила готовность представлять мои интересы, однако отметила, что тема материнства и женского душевного здоровья – большой неразработанный рынок. «В любом случае, – сказала она, – заведи маленький обувной блог; потренируешься, разберешься, что к чему. К тому же это хорошая предыстория, чтобы основной продукт выглядел более органично. А потом, когда заработаешь нервный срыв или родишь ребенка, приходи ко мне, поговорим».

Четыре месяца спустя я заявилась к ней в офис, размахивая результатами УЗИ.

Родив дочку, я принялась постить фотографии, на которых улыбаюсь, лучась от материнской гордости (на лице – незаметный, но качественный макияж), гуляю по залитому солнцем парку и демонстрирую собственноручно выпеченные кексы, обсыпанные сахарной пудрой. Я рассказывала о том, как счастлива, какой у меня замечательный муж и чудесная дочка, которая совсем не плачет. Наивная! Мне казалось, у меня сразу появится туча подписчиков…

Впрочем, я быстро поняла: чтобы стать успешным блогером в Британии, требуется нечто другое. Оказывается, в разных странах у инстародителей свои фишки. Например, американские мамы носят исключительно кашемир, их мраморные столешницы натерты до блеска, дети щеголяют в клетчатых юбочках и дизайнерских джинсах, а на все фотографии наложен фильтр «гингем» для винтажного эффекта. Спортивные и свободные духом австралийские мамочки с загорелыми светловолосыми малышами позируют на фоне досок для серфинга. Шведские инстамамы в венках из полевых цветов нежно воркуют над младенцами в серых фетровых чепчиках, возлежащими на простынях из некрашеного льна.

Как видите, благодаря социальным сетям можно легко установить, что нравится людям в разных концах мира. Число подписчиков и их активность зависят от того, как выглядит твоя прическа, насколько веселой или трогательной получилась подпись к фотографии, достаточно ли милым вышел твой ребенок на снимке, хорошо ли подобрано оформление блога. Соответственно, приходится подгонять и пропускать через фильтр губную помаду, гостиную, семейную жизнь.

Итак, какие результаты дал мой экскурс в инстаграм-антропологию? У нас в Британии не любят показуху. Нам нравятся естественная красота, глупые улыбки, яркие цвета, честные подписи и полный разброд в выборе снимков. Можно носить дорогие футболки со слоганом «Я – супергерой» и вещать о правах женщин, однако – и это знает каждая инстамама, чей доход от блога исчисляется в шестизначных цифрах, – стоит публично признаться, что ты способна самостоятельно сварить яйцо и не напортачить, сразу потеряешь тысячу подписчиков. Тебе нельзя выйти из дома без прилипшей макаронины или пятна детской рвоты на кофте. Ты обязана хотя бы раз в неделю опаздывать в ясли – разумеется, всего на пару минут, никому не нужен штраф за опоздание один фунт в минуту – и ежегодно пропускать Всемирный день книги.

Как выяснилось, чем естественнее я выгляжу, тем больше у меня подписчиков и лайков. Не хочу показаться самоуверенной – честное слово, и в мыслях не было. Простите, сестры, но когда дело касается соцсетей, женщины не в состоянии адекватно воспринимать чужой успех. Если сравнение – смертельный враг радости, то «Инстаграм» – убийца довольства жизнью.

Вот уж чего мне совсем не хотелось бы, так это заставлять женщину чувствовать, что она не дотягивает до какого-то недостижимого материнского стандарта, поэтому я придумала для своих подписчиц идеально неидеальную маму. Только став матерью, осознаешь, сколько народу готово тебя осудить; бездетным этого не понять – точно так же люди, чуждые азартных игр, не замечают букмекерские конторы, а чайлдфри в упор не видят детские площадки. Что бы ты ни сделала, обязательно найдется кто-нибудь – муж, свекровь, придирчивая патронажная сестра, недовольная официантка, – считающий своим долгом сообщить тебе, что ты все делаешь неправильно. Я так не поступаю. Моя фишка в том, что я тоже выживаю в этом кошмаре. Молодые мамы со всех сторон подвергаются нападкам, поэтому, когда они задают мне вопросы в «Инстаграме» или поднимают руки на моих выступлениях, я улыбаюсь, киваю и ни в коем случае не осуждаю их жизненный выбор, а наоборот, поддерживаю. Совместный сон? Дети спят с матерями еще со времен каменного века, так что наслаждайтесь объятиями!

Как ни странно, некоторые люди злятся на социальные сети – дескать, там пропагандируется ненастоящая, чересчур безупречная жизнь. С каким самодовольством они заявляют, будто в реальности блогеры живут вовсе не столь прекрасно… Тоже мне, бином Ньютона! На эту тему написаны книги, состряпано множество статей, сняты бездарные кинофильмы, основная идея которых заключается в том, что красивые картинки в интернете предназначены исключительно для продажи дорогой рекламы. Похоже, никому не приходило в голову, что можно делать наоборот.

* * *

В реальной жизни Эмми Джексон еще привлекательнее, чем в «Инстаграме». Мы навестили ее дома: Эмми живет в георгианском таунхаусе в перспективном районе на востоке Лондона. ПростоМама поспешно спускается по лестнице, рассыпаясь в извинениях: «Не обращайте внимания на прическу: с тех пор, как родился Медвежонок, нет времени подкрасить корни. Простите за беспорядок – нужно поскорее нанять уборщицу! Надеюсь, ваша камера умеет уменьшать размер одежды, а то я похожа на сдобную булочку!»

Эмми усаживается с ногами на диване с бархатной обивкой, и мы начинаем беседу. Ее дочь Коко, трехлетняя малышка с копной светлых кудряшек, с самого рождения знакомая поклонникам ПростоМамы, жизнерадостно возится рядом. Второго малыша, Медвежонка («Мы составили список черт характера, а потом подобрали подходящего зверя»), – Эмми держит на руках. Она поведала нам, что за полтора месяца с момента появления ее сына на свет его фотографии набрали более двух миллионов лайков. Под слоем игрушек, деталей от конструктора и мелков для рисования просматривается весьма элегантная обстановка. Муж Эмми Дэн, красавец, интеллектуал и к тому же писатель, стоит у высокого книжного шкафа и рассеянно листает роман собственного сочинения, изредка посмеиваясь про себя.

Эмми, известная миллиону подписчиц как ПростоМама, первая британская инстамама, чей доход исчисляется в семизначных цифрах, берет кружку с фирменным логотипом и делает глоток. Нет ничего лучше чашки хорошего кофе, говорит она, хотя у нее, как и у большинства ее поклонниц, едва ли находится время насладиться бодрящим напитком. «Для молодой мамы выпить кофе горячим все равно что провести неделю в спа-отеле, – шутит Эмми. – Главное, что я поняла, делясь своей жизнью с миллионом других мамочек: все мы одинаковые. Наша задача – день простоять да ночь продержаться…

На этом месте я прерываюсь. Меня мутит.

Собравшись с силами, дочитываю до конца. Разумеется, в статье нет ничего нового: ни одной оригинальной мысли, ни одного свежего случая из жизни.

Я надеялась на разгром и разоблачение, а получилась очередная слащавая туфта на пять страниц. На фотографиях мама, папа, сын и дочь сидят на дорогом диване в элегантной гостиной, из окна с видом на красивую улицу льется солнечный свет. Четыре человека, которым плевать на весь мир. Самая большая трагедия для них – если красные детские носки оказались в стиральной машине с папиными белыми рубашками. В их жизни не было потерь серьезнее, чем ключи от дома.

Звание самой популярной инстаграм-семьи в Соединенном Королевстве – нелегкая ноша, однако, несмотря на трудности, Эмми и Дэн по-прежнему влюблены друг в друга, это сразу заметно. На книжной полке среди многочисленных детских снимков – свадебное фото. «Знаю, звучит вызывающе, – смеется Эмми, – но для меня все это было как вчера. Едва увидев Дэна, я сразу поняла: он – мой единственный. Я вышла замуж за самого веселого, доброго и умного мужчину на свете. Порой мы действуем друг другу на нервы, но я точно знаю, что остаток жизни намерена провести с Дэном, и только с ним», – говорит она, кладя руку на плечо мужа.

Тут я замечаю на самом крупном снимке нечто интересное. В большом зеркале, расположенном напротив окна, видны три буквы – верхушка «р», кусочек «д», пробел, верхняя половина заглавной «Н». Зеркало чуть наклонено, поэтому в нем сквозь жалюзи отражается улица, точнее, часть вывески паба: «…рд Н…».

Это все, что мне нужно.

Глава 3

Эмми

Странное это дело – быть интернет-знаменитостью. Когда кто-то пристально на меня смотрит или толкает приятеля в бок, указывая в моем направлении, я не сразу вспоминаю, что миллион человек знают меня в лицо. Машинально проверяю, не заправила ли ненароком юбку в трусы, и только потом мне приходит в голову, что эти люди смотрят на ПростоМаму, а не на мою голую задницу. Иногда они подходят поболтать – все лучше, чем молча пялиться. Не то чтобы я жалуюсь – если выставляешь себя на всеобщее обозрение, надо быть готовой к любопытным взглядам.

Сегодня по пути от дома до офиса моего агента такое случалось трижды. Парень, севший на той же станции, не сводил с меня глаз. Нет бы помочь спустить коляску по лестнице! Возможно, обычный извращенец, но, судя по его взгляду, он уже видел меня в нижнем белье. Того, кто придумал хэштег #бодипозитивнаямама, надо стукнуть чем-нибудь тяжелым. В последнее время ленты соцсетей забиты дебелыми телесами; инстамамочки постят фотки голых животов, во всеуслышание признаются в любви к своим складкам и растяжкам, поскольку «вырастили там нового человека», и никто не смеет сказать, что вообще-то им не мешало бы скинуть пару килограммов.

Потом я встретила Алли, начинающую инстамамочку из Девона. Она увидела меня издалека и сломя голову ринулась ко мне, чтобы сфотографироваться со мной на фоне знака «Оксфорд-серкус» (вот что значит носить одежду брендов, которые рекламируешь, – тебя очень легко заметить). Алли заставила своего ошарашенного мужа нас фотографировать и взяла на себя руководство процессом, выкрикивая команды и проверяя каждый снимок («Выше! Пусть будет видно дорожный знак! Мои туфли не попали в кадр!»).

– Это первые выходные после рождения Адриана, которые мы с Крисом проводим наедине. Сыну уже два года. Какое счастье, что мы вас встретили! Вы – мой кумир! Благодаря вам я поверила, что могу остаться собой, несмотря на появление ребенка, – тараторит Алли, просматривая фотографии. – По вашему примеру я завела блог после увольнения, на шестом месяце беременности. Решила – стану мамой, которая занимается собственным бизнесом, на своих условиях. Сильной женщине с ребенком есть о чем заявить миру. Блог ПростоМамы – моя Библия! – Она стискивает руки на груди.

Медвежонок вот-вот расплачется. Алли, кажется, тоже.

– Алли, это потрясающе, спасибо тебе большое, но я точно не святая. Прости, мне пора – нужно покормить Медвежонка, а я не готова выставлять грудь напоказ в метро. Отметь меня в своем посте, и я подпишусь на твой блог. – На этом я откланиваюсь.

В третий раз меня останавливают у турникета. Женщина по имени Кэролайн желает поделиться подробностями борьбы с послеродовой депрессией. По ее словам, я стала для нее источником вдохновения. Знание, что на свете есть кто-то, проходивший через то же самое, помогало ей не сойти с ума от безнадеги и одиночества. Она показывает мне многоразовый стакан #серыебудни и чехол для телефона #простомама.

– Помни, Кэролайн: ты хорошая мать. Для твоего малыша ты самая лучшая на свете. – Крепко обнимаю ее.

Выхожу из метро, волоча тяжелую коляску, и лишь за три ступеньки до конца лестницы мне предлагают помощь. «Спасибо, все в порядке», – с улыбкой отвечаю я. Страшно подумать, что придется взгромоздить коляску и ребенка в офис Айрин, на пятый этаж. Вообще-то у главного агента Британии, представляющего знаменитых онлайн-мамочек, офис мог бы находиться и пониже. Впрочем, Айрин никогда не интересовалась детьми. Не исключено, что она нарочно выбрала помещение на последнем этаже, к которому ведет невероятно крутая и узкая лестница, чтобы отучить клиентов от дурной привычки приводить с собой отпрысков.

Ставлю коляску на землю, достаю из кармана санитайзер для рук и телефон. Семь пропущенных звонков, все от Дэна. «О господи, – думаю я, представляя, как мой муж раздраженно открывает и закрывает ящики буфета в поисках соуса песто, а в это время Коко хнычет, требуя еды. – Что опять стряслось? Дуршлаг найти не можешь?»

Через мгновение мелькает мысль: а вдруг на самом деле что-то серьезное?

Дэн не берет трубку. Меня охватывает паника.

Слушаю гудки, убеждая себя, что все в порядке и глупо так волноваться.

Гудки все еще идут. Возможно, говорю я себе, у телефона случайно нажалась кнопка вызова, поэтому Дэн и не отвечает. Наверняка они с Коко на детской площадке, прекрасно проводят время.

Гудки все еще идут.

Гудки все еще идут.

* * *

Название паба. Три буквы: «р», «д» и заглавная «Н». К счастью, мне всегда хорошо давались кроссворды. Грейс тоже любила их разгадывать. С кроссвордами обычно так: даже если занимаешься чем-нибудь другим, все равно бессознательно думаешь над трудным словом. Мозг работает сам по себе, проводит связи, которые ты в процессе размышления пропустил или не счел важными. А когда через несколько часов берешь в руки газету и карандаш – ответ тут как тут, только и ждет, чтобы его записали.

Я решительно взялась за дело. Буквы «рд» в названии паба – скорее всего, часть слова «лорд». Лорд Н… Возможно, «Лорд Нельсон».

Во рту пересохло. Сердце вот-вот выскочит из груди.

Прочитав все посты и интервью ПростоМамы и прослушав ее подкасты, я по крупицам собрала драгоценную информацию об Эмми и ее семье. Например, мне известно, что они живут в восточной части города, в десяти минутах от торгового центра «Уэстфилд». Рядом находится большой парк, где Эмми гуляет с коляской. Когда она работала в журнале, то ездила в офис на велосипеде вдоль канала. Неподалеку есть станция метро, супермаркет «Теско» и две начальные школы (как выражается Эмми, хорошая и еще одна). Они точно не живут в районах, которые Эмми считает слишком дорогими. Как минимум два раза она упоминала, что хотела бы поселиться ближе к супермаркету «Уэйтроуз». За углом есть автозаправка, где она иногда покупает подгузники, журналы или шоколадку.

Негусто, конечно, но сегодняшняя находка – уже кое-что.

Если верить «Гуглу», в Лондоне восемь пабов под названием «Лорд Нельсон». Три на западе, один на юге, еще один на самой окраине, практически в Мидлсексе.

Остаются три. Вбив индекс первого в «Стритвью», я сперва решила, что попала в точку. Район выглядел весьма похожим на описание Эмми: за углом – станция метро, в шаговой доступности – автозаправка и «Теско». Однако сам дом оказался неподходящим. Эмми Джексон не может жить в таунхаусе с посеревшими тюлевыми занавесками и дверью, крашенной красной глянцевой краской. Соседние здания не лучше: у одного на окне плакаты с рекламой приюта для животных, у второго палисадник зарос сорняками, а на подъездной дорожке стоит развалюха с кирпичами вместо колес.

Второй «Лорд Нельсон» расположен на крыше клубного дома.

Витрина третьего закрыта металлическими рольставнями. Похоже, этот паб уже некоторое время не работает.

Расследование зашло в тупик. Я даже достала журнал из стопки макулатуры, чтобы проверить – вдруг я упустила нечто важное. Нет, никакой ошибки: действительно паб, действительно напротив дома, и буквы те же. Ответ не сходится. А вдруг все, что ПростоМама говорила и писала о своем районе, – просто искусная выдумка, чтобы сбить со следа? Может, они живут совершенно в другой части Лондона?

Однако ни один из оставшихся пяти «Лордов Нельсонов» тоже не подошел. Один – напротив парка, второй – у автострады. Обстановка вокруг совершенно не совпадала с той, что была видна из окна дома Эмми на фотографии.

Я в изнеможении выключила компьютер и отправилась на кухню, чтобы заварить чаю. Уже почти десять. Вечер, суливший большую удачу, принес только разочарование. Я вернулась в гостиную и включила новости. Через пять минут выключила телевизор и легла спать. Погасила ночник, завела будильник и принялась думать о домашних делах. И тут меня осенило.

Лорд Нейпир.

Паб напротив вокзала в моем родном городе назывался «Лорд Нейпир».

Я включила свет и села за компьютер. Пока тот загружался, я нетерпеливо барабанила пальцами по столу.

В Лондоне есть три паба с названием «Лорд Нейпир», один из них в Восточном Лондоне. Я нашла его на «Гугл»-карте.

Станция метро – в пяти минутах ходьбы. За углом – автозаправка. Рядом супермаркет «Теско». Неподалеку проходит канал.

Я проверила, за сколько времени можно добраться от паба (или дома напротив) до «Уэстфилда». Ответ: ровно десять минут по Центральной линии.

Я ввела индекс на «Стритвью». Открыла газетную статью. Перевела взгляд с экрана на фотографию, с фотографии на экран. Все сходится. Я прокрутила бегунок, пока не увидела дом напротив. Новые занавески, свежевыкрашенная темно-серая дверь, жалюзи.

Привет, Эмми.

Дэн

Возьми трубку. Возьми трубку. Возьми, твою мать, трубку!

Связь определенно есть. Длинные гудки стихают, включается автоответчик. Эмми должна уже выйти из метро. Почему тогда автоответчик?

О господи…

Наверное, каждый родитель хоть раз в жизни через такое проходил. Внутри все сжалось, кожу покалывает, в горле пересохло, в висках стучит, дыхание сперло; ты лихорадочно оглядываешь толпу, шаришь взглядом на уровне пояса, на уровне детского роста, потому что твой ребенок, еще пару секунд назад крепко державший тебя за руку, вдруг исчез. Ты говоришь себе: ничего страшного, просто отстала поглазеть на витрину с игрушками, ее внимание привлекло что-то интересное (афиша, киоск со сладостями, блестящее стеклышко), вот она и остановилась посмотреть. Однако воображение рисует наихудшие варианты развития событий.

Мы с Коко в «Уэстфилде», торговом центре неподалеку от бывшего Олимпийского парка, посетили два обувных магазина и зашли в третий. Мне наконец-то удалось найти пару вполне приличных туфелек, которые подходят по размеру и более-менее по вкусу Коко. Я на минуту выпустил ее руку, чтобы расплатиться и взять пакет с покупкой, повернулся спросить, что она хочет на обед, – и моей дочери рядом не оказалось.

Я не сразу начинаю беспокоиться. Наверное, Коко за одним из стендов. Возможно, решила еще раз взглянуть на блестящие кроссовки с подсветкой в подошве, которые ей так понравились…

Магазин небольшой, в четверг утром покупателей немного. Через пару минут я убеждаюсь, что Коко здесь нет. За это короткое время чувство вины сменилось тревогой и переросло в настоящую панику. В магазине по меньшей мере две продавщицы, не занятых обслуживанием. Не понимаю, почему они стоят без дела.

– Со мной была маленькая девочка. – Показываю ладонью рост Коко. – Вы не видели, куда она ушла?

Обе качают головой. Я выбегаю из магазина. Одна из продавщиц кричит, что я забыл пакет. Мне все равно.

Моей дочери нет и снаружи.

Мы на третьем этаже, рядом с магазином «Джон Льюис». Подбегаю к эскалаторам. От одной мысли о том, что Коко решила воспользоваться ими самостоятельно, мне нехорошо. Ее наверняка кто-нибудь остановит, успокаиваю я себя.

На ближайшем эскалаторе никого нет.

Тогда я в первый раз звоню Эмми: хочу узнать, есть ли у Коко в «Уэстфилде» какое-то любимое заведение. Терпеть не могу торговые центры и шопинг. Девочки обычно ходят сюда сами, а я в это время катаю Медвежонка в коляске по парку. Напрягаю мозги, пытаясь вспомнить, что Эмми или Коко рассказывали о своих походах за покупками. Может, упоминали магазин, в который часто заглядывают? Или детскую площадку? Должно же у нее быть здесь любимое место!.. Ничего не приходит в голову. У Эмми включается автоответчик.

Несомненно, вид у меня сейчас неадекватный. Прохожие косятся с опаской.

– Вы не видели маленькую девочку? – спрашиваю я, опять показывая ее рост.

Люди качают головами, разводят руками. Стоит мне заметить ребенка, сердце чуть не выпрыгивает из груди, но тут же болезненно сжимается: не та одежда, не тот возраст, не тот пол.

Каждое неверное решение будет стоить драгоценного времени. Бежать вперед или заглянуть за угол? В то же самое мгновение Коко может исчезнуть за другим углом, уйти в противоположном направлении… Каждая секунда, проведенная в сомнениях, отдаляет меня от дочери. Вдруг она уже на нижнем этаже? А может, села в лифт? Должно быть, решила найти игровую комнату. Вроде здесь есть детские батуты, типа надувного замка. В этом корпусе или в другом?..

Снова пытаюсь дозвониться до Эмми.

Окружающие занимаются повседневными делами. Их безмятежная неторопливость приводит меня в бешенство. Принимаю решение проверить лифты. Протискиваюсь мимо влюбленной парочки, перепрыгиваю через чью-то тележку на колесах. Замечаю в витрине свое отражение: бледный, с безумным взором, на грани нервного срыва.

Не могу понять, почему Коко никто не остановил? Если вы увидите в торговом центре трехлетнего ребенка без родителей, неужели не поинтересуетесь, куда он идет и не нужна ли помощь? Ее должны были заметить! Обязательно найдется сознательный человек, которому придет в голову остановить маленькую девочку и спросить, где ее мама и папа, – наверняка думали бы вы, оказавшись на моем месте. Вы бы на это рассчитывали, надеялись.

И жестоко ошиблись бы.

Обгоняю человека, уткнувшегося в смартфон, и едва не сбиваю с ног второго такого же, идущего навстречу.

У лифтов Коко нет. Один на первом этаже, другой поднимается наверх, ко мне. Подбегаю к балюстраде, окидываю взглядом торговый центр. Моей дочери нигде не видно. К тому времени я глубоко убежден: случилось нечто ужасное – подобные жуткие истории мы с содроганием смотрим в новостях.

Наконец я замечаю ее, мою Коко. Она стоит на первом этаже у витрины книжного магазина.

– Коко! – зову я. Не слышит. – Коко!

Перепрыгивая через три или четыре ступеньки, сбегаю вниз по эскалатору, грубо расталкиваю влюбленных подростков.

– Коко! – кричу я, перегнувшись через перила балюстрады на втором этаже. Она поднимает голову, пытаясь понять, откуда голос. Я снова зову ее. Наконец она замечает меня, рассеянно улыбается, машет рукой и поворачивается к экрану в витрине, на котором идет реклама новой серии книг про ведьм и волшебников.

Слава богу. Слава богу. Слава богу.

Мою дочь заметил не только я. Рядом с ней кто-то еще, явно взрослый. Слава богу, нашелся хоть один разумный и ответственный человек, который не смог пройти мимо трехлетнего ребенка, оказавшегося без родителей. Они стоят бок о бок – видимо, смотрят рекламу.

На меня накатывает волна облегчения.

С такого расстояния и под таким углом мне не удается разглядеть, кто рядом с Коко – я вижу их со спины, – но, судя по лилово-розовой куртке с капюшоном, это пожилая женщина, возможно, чья-то бабушка. Я уже готовлюсь рассыпаться в извинениях и благодарностях.

Их загораживает колонна.

Проходит пара секунд.

Коко стоит рядом с книжным одна.

Мой мозг отказывается воспринимать полученную информацию.

На последнем эскалаторе не свожу с дочери глаз. Мне кажется, если отведу взгляд хоть на секунду, она исчезнет. К счастью, на эскалаторе никого нет. Опрометью сбегаю по ступенькам, держась за резиновые перила, чтобы не упасть.

Последние три ступеньки преодолеваю одним прыжком.

Крякнув, приземляюсь на кафельный пол.

От эскалатора до книжного магазина метров шесть. Три больших шага.

– Ой, папочка, – говорит Коко.

Я прижимаю ее к себе слишком сильно, но ничего не могу с собой поделать. Поднимаю на руки и кружу.

– Папочка, – повторяет она.

Ставлю ее на пол. Она поправляет платье.

Мое сердце по-прежнему едва не выпрыгивает из груди.

– Коко, разве мы с мамой не говорили тебе, что нельзя уходить без спроса?

Главное – вести себя спокойно, но твердо. Строго, но не агрессивно.

Вот она, извечная проблема: хочется накричать на ребенка за то, что он так тебя напугал, и в то же время задушить его в объятиях.

Присаживаюсь на корточки и заглядываю Коко в глаза. В книгах написано, что перед серьезным разговором с маленьким ребенком нужно установить зрительный контакт.

– Ты меня слышишь? Никогда больше так не делай, моя радость. Поняла?

Коко рассеянно кивает. Ее внимание по-прежнему приковано к экрану.

Главное – с ней все в порядке. Моя дочь цела и невредима. А то, что я увидел на эскалаторе…

Снаружи идет дождь, поэтому в торговом центре много посетителей в куртках. Есть молодые, есть пожилые. Некоторые еще не успели снять капюшоны. Я оглядываюсь, но никто не обращает на нас внимания. Знакомой розовой куртки нигде не видно. Вокруг только черные, голубые, зеленые и желтые.

Возможно, я ошибся и рядом с Коко никого не было. Может, задержался случайный прохожий, а может – чем черт не шутит – просто игра света, помутнение рассудка, отражение отражения…

Справедливости ради надо сказать, что тогда, на эскалаторе, я особенно не вглядывался.

Снова крепко обнимаю Коко. В какой-то момент она теряет терпение и начинает ерзать в моих объятиях. Не сразу, но все-таки я отпускаю ее.

И только тогда замечаю: моя дочь держит в руке нечто странное.

Глава 4

Удивительно, сколько всего можно узнать о человеке по его адресу.

Чандос-роуд, 14.

Пробив адрес по «Зупла»[2], можно выяснить стоимость дома, посмотреть фотографии, а если повезет, даже полистать поэтажные планы. В последний раз дом номер 14 по Чандос-роуд выставлялся на продажу в конце двухтысячных и ушел за пятьсот пятьдесят тысяч фунтов. Эмми подробно описывала в блоге, сколько усилий стоил ремонт. Они подновили оранжерею, пристроили к дому террасу, снесли стену в гостиной, избавились от дешевого искусственного камина, коврика в ванной и бирюзовой плитки в прихожей, а в маленькой комнате на втором этаже сделали детскую. Соответственно, большая комната – спальня с отдельным санузлом. Как просто. Все эти сведения находятся в публичном доступе. Два-три клика – и вот, водя пальцем по экрану, ты невидимкой бродишь по их дому, этакий цифровой призрак. Эмми мечтает о садике побольше. Теперь я понимаю, почему. Удивительно, как им удалось выкроить место, чтобы построить сарайчик для Дэна.

По почтовому индексу легко вычислить кафе, куда Эмми заходит с детьми после утренней прогулки и где ее муж иногда пишет свой роман за чашкой кофе. Открываешь «Стритвью» – и видишь, как удобнее всего добраться до метро или парка. Можно вычислить, какой детский сад посещает их дочь, и проложить до него кратчайший маршрут. Сразу ясно, где находятся игровая площадка и киоск со сладостями, который так любит Коко.

Очень странное ощущение. Просто голова кругом…

Иногда мне представляется, будто я смотрю в пруд с золотыми рыбками, у нас был такой в школе. Бывало, наблюдаешь, как они безмятежно занимаются своими делами, а в глубине души сознаешь, что в твоей власти кинуть камень или ткнуть палкой – просто так, чтобы поглядеть, как рыбки в страхе мечутся туда-сюда. Или можно поймать одну и вытащить из воды; тогда остальные попрячутся в водоросли, помахивая хвостиками, – только их и видели…

Порой тебе кажется, что ты не способна сотворить подобное с живым существом. Нет-нет, это не про тебя.

А порой ты уже не так в этом уверена.

Много лет назад, в школе, я была хорошей девочкой, вежливой и доброй. Все так говорили.

В последнее время я ловлю себя на размышлениях о том, чего мне на самом деле хочется, и это меня пугает. Боюсь, я превращаюсь в чудовище.

Дэн

«Какая гадость!» – вот моя первая мысль. Без преувеличения, это самая уродливая мягкая игрушка, какую я видел. Вместо глаз – растрескавшиеся пуговицы. Замусоленные уши почернели от грязи. Одна бретелька комбинезона порвана. Рот похож на неровно зашитый разрез. Так и хочется выхватить игрушку у Коко из рук, швырнуть в мусорную корзину, а потом протереть нас обоих санитайзером.

Но тут меня посещает вторая мысль – когда моя дочь уходила из обувного магазина, этой штуки у нее не было.

Мы с Эмми договорились, что не будем ругаться при детях. Обычно – хочу особо это подчеркнуть – прокалывается как раз Эмми. Именно она произносит слово на букву «б», когда из открытого буфета выпадает пачка муки и ее содержимое рассыпается по всей кухне. Именно она сквозь зубы (но вполне отчетливо) обзывает «долбое…» тех, кто влезает перед нами в очереди в аэропорту. Именно ей приходится увиливать от объяснений, что такое «пое…нь», якобы обнаруженная ею на кухонном столе. Однако сейчас мои нервы натянуты до предела, поэтому я не сдержался.

– Господи, Коко, где ты взяла эту хрень?

Всякий раз, когда рявкаешь на ребенка, наступает ужасное мгновение тишины: глаза Коко расширяются, наполняются слезами, она замыкается в себе. Дочь запоздало прячет игрушку за спину.

– Нигде.

– Покажи.

Она подчиняется, неожиданно медленно и неохотно.

– Спасибо, – говорю я.

Встаю на колени, подвергаю игрушку тщательному осмотру. Это собака, медведь или обезьяна? Непонятно. Если у этой твари и был хвост, она давно его лишилась.

– Это чье, Коко? – спрашиваю уже спокойнее.

– Мое.

– Нет, солнышко, точно не твое. – Брезгливо держу игрушку двумя пальцами. – Где ты ее взяла? Постарайся вспомнить.

Коко отводит взгляд.

– Может, нашла?

Она невнятно дергает плечом.

– Если вспомнишь, где нашла эту зверюшку, – говорю я, – мы пойдем и вернем ее на место. Ее потеряли – возможно, выронили из коляски… Представляешь, как расстроится хозяин, мальчик или девочка, когда придет домой и обнаружит пропажу!

– Это мое, – повторяет Коко.

– В каком смысле «твое»?

Она не отвечает.

– Если не скажешь, где взяла игрушку, – заявляю я самым твердым и решительным отцовским тоном, – я выкину ее в мусор.

Коко надувает губы и качает головой.

– Я не шучу, – предупреждаю я.

Никакой реакции.

– Последний шанс.

Она пожимает плечами.

Игрушка отправляется в урну.

Зря я так. Настоящий педагогический провал. Пока мы идем по торговому центру, Коко норовит выдернуть руку из моей и вернуться назад. В метро оседает на ступенях эскалатора. Приходится держать ее на руках до нашей станции. Когда Эмми наконец перезванивает, мы в двух шагах от дома. Моя жена интересуется, не Коко ли это рыдает на заднем плане. Сообщаю, что гастроли любительского драматического театра продолжаются уже десять минут. Ее первый вопрос – что я сделал с ребенком.

– Ничего, – отвечаю я.

– Все в порядке? – спрашивает Эмми. – У меня миллион пропущенных звонков от тебя. Я отменила встречу, взяла «Убер» и еду домой. Что случилось?

Я не готов обсуждать по телефону, что на восемь с половиной минут потерял нашу трехлетнюю дочь в торговом центре.

По дороге домой мысленно повторяю разговор с Коко. Возможно, поведи я себя по-другому, добился бы лучшего результата. Пытаюсь восстановить в памяти увиденное на эскалаторе, вспомнить цвета куртки с капюшоном, благодаря которым я решил, что за моей дочерью присматривает именно женщина. Кажется, сама куртка розовая, а вставки на спине – лиловые. Или наоборот? Если я даже в этом не уверен, тогда как вообще можно быть в чем-то уверенным?

Наш мозг сам состыковывает факты и заполняет пробелы, такова природа памяти, поэтому картинка у меня в голове – не обязательно точное отражение действительности.

Каждый раз, когда я спрашиваю Коко, куда и почему она ушла, моя дочь отвечает: «В книжный магазин».

Могу представить, как мы с Эмми будем вспоминать этот случай лет через двадцать, когда Коко станет писателем, ученым или литературным агентом; со временем острые грани сгладятся, и никто не будет задавать каверзных вопросов насчет моих родительских способностей. Могу даже представить, как мы будем копировать маленькую Коко, произнося слово «книзный». В глубине души я рад, что ее привлек именно книжный магазин, а не «Макдоналдс».

Однако сейчас мои мысли заняты только мягкой игрушкой.

Вернувшись домой, сразу же веду Коко на кухню и готовлю ей бобы с жареным хлебом. Она угрюмо съедает обед, а когда я предлагаю положить в пудинг йогурт, решительно мотает головой.

– Может, хочешь искупаться? – спрашиваю я.

Никакого ответа.

– Не переживай, купим тебе другого… медведя, в сто раз лучше. Пойдем в книжный магазин и купим.

Коко отворачивается, делает вид, будто смотрит в сад. Пошел дождик, в сгущающихся сумерках поблескивают мокрые листья. Она надувает губы, словно собирается заплакать.

– Видишь ли, солнышко, нельзя поднимать с земли чужие вещи. Ты же не знаешь, где они были.

– Это мое, – снова говорит она.

Я вымученно улыбаюсь.

– Коко, эта игрушка не твоя. Я ее тебе не покупал, мама тоже. Отсюда вопрос: где ты ее взяла?

Еще до того, как с ее губ слетает ответ, мне уже ясно, что она скажет.

Подставляю стул и сажусь так, чтобы видеть ее лицо.

– Коко, – говорю я. – У меня к тебе серьезный вопрос. Посмотри мне в глаза, пожалуйста. Спасибо. Хочу спросить про игрушку. Может, кто-то тебе ее дал или подарил? Вспомни.

Моя дочь уверенно качает головой.

– Нет?

Она еще сильнее качает головой.

– Ты хочешь сказать: «нет, не помню» или «нет, никто не давал»?

– Нет, – повторяет Коко.

Выпрямляюсь, расправляю плечи, массирую шею. Пора применить другую тактику.

– Коко, помнишь, мы с тобой беседовали про правду и вымысел?

Она нерешительно кивает, не глядя мне в глаза.

– Помнишь, мы обсуждали, что нужно всегда говорить правду? Это очень важно.

Коко по-прежнему не смотрит в глаза, но все же кивает.

– Так вот, я еще раз спрашиваю: где ты взяла игрушку?

– Нашла, – говорит она.

– Нашла?

– Нашла.

Слава богу, думаю я. Прямо гора с плеч.

Интересуюсь, где она нашла игрушку. В магазине? Коко задумывается, потом подтверждает: в магазине.

– В каком?

Она не может объяснить.

Делаю глубокий вдох, считаю до двадцати и объявляю, что пора набирать ванну.

Похоже, серьезный разговор о необходимости всегда говорить правду не отложился у моей дочери так глубоко, как хотелось бы.

Недавно нам с Эмми позвонили из детского сада и предложили обсудить причуды Коко. Под «причудами» имелись в виду ее новообретенные привычки: шарить по рюкзачкам, таскать чужие вещи, а потом говорить, что дети ей их подарили. Переворачивать все вверх дном и сваливать на других. Хвастаться, какие мы знаменитые, рассказывать, куда мы ездили в отпуск (например, на Луну). Воспитательница хотела узнать, не повторяет ли Коко свои «причуды» за пределами детского сада, может ли ее что-то расстраивать или беспокоить дома, и вообще, что мы думаем по этому поводу. «У нее просто богатое воображение, – вступилась Эмми за нашу дочь. – Я в ее возрасте была точно такая же».

Кто бы сомневался…

Мы поставили стулья в круг и провели с Коко серьезнейшую беседу. Нельзя сочинять небылицы и преувеличивать. Не стоит пытаться произвести впечатление, притворяясь кем-то другим. Не следует обманом заставлять детей отдавать свои вещи. Воспитательница с энтузиазмом кивала.

Вы не подумайте, что мы с Эмми не оценили иронию ситуации. Я всегда говорил и не устану повторять: Коко делала все это не со зла. Моя дочь – безобиднейшее создание. Не сомневаюсь, она прекрасно отличает правду от вымысла, просто ей нравится развлекать, веселить людей. Хочу подчеркнуть – она поразительно умная девочка, гораздо умнее остальных детей в группе, а если уж совсем откровенно, даже умнее воспитательниц. Бо́льшая часть того, что они называют «причудами», – явно шутки, розыгрыши. Например, Коко спрятала свои туфли и перемешала обувь остальных детей или за обедом тайком поменялась тарелками с сидящей рядом девочкой.

Тем же вечером, уложив Коко спать, мы с женой от души посмеялись над ее выходками, однако Эмми явно разозлилась. «Эта воспиталка – предвзятая дура, – вдруг фыркнула она минут через двадцать после того, как мы сменили тему. – Ты же понимаешь, почему она все это устроила?»

Я произнес какую-то умиротворяющую банальность.

– Думаешь, она стала бы разговаривать с нами – точнее, со мной – в таком тоне, будь я юристом или рекламным агентом, если бы я официально работала? В группе Коко у одного ребенка двойной пирсинг, второй гадит в штаны, третий ест только сосиски, у четвертого вши – а показательную порку устраивают мне!

– Ты совершенно права, – сказал я. – У детей бывают причуды, все через это проходят.

Нам следовало бы беспокоиться, подчеркнул я, если б наша дочь действительно умела лгать. Чтобы врать как следует, нужно помнить все свои выдумки, держать в памяти каждое отступление от правды. Эмми в этом настоящий профи, а Коко – нет. Не моргнув глазом, она сама себе противоречит: заявляет сначала одно, потом другое, потом третье, или утверждает, что ни при чем, хотя я все видел. Не удивлюсь, если она станет отрицать свою причастность, даже делая что-то недозволенное прямо у меня на глазах. В общем, моя дочь – во всех смыслах плохая лгунья.

Честно говоря, при обычных обстоятельствах я нахожу эту ее склонность забавной. Например, когда она рассказала подружкам, будто у нас дома есть потайная комната, битком набитая сладостями, или про отпуск на Луне. В большинстве случаев вранье настолько неправдоподобно, что остается лишь посмеяться.

Однако нынешние обстоятельства далеки от нормальных.

Облегчение от того, что моя дочь цела и невредима, поблекло, а напряжение из-за невозможности выяснить, что именно произошло в те восемь с половиной минут, возросло. Я по-прежнему не понимаю, почему Коко ушла из обувного магазина и как оказалась на первом этаже торгового центра. Мне до сих пор не ясно, где она взяла игрушку. Пока я купаю ее и чищу ей зубы, продолжаю задавать вопросы. Ответы расплывчаты, неправдоподобны или противоречивы.

Когда Эмми с Медвежонком приходят домой, я все еще пытаюсь докопаться до сути, восстановить цепь событий.

«Почему ты от меня ушла?» – спрашиваю у Коко. Она не знает. «Почему отправилась в книжный магазин?» Не может ответить. «Пытался ли кто-то тебя остановить?» Зевает и говорит, что не помнит.

Мы зашли в тупик. Моей дочери давно пора спать. Эмми в коридоре поспешно снимает туфли и вешает пальто на крючок.

Не следовало выпускать Коко из виду. Ни на секунду.

Сказать по правде, я всегда испытывал параноидальное беспокойство по этому поводу. Через три месяца после того, как нам с Эмми стало известно о беременности, мы пошли в кино. Фильм был о маньяке, похитившем ребенка. Я не выдержал – встал и вышел, спотыкаясь о ноги зрителей. Речь шла не о фильме ужасов, а о триллере с рейтингом 12+. У меня перехватило дыхание, участилось сердцебиение. Реально, чуть в обморок не упал. Но вот что я понял – в мире действительно полно таких людей: извращенцев, маньяков, педофилов. Тревога поселилась во мне еще до того, как мы начали выставлять нашу семейную жизнь в интернете, перед людьми, которые считают себя вправе подсчитывать, сколько денег мы зарабатываем на этом шоу, знают нас и наших детей в лицо, в курсе нашей жизни.

Как объяснить ребенку, что не надо разговаривать с незнакомыми людьми, если мамочка приветствует каждую фанатку, словно лучшую подругу?

Наверное, у каждой супружеской пары имеются запретные темы. Они не лежат на поверхности, поэтому бо́льшую часть времени их удается избегать. Темы, вокруг которых было столько ожесточенных споров, что каждый раз воспоминания о прежних разногласиях возвращаются, и ссора вспыхивает с новой силой.

Например, когда я замечаю, как кто-то тайком фотографирует Коко в парке или пялится на нее в бассейне, мне заранее ясно, что разговор, который я заведу с Эмми (точнее, разговор, который у нас состоится, после того как я объясню, что случилось, и принесу извинения), вернется на тот же самый круг, что и всегда. Может, мы совершили ошибку? Как нам обеспечить свою безопасность? Возможно, выставив нашу жизнь и жизнь наших детей на всеобщее обозрение, мы сделали большую глупость? А вдруг мы подвергаем Коко и Медвежонка риску? Вдруг это плохо повлияет на становление их личности? Как они будут воспринимать окружающий мир? Кто знает, возможно, вся эта история испортит им жизнь? Может, мы плохие родители?

Мы вновь и вновь переливаем из пустого в порожнее: один из нас винит себя, второй пытается его успокоить и оправдать наши действия. Каждый ищет изъяны в аргументах другого, мы боремся с собой и друг с другом, придираемся к словам и интонациям; с каждой секундой обстановка накаляется, угрожая взрывом. Однако итог всегда один и тот же – в очередной раз приходится признать ужасную правду, главный сдерживающий фактор всех наших споров, сомнений и угрызений совести: если мы сейчас все бросим, нам будет не расплатиться.

Эмми

Нельзя сказать, что меня не предупреждали.

Прежде, чем подписать договор и взвалить на себя тяжкий крест блогера, я имела долгий разговор с Айрин. Она бегло пролистала мой личный аккаунт в «Инстаграме» (ЭммиДжексон, 232 подписчика, все из которых – знакомые из реальной жизни) и на его примере объяснила, почему мои неумелые снимки (еда, цветы, домашняя выпечка, нефотогеничные друзья, дурацкие селфи с втянутыми щеками) совершенно никуда не годятся. Чтобы превратить блог в карьеру, нужны выверенные хэштеги, четкий контент-план, друзья-блогеры, которых я смогу отмечать в постах и которые будут отмечать меня, плюс фотографии, снятые за неделю до публикации и отредактированные до полного совершенства (или, как впоследствии выяснилось, несовершенства).

Айрин много раз повторяла: вести блог ПростоМамы – то же самое, что редактировать маленький журнал, где каждый пост – новый разворот. Тогда мне так и казалось. Подписчики ставили лайки и смайлики, никто не писал в директ, а если изредка я и получала сообщение, это меня не беспокоило. «Твиттер» предназначен для колкостей и шуточек, а «Инстаграм» – для милых фотографий и дружелюбных комментов.

Постепенно комментарии перестали содержать исключительно восторги и смайлики. Появились сообщения в директ – в основном от счастливых мамочек, начиненных окситоцином, причем, как правило, в четыре часа утра. А вскоре на мою голову обрушился целый поток писем: незнакомые люди ожидали немедленного ответа – одни клеймили меня за то, что я продаю свою семью в интернете, другие восхищались моей губной помадой. К нам проявила интерес желтая пресса. Сайты сплетен и таблоиды принялись смаковать каждый наш неверный шаг, каждый промах, будто мы настоящие знаменитости.

Когда-то нас с Дэном часто звали в гости (девушка из мира моды и многообещающий писатель – весьма востребованная пара); нам даже приходилось отказываться от приглашений. Мы приезжали с таким видом, будто только что занимались сексом (как правило, так оно и было), приносили пару бутылок хорошего вина, рассказывали анекдоты и танцевали до упаду. Со временем мы перестали ходить на вечеринки – какая в них радость, если мне все равно придется полвечера сидеть в телефоне, разбирая сообщения и комментарии. А может, нас просто перестали приглашать.

Мало-помалу мой блог превратился из скромного журнала в нескончаемый радиоэфир, где тысячи слушателей, независимо от их адекватности, получают неограниченное эфирное время. Благодаря сторис – пятнадцатисекундным видео, захватившим нашу жизнь, – у меня к голове как будто приклеена экшн-камера, снимающая нас днем и ночью. Я даже в туалет не могу сходить спокойно – борюсь с позывами выложить видео в сторис для публичного обсуждения.

Иногда я захожу в свой старый аккаунт, сборную солянку из нераспланированных рандомных постов, и сама себя не узнаю. Листаю фото – Эмми жует тост с авокадо, обнимает Полли на пикнике в парке, стоит с Дэном на фоне Эйфелевой башни, пьет шампанское на свадьбе, – и завидую.

Кто мог предвидеть, что «Инстаграм» вторгнется в нашу жизнь и в корне ее изменит? Говорят, там уже миллиард пользователей. Каждый день туда загружается сто миллионов фотографий. Уму непостижимо.

Тем не менее я не наивная дурочка, решившая стать крутым блогером и заработать кучу денег. Дэн понимал, во что мы ввязываемся, мы с ним все обсудили еще до запуска ПростоМамы. В тот момент никто из нас не предполагал, что проект так быстро наберет обороты, мы станем знаменитыми и будем чувствовать себя настолько незащищенными.

Вчера Дэн очень сильно перепугался.

Я много раз предупреждала, чтобы он ни на секунду не сводил глаз с Коко. Именно поэтому мне не по себе, когда за нашей девочкой присматривает его мама; не могу отделаться от мысли, что она полезет в сумочку за носовым платком, а в это время Коко выедет на велосипеде на проезжую часть и попадет под грузовик. Помимо обычных опасностей, подстерегающих трехлетнего ребенка – например, сунуть палец в розетку или подавиться пятипенсовой монеткой, – как минимум миллион человек (и не все из них хорошие) знают Коко в лицо, ее имя, возраст, любимое блюдо, любимую телепередачу.

Разумеется, Дэн был в своем репертуаре. После истории в «Уэстфилде» он принялся подвергать себя самобичеванию, строить душераздирающие версии развития событий и в красках расписывать собственные страдания. Пришлось проглотить раздражение, гнев и страх из-за пропущенных звонков, отмененной встречи с агентом и невозможности оставить мужа с ребенком хотя бы на три минуты. Вместо того чтобы задать ему хорошую трепку, я погладила его по плечу и заверила, что ничего страшного, с каждым могло случиться.

Только вот случилось это не с каждым, а именно с ним. И если я не устроила Дэну скандал, это не означает, что я на него не злюсь. Легко могу представить, как все произошло. Готова поклясться: когда Коко сбежала, мой муж записывал в телефон очередную идею для романа – поворот сюжета, удачную реплику… Так и вижу, с каким выражением лица он это делал: нахмурившись, поджав губы, полностью погрузившись в себя.

Родители двоих детей, находящиеся в браке столько же, сколько мы с Дэном, хорошо знают, каково это – полыхать праведным гневом или тихо кипеть от негодования, потому что кто-то занимался неизвестно чем, вместо того чтобы делать свое дело. В данном случае – присматривать за ребенком. Кому как, а для меня безопасность моей дочери – задача первостепенной важности.

Разумеется, мысленно Дэн вывернул ситуацию так, будто это я во всем виновата.

После вчерашнего поспешного бегства я надеялась, что смогу отделаться телефонным разговором, однако Айрин настояла на личной встрече. Поскольку Медвежонок, маленький ненасытный обжора, не может долго обходиться без груди, пришлось упаковать этого слингоненавистника в зимний комбинезон и проделать тот же изнурительный путь второй раз подряд. Я зареклась тащить тяжелый кулек на пятый этаж, поэтому попросила стажера поносить его вокруг дома, чтобы он не проснулся.

Честно говоря, я стараюсь по возможности не приезжать к Айрин в офис. Неоновые вывески, рисунки Трейси Эмин[3] и дорогая мебель в стиле «модерн пятидесятых» служат наглядным свидетельством, на что уходит ее гонорар, то есть двадцать процентов моего годового дохода. Мне доподлинно неизвестно, сколько именно зарабатывает Айрин, но исходя из того, что она владеет армией самых высокооплачиваемых блогеров по эту сторону Атлантики, содержит фирму со штатом в сорок сотрудников, имеет офис рядом с магазином «Либерти», элитный таунхаус в районе Бэйсуотер и дом на юге Франции, ее доход легко можно вычислить.

Улучшению моего настроения совершенно не способствовало то, что я провела вчерашний вечер – после того как привела Дэна в чувство, – отвечая на сообщения в директ. Чем неадекватнее подписчики, тем выше градус жизнерадостности моих ответов: если отреагирую недостаточно бодро, разведут нытье в комментах или наябедничают желтым сайтам, что я чересчур зазналась. Поэтому я весело пишу пенсионеру, который подписан на меня еще со времен «Босоножки» и постоянно просит фото моих босых ног: «Ха-ха, извини, Джимми, я уже упаковала свои мозолистые пятки в уютные тапочки!» Мужчине, приславшему стихи о родах: «Спасибо большое, Крис, обязательно выкрою время и вдумчиво их почитаю».

Следовало догадаться, что сочувствия от Айрин не дождешься.

– Эмми, это все издержки профессии, – смеется она. – Если б ты работала в муниципалитете или в колл-центре, тебе пришлось бы общаться с куда более неадекватными людьми.

Айрин не желает слушать о вчерашнем происшествии и о том, как оно сказалось на Дэне, на мне и на наших отношениях, поэтому записывает меня к своей клиентке, доктору Фэйрс. Опытный психотерапевт, доктор Фэйрс специализируется на издерганных блогерах и злобных «троллях», у нее более ста тысяч подписчиков, ежедневные посты с хэштегом #добрыемантры и одноименная линия товаров по уходу за собой. Обязательное условие контракта – клиенты Айрин должны минимум один час в месяц проводить на кушетке у психотерапевта.

А еще она заставляет всех своих подопечных проходить личностный тест.

– Хочу знать, кто мои блогеры – нарциссы или социопаты, – как-то пошутила Айрин, когда я поинтересовалась, зачем ей это нужно. – Нет теста – нет контракта. – Не уверена, что это тоже была шутка.

По правде говоря, сеанс у психотерапевта пойдет всем нам только на пользу. Я знаю Айрин много лет: даже у айсберга больше душевной теплоты. Все ее слова и поступки продиктованы исключительно честолюбием. Когда мы познакомились, я работала в журнале, а она представляла интересы всех мало-мальски сексуальных актрис Британии и подгоняла их на фотосессии. Это была самая лучшая часть моей работы – каждый месяц создавать шедевры с участием роскошных женщин и роскошных нарядов: летать в Лос-Анджелес, в Майами, на остров Мистик, проводить время в окружении модельеров и фотографов, визажистов и журналистов, а потом через несколько недель видеть результат своего труда в газетных киосках.

Невыразимое удовольствие – смотреть на снимки, читать на обложке свое имя, знать, что я создала нечто стоящее: красивую вещь, которую люди заметят, возьмут в руки, полюбят и сохранят. Я думала о школьницах, покупающих эти журналы, представляла, как они приносят их домой, на окраину, и наслаждаются каждой фотографией, каждым словом, совсем как я когда-то. Меня согревала мысль, что эти девочки держат стопку журналов рядом с кроватью и листают страницы с изображениями красивых людей и дорогих вещей, чтобы хоть на мгновение сбежать от ничем не примечательной суетной жизни.

Да-да, я в курсе, школьницы больше не покупают глянцевые журналы. Именно поэтому я осталась без работы.

Айрин заранее предвидела такой исход. Как-то после фотосессии мы с ней пошли выпить, и она рассказала о своем новом бизнесе. «Чувствую – будущее за соцсетями. Хватит с меня актрис. Слишком много таланта, слишком много самомнения. Надо вкладывать деньги в блогеров, они более податливы. Почти как люди, только двухмерные».

Айрин хватило благоразумия, чтобы понять – за супермоделями и королевами красоты ей не угнаться, поэтому она создала собственных звезд – если можно так выразиться, специалистов по продвижению товаров – в нишевых сегментах. Я стала одной из первых ее клиентов. Признаюсь, вначале она немного сжульничала и с помощью ботов накрутила мне несколько тысяч подписчиков для разгона, зато остальные пришли сами. Айрин помогла организовать группу взаимопиара из пяти инстамамочек; мы обманывали алгоритмы «Инстаграма», ставя лайки, мгновенно комментируя посты друг друга и тем самым отправляя их в топ ленты новостей наших подписчиков. Я поддерживала ведущую позицию в группе с таким же тщанием и заботой, с каким глава фирмы отслеживает положение компании в списке лондонской фондовой биржи.

Айрин снимает дорогие дизайнерские очки, отбрасывает волосы, приподнимает изогнутую бровь. Прямая угольно-черная челка подчеркивает резкие черты лица и гладкую кожу, настолько безупречную, будто на нее наложили фильтр «Кларендон». Кстати, такого никогда не бывало, – как наркодилер не употребляет свой товар, так и Айрин не имеет аккаунтов в соцсетях. Она пролистывает список грядущих мероприятий ПростоМамы, в том числе съемку в рекламе туалетной бумаги, запись подкаста и присутствие на церемонии вручения премии «Мама на высоте».

– Все пытаюсь связаться с «Би-би-си Три», но они пока не ответили. Буду держать тебя в курсе, – говорит она, дернув плечом.

Айрин, конечно, поддерживает мои планы выйти на телевидение и использовать привлеченных мной подписчиков для построения личного бренда Эмми Джексон в офлайне, независимо от ПростоМамы, но явно не верит, что я способна стать второй Стейси Дули[4]. К несчастью, работники телеиндустрии придерживаются того же мнения. Признаю, в кадре я смотрюсь неубедительно – почему-то честные истории из жизни молодой мамы в виде текста выглядят правдоподобно, а на экране кажутся нелепыми и надуманными, к тому же говорить экспромтом на камеру гораздо труднее, чем снимать сторис на телефон, поэтому у меня глаза бегают и язык заплетается. Однако с «Инстаграмом» дело тоже пошло не сразу – и посмотрите, чего мне удалось достичь. Я играю в долгую: каждое прослушивание не так страшно, как предыдущее, каждая проба перед камерой дается легче.

Я не собираюсь до конца жизни отвечать на четыреста сорок два сообщения в день.

– Нужно обсудить еще кое-что. Следующий месяц будет весьма загруженным. Ты не сможешь провести все мероприятия и поддерживать верхнюю строчку в топе в одиночку, да еще с младенцем, поэтому я нашла тебе помощницу.

Пытаюсь возразить, но Айрин жестом меня останавливает.

– Не волнуйся, все расходы я беру на себя. Вообще-то это одна из моих новых клиенток; я посулила ей уникальную возможность поучиться у звезды. Кстати, довольно милая девушка, любит шляпки… Ее зовут Винтер; она придет к тебе домой в понедельник, в десять утра.

Тема закрыта.

Последние пять минут нашей встречи Айрин перечисляет мои запланированные появления на публике в качестве приглашенной гостьи на радио и телевидении. Обычно на подобных мероприятиях я изрекаю пару бесспорных истин по вопросам материнства, а потом, если получается, упоминаю компанию #серыебудни. У каждого популярного блогера есть излюбленная тема – она дает возможность поддержать разговор, когда о себе сказать уже нечего.

Впрочем, в последнее время тема душевного здоровья утратила популярность – серьезные посты набирают меньше лайков, и из-за этого бренды отменяют заказы на рекламу. Трудно продавать шампунь от перхоти на фоне душераздирающих монологов о том, что после рождения ребенка перестаешь чувствовать себя личностью. Полностью отказываться от кампании нельзя, чтобы не дать другим блогерам возможность занять нашу территорию, поэтому мы решили для равновесия ввести хэштег #бодрыебудни. Для хорошего старта нужен зажигательный праздник по ненадуманному поводу, на который можно залучить ВИП-инстамамочек, причем бесплатно.

Повод есть, ненадуманный и безотказный: день рождения Коко.

Глава 5

Дэн

Мы с Эмми практически не ссоримся. Еще в самом начале наших отношений я понял – нет смысла, Эмми все равно сделает по-своему. А если обойтись без ссоры, она не станет играть со мной в молчанку и мне не придется извиняться. Должен признать, в большинстве случаев выясняется, что моя жена была права. Насчет необычного серебряного обручального кольца, которое мне понравилось, – права. Насчет освещения в гостиной – совершенно права. Сотни раз так бывало: я упорствую, а потом, спустя годы, прихожу к пониманию, что мои идеи – полная ерунда.

Воистину, брак – искусство компромиссов. Это не означает, будто мы равным образом идем друг другу на уступки или сходимся на золотой середине. Я вовсе не считаю, что Эмми приняла взвешенное решение и досконально продумала, какое воздействие окажет на нас ее жизненный выбор, какому давлению подвергнется наш союз. Тем не менее мы – союз, мы – команда. Когда люди перестают чувствовать себя командой, их браку приходит конец. Если бы мне разрешили самому составить текст наших брачных клятв – к счастью, Эмми зарубила эту идею на корню, – именно так я и написал бы.

Тем не менее, когда речь идет о дне рождения моей дочери, я просто обязан настоять на своем.

Вот так всегда: едва мне приходит в голову какая-то идея, выясняется, что Эмми давно все решила. Собственно, почему я задумался о празднике? Мама поинтересовалась, как мы будем отмечать день рождения Коко. Я ответил: пока не знаю, Эмми наверняка что-то запланировала. Мама рассмеялась, хотя я вроде ничего смешного не сказал. По правде говоря, меня раздражает необходимость постоянно уточнять у жены наши планы на выходные или просить разрешения сходить в бар с приятелями, однако, как и большинство современных мужей, я полностью полагаюсь на нее во всем, что касается поздравления родственников, общения с друзьями и организации нашей жизни.

Выяснилось, что Эмми задумала устроить на день рождения Коко настоящий корпоратив.

– Ты уверена? – спросил я у нее.

Я как-то представлял этот праздник поскромнее – личный, семейный, без посторонних людей, шастающих повсюду с фирменными папками и бейджами.

– Мы с Айрин уже обо всем договорились, – заявила Эмми. – Где провести, кого пригласить, кто будет генеральным спонсором – разумеется, все ради контента. Кучу времени потратили на выбор площадки и просмотр коммерческих предложений от кейтеринговых компаний.

– Значит, это инстапраздник, – съязвил я. – Инстравагантно.

Эмми удостоила меня недовольным взглядом.

– И кто будет присутствовать?

Она перечислила.

– А как же друзья Коко из детского сада? А мои друзья? Можно мне позвать кого-нибудь из родных?

Эмми ответила, что, по ее замыслу, нам следует пригласить мою маму. Хотя, учитывая обстоятельства, возможно, лучше сейчас провести официальный прием, а потом, ближе к настоящему дню рождения Коко, устроить отдельный праздник для близких друзей, родственников и всех прочих.

– Два дня рождения? – удивился я. – Как у королевы?

Эмми пожала плечами.

– Надо полагать, на официальное мероприятие заявятся все твои инстамамочки?

– Да, Дэн, это часть игры, – ответила она. – Мы ведь обсуждали.

Полагаю, на моем лице явственно отразилось, что я думаю о перспективе провести день рождения дочери в подобной компании. Группа взаимопиара? Настоящий гадюшник! А кто водится в гадюшнике? Гадюки! Честное слово, в жизни не встречал более отвратительных тварей. Ты с ними разговариваешь, а они беспардонно смотрят куда-то тебе за спину – как потом выясняется, в зеркало – и, не дослушав анекдот, отворачиваются к другому собеседнику… Короче, терпеть их не могу.

Тем не менее вынужден с ними общаться.

Кажется, я провожу с группой взаимопиара моей жены больше времени, чем со своими настоящими друзьями.

Всего этих женщин четверо.

Самая мерзкая из них – Ханна Бэгшотт, главный конкурент Эмми: у нее шестьсот тысяч подписчиков. Ник в «Инстаграме»: «сиськи_и_трах». Внешний вид: блондинистое каре, белая футболка, джинсовый комбинезон, ярко-красная помада. Интересная подробность: раньше была профессиональной доулой[5]. Содержание постов: мокрые сиськи, потрескавшиеся соски, бесконечные перипетии отношений с мужем Майлзом (в сопровождении черно-белых свадебных фотографий). Дети: Фентон, Яго, Берти и Гас. Главная тема блога: кормление грудью в общественных местах. Чтобы привлечь внимание к проблеме, она организовывает массовые кормления грудью в заведениях, где какую-нибудь мамочку попросили прикрыться, – в пабах, ресторанах, даже в крупном универмаге. Ее муж, кстати, круглый идиот.

Белла Уильямс, она же «мамаможетвсе» – самая старшая в группе. Работает специалистом по подбору персонала на полставки, при этом нанимает круглосуточную няню. Единственная, с кем я не боюсь завязать разговор; впрочем, это ни о чем не говорит. Не замужем. Измаил, отец ее сына Руми, – турецкий художник; судя по всему, давно свалил к себе в Турцию. Я так и не понял, кто он на самом деле – художник или маляр. Видел его один раз, и то мельком. Белла организовывает сетевые мероприятия для работающих мам, которые стоят ей колоссальных денег. Главная тема блога: синдром самозванки или, по ее выражению, «мамозванки» – когда женщина чувствует себя плохой матерью и никчемной сотрудницей, от которой нет толку ни дома, ни на работе. Кажется, Белла не замечает занятной параллели с собственной жизнью.

Далее – «мама_из_Хакни», Сара Кларк. Интересы: дизайн интерьеров. Держит магазинчик, в котором продаются плетеные кашпо, аляповатая бижутерия и картины людей в старинных костюмах, но со звериными головами. Постоянно рассказывает одну и ту же историю, как однажды два или три месяца жила на барже. Дети: Изольда, Ксанфия и Каспер, все с одинаковыми прическами, несмотря на то что Каспер – мальчик. Забавный факт: знакома с «мамаможетвсе» по челтнемской школе для девочек. Убеждена, что тема ее блога интересна абсолютно всем: недержание у молодых матерей. Видимо, к тому времени, когда она решила выбрать животрепещущую тему, все хорошие уже разобрали.

Наконец, последняя, но не по значимости, – «маминынаряды», Сюзи Вао. Отличительная черта: тысяча разных пар очков с цветными стеклами и винтажные платья из пятидесятых. Я встречался с ней по меньшей мере десять раз, прежде чем она соизволила обратить на меня внимание, и еще раз двадцать, прежде чем ей удалось запомнить мое имя и род занятий. Сюзи периодически представляет меня другим людям: «Знакомьтесь, это Иэн». Ее муж, немногословный бородатый мужчина, носит куртки без воротника, как французский работяга; на вечеринках он обычно пьет бутылочное пиво где-нибудь в углу. Чем этот тип зарабатывает на жизнь, неизвестно; как-то он обмолвился, что вроде бы керамист. Дети: Бетти и Этта. Излюбленная тема: бодипозитив.

– И что, обязательно приглашать всех сразу? – поинтересовался я.

– Мы же приходили на дни рождения к их детям, – напомнила Эмми.

Вот именно. Разве мы недостаточно настрадались?

День рождения Ксанфии Кларк отмечали на яхте, украшенной яркими лентами и шариками. Прогулка по каналу от Айлингтона до Кингс-Кросс и обратно заняла три часа, а до этого еще час мамаш с детьми фотографировали на фоне яхты. Когда мы наконец погрузились, пошел ливень, а салон мог вместить едва ли половину пассажиров. Я был без пиджака. Дождь наполнил мой бокал быстрее, чем я успел допить вино. На обратном пути меня так и подмывало прыгнуть за борт и добраться до берега вплавь.

Говорят, когда русская императрица Екатерина Великая в 1787 году посетила Крым, ее фаворит князь Потемкин построил бутафорские деревни и пригнал румяных и довольных людей в крестьянской одежде, чтобы создать у нее впечатление, будто страна процветает, а подданные счастливы. Для меня все эти праздники и мероприятия – сплошные потемкинские деревни: чистой воды показуха исключительно ради демонстрации в интернете. Игры и конкурсы, угощения и напитки – все это второстепенное. Главное – красивые обработанные фотографии: дети с натянутыми улыбками, кремовая надпись на торте, огромные воздушные шары… В контракте с площадкой, где проводится мероприятие, заранее оговаривается количество фотографий и упоминаний в блоге. Не забываем про тщательно выверенные хэштеги спонсоров – кейтеринговой компании, флориста, визажиста, поставщика напитков, аниматоров. Разумеется, для них это прекрасная возможность заявить о себе.

О веселье речь вообще не идет.

В жизни не забуду, как посмотрела на меня Сюзи Вао, когда я взял с блюда круассан, прежде чем она успела сфотографировать праздничный стол. Я сказал об этом Эмми, а она с кислой улыбкой сообщила, что веселье – удел двадцатилетних.

На самом деле я имел в виду веселье для детей. Каждый раз, когда вы видите в «Инстаграме» фотографию ребенка, резвящегося на детском празднике, представьте, сколько дублей было снято ради одного безупречного кадра. Сколько раз малышу пришлось изображать счастливую улыбку, пока не получилось идеально. Сколько раз он делал вид, что весело прыгает через обруч или радостно скатывается с горки. Сколько времени он притворялся, будто развлекается, вместо того чтобы развлекаться по-настоящему.

Интересуюсь, где будет праздник. Эмми отвечает. Издаю стон и вновь удостаиваюсь недовольного взгляда.

– Слушай, если хочешь организовать что-нибудь сам… – говорит она.

Может, и организую. Почему нет? Настоящий праздник с настоящими друзьями, как в нормальных семьях. Никаких подарков от спонсоров, никаких профессиональных фотографов. Обычный день рождения, как в моем детстве: пара связок воздушных шариков, стол с угощением, орущие, визжащие, объевшиеся вредными лакомствами, донельзя счастливые дети и совершенно обалдевшие, измученные взрослые.

Коко будет в восторге.

Эмми

Я за сто шагов чую блогера, и одна из них прямо сейчас стоит перед «Лордом Нейпиром». Желтое платье в цветочек, новехонькие белые кеды, огромная плетеная сумка с помпонами и панама. Слишком много румян на скулах – видно даже через дорогу. Брови, судя по всему, нарисованы несмываемым маркером. Матовая бесцветная помада, которая не размажется даже во время урагана. Крашенная перекисью рваная стрижка.

Ее с головой выдает бойфренд, послушно снимающий на айфон (значит, она любитель – профессионалы платят настоящему фотографу с нормальным фотоаппаратом). Парень старается изо всех сил – заходит с разных сторон, разглядывает каждый снимок. Девушка картинно накручивает локон на палец, держит бойфренда за руку, чтобы та попала в кадр, делает вид, будто вот-вот откроет дверь паба (не выйдет – сейчас всего половина десятого утра). Справедливости ради, «Лорд Нейпир» – на удивление фотогеничное место. Перед входом висят кашпо, заполненные желтыми и белыми цветами и буйной листвой.

Если б я помнила, что нанятая Айрин помощница выходит именно сегодня, я не так удивилась бы, полчаса спустя узрев на пороге эти несмываемые брови.

– Привет! – Девушка протягивает руку, унизанную звенящими браслетами. – Вы, скорее всего, на меня подписаны, а значит, знаете, кто я такая. Айрин сказала, вам требуется помощь.

– Извини, напомни, как тебя зовут, – говорю я, покачивая Медвежонка в слинге, чтобы не проснулся.

– Винтер… Ух ты, у вас тут классно! Судя по фоткам, здесь вечно беспорядок. И выглядите вы шикарно. Темные цвета явно не для вас. Вы такая веселая яркая мама, верно? Господи боже мой, это что, все ваше? Я будто в сказку попала! – Она указывает на кучу дареных лакированных сумок, сваленных вперемешку с одеждой, косметикой и последней моделью блендера «Нутрибуллет», до которых у меня пока не дошли руки. – Секундочку, сейчас напишу в «Вотсаппе» своему парню, что это правильный адрес. Беккет – просто прелесть, так обо мне заботится… Из него вышел бы отличный блогер, но его интересует только музыка, – тараторит она, набирая сообщение.

Приглашаю ее войти, лишь бы прервать поток излияний, и прошу снять обувь. Кеды она снимает, а панаму, как ни странно, – нет.

После краткой экскурсии по дому усаживаю Винтер на кухне и выдаю запасной ноутбук, мой старый айфон и все нужные пароли. Звонит Айрин, чтобы напомнить о нашей договоренности: Винтер занимается моим расписанием, а также выполняет функции ПростоМамы в мое отсутствие, – когда я на фотосессии, мероприятии или деловой встрече. Должна признаться, мне трудно поверить, что Винтер справится. Она уже зашла в чулан под лестницей, перепутав его с туалетом.

К счастью, работа несложная, если не считать заполнения почтовых накладных на отправку свитеров и кружек #серыебудни подписчикам, желающим приобрести их за сорок пять фунтов плюс доставка; тем не менее эта рутина отнимает время. Все мои посты сфотографированы и написаны заранее, как минимум за две недели. Винтер должна выкладывать их в соответствии с контент-планом, а также мониторить блогерские сайты сплетен – их полезно читать, даже если там злобствуют или подлизываются, – отвечать на сообщения в директ, ставить лайки и писать комментарии. Это означает, что нужно провести для нее ускоренный курс обучения стилю ПростоМамы. Винтер открывает свой ноутбук и принимает серьезный вид. На экране – ее блог «зимаблизко». Жалкие одиннадцать тысяч подписчиков, из которых половина – боты, купленные Айрин: Винтер определенно в самом низу блогерской социальной лестницы. Она уже запостила свою фотографию на фоне «Лорда Нейпира»: кокетливо смотрит под ноги, расправив подол платья. Подпись: «Я сегодня ромашка», с эмодзи в виде ромашки вместо буквы «о».

– Итак, первое: блог инстамамы работает совершенно по-другому. Для тебя, может, и прокатит удачное селфи и подпись из трех слов. Посмотри на комментарии: «Челка – просто класс», «Крутые туфли». Твои подписчики хотят знать, где ты купила эту сумку, и больше ничего. А моим нужен цепляющий текст о том, что происходит в моем сердце.

Перечисляю, что можно и чего нельзя. Необходимо лайкать каждый комментарий, отвечать на каждое сообщение в директ. Иногда очень хочется вступить в обстоятельную переписку, но лучше этого не делать, чтобы не завязнуть.

«Так держать, мамочка!» – безотказный ответ, но в целом подходит любая ободряющая фраза, главное, обращение «мамочка». «Троллям» нужно уделять столько же внимания, сколько фанатам, даже больше, – объясняю я, – потому что они действительно в нем нуждаются».

Постепенно я отшлифовала свой стиль, чтобы не возбуждать хейтеров. Думаю, большинство из них – женщины, тоскующие по прежней бездетной жизни. Их распирает злоба на весь свет из-за тягот материнства, и они отрываются на мне – не на мужьях, не на патронажных сестрах, не на друзьях, вежливо интересующихся, как они справляются с новорожденными, но не жаждущих выслушивать их излияния, – потому что я далеко и не могу им ответить.

Еще один важный урок, который мне пришлось усвоить: даже если я говорю подписчицам, что мы с ними равны, нужно помнить – на самом деле это не так. Они мне не подруги. Как правило, люди выбирают друзей по себе: живут в одинаковых домах, зарабатывают более или менее одинаково, их супруги работают в одной сфере, у них примерно одинаковое количество детей, которые ходят в школы одного уровня. Конечно, есть и различия, однако подавляющее большинство моих друзей, с которыми я общаюсь в реале, ведут размеренную, добропорядочную, не обремененную финансовыми проблемами жизнь.

Нужно знать свою аудиторию – очень многие начинающие инстамамы этим пренебрегают. Думаете, уборщице на почасовой ставке интересно нытье богатенькой благополучной мамаши, что няня нынче стоит дорого? Думаете, одинокая мать станет читать ваши жалобы на то, что муж не выносит мусор? Думаете, люди, которым едва по карману продукты из дешевого супермаркета, оценят ваши стенания о том, что из-за овощного сока, призванного подарить молодость и красоту, у вас бурчит в животе?

Размазанная по столу каша, детские какашки на полу, истерики по поводу свинки Пеппы, желудочный грипп – вот на что можно жаловаться, не опасаясь задеть ничьих чувств. Типа, мы все через это прошли. И даже в таких случаях обязательно найдутся недовольные, которые выразят свое раздражение в комментах. Следует поблагодарить за обратную связь и пообещать, что я извлеку урок и буду работать над личностным ростом.

– Можешь игнорировать только извращенцев, мечтающих попробовать мое грудное молоко, и «троллей», желающих, чтобы все мое семейство горело в аду, – шучу я.

Винтер смотрит на меня с ужасом.

– Господи, я и не знала, что такие бывают… Вы никогда о них не рассказывали.

– Айрин считает, что нельзя принимать их близко к сердцу. Для них мы просто аватарки, существующие в телефоне. Если бояться «троллей», тогда и блог вести не стоит. Что бы они ни писали, вреда от них никакого – это просто несчастные одинокие люди, бродящие по интернету.

* * *

Во время беременности Грейс начала подолгу зависать в интернете. Не могу ее упрекнуть: социальные сети – «Инстаграм», «Фейсбук», «Твиттер» – стали для моей дочери спасательным кругом. Оказалось, у нее несостоятельная шейка матки. Несмотря на годы работы в больнице, я никогда о таком не слышала. По словам доктора, это очень редкое явление. «Как ты себя чувствуешь?» – спросила я, стараясь сохранять спокойствие. Джек и Грейс и так настрадались, пытаясь зачать ребенка; сделали столько тестов, потратили столько времени, вынесли столько разочарований… В этот раз вроде бы все шло хорошо. Грейс не так сильно мучилась от токсикоза, не так сильно утомлялась. Она даже не подозревала, что с ее шейкой матки непорядок. Небольшой генетический сбой, пояснил ей доктор, шейка матки короче положенного, в результате она может преждевременно раскрыться, поэтому высок риск выкидыша. «Значит, все предыдущие?..» – спросила я и не нашла сил договорить. Да, возможно, причина в этом, ответила Грейс.

Обычная процедура в таких случаях, сказал доктор, – цервикальный серкляж, наложение шва на шейку матки, чтобы предотвратить преждевременное раскрытие и выкидыш. Очень действенно, хотя и звучит угрожающе. Грейс сказала, что готова на все, лишь бы сохранить беременность. На двенадцатой неделе ей сделали операцию, однако это не помогло – то ли шейка матки оказалась слишком короткой, то ли уже раскрылась достаточно широко, а может, и то и другое. Ей предписали как можно больше лежать и избегать любых занятий, которые требуют усилий.

В результате почти всю беременность Грейс провела в постели. Только представьте: ей нельзя было гулять, водить машину, даже заваривать чай. Единственное, что ей позволялось, – пять минут в день мыться в душе.

К счастью, на работе к ней отнеслись с пониманием. Джек оказался на высоте. Даже когда Грейс становилось совсем плохо, он развлекал ее и всячески веселил. Заботился о каждой мелочи, покупал журналы, чтобы ей было что почитать. Перенес телевизор в спальню, поддерживал в комнате уют, приносил цветы. Готовил еду, убирался, закупал продукты. Мы шутили, что ей нужен колокольчик для вызова мужа.

Разумеется, Грейс скучала, временами впадала в отчаяние. Подруги звонили, писали электронные письма и эсэмэски, но почти все они работали или занимались детьми и мужьями, вдобавок жили в городе, то есть больше чем в часе езды до Джека и Грейс.

Иногда я размышляю, как сложилась бы их жизнь, если б после свадьбы они не переехали в деревню, если б не увидели на обочине злосчастную табличку «Продается», если б на следующие выходные не приехали на разведку, если б не решили, что их будущим детям лучше жить на свежем воздухе, среди полей. Конечно, дом у них был роскошный: прекрасный вид, большой сад, рядом ручей. Джек и Грейс отлично там устроились – но добраться до них было нелегко. В тех местах нельзя просто так заскочить к соседям или в магазин, да и к тебе никто не заглянет. Даже почтальон жаловался, что приходится тащиться в такую даль по грязи ради одного дома.

Я навещала Грейс так часто, как могла, мы смотрели кино и разговаривали. Однако бо́льшую часть времени она проводила в четырех стенах и видела те же трещины в потолке, ту же дверь, тот же халат, висящий на крючке, то же дерево и тот же кусочек неба в окне. Грейс пристрастилась к телефону. Сперва читала «Дейли мейл», потом проверяла «Фейсбук», «Твиттер» и «Инстаграм», затем электронную почту, а к тому времени на «Дейли мейл» появлялись новые материалы, и процедура повторялась.

Грейс нравилось, что инстамамы открыто и честно описывают свои трудности, заботы и разочарования. «Чувствую себя не так одиноко, – говорила она. – Словно рядом есть подруга, которая меня понимает».

В этом смысле интернет – настоящее благословение. Временами одиночество убивает.

Порой, очень редко, несколько раз в месяц, я на мгновение забываю, что Грейс больше нет. Например, просыпаюсь до будильника, стараясь удержать в памяти забавный сон, и думаю: «Надо рассказать Грейс». А потом до меня доходит: некому рассказывать, я больше никогда ничем не смогу с ней поделиться. Я вспоминаю все то, что не успела ей сказать, – как люблю ее, как горжусь ей, как тоскую без нее…

И вот тогда во мне просыпается ярость.

Глава 6

Дэн

Оказывается, когда тебе далеко за тридцать, не так-то просто залучить гостей в субботу днем, даже если разослать приглашения за неделю.

Наверное, организовывая день рождения Коко, я надеялся воссоздать безмятежную жизнь, которую вел, когда только поселился в этом доме: каждый вечер после работы мы с моими друзьями Уиллом и Беном выпивали в «Лорде Нейпире». Наше второе свидание с Эмми состоялось именно в «Лорде Нейпире», третье и четвертое – тоже. После того как Эмми переехала ко мне, мы частенько забегали в паб перекусить; когда в холодильнике мышь повесилась, очень удобно заскочить за гамбургером, даже куртку надевать не надо. По воскресеньям мы приходили туда на ланч и сидели там до вечера.

День рождения Коко прошел совсем иначе.

В понедельник мне удалось поймать работника паба, ответственного за аренду зала, во вторник я разослал приглашения и сразу же получил несколько автоответов – «адрес электронной почты не существует» и «адресат вне офиса». Пару часов никто не отвечал, потом посыпались письма с извинениями. Всего я пригласил пятьдесят человек. У двадцати уже были назначены встречи в субботу – впрочем, некоторые пообещали, что заскочат на минутку, если смогут. Еще десять собрались на выходные за город. От одной семейной пары пришел ответ, что полтора года назад они переехали в Дубай; я смутно припомнил, что в свое время получил от них приглашение на отвальную, но забыл ответить. Трое собирались на футбол. У двух пар либо только что родился ребенок, либо вот-вот должен был родиться. Один мой друг – тоже писатель, его роман вышел одновременно с моим – уехал на литературный фестиваль в Финляндию, где читал главы из своего нового произведения. Полли была занята на работе. Некоторые написали, что они бы с радостью, но им нужно посоветоваться с женами насчет планов на выходные, – да так и пропали. Многие вообще не ответили.

В день праздника к трем часам дня явилось всего человек десять, и двое из них почти сразу же ушли на другие детские дни рождения.

В четыре часа администратор отвел меня в сторону и сказал, что хочет открыть зал для посетителей. Внизу яблоку упасть негде, извиняющимся тоном пояснил он.

Мне нечего было ему возразить.

По крайней мере, дети повеселились: разбрасывали воздушные шарики, наступали на них – я был доволен, что Коко принимает участие в забавах, радуется и взвизгивает вместе со всеми.

Пока дети играли, а Эмми резала торт, я разговорился со школьным приятелем Эндрю, приехавшим с женой из Беркхамстеда. Он был огорчен, что никто из наших общих друзей не пришел; все спрашивал, придет ли Миллси, общаюсь ли я с Саймоном Купером или с пройдохой Филом Торнтоном. Я отвечал отрицательно. В последний раз я видел Фила Торнтона в две тысячи третьем – случайно наткнулся на него в клубе в Клэпхеме, он тогда сказал, что устроился в «Фокстонс»[6].

Эндрю поинтересовался, занимаюсь ли я по-прежнему писательством. Льщу себя надеждой, что да, с вымученной улыбкой ответил я. «Работаешь над романом?» – спросил он. Я кивнул, все еще улыбаясь. Да, работаю над романом. Последние восемь лет. Раньше это вносило некоторое напряжение в наши отношения с Эмми: она предлагала мне бросить его или дать кому-нибудь почитать, даже просила разрешения посмотреть самой и помочь. Теперь же мы вообще не поднимаем эту тему.

Я в некотором роде жертва обстоятельств.

Откровенно говоря, в двадцать и даже в тридцать лет я не чувствовал необходимости зарабатывать на жизнь. У меня не было финансовых проблем, из-за которых требовалось поскорее закончить вторую книгу. Когда я учился на первом курсе Кембриджа, умер мой отец. Он оставил мне довольно много денег, которые до моего двадцатипятилетия находились под управлением трастового фонда; туда же мама добавила выплату, полученную по договору страхования жизни. Собственно, я до сих пор живу на эти средства. Разумеется, кругленькая сумма ушла на дом, и еще одна – на ремонт. За последние годы мне удалось немного пополнить кубышку: я продал права на экранизацию моего романа и какое-то время даже надеялся, что фильм выйдет. На свой страх и риск написал пару сценариев, общался с телепродюсерами, пробовал сочинять рассказы. За полгода накропал триллер, чисто ради заработка, – мой агент сочла рукопись слабой; по ее мнению, подобная книга только испортит мою репутацию как автора. Множество раз уничтожал написанное, мечтая создать нечто совершенно новое, свежее. Мой ноутбук забит набросками романов; я загорался идеей, с воодушевлением садился за работу, но, написав несколько абзацев, остывал. Множество раз, обычно среди ночи, думал порвать с писательством и стать учителем, юристом, водопроводчиком. Когда я в последний раз проверял свой счет, мои сбережения составляли меньше двух тысяч фунтов.

Иногда меня посещает страшная мысль: похоже, я так и не стану одним из лучших молодых писателей Британии по версии журнала «Гранта»[7].

Понимаю, это не совсем то, что моя жена называет «цепляющий контент».

В половину пятого последние гости надели пальто, собрали детей и обошли зал, чтобы удостовериться, что ничего не забыли. Эмми бросила на меня выразительный взгляд, намекая, что нам пора последовать их примеру.

Основной урок, который я сегодня извлек: организация мероприятий – явно не моя стихия.

Весь день за столиком в углу сидела пожилая женщина сильно за шестьдесят, седоволосая, опрятно одетая. Она покачивала в ладонях стакан с диетической колой, благостно улыбалась, когда кто-нибудь из детей врезался в спинку ее стула, и ласково смотрела на Коко, с визгом носящуюся по залу. Иногда мы обменивались взглядами и понимающе кивали друг другу. У меня не хватило духу сказать ей, что зал закрыт на частное мероприятие. Учитывая, как мало явилось гостей, я даже подумывал предложить ей кусок торта.

Зато «официальное» празднование дня рождения Коко прошло с триумфом.

Еще бы. Эмми приложила массу усилий, чтобы так оно и было.

Многие считают, что работать блогером – сущая ерунда: всего-то надо организовать мероприятие, сделать красивые фотографии, до мелочей продумать подробности проведения праздника, наряды гостей и украшение зала. Таким людям кажется, любой так сможет… Неправда, вовсе не любой!

Я тоже поначалу так думал: дескать, достаточно привлекательно выглядеть, сносно фотографировать самого себя или красивую еду и пару раз в день изрекать безобидные банальности. Мол, если ты хорошо выглядишь и пишешь милые пустяки, к тебе тут же хлынет волна подписчиков, и твой успех будет ограничен лишь рамками, которые ты установишь вокруг своей личной жизни.

Все это полная ерунда.

Люди цинично относятся к блогерам и соцсетям, но их цинизм весьма наивен.

Одно из заблуждений, которым в свое время грешил и я: текст поста в «Инстаграме» ничего не значит, поэтому можно не обращать внимания на кривой синтаксис и не заморачиваться на планирование.

Моя мама тоже впадает в этакий интеллектуальный снобизм, когда мы разговариваем о работе Эмми, – впрочем, этой темы я стараюсь избегать. «Разве это литературный труд? – комментирует она. – То ли дело работа настоящего писателя вроде тебя!» Полагаю, мама имеет в виду, что моя жена не проводит целое утро, рефлексируя над запятой, не мучается над построением фразы, не умирает от отчаяния, обнаружив, что гениальное выражение, которое она обдумывала несколько часов, повторяется на предыдущей странице. Полагаю, мама имеет в виду, что читатели Эмми – обычные люди, которые читают ее посты на телефоне, ожидая ребенка из школы, и не стесняются поделиться с ней своими впечатлениями. Мой же воображаемый читатель – гибрид флоберовского призрака, ехидного кембриджского преподавателя, невзлюбившего меня с первого взгляда, своры критиков (бо́льшую часть из которых я ненавижу), моего покойного отца и литературного агента, давно распрощавшегося с надеждой заработать на мне денег. Я искренне восхищаюсь даром Эмми подобрать верное слово (пусть даже написанное с ошибкой), мгновенно находящее путь к сердцу читателя. Это талант. Это навык. В это она вкладывает время, усилия и душу.

Но самое главное, чего люди не понимают: блогинг – не блажь, а работа. Тяжелая работа. Нужно планировать далеко вперед. Знать, когда, где и как упомянуть спонсоров, с легкостью вплетать в повествование марки «Памперс», «Гэп», «Боден», будто они приходят на ум сами собой, а не за тысячи фунтов. Эмми может случайно пропустить глагол, но если вы думаете, что она столь же рассеянна в вопросах стратегии, то глубоко ошибаетесь. Моя жена ведет таблицы и графики, ее блог распланирован на много месяцев, а то и лет. Предполагаю, в ее великом плане есть разделы, о которых даже мне неведомо.

Во время работы инстаблогеры совершенно преображаются, так же как повара, учителя, университетские преподаватели. Когда Эмми присутствует на мероприятии, она на работе. Ее задача – обеспечить, чтобы фотограф сделал качественные снимки, а все, кто хочет с ней пообщаться, получили свою долю внимания (разумеется, если им есть чем отплатить). Она считает на три хода вперед, чтобы избежать неприятной встречи, а нежеланная собеседница даже не замечает, что ею пренебрегли («Белла! Роскошно выглядишь! Тебе непременно нужно познакомиться с Люси! Я вам столько рассказывала друг о друге!»). Разговаривая с поклонницей, Эмми подмечает какую-нибудь яркую черту, благодаря которой запоминает ее имя, – при следующей встрече она обратится к ней, как к давней подруге, а та будет думать, что действительно произвела впечатление. Эмми присматривает за Коко – по крайней мере, присматривает за тем, кому поручено присматривать за Коко. Она следит, кто с кем общается, какие формируются союзы, не назревает ли напряжение, которое можно использовать в своих целях. Она смеется. Шутит. Разговаривает о делах. Слушает. Заставляет людей чувствовать себя неповторимыми.

Иногда я смотрю на свою жену и искренне поражаюсь.

Эмми

Я потратила на этот праздник почти столько же сил, сколько на нашу с Дэном свадьбу. Украшение зала, список гостей, торт, мое платье – каждая деталь тщательно продумана, каждый угол выверен, все откалибровано таким образом, чтобы обеспечить большое количество перепостов.

Разумеется, в этом не только моя заслуга. Айрин организовала настоящий аукцион за право стать почетным спонсором празднества в честь дня рождения Коко и запуска хэштега #бодрыебудни. В результате крупный модный бренд покрыл весьма значительные расходы на проведение мероприятия и подписал контракт стоимостью сорок тысяч фунтов на продажу футболок с тэгами #бодрыебудни на спине и #серыебудни на груди (часть прибыли перечисляется в фонд помощи женщинам, страдающим послеродовой депрессией).

Мы с Айрин терзались сомнениями, как отреагируют подписчики на столь масштабный и явно недешевый праздник. Однако крупный бренд не станет спонсировать обычный день рождения (мороженое, мармелад, традиционные детские развлечения), проведенный в убогом зальчике, да и другие блогеры не явятся, поэтому мы решили сделать ставку на благотворительность. Моя милая добрая Коко очень обрадовалась, что ее день рождения поможет развеселить других мам, которым грустно. Будем надеяться, такая подача не вызовет негатива.

Спонсор одобрил список гостей, среди которых десять блогеров-стотысячников: основной костяк – моя группа взаимопиара, плюс еще несколько человек. В списке также присутствуют издатели и журналисты, в том числе Джесс из «Санди таймс» (надо не забыть поблагодарить ее за хорошую статью) и несколько микроблогеров.

Эта мелкая рыбешка порой меня пугает. Конечно, их упорное желание подружиться с крупными рыбами достойно уважения – они комментируют и лайкают все, что мы постим, придумывают подкасты, лишь бы залучить нас на интервью, – но некоторые проявляют нездоровый интерес. Если кто-нибудь из нас обзаведется новой прической, ярко-розовой помадой или кроссовками из ограниченной серии, к концу недели минимум трое из стаи микроблогеров похвастаются такой же обновкой. Отчасти поэтому они почти неотличимы друг от друга. Слава богу, Айрин отправила каждой именную футболку с тэгом #бодрыебудни, иначе я ни за что не разобралась бы, кто есть кто.

Полли тоже попала в список. Она не смогла прийти на праздник, организованный Дэном, но ей очень хотелось повидать Коко и познакомиться с Медвежонком. Обычно моя лучшая подруга избегает шумных мероприятий. Когда мы учились в школе, я едва ли не силой заставляла ее надеть яркий топ и туфли на каблуках, а потом за руку тащила в гости к кому-нибудь из одноклассников. После окончания школы ничего не изменилось: Полли ходила со мной по клубам чисто за компанию. Именно она вытаскивала меня с затянувшихся вечеринок, а порой в буквальном смысле поднимала с пола, когда последний бокал случайно превращался в пять. Однако если речь заходит о Коко, она готова сделать над собой усилие.

Между прочим, мне пришлось выдержать настоящую битву с Айрин, чтобы потратить драгоценное приглашение на человека с улицы, пусть даже этот человек помнит номер моего домашнего телефона с девяносто второго года. Мой агент придерживается весьма специфических взглядов на женскую дружбу: если хочешь сказать о ком-то доброе слово, скажи его в «Инстаграме».

– Какой смысл, Эмми? Твоя подруга – учительница английского, у нее нет аккаунтов в соцсетях, для брендов она не существует. А зал вмещает всего семьдесят пять человек. – Айрин вздохнула, неохотно вписывая имя Полли под номером семьдесят шесть. – Ладно, вдруг кто-то заболеет… И пусть никого с собой не приводит! – добавила она.

Насчет этого можно не беспокоиться. Муж Полли, Бен, учитель математики, всегда меня недолюбливал. Даже если б я его пригласила, он вряд ли явился бы. Бен считает, я плохо влияю на Полли, – этакая разбитная подружка, после встреч с которой его умная рассудительная жена возвращается домой навеселе. Я честно пыталась привлечь Бена на свою сторону: приглашала их с Полли в гости, предлагала снять вместе коттедж на побережье. Однако вскоре поняла: Бен просто не хочет со мной общаться, а отговорки Полли с каждым разом становились все более туманными и неискренними.

Очевидно, Бен не одобряет мой род занятий. К тому же Дэн решительно заявил, что лучше проведет солнечный воскресный денек в «ИКЕА», чем будет слушать, как Бен монотонно распространяется о своих увлечениях – байдарочном спорте, скалолазании и крав-мага[8]. В общем, мы нечасто с ними видимся. По правде говоря, я давно не встречалась с Полли даже без ее мужа, хотя она наверняка в курсе, что по-прежнему занимает важное место в моей жизни.

Не каждый может похвастаться такой верной и неприметной подругой, как Полли.

За исключением мамы, Полли знает меня лучше, чем кто бы то ни было, а может, даже лучше всех – смотря в какое время суток вы спросите мою маму. Она не жалуется, если я обещаю перезвонить и не перезваниваю, реагирую на длинное письмо парой смайликов или не отвечаю вовсе. Почему-то Полли ухитряется звонить, когда я захожу в метро, кормлю Коко или купаю Медвежонка. Потом я перезваниваю, но она не берет трубку, – или собираюсь перезвонить и забываю.

В последнее время меня нельзя назвать хорошей подругой. Если начистоту, меня вообще нельзя назвать хорошей подругой. Когда зарабатываешь на жизнь, заставляя незнакомых людей почувствовать себя твоими друзьями, трудно найти душевные силы на настоящих друзей. А если фишка твоего блога – открытость, единственное, чего тебе хочется, – побыть в одиночестве.

За исключением Полли, у меня нет близких подруг. Я не состою в группах в «Вотсаппе», где девчонки, двадцать лет назад объединенные балетным кружком или скаутским отрядом, обсуждают неудачные отношения и начальников-самодуров, ходят на дешевые вечеринки и маются дешевым похмельем. Дэну этого не понять: он до сих пор общается с университетскими друзьями, с которыми они когда-то жили вместе, гуляли друг у друга на свадьбах и крестили детей, пусть даже их не дозваться на детский праздник в субботу днем. Полагаю, ключевая разница в том, что приятели Дэна – простые, незамысловатые люди, и его дружба с ними тоже весьма проста. Они встречаются, пьют пиво, разговаривают о книгах, фильмах и подкастах. Вряд ли кто-то позвонит ему в слезах, потому что его унизили на совещании, или вызовет на разговор по душам за бутылкой вина, потому что его брак вот-вот рухнет. В большинстве случаев женская дружба требует поддержки и заботы. А мне никогда это не нравилось и не удавалось.

Наверное, мои отношения с Полли продержались так долго, потому что она не устраивала истерик и не стремилась быть в центре внимания. В школе мы ходили вместе – Полли, тихая вежливая девочка-очкарик, одетая в дешевые шмотки, выбранные ее мамой, и я, непробиваемо самоуверенная красотка в мини-юбке и ботинках на платформе. С тех пор мало что изменилось, за исключением ботинок.

Полли явилась самая первая. По виду типичная училка: темно-синее платье, кардиган, колготки телесного цвета и балетки – ни дать ни взять школьная форма. Она прижимает к груди плохо упакованного игрушечного медведя: из-под оберточной бумаги выглядывает меховое ухо. Не могу сдержать улыбку.

– Полли Покетт! – восклицаю я, крепко обнимая ее. – Как здорово, что ты пришла!

– Ну что ты, Эмс, разве я могла не поздравить Коко? Прости, на первый праздник не удалось вырваться, была занята в школьной постановке. – Полли улыбается. – Мне очень хотелось повидаться, так что…

– Извини, отойду ненадолго, пообщаюсь по работе, – говорю я, – но потом гарантирую свое безраздельное внимание. – Указываю на Дэна, покачивающего коляску со спящим Медвежонком. Он будет рад поговорить с Полли. Бедный Дэн, ему периодически приходится беседовать с моими гостями на всякие нудные темы вроде роста охватов и вовлеченности подписчиков. Сегодня утром Дэн здорово разозлился, когда я предложила ему надеть для фотосессии выглаженную рубашку: было слышно, как он сердито топал на втором этаже и ругался, сражаясь с гладильной доской.

В зал врывается целый табун инстамамочек в неоновых кроссовках и джинсовых куртках. Делаю глубокий вдох и сердечно приветствую каждую поименно.

– Табита, ты роскошна! И не скажешь, что всего две недели назад родила! Выглядишь просто великолепно! – Я раскрываю ей объятия и тут же обнаруживаю, что ее футболка с инстаником «тэббибэби» вся промокла от грудного молока, а теперь и моя тоже. Ищу взглядом Винтер: она дежурит у праздничного стола и не позволяет детям брать сладости, пока их мамы не сделают фото.

– Ты принесла запасные футболки? Пятна от молока – плохая реклама для #бодрыхбудней, – шепчу я.

– Ой, блин! Простите, совсем забыла… Хотите, съезжу домой и привезу? – говорит она, от волнения прикусывая нижнюю губу.

– Сделай одолжение. Я закажу тебе «Убер» туда и обратно.

Винтер убегает. С удовольствием отмечаю, что гости активно фотографируются в зоне для селфи, украшенной радугами, цветными шарами и плакатом с надписью #бодрыебудни. Рядом – трехуровневый торт «Красный бархат», под потолком висят огромные воздушные шары с буквами, складывающимися в имя «Коко», и пиньята в виде единорога. А еще у нас есть стена из ярко-розовых цветов, в середине которой желтыми розами выложена надпись «ПростоМама» (целиком моя идея). Впрочем, теперь мне кажется, что Айрин была права, – действительно смахивает на похоронный венок.

Коко, в футболке и балетной пачке – ее наряд выгодно дополняют крылышки, как у феи, и пожарная каска, – сидит на диванчике в углу и играет с пупсом. Как бы ни решила, что такие роскошные праздники – обычное дело; станет потом воротить нос от дней рождения в захудалых игровых центрах, куда нас приглашают родители ее детсадовских друзей. Однако в целом моя дочь спокойно относится к гламурным сборищам и пакетам с подарками. Ей больше нравится качаться на качелях или возиться с мягкими игрушками.

Закончив вахту у входа в зал и удостоверившись, что все нафотографировались и получили вожделенный контент для блогов, поворачиваюсь к Полли: она оживленно беседует с Джесс из «Санди таймс». Собираюсь подойти к ним, когда появляется моя мать. Даже прибыв с опозданием и навеселе, Вирджиния, как всегда, элегантна. Модный дом, спонсирующий сегодняшний праздник, целую неделю гонял из своего лондонского офиса в мамину псевдотюдоровскую развалюху под Винчестером десятки платьев для ее одобрения. Кроме того, она вытребовала кучу косметики («Дорогая, что ты думаешь о микроблейдинге? У всех инстаграм-звезд такие красивые густые брови… В смысле – «татуировка»? Ерунда! Кому придет в голову делать татуировку на лице?»), представлялась матерью «самой известной в мире инстамамочки» и хвалилась собственными пятьюдесятью тысячами подписчиков.

Айрин не так-то просто вывести из себя, однако на сей раз она позвонила мне и попросила поговорить с мамой. Впрочем, ей не хуже меня известно, что на Вирджинию невозможно найти управу.

Знаете, почему ей это известно? Айрин – мамин агент.

Инстабабушки оказались весьма прибыльным побочным бизнесом, а моя мама буквально создана для соцсетей. Она не нуждается в деньгах, но это не мешает ей с удовольствием охотиться за халявой, требовать скидки в ресторанах, бесплатное проживание в спа-отелях и однажды – этот случай достоин отдельного упоминания – получить новую модель «Рейнджровера», просто помахав айфоном и спросив: «Вы знаете, кто моя дочь?» Мамино упорство внушает восхищение – жаль, у нее не было возможности направить свою неуемную энергию на что-нибудь полезное. С ее умом и красотой она могла очень много добиться, если б папа не высосал из нее все соки. Я дала себе слово, что не растрачу жизнь впустую, как моя мать.

Мы с ней на удивление похожи. По крайней мере, основные черты моего характера сложились именно благодаря ей. Доктор Фэйрс, прорабатывая мои проблемы, постоянно приходит к Джинни и ее любви к выпивке. Неспособность доверять другим? Ставим галочку. Стремление любой ценой избежать конфликта? Еще галочка. В ту же корзину – страх остаться покинутой, желание контролировать все и вся. И тем не менее моя мама притягивает к себе людей, словно магнитом. Вирджиния – настоящая заноза в заднице, но ее нельзя не любить.

При появлении миниатюрной энергичной дамы, благоухающей «Шанелью» и шабли, в толпе гостей раздаются восхищенные возгласы. Мама увлеченно пытается разбить пиньяту, не замечает подошедшую внучку и нечаянно бьет Коко по голове. Та падает, поднимается и тут же снова садится на пол. Ее лобик нахмурен, нижняя губа обиженно дрожит.

Наконец мама удостаивает меня своим вниманием.

– Дорогая, я чуть было не выбрала ту юбку! В самый последний момент решила, что она слишком старомодная. Господи, в чем твоя футболка? Где же моя красотка Коко? – Она дефилирует через весь зал к стене из цветов, окидывает ее критическим взглядом. – Как на похоронах.

– Мама, познакомься, это Джесс, она написала чудесную статью о нашей семье. А вот Полли, ты ее помнишь, мы вместе учились в школе. Она была подружкой невесты на свадьбе.

С некоторым усилием Джинни сводит свежетатуированые брови.

– Ах да, точно, Полли. Ты совсем не изменилась. Такая хорошенькая! Я всегда говорила: если б ты приложила немножко стараний, то стала бы настоящей красавицей.

Полли награждает маму хорошо знакомой натянутой улыбкой. Вирджиния едва не спотыкается о ребенка, совершающего нападение на торт.

– В мое время дети были лучше воспитаны, – неодобрительно замечает она. – А где твои малыши, Полли?

– Э-э, у нас нет… я пока не…

С запоздалым сожалением понимаю, что не знаю, как у Полли и Бена обстоят дела с деторождением. Собираюсь сменить тему, но тут замечаю Айрин. Она стоит в обнимку с ключевым спонсором и машет мне рукой. К счастью, появляется Винтер со свежей футболкой.

– Извините, я сейчас. Надо переодеться, прежде чем резать торт.

Возвращаюсь через десять минут, но Полли уже ушла.

– Господи, мама, что ты ей наговорила? – спрашиваю я полусерьезно-полушутя.

Вирджиния принимает оскорбленный вид.

– Что значит «наговорила»? Мы болтали, потом явилась Коко с куклой и спросила твою подругу, не хочет ли она поиграть в дочки-матери, а та сбежала. Вид у нее был, будто она вот-вот разрыдается.

Вирджиния указывает, в каком направлении ушла Полли.

– Ты уверена, что ничего такого не сказала? – на всякий случай уточняю я.

Мама скрещивает руки на груди, едва не выплеснув вино на платье.

– Знаешь, если тебя интересует мое мнение, эта девочка всегда была немного странной.

* * *

«Уэстфилд» был пробным шаром, своего рода проверкой, насколько далеко я готова зайти.

Я могла бы забрать девочку. Просто взять и забрать. Удивительно, до чего гладко все получилось. Я проследовала за ними от дома до метро, спустилась на станцию, вошла в вагон, села напротив. Отец, Дэн, читал газету, девочка что-то смотрела в его телефоне. Один раз она подняла глаза, перехватила мой взгляд и слегка нахмурилась. Я дружелюбно улыбнулась. Она снова уткнулась в телефон.

Будь я на месте Коко Джексон, для меня не было бы ничего удивительного, что люди на меня смотрят, узнают на улице, оборачиваются вслед. Но я обычная пожилая женщина и привыкла к совершенно другому обращению. Три дня подряд я приходила в «Лорд Нейпир», устраивалась в уголке с чашкой кофе или чая и наблюдала: Эмми с трудом перетаскивает прогулочную коляску через порог; один из них утром отводит Коко в сад, а другой забирает после обеда; курьеры доставляют многочисленные посылки. Никто не обращал на меня внимания. Люди садились за соседний столик, смеялись, болтали, пили пиво, ели, уходили. Вряд ли кто-то из них заметил мое присутствие.

Дэн не стал исключением.

Пока они с Коко покупали ему кофе в «Старбаксе», я стояла в той же очереди сзади. Потом они бродили по «Фойлз» – он проверял, есть ли у них его книга; ее там не оказалось, – я наблюдала из-за стеллажа. После книжного зашли в магазин «Лего»; я сделала вид, что рассматриваю пиратский корабль. Затем – перекусывали на фуд-корте; я сидела за соседним столиком.

В третьем обувном магазине Дэн явно утомился. Он и раньше каждые пять минут заглядывал в телефон, а теперь стал делать это еще чаще. В его защиту стоит упомянуть, что продавщица неимоверно долго искала на складе туфли нужного размера, а потом у них отказал терминал для оплаты банковской картой…

Коко стояла у витрины с кроссовками, у которых в подошве зажигаются лампочки, когда идешь, бежишь или прыгаешь.

– Красивые, – заметила я.

Она не отреагировала.

– Привет, – сказала я. – Я нашла эту игрушку здесь, неподалеку. Похоже, какая-то девочка потеряла. Случайно, не твоя?

Коко посмотрела на меня, потом на игрушку. Немного подумала.

– Может, и моя.

Грейс души не чаяла в медвежонке, это сразу заметно: сколько раз я его стирала, сколько раз он падал на пол автобуса или в лужу, сколько раз вываливался из корзины велосипеда прямо под колеса… Даже когда Грейс выросла, я клала игрушку ей на постель, если она заезжала ко мне в гости с ночевкой. Мы мечтали, что в один прекрасный день медвежонок перейдет к ее ребенку. Я не планировала этого заранее – по крайней мере, осознанно не планировала, – но, увидев Коко, прижимающую зверька к сердцу, в точности как Грейс, совсем как могла бы прижимать его трехлетняя Эйлса, я поняла: игрушка идеально подходит для моего замысла.

Никто не обратил на нас внимания. Мы с Коко пошли прочь от магазина. Подойдя к эскалатору, я взяла ее на руки. Единственная, кто нас заметил, – пожилая женщина, катящая коляску со спящим младенцем. Она понимающе улыбнулась, я улыбнулась в ответ, и вновь, с гневом и болью от невосполнимой утраты, вспомнила, что мне никогда уже не узнать, каково это – быть бабушкой: присматривать за внучкой, качать ее на качелях, слушать веселый смех, смотреть, как она впервые в жизни отважно съезжает с горки. Все эти радости недоступны – ни мне, ни моей девочке.

Я оставила Коко с игрушкой у книжного магазина, рассудив, что отец рано или поздно ее там найдет.

Изначально план был именно таков: забрать девочку на полчаса-час, уйти с ней куда-нибудь подальше, а потом оставить в безопасном месте. Чтобы они прочувствовали, каково это, когда любимый человек вдруг исчезает. Чтобы испытали весь спектр ощущений – панику, сознание собственной вины, липкий, выворачивающий нутро ужас. Чтобы прошли через то же, что и мы с Грейс.

А потом я передумала.

Пока мы спускались на эскалаторе, Коко расслабилась у меня на руках, положила голову мне на плечо и, теребя пуговицу моего пальто, принялась рассказывать, где она сегодня была и что они с папой купили для подготовки к дню рождения.

– Тебе крупно повезло, – сказала я.

Она не поняла, что я имею в виду. Признаюсь, временами, когда меня одолевали мрачные мысли, я подумывала забрать девочку и не оставлять ее в безопасном месте. Знаю-знаю, раньше я тоже пришла бы в ужас, услышав подобное признание. Мне страшно было бы даже помыслить о таком. Меня бы потрясла моя неспособность вознестись над собственными страданиями и понять, что месть ничего не изменит: боль, причиненная невинному ребенку, не поможет вернуть утраченное и не уменьшит горе. Наверное, я изменилась: после всего случившегося во мне что-то оборвалось, и теперь я другой человек. Помню, давным-давно я обсуждала это с психологом, к которому меня направил семейный врач. Тогда я сказала ему, что не чувствую себя цельной личностью, живым человеком, да и вообще человеком. Как будто от горя во мне образовалась дыра, через которую вытекла часть моей души, и в то же время внутрь попало нечто другое.

Держа Коко на руках, чувствуя биение ее сердца, вдыхая запах детского шампуня – такого же, как у Грейс, – я спросила себя: способна ли я на злодеяние? Могу ли причинить вред невинному ребенку? И тут же выдала беспристрастный ответ: зная, кто мать этой девочки и что она со мной сделала, я готова без малейших колебаний сбросить малышку с эскалатора, перекинуть ее через перила галереи, толкнуть под машину. И единственная причина, почему я оставила Коко целой и невредимой у витрины книжного магазина, заключалась вовсе не в том, что я испугалась, пожалела ее или усомнилась в правильности своего решения.

Просто я задумала нечто гораздо худшее.

Глава 7

Дэн

Вернувшись с праздника, мы обнаруживаем, что дом взломали.

Я поворачиваю на нашу улицу и слышу визг сигнализации.

– Надеюсь, это не у нас.

Эмми отрывается от телефона.

– Ты о чем?

Выключаю радио. Коко и Медвежонок крепко спят на заднем сиденье. Звук сигнализации становится все громче. Пацан из дома напротив стоит в дверях. На улице поджидают еще несколько соседей.

– Я уже позвонил в полицию, – кричит один из них.

Снаружи – никаких следов проникновения. Стекла на входной двери не разбиты, все окна закрыты. Подхожу к боковой калитке: она заперта. Подпрыгиваю, заглядываю через забор: ничего особенного.

– Давно воет? – спрашиваю соседа.

Тот пожимает плечами.

– С полчаса.

Выключив сигнализацию и выпроводив встревоженных зевак, мы укладываем Коко и Медвежонка в кроватки и начинаем выяснять, что случилось. Когда Винтер заходила за футболками для Эмми – судя по чеку из «Убера», в три часа дня, – дома все было спокойно. Вор проник через заднюю дверь; видимо, перелез через забор. Закладываю разбитое стекло картоном, закручиваю бечевкой дверные ручки и подпираю дверь табуретом. Потом обхожу дом, проверяя, что украдено. Похоже, ничего. На полу нет следов грязи, в гостиной и кухне все на своих местах.

В этом районе много взломов, говорит припозднившийся полицейский. Как правило, подростки. Ищут гаджеты и наличку. Что у вас пропало?

Вроде бы ничего, отвечаю я. Показываю снимки задней двери с разбитым стеклом, осколков на кухонном полу. Полицейский без особого интереса бегло просматривает фотографии на телефоне.

– Вам повезло, – говорит он. – Сигнализация спугнула вора.

Осведомляюсь, есть ли шанс поймать взломщика. Офицер отвечает, что полиция обычно не утруждается расследованием подобных преступлений. Если мы так уж беспокоимся, имеет смысл установить камеру; как правило, воры не суются в дома с видеонаблюдением. И лучше не держать ценные вещи на виду. Он вручает нам документ с номером уголовного дела и уходит.

Мне не дает покоя навязчивая мысль: а вдруг это не простое ограбление? Возможно, злоумышленник точно знал, кто здесь живет и что нас целый день не будет дома. Он явился при свете дня, перелез через забор, прокрался по саду и разбил стекло цветочным горшком. Когда мы с Эмми погрузили детей в машину и поехали домой, было еще светло.

Не впадай в паранойю, говорю я сам себе.

У нас есть правила, и Эмми тщательно следит за их соблюдением; в частности, она никогда не постит ничего, что может выдать наш адрес. Возьми себя в руки, твержу я. Такое могло случиться с футболистом Премьер-лиги в день матча, но не с ПростоМамой – обыкновенный взломщик вряд ли знает, кто это. К тому же в нашем доме брать особо нечего – если, конечно, вора не прельстят перепачканные йогуртом игрушки, ворох косметики, не очень большой телевизор и три старых ноутбука; по крайней мере, мой такой раздолбанный, что однажды, сидя в кафе, я услышал, как посетители смеются у меня за спиной. Причем не в хипстерской модной кофейне, а в самой обычной.

Эмми тоже обходит дом, проверяя, все ли на месте. В этот момент становится ясно: если не считать гаджетов, моя жена не очень-то представляет, что у нас есть, – наверное, из-за того, что большая часть вещей досталась ей бесплатно. Кажется, говорит она, пропали неоткрытые пакеты с пробными образцами. Блендер «НутриБуллет». Несколько подаренных украшений, оставленных в декоративной чаше. Пара сапог «Берберри»: она вроде бы поставила их в прихожей, чтобы заменить набойки, и теперь не может вспомнить, отнесла в ремонт или нет, а если отнесла, то куда. Кожаная куртка «Акне»; впрочем, возможно, она полгода назад забыла ее в такси.

Эмми садится за ноутбук и начинает разбираться со страховкой. Я же беспокойно брожу по дому, проверяя, не прячется ли взломщик в чулане под лестницей или в туалете на первом этаже. Даже если живешь один, неприятно узнать, что кто-то пытался проникнуть к тебе домой, а когда у тебя дети – это в сто раз хуже. Мне хочется взять тряпку и вымыть все вокруг с мылом, чтобы стереть следы чужого человека.

В глубине души мне хотелось бы застать ублюдка на месте преступления и дать волю кулакам. Перехожу из комнаты в комнату, прикидывая, как защитить свой дом, где расставить ловушки.

Не стоит рассказывать об этом маме. В самом начале, когда я сообщил ей про «Инстаграм» Эмми, она тут же стала перечислять, что может пойти не так. Это точно безопасно? Мы потом не пожалеем? А если Коко решит заняться политикой, когда вырастет? Вдруг ей не понравится, что мы публиковали ее фотографии? Тысячи людей выкладывают семейные фотографии в «Фейсбуке», возразил я. Помню, в детстве мама вечно демонстрировала гостям фотоальбомы. А что, если?.. «Мам, хватит», – решительно сказал я.

Мы с Эмми часто шутим, что наши матери – полные противоположности.

Моя мама Сью – чуткая, но в то же время способная довести до бешенства, добрая, но порой бестактная. Она старается не навязываться, но всегда готова помочь. Понимаю, почему мама действует Эмми на нервы: она и мне иногда действует на нервы. Вечно звонит в неподходящее время, и даже если говоришь, что занят, все равно излагает то, что собиралась, от начала до конца. Иногда я кладу телефон, ухожу в другую комнату, потом возвращаюсь, а она даже не замечает моего отсутствия. Мама не скрывает, если ей что-то не нравится, – например, если, по ее мнению, мы воспитываем Коко не так, как она считает правильным.

Зато мама Эмми – сущий кошмар.

Эмми

Считается, что во всем виновата мать.

Но если разбираться досконально, винить нужно моего отца. Именно благодаря ему притворство и искажение правды стали неотъемлемой частью нашей жизни. Он возвел ложь в ранг искусства, скрывая многочисленные любовные похождения с изяществом, достойным восхищения. Он был умным, веселым и обаятельным. Я стремилась во всем подражать ему, поэтому хранила его тайны и повторяла его ложь.

Лгал ли он, когда клялся быть с мамой в богатстве и бедности, в горе и в радости, пока смерть не разлучит их? Думаю, он так не считал. Мой отец всегда говорил то, что от него хотели услышать. Пусть лучше тебя полюбят за ложь, чем возненавидят за правду, – вот его девиз. Он был настоящим хамелеоном: обманывал, изворачивался до последнего, притворялся кем угодно, только не хорошим отцом и мужем.

Когда мама заподозрила, что он спит с секретаршей, ему удалось убедить ее, будто ей показалось. Я знала – это ложь, потому что в субботу утром папа вызвался погулять со мной, а сам тайком взял меня в магазин и купил сексуальное нижнее белье и духи, расплатившись за мое молчание куклой Барби и пакетом мармелада. Когда мама обвинила его в интрижке с ее подругой, потерявшей мужа, он наплел, что всего лишь подставил безутешной вдове дружеское плечо. Я же поздно вечером подслушала их телефонный разговор: папа тяжело дышал, и это внушало сильные подозрения, что тут замешаны иные части тела.

В общем, не стоит упрекать Джинни за любовь к выпивке. Возможно, если б она вышла за врача или учителя или использовала юридическое образование и блестящий, но прискорбно недооцененный интеллект не только для участия в бракоразводном процессе, из нее получилась бы хорошая мать. Однако, когда столь красивая женщина выходит за банкира, столь богатого и самонадеянного, как мой отец, она, по сути дела, заключает контракт. Возможно, на ее месте вы тоже променяли бы настоящую жизнь – когда муж желает вам счастья и вы имеете право пожаловаться, если что-то не нравится – на богатство: машины, наряды, путешествия. Думаю, мама сознательно пошла на сделку, понимая, что теперь ее работа – ставить бесконечный спектакль, где все мы играем роль идеального семейства, и она не может себе позволить сбросить маску, даже передо мной.

Я наблюдала, как ведут себя матери моих подруг, заносила в память объятия, поцелуи, разговоры за ужином у Полли. Не то чтобы я ревновала – просто мне было интересно. Я запоминала лучшие моменты и мысленно вылепила этакую маму-Франкенштейна, которая водит меня на балет и на уроки фортепиано, не возражает, что я с немытыми руками бросаюсь к ней обниматься, каждый вечер проводит дома, подтыкает мне одеяло на ночь и целует в лоб.

Когда отец ушел к молоденькой фотомодели, мама не смогла никому признаться, даже мне, что наша прежняя жизнь окончена. Мы просто переехали и начали все сначала. Наверное, деньги помогли уменьшить боль. Возможно, без папы мама стала счастливее. Стал ли он счастливее без нее? Понятия не имею. Я больше его не видела.

– И что вы чувствуете? – спрашивает доктор Фэйрс.

– Ничего, – небрежно отвечаю я. – С тех пор прошло двадцать пять лет. У моего отца наверняка все в порядке. По маминым словам, в целом ее жизнь была не так уж плоха.

– Вы можете назвать свою прежнюю семью счастливой? Сейчас у вас счастливая семья?

– Да, разумеется, – без колебаний говорю я. – Конечно, неприятно, когда твой дом взламывают и кто-то роется в твоих вещах, но у нас есть страховка. Такое с каждым может случиться. Просто несколько дней чувствуешь себя тревожно, потому что осознаешь, насколько хрупок твой уютный мирок. Слава богу, никого из нас не было дома, когда это произошло.

Доктор Фэйрс выражает сочувствие, хотя по ее тону ясно: она заметила, что я ушла от ответа.

– Мы поговорим об этом более подробно на следующем сеансе. Если не возражаете, я хотела бы вернуться к теме.

– Ладно.

– Позвольте, я перефразирую: повлияло ли воспитание на ваше отношение к семье?

– Я вообще не хотела заводить семью, – спокойно отвечаю я.

Никогда, никогда, никогда. В детстве я мечтала о пони, потом собиралась стать балериной, даже какое-то время была готом, но мне никогда не хотелось детей.

– А ваш муж?

– Первые пять лет совместной жизни Дэн репетировал роль отца, – смеюсь я.

Воистину так.

Сначала это выглядело трогательно. Стоило нам оказаться среди детей, Дэн устраивал грандиозное шоу, чтобы продемонстрировать, как здорово он с ними ладит. Если мы попадали на свадьбу и там присутствовали дети, не успевала я взять бокал игристого, а он уже принимался катать их на спине. Дэн постоянно предлагал людям подержать их младенцев, если им нужно отойти в туалет, заговаривал в супермаркетах с мамочками, интересовался, сколько месяцев их малышам. Пару раз я ловила его на фразе: «У нас пока нет детей».

Естественно, он не имел ни малейшего представления, каково это – быть отцом, и ничего не ведал о гнетущем ощущении невозвратимости: даже когда дети наконец начнут спать по ночам, ты уже не сможешь спокойно уснуть из-за тягостного осознания, что твоя жизнь больше тебе не принадлежит.

Помню, когда Коко была совсем маленькой, Дэн вечерами сидел на кухне – он целый день писал, а я бродила с коляской по парку или изнывала от скуки во время детского массажа – и непрерывно разглядывал ее фотографии, пока я готовила ужин. «Вот она рыгнула. А вот, кажется, улыбнулась. Посмотри, какой наряд я ей купил, она настоящий пингвиненок!..» Дэн не мог поверить, что мы с ним создали маленького человечка. Потом, конечно, мы ложились спать: он безмятежно дрых до рассвета, а я просыпалась первый раз, среди ночи, – покормить грудью, и второй раз, ближе к утру, – сменить подгузник.

Разве удивительно, что я откладывала материнство? Когда я училась в школе, мама прочитала мне целую лекцию о том, как легко залететь и тем самым разрушить свою жизнь. А еще она заявила, что не будет помогать, если я по глупости заделаю младенца с этим убогим бездарем, с которым сейчас встречаюсь. В первый раз я занималась сексом в университете: мы использовали презерватив, диафрагму и щедрое количество спермицидного геля. Дэна забавляла моя маниакальная боязнь забеременеть; он часто шутил на эту тему. В первые месяцы безудержной страсти, каждый раз перед тем, как войти в меня, он интересовался, приняла ли я противозачаточную таблетку. Я неизменно отвечала «да».

Незадолго до свадьбы я прекратила пить таблетки – по-видимому, они стали причиной нескольких лишних фунтов, которые мне никак не удавалось сбросить, – и Дэн предложил «воспользоваться случаем». Я была слегка навеселе и согласилась. Каждый раз, когда мы уезжали на выходные, он якобы мельком отпускал замечания вроде: «Вот будет у нас ребенок, повезем его на море» или предавался воспоминаниям о своем счастливом детстве. А потом, когда мы возвращались в отель, выяснялось, что он забыл купить презервативы.

Наконец в один прекрасный день это произошло.

Едва увидев две полоски, я поняла, что не стану сохранять беременность. Мы уже два года жили вместе – достаточно долго, чтобы завести ребенка, – но насколько Дэн желал стать отцом, настолько же я не желала становиться матерью. Мне хотелось строить карьеру, путешествовать, носить красивые наряды, покупать дорогие сумки, есть вкусную еду, пить хорошее вино в модных ресторанах, разговаривать об интересных вещах. А от чего предстояло отказаться Дэну ради ребенка?

Полли пошла со мной в клинику.

После операции я испытала колоссальное облегчение, хотя, возможно, просто запретила себе чувствовать что-то иное.

Во второй раз я пошла одна.

Может быть, я тянула с решением чуть дольше, но точно не терзалась раздумьями. Знаю, в таких случаях полагается мучиться совестью, однако я сделала осознанный выбор и не раскаивалась по поводу двух комочков клеток. Порой я чувствую укол в сердце, когда читаю в «Инстаграме» пост какой-нибудь женщины, описывающей душевную боль, которую она до сих пор ощущает из-за своего решения, но стараюсь на этом не зацикливаться. Как по мне, тут особенно не из-за чего страдать.

Возможно, Дэн считал бы иначе, если б знал…

Лицо доктора Фэйрс безучастно, как огромный плакат у нее за спиной, рекламирующий ее товары по уходу за собой. (Я упоминала, что мое присутствие на сеансах предусмотрено контрактом?)

Нет-нет, доктор Фэйрс не шарлатанка – невзирая на то, что она постоянно пытается впарить мне таблетки для повышения внимания, обогащенные комплексом омега-три, и непрестанно упоминает свою речь на конференции «Тед-Экс», а также книгу, признанную бестселлером по версии «Санди таймс». Похоже, сертификаты у нее на стене вполне настоящие. По правде говоря, мне не очень-то по душе регулярно тащиться в Мэрилибон и убивать целый час, разглагольствуя о чувствах, которые, по ее мнению, должны у меня присутствовать.

– И что же побудило вас передумать по поводу рождения детей?

Пожимаю плечами.

– Обстоятельства изменились. Вероятно, время пришло.

* * *

17 586 лайков

@ПростоМама: «Как быстро летит время! Сколько дней прошло, сколько было слез, сколько страхов! Для маленького человечка не важно, что маме не мешало бы помыться, что она с ног до головы обсыпана крошками от печенья, а ее одежда выглядит так, будто только что из центрифуги. Нас угнетают #серыебудни, однако порой происходит чудо, и тучи сами собой исчезают. Я называю это #бодрыебудни. В такие дни я чувствую себя настоящим супергероем, окруженным верными соратниками – моими знакомыми мамочками, и вспоминаю, что жизнь – череда маленьких побед. Сегодня Коко исполняется четыре года – это еще одна моя победа. Разрезая торт в кругу друзей, я хочу узнать, каковы ваши #бодрыебудни. Напишите мне в комментариях, отметьте подруг и получите возможность выиграть чек на тысячу фунтов #бодрыебудни #мамарулит #Кокоужечетыре #реклама».

На этот праздник явились все инстамамочки. Двое суток только о нем и писали. Та, что может все, та, что из Хакни, та, что с сиськами, и еще одна неизвестная держат бокалы с шампанским и заразительно хохочут. А вот другая – позирует с ребенком в костюме динозавра. Какие-то дети с раскрашенными лицами изображают тигров. Я захожу то в один аккаунт, то в другой, просматриваю фотографии, поминутно проверяя блог Эмми, не появился ли новый пост. Делаю это часами, а то и целыми днями. Если присмотреться, можно заметить, как тщательно все скоординировано. Они ставят одинаковые хэштеги, лайкают фотографии друг друга, пишут комментарии, рекламируют, упоминают, отмечают в постах, талдычат на одни и те же темы. Сегодня – по поводу женской дружбы, дескать, мамочкам крайне важно держаться вместе. ПростоМама вступает первой: выкладывает групповую фотографию с пятью-шестью инстамамами и пишет, как ей повезло иметь таких замечательных подруг. Через пару минут они подхватывают.

Знаете, что странно?

Ни одна из этих женщин не была у Эмми на свадьбе. Месяц назад она опубликовала свадебное фото в честь пятилетней годовщины. Первое, что пришло мне в голову: кто все эти люди? Ее мужа я, конечно, узнала, но никто из гостей, собравшихся на ступенях церкви вокруг счастливой пары, не был мне знаком. Эмми ни разу не упоминала даже подружку невесты – высокую девушку, несущую ее шлейф.

Сами понимаете, это выглядит несколько странно. Более того, подозрительно.

После случившегося многие женщины, которых Грейс считала лучшими подругами, от нее отвернулись. Просто вычеркнули ее из жизни.

Для моей дочери дружба была превыше всего. Она держала на холодильнике фотографии друзей, развозила всех по домам после вечеринок, помнила дни рождения.

Половина из тех, кого мы пригласили на похороны, даже не потрудились ответить.

Конечно, были те, кто сделал над собой усилие и навестил Грейс, чтобы поддержать ее в горе. Но такие встречи всегда проходили неловко; сразу видно, говорила моя дочь, как они боятся расстроить, сказать лишнего. Гости натужно молчали, потом начинали поглядывать на часы.

Знаете, что самое страшное? После смерти Джорджа, когда я впервые осталась одна, Грейс единственная находила правильные слова. Она умела приободрить, когда я погружалась в черное отчаяние и не видела смысла жить дальше. Рассказывала анекдоты, точно так же, как сделал бы Джордж, чтобы меня развеселить. Заявляла, что папе не понравилось бы, если б я до конца дней плакала, горевала и сохла. Улучив подходящий момент, напоминала мне о бытовых мелочах, за которые я так сердилась на Джорджа. Иногда просто брала меня за руку, давая понять, что тоже по нему тоскует.

А я, ее мама, не могла сделать для нее то же самое. Мне не удавалось найти верные слова, верные жесты, когда Грейс пыталась справиться с горем. Все, что я говорила или делала, раздражало, расстраивало ее, – и это приводило меня в отчаяние. Я предлагала сходить куда-нибудь – в ресторан, в кино, просто на прогулку, – но Грейс только отмахивалась. Ей казалось, люди ее осуждают: отворачиваются, замолкают, стоит ей пройти мимо. Она утверждала, что пару раз слышала оскорбительные выкрики в свой адрес. Я внушала ей, что это не так, призывала не впадать в паранойю.

Им с Джеком было очень тяжело.

Помню, однажды я приехала их навестить. Стоял конец ноября, один из дней, когда солнце не в силах пробиться сквозь тучи. Подъехав к дому, я увидела Джека: он сидел у себя в машине, низко опустив голову и положив руки на руль. Его плечи вздрагивали. Когда он взглянул на меня, его лицо было мокрым от слез. Услышав шум мотора, Грейс вышла на порог. Мы прошли в кухню; там уже был накрыт стол. Грейс начала накладывать еду. Минут через двадцать, когда мы почти доели, вошел Джек, поздоровался, сел за стол и больше не вымолвил ни слова.

В молодости кажется, что все, кого ты любишь, будут с тобой всегда.

Сперва были мы с Джорджем. Потом – мы с Джорджем и Грейс. Потом – мы с Джорджем, Грейс и Джек. Потом – я, Грейс, Джек и Эйлса. Потом – я, Грейс и Джек. Потом – я и Грейс. А теперь осталась только я.

Глава 8

Эмми

«Здравствуйте, это Холли из оргкомитета премии «Мама на высоте»? Это Эмми Джексон. Извините, я опоздаю минут на десять, у нас тут семейные обстоятельства. По крайней мере, не нужно беспокоиться о прическе и макияже, – круги под глазами и пятна от арахисового масла у меня уже есть», – шучу я, будя Медвежонка, прикорнувшего в детском кресле. Пришлось оставить Коко на попечение Винтер, но с младенцем, которого нужно кормить каждый час, так просто не обойдешься.

День начался не лучшим образом: кто-то опубликовал на сайте сплетен адрес детского сада, куда ходит Коко. Мы узнали об этом от Айрин. По выражению моего лица Дэн понял, что дело серьезное. Пока я разговаривала по телефону, он с озабоченным видом стоял у меня над душой и постоянно переспрашивал: «Ну что?»

Айрин подала жалобу, и пост удалили, а вместе с ним лицемерные разглагольствования, что мне хватает наглости называть себя настоящей матерью, хотя моя дочь целый день проводит в детском саду, а также обвинения, будто я наживаюсь на семье, которой не посвящаю все свое время. Однако интернет ничего не забывает – то, что туда попадает, остается там навсегда. К несчастью, администрация сайта не смогла выяснить, кто опубликовал сообщение: известно только, что это новый пользователь.

Мне пришла в голову ужасная мысль: а вдруг это какая-нибудь мамочка из детского сада? Они вечно перемывают мне кости – стоит оказаться рядом, атмосфера тут же накаляется, а из углов доносится недовольное перешептывание. При личном общении они неизменно любезны, но в интернете наверняка исходят злобой. Возможно, они есть среди «троллей», пишущих гадости о моих детях. Скорее всего, некоторые из них анонимно бродят по моему блогу, а потом, выпив пару бокалов вина, начинают строчить в телефоне, желая явить своим подружкам правду об «этой мерзкой блогерше из нашего садика». Типа: «Я пробила ее по реестру компаний. Угадайте, сколько она зарабатывает? А вот я никогда не опустилась бы до того, чтобы торговать своими близкими! Представляете, фотография Коко вызвала настоящий фурор! Конечно, бедную девочку начнут травить, если уже не начали. Дети такие жестокие…»

Ага, только их мамы в сто раз хуже.

Может, пост опубликовал кто-то из знакомых, а может, и нет – наша жизнь у всех на виду. Нас могли вычислить соседи; или какая-нибудь подписчица, на чье сообщение Винтер ответила недостаточно жизнерадостно, решила поиграть в детектива. Это мог быть в буквальном смысле кто угодно. Ясно одно – ради безопасности дочери и душевного здоровья мужа (он до сих пор не в себе после взлома) нужно действовать, причем немедленно.

В результате Коко сегодня осталась с Винтер. У нас не было другого выбора. Посещать этот детский сад теперь совершенно невозможно, а Дэн решительно заявил, что ни в коем случае не может отменить архиважную встречу с издателем. Я бы взяла Коко с собой на награждение, однако она наотрез отказалась выходить из дома. В общем, учитывая четырехлетнюю домоседку, поминутно угрожающую закатить скандал со слезами, и орущего младенца, вариантов оставалось не так уж много.

Конечно, моя помощница ребенка не угробит, но на роль няни не очень-то годится. Я разговаривала с организатором мероприятия всего минуты полторы, и за это время Винтер отправила мне пять сообщений, спрашивая, что делать, – Коко требует мармелад, пальчиковые краски и еще одну серию «Щенячьего патруля»…

– Погода хорошая, своди ее в парк, – быстро печатаю я.

Такси подъезжает к залу, где проводится церемония вручения премии. В «Вотсапп» приходит сообщение от Полли; отправляю ей эмодзи с поцелуем. Надо не забыть потом ответить.

В целом Коко ведет себя хорошо; правда, в последнее время пристрастилась к моему телефону. То требует, чтобы я ее фотографировала, а потом бесконечно листает снимки, пока не находит «красивенький», то выхватывает телефон из рук с криками: «Посмотри на меня! Мама! Посмотри НА МЕНЯ!». Я, конечно, стараюсь не поддаваться на манипуляции, но такие перепады настроения несколько выбивают из колеи.

Надо признать, Винтер оказалась сообразительнее, чем я предполагала, однако она ни разу не Мэри Поппинс. Похоже, ей вообще невдомек, зачем нужны дети и кому придет в голову добровольно их заводить. К Коко она относится, как к новой шляпке: удобный реквизит для фотографии, не более того. Однажды я подслушала, как точно так же отзывается обо мне мама Дэна.

Наношу еще один слой губной помады, взъерошиваю волосы, чтобы казалось, будто я забралась в такси через люк в крыше, брызгаю в лицо натуральным спреем «Эвиан», настраиваю камеру телефона и нажимаю кнопку «Запись».

«С появлением детей я многое узнала о планировании. Первое: никакого планирования. Второе: иногда стоит умерить заботу о потомстве, а то так и будешь вечно в мыле… Вот, посмотрите, – вытираю щеку и демонстрирую камере мокрый палец. – Вопрос залу: в какой момент спрей для сияния кожи превращается в мыло? И третье: если собираетесь на торжественное мероприятие, не забудьте приготовить запасную одежду, потому что кое-кто обязательно прибежит вас поцеловать и перемажет в йогурте. Настоящая мать, прежде чем выйти из дома, переодевается как минимум трижды. Отличный выход – надеть футболку #бодрыебудни поверх нарядного платья… О, мы уже приехали!»

Выхожу из машины. Передо мной – «Кубхаус», частный клуб и бутик-отель для «медийных мам и рекламных пап» (так они себя позиционируют). Внутри выглядит, как я и предполагала: пафосное заведение для снобов, которые зачем-то родили детей. На стенах – стилизованные изображения гендерно нейтральных супергероев, под потолком – облака из неоновых лампочек, целый зал превращен в бассейн с кислотно-розовыми шариками. По полу продуманно разбросаны деревянные игрушки, которые покупают в подарок только чайлдфри. Когда девушки-организаторы в бежевых комбинезонах понимают, кто я такая, меня немедленно ведут за сцену.

Тут же замечаю Айрин – ее нельзя не заметить. Четверо из пяти мамочек моей группы взаимопиара уже получили награды, так что наш агент, по-видимому, решила отпраздновать свою победу новым нарядом – я еще не видела ее в этом красном бархатном костюме от «Гуччи». Смотрю на свои стоптанные кеды и с болью вспоминаю прежнюю жизнь.

Остальные тоже здесь. Показываю им большой палец. Ханна получила награду за выдающийся вклад в борьбу за права матерей, и я очень за нее рада (хотя, по мнению «троллей», демонстрация сисек в общественном месте, чтобы покормить ребенка, который уже сам способен налить себе стакан обезжиренного молока, едва ли может считаться борьбой за права матерей). Сюзи признана «Самой модной мамой года», а Белла удостоилась почетного звания «Деловая мама», так что теперь ей сам бог велел удвоить стоимость тренингов «Мама может все».

Глядя, как они позируют со своими наградами (позолоченный подгузник на розовой подставке из оргстекла), внезапно испытываю прилив гордости. Кто бы что про нас ни думал, как бы хейтеры ни осуждали наш образ жизни, наши достижения впечатляют. Мы ухитряемся быть одновременно матерями и предпринимателями, строим экономические империи из анекдотов и селфи, сколачиваем состояния на семейных фотографиях и пятнадцатисекундных видео. Инстамамочки второго и третьего дивизиона, особенно те, кто не нуждается в деньгах, для кого блог в «Инстаграме» – просто приятное развлечение, приносящее халявные подарки, никогда не попадут в высшую лигу. «Оскар» получают профессионалы, а любителям остается смотреть на церемонию со стороны.

– Слава богу, Эмми, я боялась, ты не придешь… Где Коко? – спрашивает Айрин.

– Пришлось оставить ее с Винтер, – громким шепотом отвечаю я. – Выбора не было. Коко отказалась выходить из дома.

Очевидно, мой агент недовольна.

– Понять не могу, почему ты не наймешь няню, – раздраженно бросает она. – Да-да, знаю, Дэн хочет, чтобы Коко общалась с нормальными детьми и не отрывалась от реальной жизни…

Айрин выразительно подчеркнула последние слова. Мне уже не в первый раз приходит в голову, что, отправляя Коко на целый день в сад, Дэн тем самым освобождает себе время и место, чтобы сосредоточиться на своем драгоценном романе.

Айрин пристально смотрит на мое плечо.

– Ты в курсе, что Медвежонок на тебя срыгнул?

Мой сын безмятежно гулит в леопардовом слинге. В этот момент ведущая произносит мое имя. Выхожу на сцену и с лучезарной улыбкой приветствую зрителей.

– В первую очередь хочу извиниться за проказы моего Медвежонка, – показываю на испачканное плечо. – Но знаете что? Эта мелкая неприятность навела меня на очень важную мысль. Быть мамой означает справляться с любыми трудностями – например, оттирать дерьмо с вентилятора и рвоту с эполет, не так ли? – Достаю из сумки платок и стараюсь оттереть пятно. В зале раздаются аплодисменты и восторженные возгласы. – Как стать идеальной мамой? Неизвестно. Да и кому это нужно? Точно не мне. Мы просто стараемся делать все, что в наших силах, чтобы стать достаточно хорошими мамами. Улыбаемся сквозь слезы, лишь бы не добавить свои рыдания к детской истерике, ежедневно и ежечасно ставим нужды наших малышей превыше собственных. Щедро раздаем поцелуи и зеленку для разбитых коленок, покупаем бекон для сосисок, достаем из-под дивана белоснежные ангельские крылья, даже когда наша вторая половина превращается в сущего дьявола. Мечтаем, чтобы все это поскорее закончилось, и плачем, потому что… – закрываю глаза и целую Медвежонка в лобик, – так не может продолжаться вечно. – Женщина в переднем ряду кивает, смахивая слезинку. – Материнство – непростое дело, и сегодня – наш праздник. Именно поэтому я начала кампанию #бодрыебудни. Она для мам, совершающих возможное и невозможное, вдохновляющих нас на подвиги, достигших значительных высот, заслуживающих, чтобы о них узнали. Мы все такие разные… Карьерно-ориентированные мамы. Мамы-новички и мамы со стажем. Мамы на полную ставку. Работающие мамы. Мамы, которые одновременно еще и папы. Для меня большая честь получить звание «Мама года», но на самом деле я хотела бы посвятить его всем присутствующим. Ведь все мы стоим на этом безумно долгом и безумно интересном пути!

* * *

Узнав, что Эмми Джексон получила награду за материнство, я хохотала в голос. Это шутка? Если так, она явно не удалась. Кто вообще присуждает эти награды? Кто решает, кого назначить Лучшей новой мамой, Мамой года или Самой любящей бабушкой? Кто выдвигает кандидатов? Разумеется, награждение транслируют в прямом эфире. «Мама_из_Хакни» и «маминынаряды» уже дали интервью, как стать идеальной мамочкой.

И вообще, с каких пор мы начали говорить не «мама», а «мамочка»?

Грейс была замечательной матерью. Я всегда знала, что так и будет. Она говорила: «Боюсь, я не справлюсь», а я отвечала: «Ты станешь чудесной мамой». И не ошиблась. Помню, Грейс рассказывала: в первую ночь после рождения Эйлсы она не могла уснуть – лежала, смотрела на свою малышку, такую красивую, такую хрупкую, и чувствовала огромную ответственность.

Как стать хорошей матерью? Точно так же, как хорошим отцом. Ставить интересы ребенка на первое место – и не только тогда, когда это удобно, или когда есть возможность сделать удачное фото, или когда захотелось. Принимать решения, продумывать последствия и быть готовой сказать «нет», даже если отказывать неловко. Заботиться. Волноваться. Ходить по тонкой грани между радостью и ужасом. Постоянно спрашивать себя, верное ли решение принято и кто от него выиграет. Быть родителем денно и нощно, независимо от того, где ты находишься и что творится вокруг. Именно поэтому Грейс и была хорошей матерью.

А вот что на сей счет думает Эмми: «От бокальчика вина вреда не будет». Она раздает советы, как по утрам выиграть лишние пять минут в постели и чем занять ребенка, пока сама она занимается своими делами. Вечно жалуется, что с появлением детей больше нельзя шляться по барам и пить коктейли, ездить в отпуск в места с труднопроизносимыми названиями и заниматься любовью в гостиной. «Достаточно хорошо», «и так сойдет», «пусть едят чипсы, лишь бы не орали» – вот ее подход к воспитанию. «Мы герои, потому что насыпали хлопьев в миску и не дали ребенку утонуть в ванне», «как заработать побольше денег на своей семье?» – вот ее отношение к родительству.

И эта женщина получила награду – только подумайте, награду! – за то, что она якобы хорошая мать. И этой женщине платят за ее разглагольствования о материнстве… Сейчас я произнесу ужасную вещь: иногда мне кажется, что некоторые матери не заслуживают своих детей.

Дэн

С каждым годом обеды с издателем становятся все менее впечатляющими.

Впервые меня пригласили на обед, когда я подписал контракт на первую книгу. Дело было в ресторане напротив театра «Гаррик»: официанты в белых фартуках, накрахмаленные салфетки, меню на толстом картоне с тиснением, похожее на план рассадки гостей на пафосной свадьбе. Я заказал куропатку. Присутствовали редактор, агент и еще несколько сотрудниц издательства; они смеялись моим шуткам, наперебой хвалили мою книгу (дескать, читали рукопись в постели, мужья интересовались, что там смешного, брали почитать и хохотали в голос), в красках описывали, какой фурор роман произвел в отделе маркетинга. Потом мы отправились в офис: люди вставали из-за столов, приветствовали меня, представлялись. Приятные воспоминания.

После выхода книги меня еще несколько раз приглашали на обед, но все обставлялось уже не столь роскошно: обычный бизнес-ланч – бокал вина, салат и горячее. Из присутствующих – только я и мой новый редактор. Отобедав, она сразу убегала в офис; собственно, ее интересовало лишь одно – на какой стадии мой следующий роман. Через пару таких ланчей выяснилось, что вино заказываю только я. Потом мы стали обходиться без салатов. Потом сменился редактор. Наша установочная встреча прошла в «Пицца-экспресс». Девушка не читала мой первый роман и, кажется, не особенно интересовалась вторым: в основном рассказывала о доме, который они с женихом покупают в районе Кристал-Палас. Это было полтора года назад. С тех пор обо мне не вспоминали.

Думаете, я разочарован? Пожалуй, так и есть.

Вообразите себе мое удивление, когда эта же редакторша вдруг возникла из ниоткуда и заявила, что хочет пообщаться. Найдется ли у меня время в следующий понедельник? «В понедельник совершенно свободен», – не задумываясь ответил я. В конце концов, Эмми не отпрашивается, когда ей нужно уехать по делам. Редактор предложила встретиться в час дня, в новом индийском ресторане недалеко от Кингс-Кросс. Звучит интригующе, написал я по электронной почте. Только отправил ответ, как от нее прилетело письмо с просьбой прислать черновик романа, чтобы она смогла прочесть его за выходные.

Я похолодел. Конечно, у меня имелись кое-какие наброски. Когда я только начал работать над книгой, то зачитывал Эмми особо удачные отрывки из написанного за день. Мы с агентом много обсуждали роман, я даже отправил ей пару глав. Она сдержанно похвалила, но отметила, что трудно составить мнение, не прочитав рукопись целиком. Это было пять лет назад.

Хочу пояснить: у меня нет страха чистого листа, и я не лентяй. Я не туплю целый день перед ноутбуком и не слоняюсь по дому в трусах, поглощая чипсы. Я вполне добросовестный и производительный. Созданного мной за эти годы хватило бы на три-четыре романа. Беда в том, что я пишу, а потом стираю написанное.

Когда берешься за перо, никто не предупреждает, что первая книга – самая легкая. Ты молод и самонадеян. Однажды тебе приходит в голову идея, и в тот же день ты начинаешь писать. Получается весьма недурно, поэтому ты с воодушевлением продолжаешь. К концу недели у тебя уже пять тысяч слов, а к концу месяца – все двадцать. Ты показываешь рукопись близким друзьям; они в восторге, и ты пишешь дальше. Когда роман подходит к завершению, ты доволен собой – хотя бы от того, что закончил. Отправляешь рукопись агенту; ей тоже нравится. Ты преисполняешься гордостью за себя и за книгу, несколько дней ходишь, напевая себе под нос. А затем появляется издатель, готовый опубликовать твой роман, и ты становишься писателем – настоящим писателем с настоящей книгой. Наверное, поэтому вторая идет гораздо тяжелее. Просто написать роман – уже не достижение. Иногда тебе нравится твой текст, но ты боишься, что получилось слишком похоже или, наоборот, совсем не похоже на первую книгу. И чем больше времени работаешь над рукописью, тем сильнее давление и выше ожидания читателей (по крайней мере, так тебе кажется).

В пятницу, в пять часов я отправил редактору свои наброски по электронной почте, сопроводив извинениями. Все выходные я то и дело заглядывал в телефон, надеясь увидеть письмо с подтверждением, что рукопись получена или – еще лучше – прочитана и понравилась. Ничего. Меня так и подмывало написать снова – якобы удостовериться, что письмо дошло, или поинтересоваться, есть ли какие-то предварительные соображения по тексту, – но я сдержался.

Единственное, что хорошо в совмещении писательства с отцовством, – есть кому отвлечь тебя от навязчивых мыслей.

Разумеется, о том, чтобы Коко продолжала ходить в свой детский сад, и речи быть не может. Мы в шоке: попробуйте найти хороший садик в нашем районе. Честно говоря, сегодня не лучший день для новости такого масштаба. Напоминаю Эмми, что у меня обед с редактором. Выясняется, что у нее вручение премии «Мама на высоте». Звоню маме. Она везет своего восьмидесятитрехлетнего соседа Дерека в больницу, показать доктору больную ногу, а потом обратно. Предлагаю Эмми позвонить ее маме. Она как будто всерьез обдумывает мою идею – верный знак, что положение отчаянное.

Приходит эсэмэска: мама готова подъехать к четырем, если это поможет. К сожалению, совсем не поможет.

Коко слоняется по дому, пинает игрушки, раздраженно вздыхает и поминутно спрашивает, почему ей нельзя в детский сад. Она уже дала понять, что не хочет ехать с Эмми на награждение: стоило моей жене заикнуться о поездке, Коко начала корчить рожи, скалить зубы и трясти головой так яростно, что едва не потеряла равновесие и не ударилась о стену. К счастью, мне удалось вовремя ее подхватить.

– Осторожно, маленькая, – говорю я.

– Нет, – решительно твердит она, неуверенно покачиваясь на ногах, – нет, нет, нет.

Наконец появляется Винтер. К этому времени моя дочь на грани полномасштабной истерики.

– Я могу с ней посидеть, – предлагает девушка, опасливо косясь на Коко.

Эмми уточняет, действительно ли Винтер готова посидеть с нашей дочерью, а сама смотрит на меня, безмолвно спрашивая: правильно ли это, не пожалеем ли мы о таком решении? Я бросаю на нее взгляд, равнозначный пожатию плечами. Думаю, даже Винтер справится с несложной задачей приготовить сэндвич и отвести четырехлетнего ребенка в парк. Мы рассыпаемся в благодарностях и выбегаем из дома.

Я прихожу на встречу вовремя, хотя до метро пришлось бежать бегом, а от Кингс-Кросс до ресторана трусить рысцой. Редактор приветствует меня на удивление радостно. Подходя к ее столику, машу рукой и широко улыбаюсь.

– Здравствуйте, Дэн. – Она оглядывает меня с ног до головы и заключает в объятия. Официант придвигает мне стул. Я сажусь. – Давненько мы с вами не виделись.

Значит, мои наброски понравились?..

Редактор держится гораздо дружелюбнее, чем в прошлый раз: тогда она явилась с опозданием, сообщила, что у нее всего сорок пять минут, и в течение ланча постоянно поглядывала на часы. Сегодня же ее как будто подменили. В моей душе затрепетал огонек надежды. Она сообщает, какой салат собирается заказать, – что-нибудь легкое, ведь нужно оставить место для пудинга. Оказывается, этот ресторан славится пудингами. Может, пошалим и закажем по бокальчику? С удовольствием составлю вам компанию, говорит она. Только после вас, отвечаю я. Она подзывает официанта и заказывает что-то из самого конца винной карты.

Обед проходит за приятной беседой. Редактор делится новостями о кадровых перестановках в издательстве и последних трендах в книжном мире, упоминает пару романов, которые вот-вот выйдут, обещает прислать бесплатные экземпляры.

Когда мы открываем меню с десертами, разговор заходит об Эмми. Я большая поклонница ПростоМамы, признается редактор. Как она пишет! Свежо, забавно, достоверно, а главное – искренне. Вымученно шучу, что эти тексты совсем не похожи на мои. Редактор слабо улыбается. «Сколько у Эмми сейчас подписчиков?» – спрашивает она. Называю последнюю известную мне цифру, округлив до тысячи. Она интересуется, не подумывает ли моя жена написать роман или автобиографию. Навряд ли, отвечаю я и делаю большой глоток вина. Точно? У Эмми обязательно получится, читатели высоко оценят ее книгу. Возможно, я наведу ее на такую мысль или дам контакты издательства. Они с радостью рассмотрят любые идеи.

Так и хочется спросить – если вас интересует Эмми, зачем вы пригласили на ланч меня?

А еще – когда именно вы обнаружили, что я женат на знаменитой Эмми Джексон, чья тощая книжонка, заполненная неряшливыми почеркушками, перегруженная фотографиями и выпихнутая на прилавки аккурат к Дню матери (наверняка именно так и задумано), станет более успешной, чем мой роман, которому я почти десять лет отдаю все силы и душу?

Хочется плакать и кричать.

Обязательно ей передам, спокойно говорю я. Редактор довольна. Не соблазнюсь ли я на пудинг, спрашивает она. Пожалуй, воздержусь; похоже, я переоценил свой аппетит.

Пока мы ждем счет, как бы между делом интересуюсь ее мнением о главах, которые я прислал. Она отвечает, что еще не успела их прочесть, так уж получилось.

На улице идет дождь. Достав телефон, чтобы вызвать «Убер», вижу сообщение от Винтер.

Произошел несчастный случай.

Глава 9

Эмми

Голосовое сообщение – торопливое, тревожное, бессвязное. Сперва несколько секунд сдавленных рыданий, затем – сбивчивый лепет Винтер: они с Коко в больнице, нужно срочно приехать. Слышно, как она спрашивает у кого-то на заднем плане название больницы.

Несчастный случай. Коко. Отделение травматологии. Приезжайте скорее.

Тем, у кого нет детей, не понять, каково матери слышать подобное.

Покидая церемонию награждения, выбегая на улицу, размахивая свободной рукой в попытке вызвать такси, вновь и вновь прослушиваю сообщение в надежде найти хоть какую-то зацепку, что именно произошло с моей дочерью. Торгуюсь с богом, в которого не верю: если Коко цела и невредима, я готова умереть. Пусть все, что случилось с ней, случится со мной. Вроде бы просто слова, но на самом деле – истинная, первозданная правда.

Иногда я забываю, как нам повезло иметь двух здоровых счастливых детей: например, когда под ноги подворачивается игрушечная корона с острыми зубцами или Коко требует очередную сказку на ночь. Тем не менее от одной мысли о том, что мои дети могут пострадать, мне становится дурно. Коко – мое дитя, мой первенец, я держала ее на руках еще до того, как она познала боль и страх. Однажды, когда ей было пару месяцев от роду, мы с Дэном решили подстричь ей ноготки, и он случайно прихватил ножницами крошечный пальчик. Она удивленно вскрикнула и посмотрела на нас так, будто мы ее предали. Глядя на капельку крови, я остро осознала, что моя дочь впервые испытала боль, и это случилось по нашей вине.

Помню, как-то раз Коко прыгала на горке в парке, стараясь привлечь мое внимание. Вдруг она споткнулась, упала, ударилась подбородком о перила и до крови прикусила губу; я тут же вместе с ней ощутила резкий переход от радости и оживления к боли и печали. Помню ночи, когда она лежала с температурой, а я не знала, как ей помочь, – то ли вызвать «Скорую», то ли просто дать поспать. Узнав, что с моей дочерью случилось несчастье, я вновь переживаю все страшные моменты, только теперь мне еще хуже, потому что я понятия не имею, что именно произошло и насколько это серьезно.

Заметив такси, принимаюсь энергично махать рукой, однако каждый раз оказывается, что маячок погашен и внутри сидит пассажир. Ближайшая машина «Убера» приедет только через семнадцать минут. Наконец мне удается поймать свободное такси, но следующие полчаса я провожу в пробке, безуспешно названивая Винтер.

С помощью коляски с Медвежонком расталкиваю толпу в отделении травматологии, хватаю за рукав первую попавшуюся медсестру и требую, чтобы меня провели к дочери.

– Успокойтесь, мамочка. Вы к Коко Джексон? С ней все в порядке. Идемте. – Медсестра жестом предлагает следовать за ней. Только теперь я замечаю, что меня трясет. – Погодите, мамочка. – Она останавливается у столика, на котором стоит кувшин, и наливает в пластиковый стаканчик апельсиновый сок. – На вас лица нет, вы так дочку напугаете.

Делаю пару глубоких вдохов, через силу пью разбавленный сок, пока медсестра рассказывает, что случилось.

Захожу в палату и вижу Коко: она отправила Винтер за снеками из автомата, а сама безмятежно возлежит на кровати, окруженная подушками, и смотрит «Октонавтов» на телефоне моей помощницы. На правом запястье – эластичный бинт. Меня разбирает нервный смех.

– Что ты натворила, конфетка? – Целую ее в лоб. – Как же ты меня напугала!

– Мама, Винтер смотрела в телефон, совсем как ты, а я хотела, чтобы она поглядела, как я качаюсь на качелях. Я встала на сиденье, чтобы она меня увидела, но упала и стукнулась рукой. Я нечаянно. Это просто «счастный случай».

Похоже, Коко втайне гордится собой – первый визит в больницу!

Возвращается Винтер, нагруженная снеками (похоже, ей пришлось опустошить весь автомат). Завидев меня, она замирает, вероятно, предполагая, что ее ожидает серьезная взбучка. Глаза заплаканные, по щекам течет тушь.

– Простите, Эмми, сама не знаю, как это случилось. Коко качалась на качелях, а потом вдруг оказалась на земле. Я заглянула в телефон – всего на секундочку, честное слово, – а потом… потом… – Винтер принимается всхлипывать. – Медсестра сказала, перелома нет, и все же нужно сделать рентген… – Она разражается рыданиями.

Мне хочется отчитать ее по полной, – я уже отрепетировала гневную речь, пока ехала в такси, – но почему-то язык не поворачивается.

– Ну что ты, не надо плакать. Коко, похоже, не пострадала. У тебя ведь все хорошо, Кокосик? – Глядя на Винтер, с некоторым раздражением понимаю, что мне приходится ее утешать, хотя должно быть совсем наоборот. – Нам не следовало просить тебя присматривать за Коко, это не твоя работа.

– Я плачу не из-за этого. То есть из-за этого, конечно, тоже, но еще и… понимаете, я отвлеклась на телефон, потому что… Беккет меня выгнал. Он хочет сосредоточиться на музыке и не может тратить время на остальное… – Плач переходит в рыдания. – Что делать? Где мне теперь жить?

Деликатный и заботливый музыкант Беккет заявил, что все кончено, и попросил Винтер освободить квартиру, отправив ей в директ длиннющее сообщение, практически целую поэму. Чувствую, пока мы дожидаемся доктора, придется оказывать моей помощнице психологическую поддержку. Удостоверяюсь, что Медвежонок крепко спит, выдаю Коко пакетик шоколадных шариков из богатых запасов, рассеянно глажу ее по затылку.

– Располагайся, – приглашаю Винтер сесть рядом со мной в ногах кровати. – Что случилось? Вы поссорились?

– В том-то и дело, что нет. Я думала, у нас все прекрасно. Мы никогда не ссоримся, живем – то есть жили – душа в душу. Ничего не понимаю. Понятия не имею, что делать дальше. – Она передает мне телефон, чтобы я прочла сообщение.

Противно читать это самодовольное эгоцентричное нытье, но суть претензий Беккета я улавливаю быстро. Винтер строит собственную карьеру и не уделяет ему – музыканту и человеку искусства – достаточно внимания. Она поглощена своей новой работой, поэтому больше не подлизывается к нему и не восторгается его персоной. Беккет перечисляет концерты, которые Винтер пропустила, выступление диджея, на которое опоздала, жалуется, что она отказалась постить у себя в блоге обложку его музыкального альбома, поскольку фотография вклинивалась в оплаченный контент. А еще он пришел к выводу, что ей следовало бы больше заниматься домашним хозяйством, готовить и так далее, чтобы дать ему возможность сосредоточиться на творчестве.

Парень – настоящий мудак.

– Винтер, я понимаю, сейчас ваше расставание кажется катастрофой. В твоем возрасте я проходила такое несколько раз, и все оборачивалось к лучшему. Воспринимай неудачные отношения как тренировку. Подобные истории помогают понять, какой мужчина нужен тебе на самом деле. Если ты похожа на меня – а по-моему, так оно и есть, – значит, тебе нужен надежный тыл. Человек, который не станет с тобой соревноваться, поддержит во всех начинаниях и не будет чувствовать себя ущемленным, когда ты добьешься успеха и получишь признание. – Успокаивающе похлопываю ее по коленке. – Уверяю, на свете полно мужчин, которые не считают, что отношения с успешной женщиной принижают их собственные достижения.

Винтер смахивает слезу.

– Ты говоришь о вас с Дэном? Я как-то не воспринимала вас в таком ключе. Думала, вы просто, ну… мама и папа. – Она потрясенно смотрит на меня, видимо, пытаясь представить нас молодыми.

Неужели это так сложно?

– Ты обязательно встретишь другого. – Я беру ее за руку. – Человека, который сделает все, чтобы ты чувствовала себя единственной и неповторимой, который будет к тебе прислушиваться, смеяться вместе с тобой и любить тебя, как ты того заслуживаешь. Ты найдешь своего Дэна.

Почему-то мои слова вызывают новый поток слез. Протягиваю салфетку. Винтер промокает глаза и сморкается.

– Господи, – стонет она, – это так романтично и вообще… Только вот… наша квартира принадлежит родителям Беккета. Я бросила работу, чтобы развивать свой блог, но почти ничего не заработала и так ушла в минус, что на выписку по кредитке даже смотреть боюсь. А говорили, будет легко. Айрин расписывала, будто деньги сразу потекут рекой. Нет, мне, конечно, присылали всякие шмотки, но они… совсем не такие, как я ожидала. Сумки не того цвета, платья не по размеру. А некоторые шляпки… – Винтер морщит носик, – просто отстой, их даже на «И-бэе» не продать. Бесплатной одеждой не наешься и не заплатишь аренду. А латте с куркумой и смузи, которые приходится покупать на бранчах с другими блогерами, огромные букеты цветов для антуража, косметика, прически, к тому же на каждом снимке нужно выглядеть по-разному, и… и… у меня даже нет нормального фотоаппарата… – Винтер рыдает, аж сопли пузырями. Слезы капают с подбородка. – У всех уже давно «Олимпус Пен»! – Она буквально завывает от такой несправедливости.

Когда появляется врач, я готова его расцеловать. Обнимаю Винтер и спроваживаю ее домой. Доктор почти уверен, что перелома нет, но лучше убедиться окончательно. Скоро придет медсестра и отведет Коко на рентген, а пока нам нужно подождать.

Я отдаю Коко свой айпэд и наушники, и она продолжает смотреть «Октонавтов». Медвежонок еще спит. Достаю телефон: несколько пропущенных звонков от Дэна и один от Полли. Пишу Дэну – у нас все хорошо, а Полли – Коко в больнице, перезвоню позже. Она предлагает помочь, например, посидеть с Медвежонком или принести ужин; заверяю ее, что у Коко просто вывих и беспокоиться не о чем.

– Послушай, Кокосик, – говорю я, – побудь пять минут одна, ладно? Мамочка найдет тебе чистую одежду, а то твоя вся в грязи.

Толкая перед собой коляску с Медвежонком, захожу в магазин при больнице: по размеру подходит только дорогущая и уродская пижама со свинкой Пеппой. Вдобавок покупаю упаковку фломастеров, на случай если запястье все-таки закатают в гипс; тогда мы сможем нарисовать на нем принцессу, и не одну.

Когда я возвращаюсь, моя дочь крепко спит, прижавшись щекой к айпэду. Сердце тает от умиления: во сне с Коко мигом слетает вся взрослость, и она вновь превращается в сладкую малышку. Тут мне в голову приходит удачная мысль. Осторожно вытаскиваю айпэд, задергиваю ширму вокруг кровати, поправляю голубое флисовое одеяло и фотографирую Коко на телефон. Беру ее за ручку и делаю еще фото. Ложусь к ней на кровать и снимаю нас вдвоем.

Разумеется, я не собираюсь постить эти фотографии, они нужны для страховки. Как известно по многочисленным инстаграм-скандалам, отвлечение – лучшая тактика, когда дела плохи. Следует извиниться за все, в чем тебя обвиняет интернет-сообщество, а потом быстренько соскочить с темы, сославшись на личный кризис. Кто станет нападать на мать, у которой ребенок в больнице?

Дэн

К тому времени как мне наконец удается проверить сообщения, Эмми уже взяла инициативу в свои руки. «Развернуть такси и приехать? В какую больницу?» – спрашиваю я. Водитель удивленно смотрит на меня в зеркало заднего вида. Не волнуйся, приезжать не нужно, отвечает Эмми. Коко слегка вывихнула запястье, скоро ее отпустят домой. «Едем по первоначальному адресу», – говорю водителю.

Добравшись до дома, с удивлением обнаруживаю, что дверь заперта только на один замок. Я строго-настрого предупредил Винтер, чтобы она запирала на оба. После взлома я еще более тщательно проверяю перед уходом, чтобы все замки были заперты, сигнализация включена, а в окнах горел свет. Прежде чем пробраться в дом, вор наверняка наблюдал за нами. К тому же он может повторить попытку.

Протягиваю руку, чтобы выключить сигнализацию, но она уже деактивирована.

– Эй, кто здесь?

Едва ступив на порог, понимаю – в доме кто-то есть. Не иначе, срабатывает животный инстинкт.

– Винтер?

Нет ответа. Из кухни доносится шорох.

– Эмми?

Шорох стихает. Замираю на месте, задерживаю дыхание. Кажется, кто-то открывает дверцу буфета.

В три прыжка подбегаю к кухне, готовясь обрушиться на взломщика. Мне страшно, но в то же время меня переполняет радостное возбуждение. Я так крепко сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

Мама делает себе бутерброд.

– Привет, – говорит она. – Как дела?

Только сейчас до меня доходит: я забыл позвонить ей, чтобы не приезжала.

– Надеюсь, ты не против, что я тут ем вашу еду. – Она откусывает кусок бутерброда.

Конечно, нет, говорю я, пытаясь принять невозмутимый вид.

Не переставая жевать, мама извиняется: она привезла Дерека из больницы и немедленно отправилась к нам, так что не успела перекусить.

– Ражве Коко не ш тобой?

Я отвечаю не сразу.

– Нет, мама, Коко не со мной. Ты только не волнуйся, пожалуйста. Она тоже в больнице.

– Что?!

– Пустяки, просто недоразумение. Девушка, которая присматривала за ней в парке, отвлеклась…

Мама спрашивает, что за девушка присматривает за Коко.

Рассказываю. Она задумчиво снимает крошку с нижней губы.

– Кто такая Винтер?

Винтер – персональный ассистент Эмми, объясняю я.

– А где была сама Эмми?

– На награждении. А я – на встрече с издателем.

Мама понемногу успокаивается.

– В какую больницу ее отвезли? – спрашивает она.

Я оставляю вопрос без внимания.

– Их уже выписали. С Коко все в порядке.

Прибавляю, что наша дочь едет домой и скоро сама все расскажет.

Мама в своем репертуаре: тут же начинает корить себя – надо было отменить поездку с Дереком, тогда ничего не случилось бы. Заверяю, что она совершенно ни при чем.

– Не произошло, но могло произойти, – твердит мама. – Слава богу, что Коко не пострадала. Только представь, какой шум поднимется, если об этом узнают люди из интернета. Что они скажут об Эмми! Сколько грязи на нее выльют!

Маму очень беспокоит, что блогерство навлечет на Эмми беду. Ее пугает жесткая конкуренция, отчаянная борьба за рекламу и контракты с брендами, помогающие, по выражению Айрин, конвертировать подписчиков в доллары. Сколько мы будем жить в таком состоянии – пока дети не пойдут в школу? Что станет с блогом, когда они оба начнут по полдня проводить на уроках? Что случится, когда Коко и Медвежонок научатся читать и поймут, о чем пишет их мама?

Я стараюсь – не я один, Эмми тоже – внушать Коко правильные установки. Мы все время напоминаем: то, что ей постоянно присылают подарки, подходят на улице, а незнакомые люди ведут себя так, будто давно ее знают, – не норма жизни. Я часто рассказываю Коко о своем детстве (никаких айфонов! никаких айпэдов! никаких мультиков по первому требованию!) и каждый раз подчеркиваю, что по сравнению с другими людьми, живущими во всем мире, да и у нас в стране, ей очень повезло. Раз в неделю я устраиваю вечер, когда мы все откладываем телефоны, за ужином обсуждаем, как прошел день, а перед сном читаем сказку. На прошлое Рождество моей дочери подарили безумное количество игрушек (две деревянные лошадки-качалки из «Хэмлис»[9], несколько плюшевых медведей с нее ростом, кукольный домик размером с половину моей студии): самые подходящие мы спрятали на чердаке, а остальное перепродали или раздарили в ходе промоакций. Мы бережливо относимся к деньгам, которые зарабатывает «ПростоМама».

Тем не менее мама тревожится, что наше благосостояние, построенное силами моей жены, может рухнуть. Должен признать, в ее словах есть доля правды.

Да, кое-какие заказы, в которые Айрин вписывает Эмми, выглядят как легкие деньги. Если посмотреть на счета компании (разумеется, «ПростоМама» – компания с ограниченной ответственностью), то кажется, что дела идут лучше некуда. А потом до тебя доходят слухи, какие несчастья приключаются с блогерами. Недавно я читал статью в «Гардиан», как у одной блогерши за пять минут увели всех подписчиков. Ее аккаунт взломали и поменяли логин и пароль. Вот и все. «Инстаграм» ничем не помог, блог так и не удалось обнаружить. Ты годами развиваешь свое детище, а потом – раз! – оно бесследно исчезает.

Когда я не тревожусь о том, в безопасности ли моя дочь, не повлияет ли наш образ жизни на ее психическое здоровье и не вломился ли к нам снова вор, вот какие мысли меня гложут: одно неверное движение, один провал, один неосторожный комментарий, одна неловкая попытка изобразить показную добродетель – и все пропало. Оплаченные появления на публике, фотосессии, рекламные кампании – все закончится. Такое бывает. Беда приходит в одночасье. Помните «Еще одну мамочку»? Вряд ли. Она снималась в рекламе, подписала контракт с «Памперс», у нее было собственное (очень раннее) утреннее шоу на радио. А потом в один прекрасный вечер она сама все разрушила. Жили они в деревне, поэтому у нее имелась возможность делать атмосферные снимки на свежем воздухе, как ее чудесные близнецы бегают по ферме в грязных ботинках и прыгают по лужам, но главное – «Еще одна мамочка» действительно была милой и приятной женщиной. И вот однажды, по неизвестной причине – может, случился тяжелый день, и дети не хотели ложиться спать, или она узнала плохие новости, а может, получила особенно мерзкий комментарий от «тролля», задевший ее за живое, – в общем, она села на диван с бокалом вина (возможно, не первым), начала отвечать на личные сообщения, и ее понесло. «Еще одна мамочка» ругалась матом, обзывала подписчиц извращенками, неудачницами и идиотками, издевалась над их убогой жизнью, интересовалась, в кого они такие дуры. Могу представить, какое удовлетворение она испытывала, нажимая кнопку «отправить», воображая их удивление, выплескивая все скопившиеся эмоции. Наверняка с каждым бывало – в пылу спора ляпнешь что-нибудь эдакое и думаешь: «Я же от чистого сердца, мне стыдиться нечего».

Через пятнадцать минут в «Инстаграме», «Твиттере» и мамснете[10] начали появляться скриншоты переписки. Через три часа прошла новость на «Баззфиде»[11]. На следующее утро в «Мейл онлайн»[12] опубликовали подробный отчет о «матерном припадке «Еще одной мамочки», со скриншотами и фотографиями из ее блога. К середине дня в Сеть выложили нечеткий снимок, как она садится в «Лендровер», потом донесся слух, что «Памперс» расторг с ней контракт, а руководство радиостанции раздумывает, хотят ли они видеть ее в качестве ведущей. Как впоследствии оказалось, не хотят. Вероятно, теперь «Еще одна мамочка» вернулась к тому, чем занималась до блога, – если у нее сохранилась такая возможность. Когда я в последний раз заходил в «Инстаграм», она удалила свой аккаунт. Без пояснений вроде: «Всем привет! Я решила устроить небольшой инстаграм-детокс, чтобы не перегореть», как периодически пишут блогеры, когда подвергаются критике или хотят привлечь к себе внимание. Нет, она напрочь исчезла из соцсетей, будто собралась проходить курсы переподготовки для учителей или получать второе высшее по юриспруденции.

Всего полтора года назад мы здоровались с этой женщиной на мероприятиях, несколько раз она соревновалась с Эмми за первое место на конкурсах, я знал в лицо ее детей, мог в деталях описать, как выглядит ее кухня.

Однажды я предложил Эмми черкнуть ей пару строк, узнать, как дела. Моя жена с неподдельным недоумением поинтересовалась, зачем это нужно.

* * *

Двадцать три года. Вот о чем мне постоянно напоминают. Двадцать три года я проработала в одной и той же больнице, в одном и том же отделении, а последние десять лет – на одной и той же работе. Более молодым коллегам даже представить такое трудно. По правде говоря, мне самой иногда не верится.

Я не жалела, что ушла на пенсию. Быть медсестрой в отделении реанимации и интенсивной терапии – тяжелая работа. Это первое, что говорят люди, когда я рассказываю, кем работаю. Точнее, кем работала. Да, работа тяжелая и весьма интенсивная, шутила я. Действительно, большая ответственность – знать, что ты будешь первой, кого увидит пациент, пришедший в себя после операции. Целый день общаться с напуганными, растерянными, страдающими от боли людьми. Понимать, что от твоей расторопности и аккуратности зависит человеческая жизнь.

Это дорогого стоит. Не каждый может похвастаться, что ежедневно спасает людей.

Временами я думаю о пациентах, которым сохранила жизнь, и о моих близких, покинувших этот мир. В такие минуты мне приходит в голову, что у меня есть право чуть-чуть подкорректировать счет между мной и мирозданием. На одно или два очка.

Временами смотрю на себя в зеркало и поражаюсь, какой я стала. Раньше никогда о таком не подумала бы.

Временами мне кажется, что все эти годы я держалась только благодаря работе. Когда умер Джордж. Когда мы потеряли Эйлсу. Когда ушла Грейс. Работа давала мне силы проживать день за днем, ходить в больницу и сосредоточиваться на чужих страданиях. В реанимационном отделении нет времени на нытье и самокопание, нет возможности думать о своих проблемах.

Тем не менее боль, горе и гнев никуда не исчезают.

Я раз за разом повторяла, что не хочу устраивать отвальную. Неделя за неделей я намекала, что не считаю себя важной шишкой и мне не нужны речи, воздушные шарики и торт. Я и в лучшие времена не любила светить лицом, а теперь у меня появились личные причины избегать пристального внимания.

Однако мои намеки остались незамеченными. Едва я закончила уборку в конце смены, пришло сообщение: просим вас подняться в большую переговорную на седьмой этаж. У меня екнуло сердце. Не успев открыть дверь, я уже знала, что в темноте спрятались мои коллеги, и едва я войду, они зажгут свет и закричат: «Сюрприз!» Так и вышло. Как я и ожидала, они скинулись, купили мне букет, коробку шоколадных конфет, кружку с шуточной надписью и какие-то инструменты для ухода за садом. В мою честь произносили тосты. Коллеги один за другим разглагольствовали, какая я добрая, терпеливая, милая и очаровательная, дескать, меня ни разу не видели раздраженной или сердитой, никогда не слышали, чтобы я огрызалась или перечила, а я переводила взгляд с одного лица на другое и думала: «Если б вы только знали».

Если б вы, мать вашу, только знали…

Глава 10

Дэн

Бывает, день не задается с самого начала. Взять хотя бы сегодня. Ни с того ни с сего в половине пятого утра с плачем просыпается Медвежонок. Я встаю, проверяю подгузник, укачиваю. Через пятнадцать минут он снова принимается плакать. Просыпается Эмми. Сквозь стену слышно, как она полчаса его успокаивает и убаюкивает. Стоит ей уложить малыша в кроватку, он снова разражается криком. Коко плаксивым голосом интересуется, что случилось. Время – пять пятнадцать. У Эмми сегодня фотосессия, поэтому я предлагаю забрать детей на пару часов.

Признаться, я уже забыл, каково это – когда у тебя в доме младенец. Ни минуты покоя. Постоянная тревога из-за множества мелочей. Бесконечный список дел, связанных с уходом за ребенком. Невыносимое давление, от которого семейные отношения начинают трещать по швам.

Когда я устаю, то становлюсь неловким и раздражительным. Не лучшая комбинация качеств. Первое, что я делаю, спустившись на кухню, – открываю дверцу буфета, чтобы достать бутылочку для молока, отворачиваюсь к холодильнику, поворачиваюсь обратно и вписываюсь лицом в открытую дверцу, ровно между глаз.

«Что случилось?» – кричит Эмми сверху. «Ничего», – кричу в ответ. Она спрашивает, почему тогда я ругаюсь.

Ищу пустую бутылочку, которую доставал из буфета, – она как будто испарилась. Через пять минут нахожу: стоит прямо передо мной на кухонном столе.

К этому времени Медвежонок принимается верещать от голода.

В такие моменты я с удивлением размышляю о том, как мало мужчины старшего поколения занимались детьми. Интересно, мой отец менял мне подгузник? От силы один раз, и то вряд ли. Мама говорила, он часто жаловался на запах из корзины для подгузников, стоящей у задней двери; сохранилось семейное предание, как он, уходя на работу в своем лучшем костюме (наверняка расклешенном, синтетическом, с широкими лацканами), умудрился опрокинуть корзину и наступить в ее содержимое. Однако я не помню преданий о том, как отец вставал среди ночи дать мне рожок или катал меня в коляске вокруг квартала, чтобы я заснул. Он даже на детскую площадку со мной не ходил. Между прочим, речь идет не о пятидесятых, а о начале восьмидесятых. Мама училась в колледже, читала «Женщину-евнуха»[13], работала на полную ставку – и каждый вечер готовила ужин на всю семью.

В восемь пятнадцать Эмми и Коко просыпаются и начинают выбирать наряды для фотосессии, а я уже чувствую себя как выжатый лимон.

Очевидно, нам с женой нужно четко распределить родительские обязанности, и чем скорее, тем лучше.

В списке многочисленных домашних дел, которые я должен выполнить, пока Эмми с Коко и Медвежонком будут на фотосессии, есть задача найти няню. Мы решили подыскать ее традиционным способом, после того как Эмми безуспешно попыталась наладить сотрудничество с агентством по подбору нянь, а я забраковал идею Айрин объявить конкурс на должность няни через «Инстаграм». Возможно, я слишком резко отреагировал на ее предложение, потому что Эмми удостоила меня долгим холодным взглядом. «Тогда, может быть, ты сам этим займешься?» – сказала она.

После этого моя жена удалилась в спальню и принялась хлопать дверцами шкафа и грохотать ящиками. Я побрел в кухню, заварил чаю и сел за ноутбук, а через двадцать минут известил Эмми, что подписал нас на новый онлайн-сервис, где семьи ищут нянь, а няни – работодателей. Вечером мы налили себе по бокалу вина и заполнили анкету о том, кто мы такие и какую няню хотели бы нанять.

Пока Эмми собирает Медвежонка на выход, а Коко смотрит мультики на кухне по айпэду, захожу на сайт: за ночь пришло семь ответов. Одну кандидатку я сразу отвергаю из-за необъяснимо долгих пропусков в трудовой деятельности. Та же участь постигает даму, допустившую в письме три ошибки. Третья тоже не подходит – мне не нравятся кольца в носу, мутные глаза и фиолетовые волосы. Можете закидать меня помидорами. Остается четверо. На фотографиях три женщины улыбаются, а одна очень серьезная. Из улыбчивых первой двадцать два года, второй сорок пять, третьей – за шестьдесят. Могу представить, что скажет Эмми, если я выберу двадцатилетнюю. Та, которой сорок пять, считает себя верующим человеком. Таким образом, за десять минут мы определяем победителя: Аннабел Уильямс, родилась в Эдинбурге, живет в Лондоне, тридцать лет присматривает за детьми. Внешний вид – вполне презентабельный; типичная няня, если можно так выразиться. Добросовестная, порядочная, спокойная. Именно такая нам и нужна. Имеет необходимые документы и рекомендации. Готова приступить к работе немедленно.

Молодец, Дэн, думаю я.

Нажимаю кнопку «одобрить», и система предлагает выбрать время для личной встречи и собеседования.

Я уже представляю, как в разговоре с Эмми невозмутимо упомяну о своей победе.

Через две минуты приходит автоматическое сообщение: наш запрос отклонен. Больше никакой информации.

В ожидании, когда закипит чайник, размышляю, что делать дальше. В это время является Винтер – как всегда, с опозданием. Она топает на кухню, желает мне доброго утра, смотрит на часы, притворяется удивленной, ставит на кухонный стол стакан кофе из «Старбакса», спрашивает у Коко, как дела.

– Хорошо, – отвечает та, не отрываясь от айпэда.

Ровно после этого все летит вверх тормашками.

Ровно после этого – сбросив пальто, расположившись напротив меня за кухонным столом, поставив телефон на зарядку и сделав глоток кофе, – Винтер интересуется, где ее ноутбук.

Я осведомляюсь, где она его оставила.

Винтер делает неопределенный жест в сторону барной стойки, на которой лежат зарядные устройства.

В этот момент спускается Эмми с Медвежонком (одетым, надо отметить, в костюм медвежонка).

– Что случилось? – спрашивает она.

Рассказываю.

Следующие полчаса мы перерываем дом вверх дном. Винтер заглядывает в самые невероятные места (корзина с грязным бельем, хлебница), я копаюсь в коробках с игрушками и книжками, а Эмми проверяет спальню.

Ноутбука нигде нет. Напрашивается неизбежный вывод – его похитил взломщик. Сначала были выходные, потом у Винтер приключилась личная драма, поэтому она им не пользовалась, мы с Эмми – тоже.

Эмми звонит Айрин. Напоминаю себе, что могло быть и хуже. Ноутбук не из дорогих, все содержимое запаролено. Вор – наверняка какой-нибудь наркоман – скорее всего, уже сбыл его с рук. Айрин может позволить себе купить новый. Просто нужно сообщить в полицию и дополнить заявление в страховую компанию. Винтер ни в чем не виновата. Мне следовало положить ноутбук в ящик комода перед уходом.

Эмми кладет трубку. Она на целый час опоздала на фотосессию.

– Так, – говорит она. – Дэн, звони в полицию и в страховую, хорошо?

– Конечно, – отзываюсь я. – Я уже и сам об этом подумал.

– Винтер?

Девушка отрывается от телефона.

– Айрин пришлет с курьером новый ноутбук, поэтому твоя задача – все на нем восстановить. То же имя пользователя, те же пароли. Как только его привезут, сразу же приступай.

Винтер выглядит потрясенной.

– В чем проблема?

Проблема с паролями, отвечает она.

– Ты их не помнишь?

Винтер качает головой.

– Я всегда их записываю. Я записала все-все пароли, которые вы мне дали.

– Куда? – спрашивает Эмми.

– На клейкую бумажку.

– И куда ты ее прилепила?

Винтер говорит, куда.

– О боже, – произносит Эмми.

– Простите, – мямлит Винтер.

Бывают случаи, когда одними извинениями не обойдешься.

Эмми

Все. До. Одного.

На бумажке были все пароли.

А чтобы бумажка не потерялась, эта дура прилепила ее к экрану своего долбаного ноутбука.

Следовательно, тот, кто его украл, получил неограниченный доступ ко всем файлам ПростоМамы – фотографиям, электронным письмам и контрактам (к счастью, я предусмотрительно сохраняю резервные копии на стационарном компьютере и в облаке). Я поручила Дэну и Винтер составить подробный список всего, до чего мог добраться злоумышленник. Содержимое ноутбука – еще цветочки. Вору стали доступны все фотографии на наших с Дэном телефонах, каждое полученное ПростоМамой сообщение в директ, все эсэмэски, сообщения в «Вотсаппе», сканы паспортов и список гостей для дня рождения Коко.

Сегодня у меня нет времени разгребать это дерьмо. У меня даже нет времени о нем думать. Будь в моем графике хоть пара свободных минут, я бы с радостью задушила Винтер собственными руками.

Сев в такси, снова звоню Айрин. Она обещает поговорить с Дэном и Винтер, взять инициативу в свои руки, выдать им инструкции.

– Пожалуй, займусь этим сама, – немного подумав, объявляет она.

Придется поменять кучу паролей и уведомить множество моих контактов. Айрин напоминает, что сегодня важный день. Конечно, ничего страшного, если я немного опоздаю. Главное – проявить себя во всей красе.

Не волнуйся, отвечаю я. Из опыта общения с моими родственниками я с раннего детства научилась расставлять приоритеты.

Конечно, я прекрасно понимаю, насколько важна сегодняшняя фотосессия. Я стану – поверьте, это гораздо большая удача, чем кажется, – одним из лиц премиального бренда туалетной бумаги #главныйпокомфорту, проводящего рекламную кампанию к Дню матери.

А еще это персональный триумф Айрин.

Она подписала на участие в кампании всю нашу группу взаимопиара, а также наших матерей и детей. Все мы разносторонние и непохожие друг на друга – почти как «Спайс гёрлз». Ханна с ее фишкой быть ближе к природе, Белла с борьбой за трудовые права матерей, Сара с ее малым бизнесом и Сюзи с экстравагантными нарядами. Наши матери – еще более пестрая компания, но только моя всем сердцем отдалась блогингу.

Вирджиния уже час пишет мне тревожные эсэмэски, выясняя, куда я запропастилась.

Моя мать всегда с презрением относилась к моей работе в журналах, не говоря уже о том, что я выбрала в мужья писателя, а не денежный мешок, однако, пронюхав, какую выгоду ей принесет переход в социальные сети, она расцвела. Джинни с достоинством носит звание гранд-дамы «Инстаграма» и проявила себя как весьма полезное дополнение к бренду «ПростоМама».

Забавно наблюдать, как она делится жемчужинами материнской мудрости в своем блоге, перемежая их рекламными постами о кремах от морщин, краске для седых волос и пальто «Виндсмур» – надо сказать, ее изрядно удручает, что на рекламу готовы раскошелиться только бренды «для старух». Слушая, как мама распространяется о детских потешках, которые она мне пела, о совместно испеченных пирогах и о весело проведенном времени, даже я начинаю верить, что у меня было счастливое детство.

Фото из семейного альбома, где я в шесть лет указываю на дырку на месте зуба, сопровождаемое длинным рассказом, как мама положила мне под подушку пятьдесят пенсов и листок с собственноручно написанным стихотворением? Если не ошибаюсь, она с перепоя швырнула мне в лицо пятипенсовик, когда я заплакала из-за того, что зубная фея не пришла. А прочувствованные излияния 25 декабря, как я до тринадцати лет верила в Санта-Клауса, потому что мама каждый год надкусывала морковку и оставляла на пороге огромные следы из сахарной пудры? Единственное, что я помню про Рождество, – выпитый бренди, предназначенный для Санты, подгоревшая брюссельская капуста да мамины зубы, красные от вина, когда она шикала на меня, чтобы я не мешала ей слушать речь королевы.

Если б я могла сказать, что из Вирджинии получилась хорошая бабушка!.. Увы, фотографии, где она обнимает Коко и задувает с ней свечки на торте, предназначены исключительно для «Инстаграма». Выражаясь словами доктора Фэйрс, моя мать всегда потребительски относилась к родственникам. Еще до того, как она стала инстабабушкой, мне часто казалось, что ей важнее сфотографироваться с Коко, чтобы похвастаться снимком перед подружками из бридж-клуба, чем провести время с внучкой. Она никогда не звонит узнать, как дела, не заезжает проведать внуков. Вирджиния – живой пример того, что не следует по показному поведению человека судить о его человеческих качествах. Я и сама не идеал, но хотя бы стараюсь.

Наконец мы добираемся до студии. Мама уже целый час ждет на улице. Ей не интересно, почему мы опоздали. Приходится толкнуть ее в бок, чтобы она поздоровалась с Коко. Когда моя мать наконец обращает внимание на внучку, та едва не подпрыгивает от радости. Вспоминаю себя в четыре года, и мое сердце сжимается за нас обеих.

Первое, что мы видим, войдя внутрь, – полутораметровый рулон туалетной бумаги. Вирджиния делает вид, будто удивлена.

– Неужели ты и правда подписала нас на это дерьмо? – Она ржет над собственной шуткой. Представителю компании явно не смешно.

Фотосессия проводится в декорациях великанской ванной с участием вышеупомянутых рулонов, огромных ночных горшков и унитазов в виде тронов, на которых мы будем сидеть, давая интервью. Нужно произнести заученные фразы: быть матерью – самая тяжелая работа на свете; нет никого ценнее мамы; мама была моей лучшей подругой; мама внушила мне, что нет ничего невозможного… При этом вокруг будут бегать дети, обмотанные туалетной бумагой. По крайней мере, такова задумка режиссера. Подозреваю, что у него нет детей.

За исключением Медвежонка, порученного попечению художницы по гриму, все двенадцать спиногрызов уже носятся по студии, с ног до головы обмотанные туалетной бумагой, словно мумии, объевшиеся булочками с шоколадом. Ор стоит такой, что уши закладывает. Мамы и бабушки толпятся вокруг стола с закусками и, жуя тосты с авокадо, записывают воодушевленные приветствия для сторис.

– Сара, роскошная ты женщина, я так рада тебя видеть! Ты мне как сестра родная! – Белла посылает Саре пылкий воздушный поцелуй, не забывая при этом снимать себя на телефон.

Пробираюсь к кофемашине, чтобы налить кофе в кружку #бодрыебудни – Айрин никогда не упускает возможность прорекламировать фирменную продукцию. Сара направляется ко мне и достает телефон; я приподнимаю кружку, словно произнося тост, и смеюсь, запрокинув голову. Она тут же постит фотографию с подписью: «Чудо! Мама пьет кофе, и он еще горячий».

Да, это настоящее искусство. Не высокое искусство, конечно, но тем не менее.

Наступает наша очередь занимать места на троне. Я подхватываю Медвежонка и прошу Коко сесть мне на колени.

Она отказывается.

Девушка из съемочной группы пытается ее уговорить, указывает на меня, на Медвежонка, на троны.

Коко отворачивается, скрещивает руки на груди, усаживается на корточки.

Я терпеливо улыбаюсь, передаю Медвежонка маме и подхожу к дочери.

– Ну же, конфетка, идем.

Коко не отвечает. Чувствуя на себе посторонние взгляды, остро осознавая, что каждое наше слово внимательно слушают десятки людей, присаживаюсь на корточки и заглядываю ей в глаза. Она вот-вот расплачется.

– Что случилось, маленькая?

Коко что-то шепчет.

– Ничего не слышно. Говори громче.

– Мамочка, я не хочу. Я стесняюсь.

– В чем дело, дорогая? – кричит моя мать. Она уже сбагрила Медвежонка одной из ассистенток. – Скажи ей, все ее ждут.

– Минуточку, мама, – как можно жизнерадостнее кричу я в ответ. – Разве ты забыла? – обращаюсь к Коко. – Мы ведь обсуждали: посидишь на троне, расскажешь забавные истории про мамулю и бабулю. Помнишь, мы даже тренировались.

Давным-давно, когда «ПростоМама» только начиналась, первое, о чем мы с Дэном договорились, – когда наша дочь дорастет до того, чтобы сказать «нет», мы не будем ее заставлять. Помню, мы целый вечер обсуждали этот вопрос и в конце концов пришли к окончательному решению. Никаких «но», никаких «если», пообещала я Дэну.

Однако вот в чем загвоздка: когда появляются дети, так выходит, что ты вечно принуждаешь их делать то, чего им не хочется. Надевать подгузник. Застегивать пальто. Залезать в ванну. Вылезать из ванны. Принимать лекарство. Пить молоко. Чистить зубы. Ложиться спать. Если не заставлять ребенка делать, что полагается, так и будете целыми днями сидеть в принцессином платье перед телевизором, смотреть мультики и есть шоколад.

Ну и годного контента из этого не выжмешь.

В детстве мне приходилось делать много такого, чего я терпеть не могла. Сидеть спокойно весь ужин. Четко и ясно отвечать на вопросы. Когда родители приглашали гостей, вежливо здороваться с каждым; помню толпу басовитых мужчин и визгливых женщин, в комнате не продохнуть от табачного дыма, у половины гостей воняет изо рта и обязательно кто-нибудь из них лезет ко мне с поцелуями. Каждый год я просила, чтобы мы поехали в отпуск не в Прованс, а куда-нибудь в другое место. Мы проводили две недели в неуютном доме; я целыми днями лежала на кровати и слушала, как родители ссорятся за стенкой, ежеминутно ожидая звона разбитой посуды. В семь лет меня отправили в закрытый пансион; приехав домой на каникулы, я обнаружила, что мама отдала мою морскую свинку, потому что ей не хотелось за ней ухаживать.

Сказалось ли это на мне? Не исключено. Разумеется, если докапываться до сути (как норовит сделать доктор Фэйрс), можно связать мою боязнь темноты с тем, что мама запирала меня в комнате, чтобы я не мешала ей заниматься своими делами. Совершенно определенно, моя жажда признания возникла оттого, что мои родители скупились на похвалы и в детстве я безумно радовалась, когда мне удавалось добиться хотя бы одобрительного кивка. Людям нравится находить всему удобное психологическое обоснование.

Не нужно много ума, чтобы объяснить мой выбор мужа: я точно знала, что Дэн не изменит и не бросит. В отношении моего отца мы с мамой сомневались. По вечерам мама приходила в мою комнату и, поставив на тумбочку бокал вина, жаловалась на папу, нарочито громко, чтобы он слышал. И да, бабушка никогда не любила мою мать и при каждом удобном случае называла ее глупой и некрасивой; по какой-то необъяснимой причине (мне так и не удалось понять, в чем дело, хотя я слышала эту историю тысячу раз) на свадьбе родителей она даже не вышла из машины – сидела, закутавшись в меха, на парковке у церкви, гости ждали, а дедушка стучал в окно автомобиля и просил ее образумиться.

Возможно, истина заключается в том, что все женщины в моей семье были плохими матерями. И лозунги типа «ты делаешь себя сама» и «прими себя такой, какая есть» нужны лишь для того, чтобы прикрыть неприглядную правду. Не все матери – супергерои. Рождение ребенка не делает тебя святой, особенно если по жизни ты та еще стерва. Мы – обычные люди: одни – добрые, ласковые и заботливые, другие – озлобленные, отчаявшиеся, пребывающие в уверенности, что совершили ужасную ошибку. Некоторые стараются дать своему ребенку все, что в их силах, а некоторые просто выполняют привычную рутину, с нетерпением ожидая половины восьмого, чтобы налить себе джина с тоником. Есть мамы, которые изначально страшились материнства, но им неожиданно понравилось, а есть такие, кому совсем не понравилось. Кто-то – просто чудо, а кто-то – полный отстой, но в большинстве из нас того и другого понемножку.

Так вот, к чему я веду: совершенно ясно, что моя дочь не хочет сниматься в рекламе, однако я не готова наступить на горло собственной песне, объявить, что съемки отменяются, и гордо уйти в закат. Скорее всего, едва мы сядем в машину, Коко внезапно передумает и потом всю дорогу будет орать, дрыгать ногами и требовать, чтобы мы вернулись. А еще мне страшно представить, сколько стоило арендовать студию и оборудование, собрать съемочную группу, заказать для всех еду, построить декорации, выставить освещение и прочее. Я не позволю, чтобы благосостояние моей семьи висело на волоске из-за четырехлетней малявки, которая даже не может решить, надевать шарф перед выходом на улицу или нет. И, наконец, самое главное: если мы отменим эти съемки, больше в нашей жизни никаких съемок не будет.

Все присутствующие ждут, затаив дыхание. Они в курсе. Я в курсе. Единственная, кто не в курсе, – моя дочь.

Поэтому я делаю то, что на моем месте сделала бы любая загнанная мама.

Я обещаю Коко, что если она будет паинькой, на обратном пути мы заедем в «Макдоналдс» – до этого мы решительно отказывались водить ее туда, – и она выберет там все, что пожелает, а вечером сможет сколько угодно смотреть мультики на айпэде.

Коко тщательно обдумывает мое предложение.

– «Хэппи мил» с игрушкой?

– По рукам! – говорю я, хотя она вряд ли понимает, что это значит.

Мы с мамой усаживаемся на троне, Медвежонок у меня на коленях, Коко – у мамы. Съемка начинается. Моя речь заранее отрепетирована, каждый жест выверен. Режиссер задает мне первый вопрос о Вирджинии.

– Эта женщина для меня все, – с пафосом изрекаю я, глядя в камеру. – Она – моя крепость, моя путеводная звезда. – Делаю паузу перед решающей фразой. – Моя мама.

Где-то за прожекторами раздаются аплодисменты.

Наступает мамина очередь. Ее текст от первого и до последнего слова написала Айрин, но мне все равно приятно слушать, как моя мама рассыпается в похвалах своей невероятной, красивой и умной дочери.

Режиссеру что-то шепчут на ухо. «Стоп!» – кричит он.

– Давайте снимем еще дубль. И пусть девочка перестанет делать несчастное лицо.

* * *

Для моей задумки требовалось всего три ингредиента. Два из них мне удалось достать с легкостью, а для третьего пришлось проявить немного смекалки.

Проработав столько лет в отделении интенсивной терапии, волей-неволей приобретешь обширные познания в области обезболивания. Двадцать три года я проверяла пульс, измеряла уровень поступающего кислорода и выходящего углекислого газа, следила, чтобы воздуховодные трубки не засорялись, капельницы стояли ровно, а капнографы работали исправно, и отвечала за то, чтобы ничего не зажималось, не перекручивалось, не застревало и не мешало.

Непростое это дело – поддерживать пациента в живом, но бессознательном состоянии. Не верьте полицейским сериалам и голливудским боевикам: нельзя вырубить человека лошадиной дозой медикаментов, держать несколько дней связанным и после этого ожидать, что он очнется слабым, но в целом здоровым. Так не бывает. Во-первых, если переборщить с дозировкой, у пациента остановится дыхание, а если сильно переборщить – то и сердцебиение. Во-вторых, если дать большую дозу седативного препарата – скажем, подсыпать снотворного в вино, – скорее всего, организм попытается исторгнуть из себя чужеродное вещество: выражаясь проще, человека вырвет. А если человека рвет и при этом он находится без сознания, велика вероятность, что он просто задохнется. Грейс и Джордж бесились, когда во время фильма я начинала объяснять, что именно злодей делает неправильно и почему его план не сработает.

Отчасти поэтому для меня очень важно не допустить ошибок.

Тем не менее даже мне было не так просто достать все необходимое. Например, пришлось позаимствовать на сестринском посту ключи от нужной кладовой и вынести под курткой коробку бензодиазепинов. С пропофолом проблем не возникло: его часто используют в хирургии и, как правило, не держат под замком. Я прихватила, сколько нужно, и засунула к себе в сумку. Плевое дело, все равно что стащить упаковку ручек из шкафа с канцелярскими товарами. У меня даже пульс не участился.

Кислородный баллон и маску я просто взяла из кладовой, положила в спортивный баул, заперла в своем шкафчике, а уходя с ночной смены, отнесла в машину. Пара человек пожелали мне доброго утра. Когда я поставила баул на землю, раздался подозрительный лязг, но никто ничего не заметил.

Инфузионную помпу я заказала через интернет, хотя можно было взять и на работе.

А вот достать мидазолам… Поскольку это одновременно мышечный релаксант, успокоительное и седативное средство, есть люди, которые готовы хорошо за него платить. У нас его держат под замком и выдают под роспись. Доступ к шкафу имеется далеко не у каждого.

Естественно, иногда остаются излишки. Если для того, чтобы седировать пациента, анестезиологу требуется десять миллилитров мидазолама, он идет (или посылает кого-то вроде меня) за стандартной ампулой объемом пятьдесят миллилитров.

Добросовестный врач обязательно лично удостоверится, что оставшиеся сорок миллилитров надлежащим образом утилизированы.

Чуть менее добросовестный врач положится в этом на медсестру.

К дню моей отвальной у меня было все необходимое.

Глава 11

Эмми

Привет, дорогая.

Я несколько раз звонила, но так и не смогла дозвониться. Понимаю, у тебя много дел. Мне просто очень хотелось с тобой поговорить. Думала, украду тебя на пару минут на дне рождения Коко, но ты была занята. Извини, если я выглядела немного подавленной. Ты всегда отлично разбиралась в людях, умела подобрать верные слова. Скорее всего, тебе сразу стало ясно, в чем дело, но ты решила, что сейчас неподходящий момент для расспросов. Действительно, момент был не совсем подходящий.

Я долго думала, как тебе рассказать, и стоит ли вообще рассказывать. Возможно, это покажется странным, но мне было неудобно, даже стыдно. Тем не менее я все-таки хочу поделиться значительной частью моей жизни, о которой ты не знаешь. Если продолжать о ней умалчивать, получится, что малыши, так и не появившиеся на свет, не заслуживали права на существование.

У меня было три выкидыша, Эм. До сих пор не могу избавиться от боли, отчаяния и чувства вины. Иногда я ощущаю себя вполне счастливой – по крайней мере, не убитой горем, – а через минуту меня накрывает. Три человека, которые могли стать частью нашей жизни, погибли, не родившись.

Первая беременность замерла на двенадцатой неделе. Несостоявшийся выкидыш, сказал доктор. У меня не было кровотечения, ничто не предвещало беды. Мы пришли на прием к врачу, держась за руки, надеясь услышать сердцебиение нашего первенца. Но его сердце не билось. Поразительно, насколько безучастны лица врачей, делающих УЗИ. Наверное, они каждый день сталкиваются с подобными случаями. Пришлось делать операцию.

Во второй раз мы поехали на выходные в Норфолк. Во время прогулки по берегу у меня пошла кровь. Третьего ребенка мы потеряли на двадцатой неделе. Никто не может объяснить, что происходит. Но хуже всего – надежда, зарождающаяся при виде двух полосок. Ты стараешься подавить ее, но по ночам все равно мечтаешь, как через несколько месяцев возьмешь на руки своего малыша.

Я никогда раньше об этом не говорила – слишком трудно подобрать слова. Наверное, правильных слов не существует. Я перепробовала все способы утихомирить боль; остается надеяться, что разговор со старой подругой поможет мне исцелиться.

Государственная страховка не распространяется на ЭКО, а делать за деньги слишком дорого, к тому же я вряд ли вынесу потерю еще одного ребенка. Неужели так и будет продолжаться?

Не знаю, зачем пишу об этом. Возможно, мое признание было бы меньше похоже на бред, если б мы поговорили лицом к лицу. Я очень по тебе скучаю. Может, встретимся, выпьем кофе или чего покрепче?

Сейчас мне как никогда нужна лучшая подруга.

Целую,

Полли.

Делаю глубокий вдох, начинаю печатать ответ, стираю, перечитываю письмо заново. Мы с Медвежонком гуляем в парке, малыш мирно спит в слинге. Я уже и забыла, как мало времени новорожденные бодрствуют. Поесть, срыгнуть, поспать, и все сначала. Смотрю на головку, укрытую кашемировой шапочкой, чувствую биение маленького сердечка и пытаюсь представить, какой была бы моя жизнь без детей. Каково оказаться на месте Полли. Прижимаю губы к теплой макушке и думаю о том, сколько душевной боли и страданий пришлось вынести моей лучшей подруге.

А еще стараюсь подавить еле уловимое чувство извращенной зависти.

Интересно, что наши одноклассницы думают о нас с Полли? Когда я в хорошем настроении, мне кажется, они должны завидовать и поражаться моему успеху – миллион подписчиков, самое громкое имя среди инстаграм-родителей. Когда я не в духе, мне представляется, что им вообще невдомек, кто такая ПростоМама: по их мнению, Полли и ее муж действительно занимают достойное место в обществе, а их уютный домик в пригороде и надежная работа в престижной частной школе производят гораздо большее впечатление, чем мои эфемерные достижения.

Вот что уязвляет меня сильнее всего: порой я и сама завидую Полли, ее простой и комфортной жизни. Впрочем, почти каждая мать иногда воображает, как сладко бы ей жилось без детей, – иначе бы я не шла сейчас на встречу с подписчицами на #серыебудни. Неужели нельзя немного помечтать? В параллельной вселенной я работаю главным редактором журнала «Вог» и замужем за лауреатом Букеровской премии. А в этой – бреду по пустому парку в осточертевших легинсах и футболке, над головой нависают низкие беспросветные тучи, ветер гоняет обертки и прочий мусор, а на груди висит ребенок. Что сказать, не так я представляла свою жизнь, но тут уж ничего не поделаешь. С молодости тебе ежедневно приходится принимать множество мелких решений, и они медленно опутывают тебя, пока ты не оказываешься в смирительной рубашке. Брать или не брать третий бокал. Дать ли этому парню номер телефона. Отвечать на его звонок или нет. Влюбиться в него или послать подальше. Рожать ли от него детей, и если рожать, то когда.

Разумеется, я не собираюсь писать об этом Полли; прямо сейчас мне вообще ничего в голову не приходит. Ну что ей напишешь? «Инстаграм» переполнен тупыми, невежественными, бестактными советами, которые всякие идиоты раздают бесплодным женщинам. Ты думала об усыновлении? Ты пробовала иглоукалывание? Пила фолиевую кислоту? Переходила на вегетарианскую диету? Занималась йогой? Засовывала яйцо из розового кварца себе сама-знаешь-куда? Я не могу заверить свою лучшую подругу, что у нее все получится, – женский организм не поддается на уговоры. Человек предполагает, а бог располагает.

Полли – не подписчица, которой достаточно смайлика и пары банальностей. Ей нужно писать продуманно, от души, а не отделываться легковесным бездушным ответом. Помечаю письмо флажком и прячу телефон в сумку.

Требуется пара минут, чтобы перевоплотиться из Эмми Джексон в ПростоМаму. Приглушить цинизм, включить эмпатию на полную мощность, слегка огрубить слишком правильную речь, взять себя в руки и приготовиться к выступлению, – не хочу показаться нескромной, но для женщин, с которыми я сегодня встречаюсь, я практически рок-звезда.

Запустив кампанию #серыебудни, я почти сразу начала проводить встречи офлайн для более тесной связи с подписчицами. Судя по низким показателям вовлеченности, мои посты про борьбу с послеродовой депрессией оказались неэффективными. Меня с детства учили подавлять нежелательные эмоции, поэтому тексты получались недостаточно искренними. Однако выбора не было – приходилось писать. Женщинам вроде меня полагается ковырять струпья от душевных ран; нам просто необходимо иметь богатую коллекцию тревог, неудач и психологических травм, которую мы с готовностью выставляем на всеобщее обозрение в наших подкастах и постах. Только начав встречаться с подписчицами лицом к лицу – слушать их рассказы, запоминать слова и выражения, которыми они описывают свои чувства, – я поняла, как создавать по-настоящему цепляющие тексты.

Лучше всего писать максимально размыто, намекать на потрясения и утраты, добавлять нотку грусти. Я осознанно не вдаюсь в подробности, чтобы каждый мог найти в моих излияниях именно то, что ему созвучно. Это как гороскоп или тест Роршаха: люди интерпретируют чернильные пятна так, как им удобно, находят в них смыслы, помогающие справиться с проблемами. Я считаю, мои посты действительно оказывают положительный эффект: все эти ежемесячные собрания и прогулки в парке выросли в мощное объединение женщин, делящихся своими баталиями с ПРД, ПМС и ЭКО.

Меня догоняет растрепанная мамочка. К коляске с младенцем пристегнута подножка, на которой сидит трехлетний малыш.

– Эмми! Вы же Эмми, верно? Я Лаура; мы встречались, когда я была в декрете с Вулфом. – Она указывает на трехлетку; тот яростно мнет в кулачке банан и громко требует чипсов. – Я сегодня впервые вышла из дома с ним и маленькой Розой. Говорят, со вторым ребенком легче. Если помните, после первых родов у меня было ПТСР. Думала, на сей раз все пройдет гладко, но чувствую, что не справляюсь. Я хотела с вами поговорить, ведь вы понимаете меня как никто другой. – Глаза Лауры наполняются слезами.

Надо поскорее сменить тему, иначе она разрыдается, а мне придется ее успокаивать.

– Конечно, я вас помню, Лаура. Боже мой, маленький Вулф так вырос! Он почти ровесник Коко! – Пытаюсь погладить его по голове, но он уворачивается.

– Роза и Медвежонок тоже ровесники. Надо же, как я подгадала!.. Извините, я, наверное, кажусь вам восторженной фанаткой, но когда знаешь, что кто-то проходит через то же самое, это очень подбадривает, – говорит Лаура, теребя пуговицу, висящую на одной нитке. – Такое ощущение, будто вы смотрите мне прямо в душу.

Раньше Лаура наверняка была миловидной женщиной; теперь ее лицо покрыто пигментными пятнами, тонкие ломкие волосы давно пора подстричь, из-под кофты выпирает живот, и ходит она так, будто ее опорно-двигательный аппарат сломали, а потом скрепили степлером. Рождение детей не проходит бесследно.

– Невероятно! – Я душевно пожимаю ей руку. – Для меня высшая награда, что мои истории находят отклик. Просто помните: вы – хорошая мать.

Она вытирает глаза рукавом и кивает. Вот в чем беда этих женщин – и Лауры, и миллиона моих подписчиц: им кажется, будто они перестали существовать. Их мужья, друзья и родные даже не представляют, каково это – день за днем подтирать рвоту, дерьмо и недоеденное пюре, каждую ночь ломать голову, пытаясь придумать, как привнести в свое существование хоть капельку разнообразия, чтобы не рехнуться от скуки. Что угодно – только бы не ходить на те же самые качели, в тот же самый игровой клуб, пахнущий носками, в то же самое кафе, где не рады ни тебе, ни твоему плаксивому ребенку, потому что вы берете один круассан на двоих и какао, которое неизменно проливаете на пол.

Конечно, многие папы тоже через это проходят, но они не подписываются на мой блог. На встречах #серыебудни мужчин не бывает. Сначала я не понимала, почему, а потом вспомнила, как окружающие реагируют на Дэна, когда он гуляет с детьми: улыбаются, говорят комплименты, дружелюбно кивают, подмигивают и всячески проявляют одобрение. Неоспоримый факт – если мужчина хоть как-то занимается ребенком, пусть даже неловко, неумело и неохотно, ему все аплодируют. А женщину с коляской замечают, только чтобы дать непрошеный совет или сказать гадость.

Возможно, я эгоистична и цинична, но это не означает, что ПростоМама оказывает некачественные услуги. Я без всякого осуждения выслушиваю этих женщин и призываю их относиться к себе не так строго.

И за это они платят мне любовью.

Дэн

Спасибо маме – она гуляла с Коко в парке и случайно разговорилась с женщиной, сидящей рядом на лавочке. Оказалось, эта дама, Дорин Мейсон, медсестра на пенсии, работает няней и как раз ищет нового ребенка, потому что ее нынешний воспитанник в сентябре пойдет в школу. «Надо же, – сказала моя мама, – какое совпадение».

Как выяснилось, Дорин живет в пятнадцати минутах от нас. Мама и Коко сотни раз ходили мимо ее дома и даже играли на тамошней детской площадке. У мамы сложилось впечатление, что Дорин по-настоящему любит детей. Она до сих пор посылает своим воспитанникам открытки на день рождения, а они поздравляют ее с Рождеством. По маминым словам, Дорин очень спокойная и рассудительная, – как раз то, что нам нужно.

Надеюсь, ты взяла ее номер телефона, сказал я.

Поразительно, насколько трудно найти порядочную и недорогую няню. В нашем районе живет множество небедных работающих пар с маленькими детьми. Казалось бы, раз есть спрос, должно быть и предложение.

Тем не менее это вовсе не так.

Я искал: часами сидел в интернете, рассылал письма, спрашивал знакомых. Обзвонил все частные детские сады по соседству, даже сходил в один. Пришел в назначенное время, но на звонок в домофон никто не ответил. Я толкнул дверь – она открылась. Не лучшее начало, подумал я. В коридоре на уровне пояса висела вешалка с детскими куртками, под ней – ряд ботинок. На лестнице появился ребенок, сосущий пластиковую ложку, посмотрел на меня, развернулся и убежал. Из комнаты слева раздался детский визг. Пахло вареной капустой.

Этого было достаточно.

В пяти детских садах нас внесли в лист ожидания; до начала следующего года свободных мест не предвиделось. В одном из разговоров я попытался упомянуть имя Эмми. Женщина на другом конце провода, говорившая с заметным акцентом, попросила произнести фамилию по буквам.

Когда Эмми в последний раз осведомлялась, как идут дела, я ответил, что работаю над задачей. С тех пор прошло три дня. Коко постоянно выясняет, скоро ли ей можно будет пойти в старый садик и поиграть с подругами. «Разве тебе не весело дома, со мной и бабулей?» – сказал я. «Конечно, весело, – ответила она. – Я просто спросила».

Звоню Дорин. Она сразу берет трубку и предлагает зайти к нам сегодня днем. «Сколько лет Коко?» – «Четыре», – отвечаю я. Дорин с радостью готова познакомиться с моей дочерью. «Самое главное, – добавляет она, – убедиться, что мы все поладим». «Разумеется», – говорю я, скрестив пальцы на удачу, и диктую адрес.

Слава богу, Дорин и Коко сразу нашли общий язык. Выхожу из комнаты, чтобы принести Дорин чаю – две ложки сахара, пожалуйста, – а когда возвращаюсь, она уже вовсю играет с Коко, и обе веселятся от души. Мы начинаем разговаривать, а Коко – сама, по собственной инициативе – садится рядом с Дорин и прижимается к ней.

– Какая славная малышка, – говорит Дорин, когда Коко уходит поиграть в другой угол гостиной. – Имя у нее такое милое…

– Это жена придумала, – привычно отзываюсь я.

Дорин называет свою часовую ставку. Цена меня вполне устраивает – чуть больше, чем мы платили за детский сад.

– Предпочитаете наличные? – спрашиваю я.

Можно наличными, можно и чеком.

Ах да, спохватывается Дорин, нет ли у Коко аллергии? Отвечаю – вроде нет, по крайней мере, нам о ней неизвестно. Правда, летом, когда много пыльцы, Коко слегка шмыгает носом, но молоко, орехи и пенициллин переносит нормально. Вот и хорошо, говорит Дорин, сейчас у детишек часто аллергия. Ее нынешний воспитанник Стивен не переносит морепродукты, поэтому приходится всюду таскать с собой инъектор с противоаллергическим препаратом.

– Никогда себе не прощу, если с ребенком что-нибудь случится. Как потом жить?

Я соглашаюсь.

Дорин пьет чай и разглядывает книжный стеллаж.

– Наверное, вам интересно, чем мы с Эмми зарабатываем на жизнь? – предполагаю я.

Она пожимает плечами.

– Ваша работа связана с книгами?

Сообщаю, что я писатель, и удостаиваюсь одобрительного кивка. Объяснить, чем занимается Эмми, значительно сложнее. Дорин внимательно слушает, а потом спрашивает, что такое «Инстаграм». «Я наверняка есть в «Фейсбуке», – неуверенно замечает она. – Кажется, одна из моих внучатых племянниц завела мне аккаунт».

Мы договариваемся, что следующим утром Дорин придет на полдня. Если успеете до восьми, говорю я, познакомитесь с Эмми.

– Жду с нетерпением, – отвечает она. – Увидимся завтра, Коко.

Моя дочь радостно машет ей рукой.

– До завтра!

Проводив Дорин, смотрю на часы. Куда запропастилась моя жена? Встреча в парке должна уже закончиться; Коко пора пить чай. Скорее бы Эмми вернулась: мне не терпится рассказать про Дорин и Коко и посмотреть на ее реакцию.

В целом день был весьма удачным. Я с честью выдержал испытание и подтвердил свой статус взрослого и ответственного человека, которому можно поручить важное дело, а именно организовать присмотр за Коко без привлечения Винтер или моей мамы. К тому же я узнал, что позавчера на соседней улице зафиксирована еще одна попытка взлома, и мне почти удалось подавить тревогу по поводу пропавшего ноутбука.

* * *

Неудивительно, что после случившегося отношениям Грейс и Джека пришел конец. Очевидно, они оба считали, что не смогут преодолеть свое горе, да к этому и не стремились, но изо всех сил старались поддерживать друг друга. На похоронах стояли в обнимку, чтобы не упасть, во время допроса сидели рядом, держась за руки под столом. Когда адвокат зачитывал их совместное заявление, Грейс крепко сжимала плечо Джека.

Смерть наступила в результате несчастного случая, заключил судмедэксперт.

По-моему, их отношения разладились, когда все закончилось. Эйлсу похоронили, гости разошлись по домам, а Грейс и Джек остались наедине со своей бедой.

Первой, кто заметил необычное поведение моей дочери, была не я и даже не Джек, а моя подруга Энджи. Однажды в воскресенье мы с ней пили кофе в кафе у церкви, как вдруг мимо прошла Грейс. Мне это показалось странным – она не упоминала, что собирается в город. Должно быть, решила встретиться с кем-то из подруг, подумала я, – мало ли, договорились в последний момент…

Энджи первая заметила Грейс и спросила, не она ли это. Я ответила, что вряд ли, но потом вгляделась, узнала ее и постучала в стекло. Грейс увидела меня и улыбнулась. Я помахала ей, приглашая присоединиться к нам. Она поколебалась. Я удивилась, зачем Грейс приехала в город, и обратила внимание, что ей не мешало бы помыть голову. То, что моя дочь держалась отрешенно, я списала на домашние заботы. Еще она слегка исхудала, но меня это не насторожило, – в последнее время у нее был не очень хороший аппетит.

Только когда Энджи поинтересовалась, следит ли Грейс за здоровьем, я начала задумываться о душевном состоянии дочери. Пару раз она совершенно теряла нить разговора. Впрочем, Энджи нельзя было назвать блестящей рассказчицей: она пространно описывала свой поход в поликлинику, перечисляла сданные анализы и жаловалась на тесную парковку. При обычных обстоятельствах моя добрая и тактичная дочь хотя бы сделала вид, что слушает. Однако Грейс молча встала, удалилась в туалет, вернулась, пообещала позвонить и ушла, едва попрощавшись с Энджи.

После этого случая я начала замечать за ней странности. Иногда, приехав во второй половине дня, я заставала Грейс в пижаме или в грязной одежде. Она часто пропускала работу. В холодильнике у них вечно было шаром покати, только початая бутылка белого вина и прокисшее молоко.

Я долго не могла набраться смелости и поговорить с Джеком, а когда решилась, он посоветовал мне не лезть не в свое дело. Однажды Грейс обмолвилась, что они больше не спят вместе. Позже я узнала, что она перебралась в комнату, приготовленную для ребенка, и спит там на полу, на одеяле.

Грейс попросила Джека уехать, потому что его вид причинял ей боль. Каждый раз, когда они разговаривали о чем-то, кроме погибшей дочери, ее мучила совесть. Она винила себя в смерти Эйлсы, и ей казалось, что Джек тоже считает ее виноватой, но молчит. Стоило ему войти в комнату – она напрягалась, стоило прикоснуться – вздрагивала. По словам Джека, Грейс целыми днями сидела в остывшей ванне и с отсутствующим видом водила большим пальцем по экрану телефона.

Джек переехал к другу, живущему в получасе езды от дома. Сперва он думал, что это временно. Если Грейс хочет больше личного пространства – пожалуйста. Когда она будет готова увидеться и поговорить, он вернется.

Так прошла неделя. За ней – другая. Миновал месяц. Джек пытался связаться с женой, но Грейс не брала трубку и не отвечала на эсэмэски.

Однажды утром она позвонила мне и обыденным тоном сообщила, что решила подать на развод.

Глава 12

Эмми

– Кстати, забыла сказать: Айрин звонила, – говорит Винтер.

Наконец-то мне удалось уложить Медвежонка. Пока я готовлю себе поесть, моя помощница сидит за кухонным столом, придирчиво разглядывает себя в экране телефона и поправляет берет.

– Понятно, – отвечаю я, бросая взгляд на часы.

– По поводу шоу на телевидении.

– Да?

Винтер кивает. Я ободряюще улыбаюсь. Пауза затягивается.

– Она ничего не просила передать? – наконец спрашиваю я.

– Ах да, – спохватывается Винтер. – Просила сразу ей перезвонить.

Айрин никогда не звонит без веской причины. Электронная почта, сообщения в «Вотсапп» и в директ – это пожалуйста. Поднять трубку? Ни за что.

Видимо, на «Би-би-си Три» мне отказали, поэтому Айрин и не стала ничего передавать Винтер. Сердцем чую, так оно и есть.

Сама не знаю, почему я позволила себе поддаться надежде. Мы с Айрин много раз проходили через эти круги ада: встречи, пробы перед камерой, читка сценария, ожидание. В первый день испытываешь лучезарный оптимизм, подогреваемый воспоминаниями о том, как приветливо ко мне отнеслись и как здорово у меня получилось. На второй день появляется тревога; постоянно думаешь, что можно было сделать лучше или иначе. Проходит третий день, потом четвертый. Наконец звонят: я показала себя отлично, но выбрали другого кандидата. Я показала себя отлично, но другой кандидат оказался лучше. Нужен кто-то старше, или моложе, или напористее, или спокойнее. Ничего личного, просто режиссеру не понравилась моя прическа, моя одежда, мое лицо, мой голос, мой характер.

Ну и плевать. Плевать. Плевать. Пошли они все.

– С вами все в порядке? – интересуется Винтер. – Хотите хлебнуть? У меня тут чайный гриб.

– Нет, Винтер, спасибо. Боюсь, есть проблемы, от которых даже чайный гриб не поможет. – Улыбаюсь сквозь стиснутые зубы.

В последнее время меня начали терзать мысли о будущем; я просыпаюсь среди ночи и думаю о том, что мне не вырваться из заколдованного круга. Я годами организовывала и планировала свою жизнь, посвятила себя смене подгузников, притворялась, что люблю женщин, с которыми страшно застрять в лифте, втюхивала крем для попы, влажные салфетки, мягкий сыр и рыбные палочки, отвечала на каждое идиотское сообщение и каждый долбанутый коммент – и все ради большого куша. Тем не менее я рискую намертво застрять в тупике. Если хотите, сесть на мель. На сей раз поражение станет для меня тяжелым ударом, потому что я в некотором роде знаменитость – правда, средней руки, на уровне участницы шоу «Остров любви» или «Икс-фактор». Возврат к прежней жизни будет в лучшем случае унизительным, в худшем случае – невозможным. Я уподоблюсь одной из бывших звезд мыльных опер, ушедших работать в «Старбакс» и превратившихся в легкую мишень для таблоидов.

Я трудилась в модном журнале, когда индустрия глянца начала разваливаться, поэтому лучше других представляю долгосрочную перспективу блогинга. Знаете, как в мультике: койот подбегает к обрыву, бежит, яростно перебирает лапами, потом смотрит вниз и обнаруживает пустоту. Так вот, я отлично понимаю, что чувствует койот.

Любой, кто имеет отношение к СМИ и соцсетям, знает – мода на блогеров недолговечна: некогда полезный «Твиттер» теперь заполнен граммар-наци и воинствующими феминистками, «Май спейс» превратился в богадельню для поклонниц Джастина Бибера. «Инстаграм» точно так же балансирует над пропастью. До женщин постепенно начинает доходить, что мы для них не сестры, а торговки, втюхивающие бесполезную дорогущую фигню, от которой их жизнь не станет лучше. Даже если б я согласилась каждые два года рожать детей для поддержания контента, инстародительство – весьма ненадежный способ заработать на жизнь. Однако Дэн вряд ли в ближайшее время закончит свой роман, поэтому хотя бы у одного из нас должен быть долгосрочный план. Мой план заключается в том, чтобы переместиться с маленького экранчика, который вы держите в руке, на большой экран в гостиной.

Телевидение представляется мне следующим логическим этапом развития. Бывают моменты – по крайней мере, в моем воображении, – когда этот шаг кажется не только естественным, но и неизбежным. По моему настоянию Айрин подписывала меня на все доступные телеинтервью – я выступала как приглашенный эксперт в сфере родительства везде, где только можно, от «Вечерних новостей» до «Свободных женщин», – устраивала прослушивания и встречи с агентами по подбору актеров. Помогло и появление инстасторис: они стали тренировочной площадкой для начинающей телеведущей местного разлива и к тому же предоставили неограниченную аудиторию. Честно говоря, у меня получалось не так хорошо, как мы рассчитывали, но навык приходит с опытом. Задействовав свои прежние связи – если помните, Айрин опекала актрис и моделей, – она наняла преподавателя сценической речи, хореографа и тренера по ораторскому мастерству, благодаря которым я перестала глотать слова, научилась не размахивать руками и с достоинством держаться в кадре.

Мне перепадали и оплачиваемые заказы, например, участие в благотворительном шоу «Дети в беде»[14], где я выступала вместе с медвежонком Падси, и в соревновании блогеров в «Охотниках за антиквариатом»[15]. У меня наклевывалось еще несколько приличных проектов, однако все сорвались. Шоу, по поводу которого звонила Айрин и в котором я рассчитываю стать ведущей, всплывало уже раз пять. Идея витает в воздухе четыре года; продюсеры точно знают тему – трудности, связанные с заведением детей, но никак не могут определиться, под каким углом ее освещать. У нас были и предварительные беседы, и предметные переговоры, но каждый раз все на полпути замирало.

В последний раз на пробы пригласили актрису, чтобы я побеседовала с ней о том, как она потеряла ребенка. Актер, играющий мужа, держал ее за руку и безмолвно плакал, пока она рассказывала. Оба безбожно переигрывали, а мне оставалось только сочувственно охать и задавать заученные вопросы. Тем не менее у меня никак не получалось подобрать верную интонацию. Я и сама чувствовала, что говорю неискренне. Первые несколько дублей члены съемочной группы вели себя весьма мило, актеры меня подбадривали, режиссер старался помочь раскрепоститься. К пятому дублю они начали смотреть на часы. После шестого мы сделали небольшой перерыв. К девятому всем стало ясно, что у меня ничего не выйдет.

Набираю воздуха в грудь и звоню Айрин.

– Давай, выкладывай плохие новости.

– Эмми, все как раз наоборот. Звонили из «Би-би-си Три». Ты прошла в финал.

До меня не сразу доходит смысл ее слов. Я уже настроилась на очередной отказ и даже сформулировала вежливые сожаления по поводу того, что не совсем подхожу на роль ведущей.

– В финал?

– Против тебя «ЭКО_и_ангелы». В других обстоятельствах ты была бы бесспорным фаворитом, но, если объективно, это шоу как раз по ее теме. Впрочем, если мериться подписчиками, ты заметно круче.

Айрин не шутит. Разумеется, у «ЭКО_и_ангелов» двести тысяч подписчиков, но, если говорить о голых цифрах, она мне не конкурент.

– Проблема в другом: продюсеры изменили угол подачи. Они хотят, чтобы ведущая могла создать нужное впечатление, так сказать, привнести личную нотку, потому что главная фишка шоу – подлинные истории и переживания.

Кто бы сомневался. Значит, у меня нет шансов. «ЭКО_и_ангелы» – живое воплощение личной трагедии. В день рождения своего ребенка она ставит к столу шесть стульев, зажигает свечи на пяти дополнительных тортиках и постит в «Инстаграме».

Айрин говорит, прослушиваний больше не будет – продюсеры уже увидели все, что хотели.

– Они просят снять короткий видеоклип, объясняющий, почему именно ты должна вести это шоу. Откровенный рассказ о личном опыте.

– Откровенный рассказ, – повторяю я.

– Да. Им нужно, чтобы вы обе прислали свои видео сегодня до пяти часов. Думаю, нам специально не дали времени на подготовку, чтобы результат получился живой и непосредственный. Сможешь?

– Не проблема, – беззаботно отзываюсь я. – Передай, что я все пришлю вовремя.

Шуршит видеоняня: из комнаты Медвежонка доносится полусонное хныканье. Господи, неужто у него снова полный подгузник?

До пяти всего час. Минуты утекают сквозь пальцы, подобно песку. Думаю о том, сколько усилий, времени и энергии я вложила в проект, сколько жертв мне пришлось принести. Неужели все зря? Неужели в один прекрасный день я включу телевизор и увижу «ЭКО_и_ангелов», проникновенно читающую стихотворение на берегу озера или с одухотворенным видом идущую по больничному коридору?

Тихое вяканье перерастает в мощный ор. Ребенок окончательно проснулся.

Делаю глубокий вдох, открываю электронную почту и вбиваю в строке поиска имя Полли.

Дэн

«Что за извращенец?» – спрашиваю я себя. Что за извращенец?

Если выставляешь свою жизнь в интернет, обязательно найдется доброхот, который рад привлечь твое внимание к какой-нибудь гадости о твоей персоне: скинуть ссылку с разгромным отзывом на «Гудридз», вписать в срач по поводу твоей книги в «Твиттере» или, в случае с Эмми, поделиться свежими новостями с форума «Ни фига себе ПростоМама разжирела!» на сайте «Гуру сплетен» или «Разговоры за жизнь».

Нет, я вовсе не думаю, будто Сюзи Вао была искренне рада поведать моей жене о ролевом аккаунте, но в каждой строке ее сообщения явно сквозила дрожь восторга – даже, пожалуй, злорадства.

Я прочитал Коко сказку из книги «Сказки на ночь для юных бунтарок» (у нас их не меньше дюжины, все получены в подарок, причем одна от моей мамы), спустился вниз, взял пиво из холодильника и устроился с ноутбуком за кухонным столом.

Пару часов назад Эмми сообщила хорошую новость. Раз уж ты прошла в финал, то обязана его выиграть, сказал я. Кто бы мог подумать: моя жена – на телевидении… Не просто говорящая голова или одна из приглашенных гостей, а ведущая собственного телешоу. «Твое имя будет в названии?» – спросил я. Не забегай вперед, ответила Эмми, название еще не утверждено. Ее глаза сияли. Мы оба знаем, что ты выиграешь, уверенно заявил я. Моя жена скромно улыбнулась. «Скажу тебе так, – отозвалась она, – ради этой работы мне пришлось отдать свое лучшее видео». Я «загуглил» имя продюсера, имя режиссера, а теперь «гуглю» всех, кто участвует в съемках. Похоже, в шоу задействованы профессионалы, работавшие со знаменитостями и создававшие программы, о которых даже я слышал или хотя бы читал отзывы в «Гардиан». Только когда Эмми уходит проверить, как там дети, я понимаю, что забыл спросить, о чем, собственно, будет передача.

Пока Эмми наверху, жужжит ее телефон. Бросаю взгляд на экран.

И будто земля уходит у меня из-под ног.

Из всех извращенных и отталкивающих мерзостей интернета инстаграм-ролевики – иногда они пользуются хэштегом #рп, помещая его в конце длинного блога хэштегов, которые никто не читает – кажутся мне самыми гадкими. Во-первых, их деятельность отвратительна, бестактна и неэтична, а во-вторых, я решительно не могу представить себя на месте такого человека. Это все равно что совершать идиотские, не смешные, опасные поступки (например, выпить миску блевотины или швырять пакеты с водой в незнакомых людей на эскалаторе в торговом центре). Это все равно что троллить родителей подростка, покончившего с собой или выжившего в школьной перестрелке, или целыми днями слать злобные сообщения цветной актрисе, якобы не подходящей на роль в «Звездных войнах». Не понимаю, в чем прикол, – красть фотографии чужих детей, постить в «Инстаграме» под вымышленными именами, придумывать истории об этих детях и их родственниках. Только представьте – реальные фотографии реально существующих детей. Даже если б у меня не было семьи, я счел бы подобное поведение как минимум нездоровым.

Сюзи сообщила, что наткнулась в «Инстаграме» на аккаунт с фотографиями Коко.

Разумеется, я разблокировал телефон Эмми (да, я знаю ее пароль: дата рождения Коко) и прошел по ссылке.

На первом снимке Коко держит меня за руку и вполоборота смотрит в объектив. Хорошо помню тот день. Стоял конец лета, было сухо и ясно, лишь легкая прохлада в воздухе намекала на скорое наступление осени. У тротуара скопились опавшие листья; Коко со смехом разбрасывала их ногами. Мы ждали на пешеходном переходе, пока женщина-регулировщик остановит машины. Коко махала пухлой ручкой водителям, а я рассказывал, как здорово будет познакомиться с новыми ребятами в детском саду. Отведя ее в сад, я подождал, пока она не начнет играть с детьми, потом незаметно ушел и сел в «Старбакс» неподалеку, на случай если позвонит воспитательница, – вдруг Коко расстроится, и нужно будет ее успокоить. Разумеется, моя помощь не потребовалась. Коко вообще не встревожилась при виде новой воспитательницы и новых детей. Когда я пришел забрать ее, она удивилась, что уже пора домой.

Все подписи под фотографиями – про малышку Рози («наша ДД – дорогая доченька»), которая с трудом засыпает. Самое неприятное – десятки, сотни комментариев; удивительно, сколько людей готовы выразить сочувствие и поделиться опытом укладывания детей.

Мысль о том, что кто-то публикует в интернете снимки моей дочери, называет ее вымышленным именем, пользуется людской доверчивостью и нарушает наше право на частную жизнь, переполняет меня гневом.

Я испытываю сильнейшее искушение написать под фотографией какой-нибудь жесткий, угрожающий комментарий. Нет-нет, я не собираюсь грозить физической расправой. Хочу припугнуть полицией и судом.

Эмми спускается по лестнице. Она уже в пижаме, на лице – питательная маска, волосы собраны в пучок.

– Ну, как дела?

Молча киваю на экран.

– Что там? – удивляется она.

– Смотри.

– Что это? – Эмми одной рукой забирает у меня телефон, другой поправляет полотенце.

– Сюзи Вао прислала ссылку, – говорю я.

– Ага, ясно.

Моя жена с бесстрастным лицом листает ленту блога. Просмотрев несколько фотографий, возвращает мне телефон.

– Надо позвонить Айрин, – говорит она.

Глядя ей в глаза, я качаю головой.

– Эмми, хватит. Довольно.

– Ты не хочешь, чтобы я звонила Айрин?

– Я хочу, чтобы Коко больше не было в интернете. Чтобы обоих моих детей больше не было в этом долбаном интернете!

Эмми тяжело вздыхает. Я знаю, что она скажет. Это бывает не только с блогерами. Такое может случиться с каждым, кто выкладывает в соцсеть фотографии своих детей. Интернет – просто интернет, он не имеет отношения к реальной жизни. Меня всегда поражала способность Эмми не обращать внимания на критику в Сети, игнорировать хейтеров, пышущих ненавистью и расточающих брань в ее адрес, оставаться равнодушной к едким репликам незнакомых людей по поводу ее одежды, внешнего вида, текстов, материнских качеств.

Но это – другое дело. Совершенно другое дело. Речь идет о моем ребенке.

– Листай дальше, – говорю я. – Только посмотри, здесь куча фотографий. Снимок за снимком, пост за постом… Кто бы это ни был, он просто одержимый.

Эмми со вздохом садится рядом, обдав меня волной тепла. Начинает читать. Пролистывает вниз. Сжимает губы, раздувает ноздри. Ее лицо залито светом, исходящим от экрана. Я смотрю на слова, отражающиеся в ее глазах.

Внезапно она бросает телефон на стол, будто обжегшись, подносит ладонь ко рту, прижимает колени к груди. Я беру ее за руку, но Эмми не обращает внимания.

– Что такое?

Она молча качает головой.

– Что случилось?

Тянусь за ноутбуком, но Эмми удерживает меня за руку.

– Дэн, – говорит она.

– Ты меня пугаешь.

– Эти фотографии…

– Да?

– Вон те, последние…

– Что с ними?

– Я их не постила.

* * *

Однажды я его встретила – Джека, мужа Грейс. Я приехала в дом, проверила, все ли в порядке, подстригла лужайку, подровняла живую изгородь, выполола сорняки вокруг знака «Продается», а на обратном пути заехала в супермаркет за молоком и газетой. Судя по всему, Джек закупал продукты на неделю. Одной рукой он толкал нагруженную тележку, в другой держал телефон. Конечно, у него есть ребенок, маленький мальчик, и новая жена – а может, подруга. Их фотографии часто всплывают в «Фейсбуке»: дни рождения, походы в зоопарк… Не стану лгать, мне было неприятно видеть Джека счастливым. «Почему он вечно улыбается? – думала я. – Неужели забыл о погибших жене и дочери?» А потом я вспомнила: это же социальная сеть, здесь нет фотографий плачущих, скорбящих, страдающих от депрессии людей. Горе нефотогенично. Кто станет делать селфи в момент душевной боли, настигшей в автобусе, в лифте, на улице? Кому нужно лишнее напоминание о том, что есть вещи, которыми уже не с кем поделиться, которые вы пережили вместе, но ты остался единственным, кто их помнит?

В нашем случае – двойное горе: мы потеряли не только маленькую Эйлсу, но и взрослую женщину, которой она могла стать. Моя внучка никогда не поступит в школу и в университет, не уедет из дома, не заведет мужа и детей. Серебряная цепочка с крестиком, купленная ей на совершеннолетие, так и не будет надета. Младенческие одежки, которые сохранила Грейс, а теперь храню я, напоминание о том, какая она была крохотная, так и останутся в коробке, – вряд ли я кому-то их покажу. Коробка лежит у меня дома на чердаке; когда я умру, ее содержимое, вероятно, удивит того, кто придет выносить ненужные вещи, если он озаботится туда заглянуть.

Когда я встретила Джека в магазине, он выглядел скорее усталым. Я смотрела, как он бродит в детском отделе, что-то ищет на полках. Мне хотелось подойти и предложить помощь. Пожалуй, это нормальная реакция, однако наши отношения с Джеком нельзя назвать нормальными, поэтому я ушла в дальний конец прохода, встала у лотка со вчерашним хлебом и наблюдала, как он берет с полки продукты, читает информацию на упаковке и ставит на место.

Я всегда буду помнить их свадьбу, платье Грейс, торжественные тосты. Никогда не забуду, как они смотрели друг на друга.

Его сыну, маленькому Леону, почти год. Вспоминает ли Джек про Эйлсу? Наверное. Может быть, его до сих пор терзает мысль: как бы ты ни был осторожен, нельзя уберечь своего ребенка от гибели. Стоит подумать, будто у тебя есть все, что только можно пожелать, как злой рок уничтожает то, что ты годами созидал и лелеял. Что сказать человеку, потерявшему ребенка? Что сказать, если этот ребенок – твой внук?

Я взяла молоко и газету и уже направлялась к кассе, когда из соседнего прохода вышел Джек. Я чуть не налетела на него и охнула от неожиданности. Он поднял голову, пробормотал извинения, слегка раздраженно убрал тележку с моего пути и пошел своей дорогой.

Я глядела ему вслед. Джек шел, сгорбившись; его мысли блуждали где-то далеко. Он посмотрел на меня в упор, но не узнал. Неужели я настолько изменилась? А может, Джек не заметил меня по той же причине, по которой мы стараемся не обращать внимания на сломанные, испорченные вещи: отводим глаза от попрошайки на железнодорожной станции, от бормочущего сумасшедшего в автобусе, от женщины, которой не хватает пяти фунтов и шестнадцати пенсов на билет до Лестера. Иногда я представляю, что сама могу стать такой же, как они.

Иногда я могу представить себя какой угодно.

Глава 13

Дэн

Каждый день появляется новый пост, новый текст, новая фотография. Всегда в одно и то же время – в семь часов вечера, когда Коко укладывается спать. С тех пор, как мы обнаружили ролевой аккаунт, неизвестный выложил еще три поста. Каждый сыплет соль на рану, каждый страшнее предыдущего. Если б они были в явном виде помечены как ролевые, мне стало бы легче. Конечно, я разозлился бы, проникся отвращением, но хотя бы понял, что происходит.

Последние три дня стали сущим кошмаром. Каждый раз, выходя из дома, я оглядываюсь, всматриваюсь в стекла автомобилей, провожаю незнакомцев подозрительным взглядом. Вчера вечером к нам пришел здоровяк в комбинезоне; он поставил еще один замок на заднюю дверь и броненакладку на переднюю, а я всю ночь не спал, размышляя о том, можно ли доверять мастеру.

Злоумышленник, выкладывающий посты в интернет и укравший ноутбук Винтер, был у нас дома. Ходил по нашей кухне, трогал наши вещи.

На этом ноутбуке – все наши фотографии. Семейные. Личные. Снимки нашей дочери.

И теперь их кто-то публикует, одну за другой…

Как только мы поняли, что происходит, Эмми немедленно созвала военный совет с Айрин. Надо отдать должное агенту моей жены: не было случая, чтобы та не взяла трубку. По-моему, Айрин ни разу не заставляла Эмми ждать дольше трех гудков. Вероятно, она тоже ест, спит и ходит в туалет, но это трудно представить.

Эмми включила громкую связь и принялась бродить туда-сюда по кухне с бокалом вина. Я сидел на диване с ноутбуком.

Айрин несколько раз спросила, что, по мнению Эмми, может сделать полиция. Разве они оказали помощь, когда мы заявили о взломе? А поддержка «Инстаграма», они как-то реагировали на предыдущие жалобы?

Эмми не отвечает, поэтому я предполагаю, что вопросы носят риторический характер.

Глядя на метания жены, злюсь еще сильнее. Не на того, кто это делает, а на Эмми, на Айрин, даже на себя.

Вчерашний пост оказался для нас настоящим ударом. Когда я прочитал его, меня чуть не вырвало.

«Всем привет!!» Два восклицательных знака. (Надо признать, неизвестный автор весьма искусно подражает стилю инстамамочек, в том числе моей жены: те же неуклюжие метафоры, наигранный энтузиазм, громоздкие фразы… Неудивительно, что у этого аккаунта есть преданные подписчики.) Когда я добрался до конца текста, мне стало по-настоящему дурно: «Рози» сейчас в больнице, сдает анализы, и хотя ей иногда больно, она держится очень храбро.

«Боже мой, как жаль это слышать, – гласил первый комментарий. – Надеюсь, результаты будут хорошими, и ей станет лучше!» Вторая комментаторша описала случай из жизни, когда ее собственная дочка лежала в больнице. Третья прислала эмодзи с перевязанной головой и множество сердечек.

Текст сопровождался фотографией, сделанной мною в нашем палисаднике прошлым летом: Коко с улыбкой демонстрирует новый зуб.

Моя дочь.

Моя дочь.

Настоящая девочка, спящая наверху в кроватке с приставной лестницей и укрытая одеялом с героинями «Холодного сердца». На полу валяются игрушки, на стенах развешаны рисунки; если в комнате сквозняк или кто-то открывает дверь, рисунки колышутся. Когда я заглянул к ней, Коко крепко спала, обнимая куклу Эльзу. Она до сих пор не понимает, почему ей нельзя пойти в детский сад к подружкам.

На третий день я проверяю ролевой аккаунт каждые пять минут: перечитываю предыдущие посты, просматриваю новые комментарии, подсчитываю новых подписчиков. Понемногу схожу с ума.

Ровно в семь вечера появляется очередной пост.

Мы с Эмми сидим на разных углах дивана, крепко сжимая телефоны. При виде фотографии Эмми судорожно ахает. Я смотрю на экран.

– Какого хрена?!

На снимке – Коко, печально свернувшаяся в клубочек на больничной кровати, за спиной у нее капельница. Раньше я не видел этой фотографии. Не понимаю, откуда она взялась, где это снято. Потом замечаю, что капельница на самом деле не прикреплена к моей дочери, но вопросы все равно остаются. Мой мозг медленно, натужно складывает кусочки мозаики – где был сделан снимок, когда, кем и с какой целью. Меня переполняют гнев и отвращение. Становится окончательно ясно – это дело рук Эмми. Как ей такое в голову пришло!

Я прочел текст под фотографией несколько раз, прежде чем смог уяснить смысл. Сперва автор заявляет, что ему (или ей) трудно писать этот пост. Далее речь идет о том, что сегодня был тяжелый день, но Рози вела себя очень храбро, и ею можно гордиться. Потом – длинный абзац, как для них обеих важна поддержка, и обещание со временем ответить на все личные сообщения.

«В общем, – пишет он (или она) в заключение, – нам остается ждать результатов и не торопить события».

– Что это значит? – спрашиваю я у Эмми. – Прочитай. Что это значит?

Ее лицо, освещенное голубым мерцанием экрана, искажено, губы плотно сжаты. Она читает, переворачивая браслет на запястье, крутит его то так, то этак.

– Не знаю. – Эмми корябает уголок рта, прикусывает ноготь. – Я не знаю, что это значит.

Впервые моя жена выглядит по-настоящему напуганной.

* * *

Мне следовало сделать больше. Я могла сделать больше. Если б я знала, что сказать, к кому обратиться за помощью, Грейс была бы жива.

Я пыталась с ней поговорить: предлагала посоветоваться с врачом, убеждала выбраться из скорлупы, начать общаться с подругами, встречаться с людьми, хотя бы просто выходить из дома и дышать свежим воздухом. Грейс не реагировала. Порой, когда я обращалась к ней, она вздрагивала, будто забыла о моем существовании. За несколько недель моя дочь совсем истаяла: под глазами образовались темные мешки, щеки запали. Бритая голова только усиливала гнетущее впечатление. Я спрашивала, когда она снова отрастит волосы. Грейс огрызалась или отмалчивалась.

У моей дочери были чудесные длинные локоны.

Я надеялась, ей удастся продать дом за хорошую цену и начать новую жизнь, перебраться поближе ко мне или к подругам, подальше от воспоминаний.

В выходные – ее последние выходные – Грейс вроде бы чуть-чуть повеселела. Я позвонила ей в пятницу вечером, рассказала какую-то дурацкую историю о моих соседях, и она даже засмеялась. «Я люблю тебя, мама», – произнесла она, прежде чем положить трубку.

Мы договорились, что я заеду в воскресенье на чашку чая.

У меня были свои ключи. Я хранила запасной комплект на случай, если Грейс или Джек ключи потеряют или оставят в доме, а сами захлопнут дверь снаружи, или если нужно подъехать в их отсутствие и принять посылку или встретить мастера.

Я звонила в звонок пятнадцать минут.

Войдя внутрь, я позвала Грейс по имени, поискала в гостиной и на кухне, поднялась наверх, заглянула в спальню. Я подергала дверь ванной: сперва мне показалось, что она заперта, но потом стало ясно – с другой стороны что-то мешает. Я поднажала, дверь поддалась. Я толкнула сильнее и заметила, что из щели между дверью и полом что-то торчит. Это оказался рукав джемпера. Я снова толкнула дверь: она приоткрылась на пару сантиметров. Я опять позвала Грейс, но та не откликнулась.

По заключению медэкспертизы, смерть наступила в субботу, во второй половине дня. Утром Грейс отправилась в магазин, купила хлеба и молока и, уже уходя, наткнулась на коллегу по работе; они поболтали, договорились как-нибудь встретиться. Вернувшись домой, она поставила на кухонный стол недопитую чашку с чаем, вошла в ванную, разложила на крышке унитаза все, что ей требовалось, и покончила с собой. Ей было тридцать два года.

Эмми

Помните маленькую синюю галочку, которую присваивает «Инстаграм»? Знак успеха, волшебный символ, дарующий мне и моей группе взаимопиара титул альфа-мамочек всея интернета?

В общем, выяснилось, что эта маленькая синяя галочка – большой жирный ноль.

Как только мы обнаружили ролевой аккаунт, Айрин обратилась в поддержку «Инстаграма». Нам казалось, поскольку мой блог верифицирован, а я приношу им деньги спонсорскими постами и рекламой, они должны рассмотреть наш запрос в первоочередном порядке. Я надеялась, что ужасная, чудовищная ситуация, от которой мороз идет по коже, побудит их к действию. Айрин подробно объяснила – сперва в электронном письме, потом в серии разгневанных голосовых сообщений в адрес начальника отдела по работе с блогерами, – что фотографии украдены, а контент носит, прямо скажем, угрожающий характер. Мы рассчитывали, что нам пойдут навстречу и ролевой аккаунт закроют.

Они не предприняли ровным счетом ничего. Даже не ответили.

По мнению Айрин, на помощь полиции тоже уповать не приходится. Да, возможно, посты выкладывает тот, кто украл ноутбук, однако полиция понятия не имеет, кто это. К тому же злоумышленник мог взломать облачное хранилище и похитить фотографии оттуда. Если рисовать диаграмму Венна, множества «долбанутый вор-одиночка» и «продвинутый хакер» заметно пересекаются. В любом случае, я размещала снимки своей семьи в интернете ради заработка: подписчики репостили их в своих аккаунтах, сохраняли скриншоты, распечатывали и чего только с ними ни делали. Вряд ли полиция с пониманием отнесется к моим жалобам, что это не те фотографии.

Однако Айрин упускает очень важную подробность: тот, кто украл ноутбук, настолько одержим нашей семьей, что готов проникнуть в нашу жизнь. Это не безликий «тролль», не безымянный хейтер, а реальный человек, выдающий мою семью, наши личные воспоминания за свои собственные.

Единственный способ унять тошнотворный страх – напоминать себе о том, что на любую публичную персону в интернете найдется довольно грязи. Наверняка у детей всех известных инстамамочек есть ролевые аккаунты.

– Старайся не принимать это близко к сердцу, – говорит Айрин, похлопывая меня по колену. – Есть и хорошие новости: вчера звонили продюсеры с «Би-би-си Три». Они почти определились. Твоя история их растрогала. Чует мое сердце, контракт достанется тебе.

Мы в студии звукозаписи. Нас встречает Хиро Блайд, феминистка, инстаграм-поэтесса и ведущая подкаста «Бурный поток», посвященного менструациям, – миловидная хрупкая блондинка в белом платке и зеленом халате, накинутом на белый топ и укороченные расклешенные джинсы. В ее руках – тлеющие листья шалфея.

– Приветствую тебя, сверхновая звезда женственности! Добро пожаловать. Это для очищения. – Она указывает на пахучий источник пожара и ведет нас в звукоизолированное помещение, где Ханна, Белла, Сюзи и Сара уже заняли свои места перед микрофонами. – Я принесу нам малинового чая, и начнем.

Усаживаюсь между Сюзи и Сарой, стараюсь отвлечься от личных проблем, забот и страхов и сосредоточиться на работе. Один из немногих полезных уроков, преподанных мне матерью (за исключением рецепта приличного мартини), – делать хорошую мину при плохой игре. Представь, что у тебя в голове коробочка, учила меня мама: сложи в нее то, о чем не хочешь думать, закрой крышку, изобрази на лице улыбку – и вперед.

– Это вообще нормально? – как-то спросила я. – А если коробочка переполнится? Что делать, если я не смогу все туда вместить?

Представь коробку большего размера, ответила она.

Хиро возвращается с подносом, на котором стоят дымящиеся кружки #бодрыебудни.

– Ну что, поехали?

Показываю большой палец.

– Итак, сестры по крови и наши постоянные слушательницы, – Хиро жестом предлагает нам взяться за руки, – сегодняшний выпуск «Бурного потока», как обычно, представляет Кубок Богини, самый экологичный способ для вмещения вашей ежемесячной благодати. Эти восхитительные менструальные чаши для женщин, заботящихся о сохранении нашей планеты, выпускаются в четырех цветах, включая ограниченную серию – розовую с золотом, а также прекрасно подходят для мытья в посудомоечной машине. Сегодня со мной группа женщин, устанавливающих новые тренды в материнстве. Без преувеличения, вы – настоящие героини, изменившие представления о современной матери. Прежде чем мы начнем, хочу прочесть вам свое новое стихотворение под названием «Кровь мироздания». – Она нажимает на паузу. – Я заранее записала его в ванной, там акустика лучше. Потом добавлю.

У Айрин такой вид, будто она вот-вот подавится менструальной чашей.

– Итак, расскажите о своих первых менструациях, – с серьезным видом произносит Хиро.

Сара, «мама_из_Хакни», от рвения прямо-таки подпрыгивает на месте.

– Мне ужасно повезло, у меня была мудрая мама. Она учила, что месячные – дар, которым вселенная наделила женщину. Мое чрево – это сад, в котором произрастает человеческая жизнь, и каждый месяц менструации смывают его цветы. Когда они впервые пришли, мне было одиннадцать. Мама устроила праздник: мы отправились на мастер-класс по изготовлению букетов. Моей Изольде тоже скоро одиннадцать: мы будем делать короны из цветов.

Разумеется, это вранье. Мать Сары, как и все матери в восьмидесятых, выдала ей пачку жутких прокладок с полоской клея посередине и впитывающей способностью, как у зонтика, и сказала, что на этой неделе она в бассейн не пойдет. Однако «Тампакс» клюнул на наживку – как только у бедняжки Изольды начнутся месячные, она станет лицом рекламы тампонов: ее ожидает фотосессия в белом платье с венком из красных роз. Пусть скажет спасибо, что ей не придется кататься на роликах по песку в обтягивающих легинсах.

– Как окрыляюще! Воздавать таким образом почести богине-матери – просто волшебно. Я в восторге. Ну, кто следующий? Вы обсуждаете между собой свои циклы? Лично меня менструации завораживают. Именно благодаря им мы можем считать себя женщинами, ведь они – источник нашей силы. Я веду дневник своих выделений, каждый месяц у меня подробно расписан. Очень важно быть честной со своими гормонами, – говорит Хиро.

Я киваю, мысленно корчась. Только представьте: эта женщина считает, что самая интересная ее часть – та, которую она извергает из себя и смывает в унитаз, а потом строит вокруг этого настоящий кровавый бренд.

– Как вам известно, все мы исповедуем честность, – торжественно провозглашаю я. – Мы используем наши блоги, чтобы воодушевлять женщин, побуждать их делиться правдой. – Чуть крепче сжимаю руки Сюзи и Сары. – Разумеется, наши циклы тоже синхронизировались – помните, как в школе с лучшими подругами? Даже мое чрево обожает этих женщин! – Заразительно смеюсь.

Внезапно мне приходит в голову: а вдруг кто-то из них постит фотографии Коко? Если выдавить меня из «Инстаграма», доля пирога увеличится. К тому же именно Сюзи рассказала нам об этом аккаунте. Может, они сговорились? Трудно представить их в качестве взломщиц, но они вполне могли подрядить кого-то другого.

Господи, Эмми, о чем ты думаешь… Видимо, история с ролевым аккаунтом проняла меня сильнее, чем я предполагала.

– Как вы справляетесь с изменениями, происходящими с вашими телами в течение месяца? Я основала движение #циклнапозитиве, поскольку всей душой верю, что празднование физических ощущений, приходящих во время месячных, есть высшее проявление заботы о себе. Патриархальный уклад требует, чтобы мы относились к менструациям чисто с медицинской точки зрения, а по-моему, мы должны принять эти дни с открытым сердцем. Например, я ношу лунный камень, который продаю в своем магазине на «Этси» – ссылка в профиле, дамы, – он куда эффективнее, чем болеутоляющие. – Хиро с улыбкой указывает на свои бусы. – А вот лазурит…

Тем временем я замечаю, что Айрин получила сообщение. Ее глаза загораются, она делает мне знак следовать за ней и одними губами шепчет Хиро: «Извините», пока та вещает о целебных свойствах капустных листьев, засунутых в трусы. Мы выходим в коридор и тихонько прикрываем за собой дверь.

– Это Би-би-си, – говорит Айрин. – Просят перезвонить. Подожди минутку.

Она отходит подальше, где лучше ловит связь, и через некоторое время возвращается, лучезарно улыбаясь.

– Эмми, ты победила! У тебя будет собственное шоу. «Мы до глубины души потрясены ее откровенностью», – вот их слова. Похоже, твое видео произвело фурор.

– Ты что, не посмотрела его перед отправкой? – удивляюсь я.

– Не было времени. Покажи сейчас – хочу увидеть, чем ты их покорила.

Достаю телефон и нахожу ролик. Вот я, без макияжа, в серой футболке, в которой кажусь еще более измотанной. Смотрю в пол. Рядом со мной – колыбелька Медвежонка, в руках – мягкая игрушка.

«Я – Эмми Джексон, для вас – ПростоМама. Мне нужно сообщить нечто важное. Я построила свой блог на честности, однако не была честна с вами до конца.

Я долго думала, как вам рассказать и стоит ли вообще рассказывать. Мне было неудобно, даже стыдно. Тем не менее я все-таки хочу поделиться значительной частью моей жизни, о которой вы не знаете. Если продолжать о ней умалчивать, получится, что малыши, так и не появившиеся на свет, не заслуживали права на существование.

У меня было три выкидыша. До сих пор не могу избавиться от боли, отчаяния и чувства вины. Иногда я ощущаю себя вполне счастливой – по крайней мере, не убитой горем, – а через минуту меня накрывает. Три человека, которые могли стать частью нашей жизни, погибли, не родившись.

Первая беременность замерла на двенадцатой неделе. Несостоявшийся выкидыш, сказал доктор. У меня не было кровотечения, ничто не предвещало беды. Мы пришли на прием к врачу, держась за руки, надеясь услышать сердцебиение нашего первенца. Увы, его сердце не билось. Поразительно, насколько безучастны лица врачей, делающих УЗИ. Наверное, они каждый день сталкиваются с подобными случаями.

Во второй раз мы поехали на выходные в Норфолк. Во время прогулки по берегу у меня пошла кровь. Третьего ребенка мы потеряли на двадцатой неделе. Никто не может объяснить, что происходит. Но хуже всего – надежда, зарождающаяся при виде двух полосок. Ты стараешься подавить ее, а по ночам все равно мечтаешь, как через несколько месяцев возьмешь на руки своего малыша.

Возможно, я молчала, потому что теперь у меня есть Коко и Медвежонок, а может, мне было слишком трудно подобрать слова. Наверное, правильных слов не существует. Я перепробовала все способы утихомирить боль. Надеюсь, если я поведаю свою историю и помогу другим женщинам рассказать о себе, мы сможем исцелиться».

Экран гаснет. Мой голос затихает в темноте. Втайне горжусь своими способностями к видеомонтажу. На лице Айрин написано удовлетворение.

«От выкидыша до ПростоМамы: личный взгляд на потерю ребенка. Смотрите на «Би-би-си Три».

Глава 14

Дэн

Порой у меня в голове не укладывается, как у Эмми рука поднялась фотографировать Коко в больнице – нашу бледную, травмированную, спящую девочку. Пытаюсь поставить себя на место жены, взглянуть на ситуацию ее глазами, понять, какой ад творится у нее в башке.

Не получается.

Порой я вообще не уверен, что мне хочется разбираться.

Нет, я никогда не думал развестись с Эмми. Если и думал, то не всерьез. Еще до появления детей. Только в гневе и не более двух минут подряд. Ну допустим, мы разойдемся. Что мне тогда делать? Что со мной станет? Скорее всего, перееду в коммуналку, буду питаться печеньем и целыми днями сидеть в интернете. Так я отшучиваюсь, если мне приходит в голову подобная мысль. На самом деле, я просто не могу этого представить.

Однако за последние двадцать четыре часа были моменты, когда я на полном серьезе, с холодной, расчетливой яростью обдумывал такой шаг. Были моменты, когда я твердо намеревался забрать дочь и прикидывал, с какими логистическими трудностями придется столкнуться при перевозке сына. Были моменты, когда единственное, что удерживало меня от того, чтобы ворваться на кухню и заявить Эмми о своем уходе, – нежелание оставлять Коко и Медвежонка на ее попечении. Иначе она сможет беспрепятственно использовать моих детей в качестве реквизита для фотосъемки, приятных безделушек для привлечения внимания.

Вам кажется, я преувеличиваю? Вовсе нет.

Вечером мы пошли в ресторан, чтобы отпраздновать телешоу Эмми.

Кто бы знал, как мне туда не хотелось…

Моя жена снимает сторис в коридоре – мы стоим перед зеркалом, готовые к выходу. Потом, уже в ресторане, фотографирует меню, коктейль, салат, мою хмурую гримасу. За годы существования ПростоМамы я так к этому привык, что едва замечаю, но сегодня поведение Эмми кажется мне чудовищным. Одному богу известно, какие фотографии она сейчас постит. Я и на нее-то смотреть не могу, не то что в ее «Инстаграм».

Эмми рассказывает про запись «Бурного потока» и демонстрирует видео, где Хиро Блайд декламирует свое стихотворение. Я не в силах даже улыбнуться.

Официантка уносит тарелки из-под салатов. Заказываю второе пиво.

Раньше мне казалось, что только наша онлайн-жизнь полна лжи. Похоже, это не так.

– Как считаешь, ничего, что Дорин осталась с детьми? – интересуется Эмми, изображая сомнение.

И так понятно, какой ответ от меня ожидается. Все знают, что полагается отвечать, когда тебе задают подобный вопрос в ресторане.

Пожимаю плечами и делаю глоток пива. Так и хочется сказать ей: «Ты сама меня сюда вытащила».

Официантка спрашивает, не принести ли еще пива. Охотно соглашаюсь. Эмми замечает, что я еще это не допил. Допиваю залпом и прошу повторить.

Эмми пишет сообщение Дорин, все ли в порядке, и почти сразу получает ответ: полчаса назад из комнаты Медвежонка доносилось сонное хныканье, с тех пор на западном фронте без перемен.

Мы обмениваемся дежурными фразами о том, как нам повезло с Дорин, и снова замолкаем. С рождения Медвежонка мы впервые выбрались куда-то вдвоем. Должен признать, моя жена прекрасно выглядит. Она накрасилась, сделала прическу, нарядилась и теперь вновь похожа на прежнюю Эмми из журнала. Инстамамочкам можно иногда пригламуриться, только нужно обязательно сопроводить фотографию самоуничижительным текстом: так редко удается выйти в люди, новые туфли ужасно натирают, это не блажь, а особый случай, ибо скоро #важнаяновость, когда вернулись домой, малыш не спал и плакал, а утром пришлось сто раз пожалеть о походе в ресторан #похмельеуходи.

Убедившись, что дома все спокойно, Эмми продолжает вещать о телешоу. Я слушаю вполуха. Не поймите меня неправильно, я действительно рад. Это хорошая, просто замечательная новость. Только вот никак понять не могу: программа посвящена такой деликатной теме – почему выбрали именно мою жену? Нас, к счастью, сия чаша миновала. «А кто еще участвует? – спрашиваю я. – Ты будешь общаться с врачами и матерями, пережившими потерю ребенка?» Эмми отвечает, что детали в процессе обсуждения.

Когда нам приносят десерт, вспоминаю, почему мы так редко ходим по ресторанам. Нас обоих клонит в сон. Наконец я прошу счет. У меня уже глаза слипаются. Свет в зале кажется то тусклее, то ярче. Разговор сходит на нет. Эмми принимается просматривать сообщения. Я расплачиваюсь. Мы с Эмми одновременно зеваем и смущенно извиняемся перед официантом.

Смотрю на часы. Восемь сорок семь.

Мы выходим на улицу, ждем «Убер».

– Славно провели время, – говорит Эмми.

Я молча обнимаю ее за плечи. Достаю телефон, проверяю ролевой аккаунт. Она даже не оборачивается. Ей и так ясно, чем я занят.

– Есть что-нибудь?

В семь часов появилась очередная фотография – Коко спит на диване в обнимку со свитером Эмми. Нужно жить сегодняшним днем и ценить каждое мгновение, проведенное с детьми, гласит подпись. Девяносто три лайка, почти сорок комментариев.

С каждым днем посты все хуже – еще более живые, подробные, приторные. И что самое ужасное, у злоумышленника есть доступ даже не к сотням – к тысячам фотографий. Коко спит. Коко в ванне. Коко в купальнике бегает по двору. Каждый день очередной снимок попадает в публичное пространство, а тексты от поста к посту становятся все более зловещими. Тот, кто выкладывает это дерьмо, напоминает, что они с Рози вскоре получат результаты и узнают вердикт. Держите за нас кулачки. Помолитесь о здоровье моей девочки.

Я готов его убить.

Такие мысли бродят у меня в голове, пока такси стоит на светофоре. Таксист в который раз спрашивает, не нужно ли открыть окно или приглушить музыку и хорошо ли мы провели вечер.

Кто бы это ни делал, я готов его убить.

Позвольте внести ясность: я сейчас выражаюсь вовсе не риторически. Я действительно хочу убить этого человека, точно так же, как вы хотели бы убить того, кто причинил вред – или едва не причинил – вашему ребенку. Например, когда придурок на велосипеде прет на красный и вылетает на пешеходный переход в двадцати сантиметрах от вашей коляски или урод-автомобилист сдает задом прямо на вас с двухлетним ребенком.

Если б я только мог добраться до злоумышленника, то обрушился бы на него с яростью человека, защищающего свою семью. Я – добропорядочный гражданин, но меня довели до предела.

Наверное, я переживал бы не так сильно, если б понимал, для чего все это делается. В чем выгода? Если б мошенники собирали деньги на заграничное лечение или дорогую операцию, которую не покрывает страховка, – возможно, я бы не так злился. Или злился, но по-другому.

Поворачиваем на нашу улицу. Эмми хочет взять меня за руку, однако мои пальцы сжаты в кулак.

– Я их укокошу, – бормочу сквозь зубы.

Она наклоняется вперед и показывает водителю, где лучше припарковаться. Ее ладонь по-прежнему на моей руке.

– Богом клянусь, я их урою.

Машина останавливается. Таксист включает свет, чтобы мы убедились, что ничего не забыли. Внезапно мы с Эмми оказываемся лицом к лицу. В ярком освещении жена выглядит усталой. Лоб прорезали морщины, глаза припухли.

– Кого? – тихо спрашивает она. В ее голосе сквозит раздражение и даже, пожалуй, пренебрежение. – Кого именно ты собираешься убить, Дэн?

Отвожу взгляд.

– Спасибо, – говорит Эмми водителю.

Перед дверями возникает небольшая заминка, пока я ищу ключи в кармане пальто. В воздухе висит пар от нашего дыхания. Мы оба молчим.

Как можно тише открываю дверь, пропускаю Эмми вперед, улыбаюсь Дорин, высунувшейся из гостиной. Она показывает мне два больших пальца. Осторожно кладу ключи на консоль в прихожей. «Хорошо провели вечер?» – спрашивает Дорин. «Замечательно, – отвечает Эмми. – Кормили очень вкусно». Она провожает Дорин и тихо запирает за ней дверь.

Когда Эмми уходит наверх, проверяю замки – сначала на окнах, потом на дверях, потом снова на окнах. Чищу зубы, иду в туалет. Вовремя вспоминаю – смывать не нужно, а то ребенок проснется (старые трубы грохочут). Еще раз проверяю входную дверь, замок и засов.

Иду наверх. В спальне свет выключен, Эмми лежит под одеялом ко мне спиной. Сажусь на кровать, снимаю носки и джинсы, одним движением стаскиваю через голову рубашку и джемпер.

Засыпаю под отдаленный звук полицейского вертолета и сирен на шоссе.

Звонит телефон – и начинается ад кромешный.

* * *

Коко – славная девчушка. Может, чуть-чуть хвастливая и своевольная, но в целом хорошая: добрая, отзывчивая и неизбалованная. Бог знает, в кого у нее такой характер. Я-то ожидала увидеть настоящее чудовище. Бывают противные дети – вечно сосут леденцы и орут, за исключением моментов, когда их фотографируют. Однако, насколько я могу судить, Коко совсем другая.

Она очень напоминает мне Грейс, такая же милая, добрая, великодушная: на детской площадке первая подбегает к упавшему ребенку, чтобы помочь. Коко даже внешне похожа на мою дочь. Порой я смотрю, как она играет на детской площадке, и вспоминаю, какой Грейс была в детстве.

Что меня возмущает больше всего: такой энергичной и жизнерадостной девочке наверняка до смерти надоела эта возня с «ПростоМамой». Маяться на бесконечных фотосессиях. Делать вид, что играешь. Притворяться, будто тебе весело. Изнывать от скуки на всяких мероприятиях, бо́льшая часть которых проходит по вечерам, когда ей давно пора спать. Какие воспоминания останутся у нее о детстве – то, что было на самом деле, или та версия событий, которую Эмми постит в «Инстаграме»?

Когда я говорила нечто подобное, Грейс морщилась и называла меня старомодной.

Дорин. Так зовут няню. Мы с ней часто виделись в парке, в автобусе, на улице перед домом. Даже начали кивать друг другу при встрече, пару раз поздоровались. Как-то сели рядом на скамейке у пруда. Коко, смеясь, кормила уток и взвизгивала, если они подходили слишком близко.

– Сколько ей лет? – спросила я.

Дорин сказала.

– Ваша внучка?

Она покачала головой.

– Нет, я ее няня.

Дорин пожаловалась, что ей нечасто удается повидать внуков. Двое живут в Манчестере, один под Норвичем. «А у вас есть внуки?» – поинтересовалась она.

Я ответила, что у меня тоже нет возможности видеться с дочкой и внучкой.

Мы посочувствовали друг другу.

– Коко, не подходи близко к воде, – сказала Дорин.

Коко оглянулась и кивнула.

– Ладно! – крикнула она.

– Какая славная девочка, – заметила я.

Не уверена, что Коко меня узнала. Если даже и узнала, то ничего не сказала. Ее взгляд на мгновение задержался на мне, по личику пробежала тень, словно она пыталась вспомнить, где мы с ней виделись. Сзади приковыляла утка, ткнулась в ногу. Коко вздрогнула и с визгом отпрыгнула в сторону.

Все, что мне нужно, уже в доме. Я все проверила и перепроверила. На всякий случай убрала плакат «Продается». Удостоверилась, что в холодильнике достаточно продуктов с длительным сроком годности, а в кладовой много коробок с ультрапастеризованным молоком и кофе. Я спросила себя, способна ли выполнить задуманное. Потом подумала о Грейс, об Эйлсе – и нашла ответ.

Осталось только выбрать подходящий момент.

Эмми

Очень в духе «Мейл онлайн».

Позвонить в субботу, в половину десятого вечера, изложить тезисы статьи, которая появится в воскресном номере, и потребовать немедленного ответа. На самом деле им не очень-то нужен ответ – это скорее проявление вежливости; тебя просто ставят в известность, что твое лицо завтра утром появится на первой полосе таблоида. К этому времени ты уже не сможешь замять дело, прежде чем компромат попадет в прессу. Знаю по собственному опыту: в журнале, где я работала, разразился скандал с фотошопом – небрежный дизайнер, художественно подправляя снимок голливудской актрисы, ненароком приделал ей третий локоть.

Как только Дэн берет трубку, сразу понимаю: случилось что-то серьезное. После веселого «алло!» следует гораздо менее веселое «да».

– Кто это? – одними губами произношу я.

Дэн не обращает на меня внимания.

– Ясно, – говорит он в трубку.

Его лицо напряжено, брови нахмурены. Толкаю мужа в бок, но он отворачивается.

– Что такое, Дэн, что там? – шепчу я.

Он отмахивается, встает, свободной рукой прикрывает ухо.

– Да, я слушаю.

Мы встречаемся взглядами в зеркале.

– Нет, мне нечего сказать, – говорит он, не сводя с меня глаз. – Оставьте мою семью в покое.

Затем с силой швыряет телефон на кровать.

– Кто звонил?

Дэн оборачивается. Я впервые вижу его таким.

– Давай-ка разберемся, Эмми, – еле слышно произносит он. – Ты получила письмо от лучшей подруги, которую знаешь со школы и которая была свидетельницей на нашей свадьбе. В этом письме она сообщила тебе, что потеряла троих детей. Троих. Ты ей не перезвонила. Даже эсэмэску не отправила. Ты не уделила своей лучшей подруге ни минуты времени, ни слова поддержки, будто она какая-то неизвестная из интернета. А потом, чтобы попасть в телешоу, посвященное теме, в которой совершенно не разбираешься, ты украла историю ее жизни и выдала за свою собственную. За нашу собственную. Так? – Дэн качает головой. – Кто ты после этого, Эмми?

Я открываю рот. Все было совсем не так. Точнее, не в том смысле. Это же прослушивание. Я играла роль. Никто, кроме продюсеров, не должен был увидеть мое видео. Как оно просочилось наружу? Каким образом попало к Полли? Вот что я хочу сказать, – но не могу выдавить ни слова.

– Господи, – бормочет Дэн, обхватив голову руками. – Только этого нам не хватало.

«Вот именно, – думаю я, – только этого нам не хватало». Достаточно мне мужа, который за прошлый год заработал на роялти семь фунтов десять пенсов и при этом без зазрения совести наслаждался выходными в Лиссабоне, зимними каникулами в Марракеше и бесплатными двумя неделями на Мальдивах. Достаточно того, что я оплачиваю ипотеку, детский сад, электричество, каждый день впахиваю ради бизнеса, который постоянно требует, чтобы я раскрывалась еще больше, сдирала с себя очередной слой кожи, выкладывала всю подноготную для сиюминутного развлечения каких-то незнакомых людей в интернете.

Звонит телефон. Номер неизвестен. Закрываю глаза, надеясь, что сейчас открою их, и он исчезнет. Звонок стихает, однако через пару секунд раздается снова. На сей раз номер мне знаком. Это Айрин.

– Только что звонили из «Мейл онлайн». Сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы минимизировать ущерб, остальное потом, – как ни в чем не бывало объявляет она. – Немедленно свяжись с Полли; пусть скажет им, что солгала. Мне все равно, как ты будешь ее уговаривать. Она твоя подруга – объясни, что на карту поставлено будущее твоих детей.

Дэн по-прежнему что-то бормочет. Я его не трогаю.

Как ни странно, Полли сразу же берет трубку.

– Эмми! Слышала, тебя можно поздравить, – резко говорит она.

– Полли, – начинаю я. Мой голос дрожит. – Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Честное слово, я не хотела… Мне ужасно жаль насчет письма…

– Очень мило, что ты наконец позвонила, Эмми. Чувствую себя важной персоной. Одной из вашего племени, так вы говорите? Подслушала на дне рождения Коко. – Полли делает паузу. – Значит, ты звонишь узнать, как у меня дела после трех выкидышей, о которых я не решалась тебе рассказать, чтобы ты не чувствовала себя неловко из-за того давнего аборта, или чтобы не обременять тебя во время беременности, или чтобы не напрягать, пока ты возишься с новорожденным… А может, хочешь поговорить о чем-то другом? Надо же, сама позвонила, в первый раз за столько лет… Ты, наверное, не считала нужным брать трубку – ведь мы и так на связи: я могу следить за твоей жизнью, которой ты великодушно делишься в интернете со своими подписчицами. Однако тебя совершенно не интересовало, как я живу. Тебе никогда не хотелось узнать, как у меня дела? Извини, сама не понимаю, зачем спрашиваю. Знаешь, почему я напросилась на день рождения Коко? Это был единственный способ с тобой увидеться. А твои подруги, Эмми, – просто ужас. Разве ты не видишь? Я согласилась дать интервью, потому что мне противно, когда на меня смотрят, как на пустое место. С кем бы я ни пыталась заговорить на празднике – все отворачивались, как только понимали, что от меня не будет никакой выгоды.

– То есть ты познакомилась с автором статьи на моем празднике? – спрашиваю я.

– Да, с Джесс Уоттс, она брала у тебя интервью для «Санди таймс». Джесс заметила, что я стою как неприкаянная, и пожалела меня. Она взяла мой номер телефона – сказала, что часто консультируется с учителями английского. В общем, когда объявили о твоем новом шоу, Джесс позвонила мне, сообщила, что пишет статью для воскресного выпуска «Мейл онлайн», и попросила дать комментарий. Она начала рассказывать, как ее взволновала твоя история, насколько важно для других женщин, что ты поделилась своей болью. Ее интересовало, всегда ли ты была столь сильна духом. Я ответила, что не понимаю, о чем речь, а она прислала видео, предоставленное Би-би-си в качестве материала для статьи. Я посмотрела его от начала до конца, Эмми. Можешь представить, что я чувствовала?

Я молчу.

– Это не риторический вопрос. Ты можешь представить, каково мне было? Или ты стала совсем двухмерная, как твои фотографии?

– Полли, я все могу объяснить. Я просто не подумала. Режиссер хотел услышать о личных переживаниях, а твоя история была такой мощной, и я почувствовала, что ею нужно поделиться, – запинаясь, бормочу я.

– Это не твоя история, Эмми. Ты не имела права принимать такое решение. Это мои нерожденные дети, а не твои. Мне и в голову не пришло бы рассказывать о твоих абортах. Не ради тебя, не ради Дэна, не ради Коко и Медвежонка – просто потому, что это твое личное дело. Если история не моя, я не имею права ее разглашать. Знаешь, раньше я всегда толковала твои промахи в твою пользу. Не сердилась, когда ты отменяла встречу или опаздывала. Не обижалась на бесконечные посты о том, как ты обожаешь своих подписчиц, или о мамочках, изменивших твою жизнь. Старалась не задумываться, что именно меня в них задевает. Но после этого видео… Господи, Эмми, как ты могла! Когда Джесс перезвонила, я не сдержалась и рассказала правду. По ее словам, на интервью у вас дома она сразу почувствовала в тебе фальшь. Ты вела себя чересчур холодно и безучастно, твои истории казались слишком гладкими, потому что это для тебя пустые слова. Всего лишь контент – я употребила правильный термин? В наше время если что-то не выложено в соцсеть – значит, не существует. Ты больше не личность, Эмми, а лживый текст и постановочное фото. Надеюсь, это заставит тебя задуматься.

– Конечно, заставит, обязательно. Но ты должна понимать, как много стоит на кону…

– Эмми, ты уж меня прости, если честно – мне плевать.

Полли дала отбой.

Я вожу пальцем по экрану, размышляя, не следует ли послать ей сообщение в «Вотсапп», объяснить, что она все не так поняла, надавить на жалость – мол, меня загнали в угол, а мозг, ослабевший после родов и бессонных ночей с младенцем, не выдержал стресса, умолять о прощении, убедить, что я все та же Эмми… Но я уже не та, и Полли это знает.

Потом вспоминаю судьбу «еще одной мамочки». Всем известно, какой страшный вред могут нанести скриншоты.

«ИНСТАМАМОЧКА, УКРАВШАЯ МОИХ НЕРОЖДЕННЫХ ДЕТЕЙ: БЫВШАЯ ПОДРУГА РАССКАЗЫВАЕТ ШОКИРУЮЩУЮ ПРАВДУ».

Таков был заголовок статьи.

Глава 15

– Эмми сказала, что это нормально, – твердила Грейс. – Она все время делала так со своей дочкой, Коко.

Я посылала ей ссылки, рекомендации Национальной службы здравоохранения, предлагала другие способы. Грейс отвечала, что все перепробовала: ничего не помогает.

– Скажи маме, Джек, – говорила она мужу. Тот с извиняющимся видом пожимал плечами.

Никогда себе не прощу, что подарила ей билет на день рождения. Он стоил двадцать пять фунтов, плюс еще сорок пять за свитшот с логотипом «ПростоМамы» (не люблю дарить деньги в конверте). Впрочем, я не пожалела о затратах: Грейс сразу надела свитшот и ходила в нем весь день, а билет прикрепила магнитом к холодильнику. В течение следующих двух недель, подходя за молоком или маслом, она смотрела на него и радовалась. Вечер с ПростоМамой, начало в половину восьмого. Беседа, сессия вопросов и ответов, возможность пообщаться с другими мамочками и бесплатный бокал шампанского. Грейс приехала без четверти семь, увидела, что организаторы еще готовятся, дважды обошла вокруг квартала, выпила бокал вина в пабе на углу. Всю неделю Эмми писала, как ей не терпится встретиться со своими подписчицами лицом к лицу. Она еще ни разу не бывала в Гилдфорде.

Моя дочь действительно заслужила свободный вечер. С рождения Эйлсы ей так и не удалось как следует отдохнуть. Сколько я ни предлагала посидеть с малышкой, Грейс каждый раз отвечала: что толку? Эйлса была чудесной девочкой, родители души в ней не чаяли, но стоило Грейс спустить ее с рук, она тут же начинала кричать. Не просто кричать – орать как резаная. Ее маленькое личико наливалось кровью, она исступленно вопила, еще больше заводясь от собственного крика. Если Джек был рядом, он клал Эйлсу в переноску и шел с ней гулять, чтобы Грейс отдохнула. Тогда ей удавалось немного поспать днем и наверстать упущенное за ночь. Беда в том, что Джек не всегда оказывался на месте: он ходил на работу и часто уезжал в командировки. Я навещала их утром, днем или вечером – в зависимости от того, когда начиналась моя смена в больнице, но не могла приезжать даже каждые выходные, не то что каждую ночь. А по ночам Грейс сталкивалась с одной и той же проблемой: Эйлсу невозможно было уложить спать. Она засыпала только у мамы на руках, а стоило положить ее в люльку, моментально просыпалась и начинала плакать. Джек купил штуку вроде мотоциклетной коляски, которую нужно пристегивать к кровати, чтобы ребенок мог безопасно спать рядом с родителями. Эйлса пролежала в ней не больше пяти минут. Они пробовали пеленать малышку, покупали ночники, светонепроницаемые шторы, генераторы белого шума, специальные подушки, бог знает что еще… Все без толку.

Вернувшись с той встречи, Грейс первым делом сообщила, что обратилась к Эмми за советом. Она спросила, не испытывает ли Коко трудности с засыпанием, практикует ли Эмми совместный сон и каково ее мнение по этому вопросу.

Тогда я почти ничего не знала о ПростоМаме – только ее имя и что моя дочь считает ее веселой, мудрой и честной.

– И что она тебе ответила?

Наш разговор явственно запечатлелся в моей памяти. Я стояла в коридоре, Грейс – рядом с лестницей. Она только что сняла пальто и еще не успела повесить его на вешалку.

– Эмми сказала, что поначалу они с Коко все время спали вместе. Это прекрасный способ заставить ребенка спать, только нужно принять меры предосторожности. Во многих культурах совместный сон веками считался нормой. Сейчас Коко спит в своей комнате, и Эмми даже скучает по прежним временам.

– М-м-м, – пробормотала я.

Мне тогда пришло в голову: кто эта женщина, по какому праву она раздает советы? У нее есть соответствующая квалификация? Может, она бывшая акушерка?

Я хотела спросить Грейс, но в этот момент наверху заплакала Эйлса. Моя дочь вздохнула.

– Как она себя вела?

– Беспокойно, – ответила я. – Я пару раз поднималась, укачивала ее, давала молока, и тогда она постепенно засыпала. – Ключевое слово – «постепенно». «Пару раз» – преуменьшение.

Не поймите меня неправильно, я от всей души сочувствовала Грейс. Это очень тяжело – когда с мучениями укладываешь ребенка спать, а он просыпается от малейшего звука, изменения температуры, дуновения воздуха. Ты постоянно в напряжении: все время прислушиваешься, ежесекундно ожидая услышать жалобный плач. С каждой бессонной ночью, с каждым часом, с каждой минутой становишься все более измотанной. Такое чувство, что это никогда не кончится и ты ничего не можешь поделать. Раздражаешься на окружающую обстановку, на мужа, даже на ребенка.

Я не виню Грейс за то, что произошло. Она никогда бы сознательно не причинила вред Эйлсе. Моя дочь долго размышляла о совместном сне, о рисках и мерах предосторожности, расспрашивала врача, обсуждала эту тему со мной и с подругами. Сомневалась. Тревожилась. Находила в интернете статью, после которой отказывалась от этой идеи, а потом – другую, в которой говорилось, что в совместном сне нет ничего страшного. Однако я совершенно уверена – именно Эмми подтолкнула ее к принятию решения.

Джек позвонил и рассказал, что случилось.

В субботу в шесть утра он проснулся на диване – ему часто приходилось спать в гостиной, чтобы освободить место для мамы и малышки. Его насторожило, что не слышно плача Эйлсы. Из спальни не доносилось ни звука. Джек проверил время на телефоне, закрыл глаза, а когда открыл, было уже семь тридцать. Семь тридцать! Наверху по-прежнему тишина.

Конечно, Джек излагал все совсем не так гладко: лишь намного позже мне удалось восстановить цепь событий. Поначалу он не мог вымолвить ни слова из-за рыданий; на заднем плане слышался непрерывный плач. «Она умерла», – наконец выдавил он. Я сперва не поняла, о ком речь – о Грейс или об Эйлсе.

Джек на цыпочках прошел по коридору, медленно повернул ручку, и дверь сама открылась – она всегда распахивалась под собственным весом. В одной руке у него была бутылочка с теплым молоком для Эйлсы, в другой – кружка с кофе. Чтобы повернуть ручку, ему пришлось поставить кружку на пол. Он наклонился поднять ее и, не успев разогнуться, увидел кровать.

Впоследствии Джек рассказал всю историю целиком, секунда за секундой. Мне казалось важным узнать подробности, чтобы составить целостную картину. Когда он поделился со мной, ему стало легче. Грейс не могла это слушать. Она вышла на улицу, хлопнув дверью.

Первое, что он увидел, – спящую жену. В щель между занавесками лился солнечный свет. Грейс лежала на спине, спокойная и безмятежная: Джек не видел ее такой уже несколько месяцев, а может, даже год, если учитывать, что в конце беременности ей тоже не удавалось нормально поспать. В спальне все было точно так же, как вчера вечером, когда он поцеловал своих девочек перед сном: подушки разложены таким образом, чтобы Грейс не могла придавить Эйлсу, одеяла аккуратно подоткнуты.

Даже стоя в дверях, не успев отдернуть занавески, Джек понял – с Эйлсой что-то неладно: неестественная поза, полная неподвижность, необычайная бледность, посиневшие кулачки.

Сперва он принял это за тень, но приблизившись, разглядел темную полосу, обвившуюся вокруг шейки Эйлсы.

Волосы Грейс.

Ее длинные густые волосы.

На допросе, когда следователи обсуждали, как это могло случиться, Джек не выдержал и вышел в коридор. Мы с Грейс остались. Я сжимала ее руку, мы обе плакали, а полицейские подробно описывали, как Эйлса прижалась к Грейс поближе, повернулась, потом снова прижалась, снова повернулась… С каждым поворотом прядь волос, случайно попавшая под подбородок малышки, натягивалась все туже вокруг шеи. Прядь пережимала трахею, поэтому к мозгу Эйлсы поступало все меньше кислорода, но это происходило слишком медленно, чтобы ее разбудить. Грейс крепко спала и ничего не почувствовала. Вероятно, именно поэтому во время совместного сна длинные волосы рекомендуется закалывать или убирать под сетку. Грейс должна была знать, ведь она столько всего прочитала. Однако в ту ночь она, видимо, об этом забыла, а может, не забыла, но волосы все равно растрепались. Мы никогда с ней это не обсуждали. Моя дочь не говорила, а у меня не хватило духу ее расспрашивать.

Джеку сразу стало ясно, что Эйлса не двигается и не дышит; когда он дотронулся до нее, малышка уже окоченела. Грейс спала и улыбалась во сне. Он взял ее за руку, позвал по имени. Она все еще улыбалась. Он осторожно похлопал ее по плечу, снова позвал. Грейс сонно пробормотала его имя, имя Эйлсы – и открыла глаза.

Джек повторил рассказ трижды или четырежды и каждый раз на этом моменте замолкал.

Сперва я даже не вспомнила, что это Эмми посоветовала Грейс спать вместе с Эйлсой. Только через пару месяцев, на работе, я пила чай в комнате для персонала перед сменой, как вдруг услышала по телевизору имя ПростоМамы: она выступала в программе «Свободные женщины». Темой передачи был совместный сон. Все присутствующие делились своим опытом. Эмми пожала плечами и сказала, что никогда не спала вместе с ребенком и ничего об этом не знает.

У меня застучало в висках, перед глазами поплыли цветные пятна.

Помню, как она усмехнулась, прежде чем пуститься в привычные разглагольствования – дескать, не слушайте чужих советов, я не претендую на истину в последней инстанции, мое мнение не является единственно верным. Усмешка предназначалась дурочкам, которым хватило глупости ей поверить, и служила бесспорным свидетельством того, что Эмми Джексон презирает своих подписчиц – и Грейс, и Эйлсу, и всех нас.

Я ни капельки не раскаиваюсь в том, что собираюсь сделать с этой женщиной.

Эмми

Плохого пиара не бывает, так ведь говорят? Что ж, пожалуй, это правда.

Девяносто тысяч новых подписчиков за ночь, мое имя вовсю склоняют в «Твиттере», история с Полли попала в газеты и разлетелась через интернет-издания по всему миру, от Манилы до Милана. Таблоиды и воскресные приложения жаждут услышать мою точку зрения и предлагают большие (по их мнению) деньги, хотя при обычных обстоятельствах не заплатили бы даже за один рекламный пост в моем блоге.

Однако «Би-би-си Три» не из их числа.

Даже Айрин поражена, сколько начальников с Би-би-си собралось обсуждать судьбу шоу «От выкидыша до ПростоМамы». В зале полно мужчин среднего возраста, рвущихся принять участие в совещании, чтобы потом рассказать о нем за ужином в ресторане и в красках описать приятелям, как я выгляжу на самом деле. Чувствую себя на цирковой арене – каждому охота сбить спесь с тупой зажравшейся интернет-звезды.

Режиссер Джош, слишком молодой, чтобы позволить себе айфон, не то что возглавить телешоу, настаивает на запуске проекта. Быстро становится ясно – он ничего не решает.

– Не могу понять, Эмми, зачем вы согласились вести шоу, основанное на личном опыте, если у вас такого опыта не было? С тем же успехом можно нанять Джереми Кларксона, пусть расскажет о своих выкидышах, – гогочет мужик в драных джинсах и толстовке, кажется, Дэвид. – Думаю, он возьмет дешевле.

– В том-то и дело. – Мои глаза наполняются слезами. – Я не стала бы лгать о таких вещах. Полли просто не знала, через что мне пришлось пройти. Ей ничего неизвестно о моих нерожденных детях. Я закрытый человек. Я многое открываю своим подписчикам, но этой болью ни с кем не делилась. Она не знала. Никто не знал.

Дэвид заходится в таком приступе хохота, что поначалу кажется, будто у него инфаркт.

– Кого вы пытаетесь одурачить? Вся ваша жизнь до мельчайших подробностей продана и перепродана миллиону мамочек. Поэтому мы вас и наняли.

Бросаю взгляд на Айрин в поисках поддержки. Когда история с письмом вскрылась, она многократно спрашивала, почему я позаимствовала слова Полли, хотя обычно прекрасно пишу сама. Не знаю, что ответить. Записывая видео, я старалась действовать как профессиональная актриса: отстранилась от смысла и сосредоточилась на задаче – сказать то, что режиссер хочет услышать, заставить его проникнуться моим выступлением. Я не задумывалась, что будет, если я действительно получу работу и мне придется повторить все это на национальном телевидении. Но я никогда так не поступила бы, если б знала, что Полли увидит мой ролик. Я и предположить не могла, что его перешлют журналистке.

Именно Айрин остановила меня, когда при виде заголовка статьи я в припадке безумия попыталась удалить свой блог.

Она приехала к нам домой и отправила одну из помощниц дежурить у газетного киоска.

На рассвете, когда мы допивали второй кофейник, звякнул телефон. Айрин взглянула и передала его мне. Ее лицо ничего не выражало.

Там был тот самый заголовок. Фотография Полли и ее мужа, расстроенных и разгневанных. Моя фотография – я заразительно смеюсь, стоя перед яркой декорацией на дне рождения Коко. Фотография меня и Полли «в старые добрые времена».

В это мгновение мне захотелось уничтожить ПростоМаму. Не удалить приложение из телефона, не выйти из зоны действия сети, а навеки похоронить в глубокой могиле. Кто будет ее оплакивать? Точно не я и не Дэн. Большинство моих подписчиц переметнутся к другой инстамамочке, наступающей мне на пятки, и воды навсегда сомкнутся над ПростоМамой.

Я уже занесла палец над кнопкой «Удалить», но Айрин вовремя напомнила, сколько денег придется вернуть, сколько крупных брендов, подписавших со мной контракты, позвонят юристам, если я покину социальные сети и перестану впаривать их туалетную бумагу, футболки и машины. Допустим, я в одночасье уничтожу свою карьеру. Кому от этого станет легче? Ни Полли, ни моей семье точно не станет.

В общем, пока Дэн сыпал обвинениями и упреками в мой адрес, Айрин все воскресенье помогала мне выбраться из задницы, придумывая оправдания для поступка, который ничем не оправдать. Я была слишком измотана и придавлена стыдом, поэтому безучастно соглашалась со всем, что она говорила.

Ни при каких обстоятельствах нельзя признаваться, что я бесстыдно присвоила историю Полли. Мой девиз – честность. Сперва Айрин выдвинула такую версию: да, я совершила ошибку, но исключительно из-за сострадания и великодушия. Вот как опасно принимать близко к сердцу переживания других матерей: их боль неотличима от моей собственной.

Потом у нее появилась идея получше.

– Эмми говорит правду, – ледяным тоном заявляет мой агент. – Да, слова этого ролика, возможно, принадлежат Полли, но это непреднамеренная ошибка. Эмми записала себя на видео, зачитывая письмо Полли, чтобы удостовериться, что освещение выставлено верно, и камера закреплена под правильным углом. Когда она репетировала текст, основанный на ее личном опыте, то каждый раз принималась плакать. Ее душевных сил хватило всего на один дубль. К несчастью, ее помощница Винтер отправила вам не тот ролик. Что поделаешь, человеческий фактор. – Айрин откидывается на стуле, явно довольная собой. – Разумеется, до звонка из «Мейл онлайн» мы не знали, что вы получили не то видео, и тем более не могли предположить, что вы кому-то его передадите. Да, Эмми действительно многое пришлось пережить. Она, как никто другой, понимает эту боль, поэтому и согласилась вести телешоу.

– Я знал, что найдется простое объяснение! – торжествующим и немного жалким голосом восклицает Джош. – Эмми, вам нужно всем об этом рассказать. Например, в «Инстаграме».

– Можете рассказывать, что хотите, Эмми. – Дэвид произносит мое имя с таким видом, словно съел лимон. – Мы сделаем публичное заявление: шоу выйдет на экран, но вести его будет «ЭКО_и_ангелы», и у нас нет дальнейших планов работать с ПростоМамой, потому что мы, как и общественность, возмущены вашим поступком.

– И чего вы пытаетесь добиться? Если вы не оставите Эмми выбора, она даст эксклюзивное интервью, которого так жаждут газеты. Ей придется рассказать, что режиссер и продюсер – оба, заметьте, мужчины – столкнули ее лбами с еще одной страдающей матерью и заставили обнажить душу, чтобы завоевать место ведущей, – говорит Айрин, всем своим видом выражая искренний интерес, каков будет ответ Дэвида. – Если посмотреть с такой точки зрения, выглядит как манипуляция, верно? Попахивает скандалом.

Она делает эффектную паузу, чтобы до присутствующих дошло.

Мужчины перебирают документы, откашливаются, что-то машинально чертят на бумаге, не поднимая глаз. Даже Дэвиду нечего сказать.

– Ну так что? – Мой агент внимательно оглядывает собравшихся. Эта хрупкая женщина командует толпой мужиков, причем некоторые из них вдвое ее старше. Айрин – именно тот человек, которого хочется видеть своим союзником, особенно в трудную минуту. – Решили не давать Эмми работу – дело ваше. Но мы с вами разойдемся по-хорошему, – решительно добавляет она. – Я об этом позабочусь.

В комнате повисает молчание. Наконец Дэвид подает голос:

– Ладно. Заминайте скандал как хотите, только нас не втягивайте. И сделайте это немедленно. – Он резко встает. – Хватит на сегодня инстазвезд.

Когда мы идем по Риджент-стрит к офису Айрин, мне приходит в голову: она не собиралась спасать шоу. Оно все равно не принесло бы ей достаточно денег. Ей важно было сохранить основной источник дохода.

– Итак, Эмми, вот что ты должна сделать, – говорит Айрин, усаживаясь за стол и окидывая меня холодным взглядом. Чувствую себя школьницей, у которой нашли сигареты. – Скажу сразу: мои приказы не обсуждаются. Либо делаешь, что велю, либо ищешь другого агента. Смотри. – Она указывает на помощницу, разговаривающую по телефону. – Мы связались почти со всеми твоими брендами. Некоторые уже отказались с тобой сотрудничать, некоторые еще не определились. Дело не в твоих фанатах – они настолько лояльны, что не отпишутся от тебя, даже если ты совершишь убийство в прямом эфире, – дело в деньгах. Тебе предстоит объясниться и исчезнуть, пока шумиха не уляжется. Иначе ни один рекламодатель не будет с тобой работать.

Ее план предельно прост. Мы используем фото, стоящее у меня на рабочем столе, – Коко держит новорожденного Медвежонка. Я опубликую этот снимок, а под ним – открытое письмо к моей лучшей подруге Полли с таким же объяснением, которое Айрин изложила боссам с Би-би-си, но с припиской, что по личным причинам я не буду участвовать в шоу. Дескать, меня постигли те же несчастья, однако я не делилась этим ни с кем, кроме Дэна. Я по ошибке отправила не тот ролик, он не был предназначен для посторонних глаз, я глубоко сожалею, что причинила ей боль, и так далее и тому подобное.

Через несколько дней я выложу еще один пост. На снимке я как будто ухожу и тревожно оглядываюсь. Подпись такая: я много размышляла о моем блоге и о том, что он для меня значит. Возможно, я слишком рано вышла из декретного отпуска и, пытаясь совместить карьеру и заботу о моем милом Медвежонке, переоценила свои силы. Вместо того чтобы навести разводной мост, я поторопилась впустить окружающий мир через ров материнства. Поэтому мне нужна пауза. Я должна честно и открыто поговорить сама с собой, справиться с переживаниями и выбрать верный путь для себя и своей семьи.

Айрин нашла для меня цифровой детокс-ретрит. Учитывая, что я кормлю грудью, мне разрешили взять с собой Медвежонка. Все по высшему разряду и бесплатно – разумеется, в обмен на упоминания в постах. Основанный переосмыслившим свою жизнь директором IT-компании, ретрит обещает пять дней без вай-фая: проживание в коттедже, настолько удаленном, что даже телефон не ловит, в качестве досуга – ежедневные занятия, посвященные самоанализу и саморазвитию. Похоже, это место популярно у перегоревших ютьюберов. Подробности меня не интересовали. По крайней мере, вынужденный отпуск даст мне возможность оправиться от унижения, душевного дискомфорта и перенесенной боли.

По дороге туда я опубликую серию тщательно спланированных сторис. Медвежонок будет рядом в детском кресле. Смахивая непрошеные слезы, произнесу прощальный монолог: надеюсь, время исцелит мое тело и душу, а случившееся поможет стать более преданной матерью, женой и подругой для Полли и всех женщин – сотен тысяч женщин, – нуждающихся во мне.

После этого я выйду из эфира.

Дэн

И что прикажете делать в ситуации, когда ты не можешь доверять собственной жене, когда тебе кажется, будто ты совсем ее не знаешь, когда догадываешься, что все женатые люди рано или поздно испытывают подобные чувства, и вдобавок подозреваешь, что женился на социопатке? Что прикажете делать современному мужу, современному отцу, феминисту?

Скажу вам, что делаю я.

Выбираю несложную задачу, отбрасываю посторонние мысли и сосредоточиваюсь на деле.

Когда Эмми заканчивает телефонный разговор с Айрин или возвращается со встречи, я внимательно выслушиваю подробности развития скандала в соцсетях, список брендов, отказавшихся с ней работать, последние новости о том, как газеты и сайты раздувают всю эту историю, и задаю один простой занудный вопрос: что они собираются делать с ролевым аккаунтом?

Оказывается, у такого рода деятельности есть название: медицинские ролевые игры. Крадутся фотографии больных детей, репостятся под вымышленными именами со слащавыми комментами, призывами молиться и отчетами, как храбро малыш переносит процедуры, придумываются второстепенные сюжеты и персонажи, выкладывается пара жизнерадостных постов (день рождения, прогулка на больничной детской площадке, фотография до болезни). Некая супружеская пара из Иллинойса недавно обнаружила, что семейные снимки, разосланные родственникам по «Вотсаппу», украдены одним из двоюродных братьев и выложены в интернет. В статье, рассказывающей об этом случае, были скриншоты душераздирающих фотографий. Их семилетняя дочь в вязаной шапочке храбро улыбается после химиотерапии. Девочка, до прозрачности исхудавшая, опирается на руку медсестры. Снимок с праздничным тортом – детское личико, залитое оранжевым светом от свечей, бесконечно усталое и изможденное. К тому времени, как родители вычислили вора (он попросил прислать еще фотографии), ролевой аккаунт набрал одиннадцать тысяч подписчиков – из США, Британии, Европы, Японии, со всего мира.

Страшно подумать, что это может делать кто-то из знакомых.

Каждый вечер ровно в семь часов появляется новый пост. Фотографии, которые Эмми ни за что в жизни бы не опубликовала, теперь выставлены на всеобщее обозрение. Коко в купальнике на пляже. Коко играет со шлангом в саду. Коко в пижаме, бабушка читает ей сказку. Коко, простуженная, лежит перед телевизором. Коко спит у меня на руках. Наши личные, интимные фотографии стали иллюстрациями к истории про отважную маленькую девочку, страдающую от неизвестной болезни, перед которой врачи бессильны, и с каждым днем малышка становится все слабее.

От одной мысли о том, в какую сторону развивается сюжет, у меня сжимается горло.

Теперь под каждым постом – десятки комментариев. Люди желают храброй малышке Рози здоровья, посылают целые букеты эмодзи-цветов, ряды розовых сердечек, поцелуев, веселых и печальных смайликов. Некоторые мамочки (кто знает, настоящие или нет?) – делятся своими историями, предлагают лечение травами, спрашивают, в какой больнице она лежит, чтобы отправить ей цветы и подарки.

Все мои комментарии через пять секунд удаляются. Вечер за вечером повторяется одно и то же. Я пишу, что все это ложь, что аккаунт – подделка, что «Рози» на самом деле – моя дочь, угрожаю судебным преследованием. Едва мой комментарий появляется, его тут же стирают. Тогда я печатаю текст в «Ворде», потом копирую и вставляю, копирую и вставляю – и так много раз. Снова и снова пишу в техническую поддержку «Инстаграма» и каждый раз получаю один и тот же ответ: «Мы проверили аккаунт, который вы обвиняете в нарушении неприкосновенности частной жизни. Нарушений правил сообщества не выявлено».

Эмми первая теряет терпение. Она захлопывает крышку ноутбука, едва не прищемив мне пальцы.

Я в бешенстве смотрю на нее. Она выдерживает мой взгляд.

– Чего ты пытаешься добиться, Дэн?

Чего я пытаюсь добиться? Разозлить злоумышленников. Сделать все, что в моих силах, чтобы испортить им извращенное удовольствие. Сделать хоть что-нибудь, а не просто сидеть сложа руки.

Эмми напоминает, что уедет в одиннадцать утра и что в девять придет Дорин. Она интересуется, согласилась ли моя мама помочь с готовкой. Мы с Коко будем в полном порядке, отвечаю я. Мне хватит сообразительности разогреть рыбные палочки в микроволновке. Да, я знаю, где находится пижама и какое полотенце у Коко самое любимое, – то, мягкое. На непредвиденный случай у меня есть телефон ретрита.

Эмми объявляет, что идет спать. Отвечаю, что тоже скоро лягу.

Дожидаюсь, когда ее шаги стихнут на лестнице, и иду на кухню.

«Ппампамела2ПФ4» – ник злоумышленника в «Инстаграме». Сперва он показался мне бессмысленным набором букв, а потом я вспомнил, как в гостях у мамы спросил пароль от вай-фая. Она протянула мне клочок бумаги и предложила попробовать вот этот, или нет, вон тот. Все пароли выглядели как «Сьюсьюджексон» и «СьюджексонСЬЮДЖЕКС». Если ни один не сработает, сказала мама, попробуй еще раз, только с восклицательным знаком.

Очевидно, тот, кто постит фотографии Коко, явно не гуру интернета. А еще его – точнее, ее – зовут Пам или Памела, а фамилия начинается на «Ф».

Моим первым побуждением было рассказать Эмми, узнать ее мнение, предложить ей передать эту информацию в «Инстаграм», в полицию, юристам.

А потом в голову пришла другая мысль. Можно сказать, на меня снизошло озарение.

При иных обстоятельствах я, наверное, рассердился бы на Винтер за то, что она бросила свой новый ноутбук на кухонном столе, точно так же, как предыдущий. Прямо перед окном, словно привлекая очередного взломщика.

Хорошо еще, что на сей раз она не прикрепила бумажку с паролями к ноутбуку. Впрочем, подбор пароля не занял много времени. За годы брака поневоле выучишь пароли жены. Эмми почти всегда использует наши имена и дату свадьбы.

Очевидно, после взлома все пароли были изменены.

Новый пароль к списку рассылки – имя Коко и дата ее рождения. В этом списке – все люди, когда-либо заказавшие свитшот «ПростоМамы», кружку #бодрыебудни или билет на встречу #серыебудни. Документ оказался таким большим, что файл загрузился не сразу.

Позвольте прояснить, в чем заключалось мое озарение.

Я давно подозревал, что отношения между Эмми, ее поклонниками и хейтерами можно понять, лишь имея представление о кьеркегоровской концепции ресентимента, которую популяризировал и расширил Ницше. Ресентимент – проецирование чувства собственной неполноценности на внешний объект, а именно на другого человека, которого ненавидишь, которому завидуешь и на которого втайне мечтаешь быть похожим. Или считаешь, что можешь быть похожим. Мог бы – если б жизнь сложилась иначе. Таких, как Эмми, либо превозносят за то, что они такие же, как мы, только более успешные, либо ненавидят за то же самое. Без сомнения, грань между обожателями и ненавистниками крайне тонка.

И те и другие, как одержимые, следят за постами моей жены. Эмми с Айрин иногда обсуждают, сколько процентов подписчиков более или менее сознательно ее ненавидят. Таких людей бесит все, что она делает, однако они каждый раз хватаются за телефон, чтобы посмотреть очередной пост. Айрин не устает повторять: обожатель, почувствовавший себя обделенным или обманутым, в одно мгновение может повернуться против объекта восхищения и подражания. Вот почему полезно знать, что такое ресентимент, – понимаешь, каким странным образом порой проявляется зависть.

Честно говоря, я и сам временами испытываю к Эмми смешанные чувства.

В последние дни все разговоры были лишь о том, как выкрутиться из скандала с Полли и как подать эту историю в СМИ и соцсетях. Эмми и Айрин то встречались, то часами разговаривали по телефону, обсуждая стратегию. Моя жена делилась со мной планами, а я сидел на кухне, кивал, потягивал пиво, иногда вставлял реплику или вычитывал ее тексты, в которых невнятные извинения смешивались с неявными полупризнаниями. В них ни словом не упоминалось, о чем именно идет речь, но делался упор на раскаяние – даже если, намекала Эмми, ее вины нет.

В результате нам так и не удалось как следует поговорить. Не знаю, понимает ли Эмми вообще, что поступила дурно. Мы часто общались с Полли, ходили друг к другу в гости, я неплохо ладил с ее предыдущим парнем, да и муж ее тоже ничего – в малых дозах, особенно если не остаешься с ним один на один. Полли была частью нашей жизни. Я предложил жене связаться с ней, извиниться, попытаться объяснить, что произошло.

– Чтобы она и это продала в газеты?

Эмми явно дала мне понять, чтобы я предоставил им с Айрин разбираться со скандалом и держал свое мнение при себе. В конце концов, речь идет об источнике дохода, из которого мы оплачиваем еду, подгузники для Медвежонка и детский сад для Коко.

Все это было бы прекрасно, если б работа Эмми не являлась по совместительству моей жизнью.

Наверняка у всех современных молодых пар вроде нас с Эмми бывает так, что за рулем сидит то один, то другой из супругов. Последние несколько лет мне кажется, будто я сижу на пассажирском сиденье. В принципе это не проблема, если ты полностью доверяешь водителю.

Иногда я вспоминаю, как мы с Эмми начали встречаться: ходили в рестораны, подолгу гуляли, обнимались на скамейке в парке, шутили, придумывали друг другу ласковые прозвища. Теперь я сомневаюсь, что все это было по-настоящему. Стоило мне упомянуть фильм, как она хватала меня за руку и говорила, что тоже его обожает. Каждая названная мной книга была ее любимой.

Порой я оглядываюсь на прошедшие восемь лет, и меня посещает чувство, будто дверь захлопнулась и весь дом содрогнулся.

Временами я почти рад, что этот ролевой аккаунт дает мне возможность сосредоточиться и не думать ни о чем другом.

Пам Ф. Памела Ф.

Наливаю вина, подтаскиваю табурет к кухонной стойке и усаживаюсь перед ноутбуком Винтер.

В списке рассылки больше трехсот фамилий на букву «Ф». Ищу фамилии на «Ф», имена на «П».

Получается восемнадцать имен.

Ищу фамилии на «Ф», имена на «Пам».

Только одно имя.

Памела Филдинг.

Кликаю. Всплывает адрес и электронная почта.

Я был прав. Озарение сработало. Злоумышленник – не «тролль» и не хейтер.

Это долбаная фанатка.

Глава 16

Эмми

Строя карьеру в «Инстаграме», я научилась вежливо отклонять предложения бесплатного отдыха. Не хотите ли провести ночь в пятизвездочном отеле? День в элитном спа-салоне? Отпраздновать день рождения в загородном коттедже вместе с избранными инстамамочками? Лучший номер, изысканное меню, массаж, детский клуб, няня – в обмен на сторис, пост, упоминание. Разумеется, некоторые предложения весьма соблазнительны, однако я привередлива: если соглашаюсь, то обхожусь без выпендрежных селфи в купальнике и расщедриваюсь лишь на подпись вроде «как нам повезло, вымотавшейся мамочке порой необходимо немного отдохнуть».

Остальные из моей группы взаимопиара ни в чем себе не отказывают и наводняют свои блоги бесконечными #пресстурами. Некоторые даже имеют наглость ворчать – мол, в отеле многолюдно, из-за разницы во времени клонит в сон, приходится жить в одной комнате с детьми, маленькому Фентону не понравился снег, а у Ксанфии аллергия на лактозу, поэтому ей нельзя мороженое. Не понимаю таких людей. Жаловаться на халявную путевку все равно что возмущаться, если лотерейный выигрыш выплатили чеком.

Никогда бы не подумала, что из всех бесплатных предложений с радостью ухвачусь за путевку в отель без вай-фая и с веганским питанием. Мне противна сама концепция такого отдыха и заранее раздражают люди, с которыми придется провести следующие пять дней, поэтому я едва спросила у Айрин, куда, собственно, еду. Оказывается, ретрит не рассчитан на пребывание маленьких детей, так что я убила целое утро, собирая кучу детских вещей. Кресло для автомобиля. Складная кроватка, светонепроницаемая штора, генератор белого шума. Молокоотсос, бутылочки, стерилизатор. Горы влажных салфеток, подгузников и детских комбинезончиков. Ванночка, полотенце, термометр. Детская переноска. Коляска. Дэн ушел работать в кафе, чтобы не слышать, как я с руганью брожу из комнаты в комнату и складирую вещи у выхода. Дорин повела Коко в библиотеку.

Они возвращаются почти одновременно. Мы с Медвежонком уже садимся в такси. Дэн, не глядя в глаза, показательно целует меня на прощание перед Коко, берет Медвежонка на руки, нюхает его макушку, крепко обнимает. Я поднимаю дочь, усаживаю к себе на бедро.

– Будь хорошей девочкой, слушайся Дорин и папулю. Мамочка скоро вернется. Когда я приеду, сходим куда-нибудь вместе. Хочешь, поедим мороженого в «Фортнум и Мейсон»? На следующей неделе у них будет праздник.

Опускаю Коко на землю. Дэн бросает на меня неприязненный взгляд.

– Ты опять за свое? – цедит он сквозь зубы. – Не смей тащить ее на спонсорское мероприятие! Можем мы хоть неделю пожить в покое? Хватит транслировать наше дерьмо на весь мир!

Такси нетерпеливо гудит. Пора ехать. Впрочем, Дэн вряд ли ждет моего ответа. Он передает Медвежонка Дорин и устанавливает в машине детское кресло. Водитель молча грузит вещи в багажник.

О местонахождении ретрита мне известно одно: он в двух часах езды от Лондона (если без пробок), причем в такой глуши, что мой телефон – и еще один, припрятанный в чемодане на случай, если первый отберут – не будет работать.

– У вас ведь есть адрес? – спрашиваю водителя.

– Да, конечно.

Он открывает дверь. Дэн кладет Медвежонка в детское кресло и целует в пушистую макушку. Я сажусь в машину.

– Пока, малыш, скоро увидимся. Папочка тебя любит, – говорит Дэн, по-прежнему не глядя мне в глаза. Медвежонок не то улыбается, не то собирается обделаться. Полагаю, если мой муж и будет по мне скучать, то лишь из-за того, что ему придется все выходные одному заниматься с Коко. Доктор Фэйрс считает, что пять дней разлуки пойдут нам на пользу.

Машина трогается. Заглядываю в сумку, проверяю, все ли на месте, включая неприкосновенный запас шоколада. Через несколько минут Медвежонок начинает похрапывать – именно из-за храпа он в возрасте четырех недель был поспешно перемещен в собственную комнату. Удивительно, сколько шума от такого маленького существа, даже во сне.

Водитель пытается завязать разговор, но я показываю на спящего Медвежонка, прижимаю палец к губам, устраиваюсь поудобнее и принимаюсь просматривать ленту новостей. Преодолев пробки, мы выезжаем из города, минуем Чизик, пересекаем реку, проезжаем Ричмонд, снова пересекаем реку. Как и предсказывала Айрин, ситуация в интернете набирает обороты. Мамочки из моей группы подчеркнуто игнорируют скандал: все взяли паузу, чтобы посмотреть, как будут развиваться события, прежде чем высказываться в мою поддержку (или наоборот). Наиболее ревностные фанаты нападают на чересчур злобных «троллей». Особо гадкие комментарии Винтер удаляет. Самое важное – бренды, кажется, купились на мои извинения, и телефон Айрин больше не звонит, суля дурные вести.

Она пишет мне сообщение – хочет убедиться, что я уже в пути и готова выкладывать сторис. Сейчас, дай пару минут, отвечаю я. Как только мы окончательно выезжаем за город, достаю зеркало: без макияжа и в черной водолазке вид у меня сокрушенный и усталый. Несколько секунд вхожу в образ. Как только мои глаза увлажняются, нажимаю кнопку «запись» и навожу камеру на Медвежонка.

– Ах, если б я могла спать так же крепко! Однако события прошедших дней окончательно лишили меня сна, – тихо произношу я и направляю камеру на себя. – Знаю, я вас подвела, и этого малыша тоже. Мне следовало полностью отвлечься от блога, ведь я только что привела в мир нового человека. Нужно было позаботиться о себе, чтобы как следует заботиться о нем – и о вас. Я слишком много на себя взяла, переоценила собственные силы и в результате совершила ошибку.

Тяжело вздыхаю и печально смотрю в окно.

– Хочу воспользоваться моментом и поговорить о доброте. Мы должны с пониманием относиться друг к другу, оказывать поддержку тем, кто оступился, а не втаптывать в грязь. Так легко написать поспешный комментарий, опубликовать пост, отправить сообщение в директ, не думая о последствиях… Следует помнить – все, что мы пишем, оказывает влияние на окружающих. Я накрепко выучила этот урок.

За окном сплошные поля – за последние полчаса я не увидела ни одного дома, только покосившиеся сараи, изрядное количество овец, сгоревший трейлер и нарисованный от руки баннер про Брексит, растянутый между стогами сена. Записываю еще несколько роликов со своими размышлениями – о природе славы, о чистой любви к детям, о том, что мой муж – надежная крепость. Заканчиваю так:

– Как вы знаете, я ненадолго ухожу из соцсетей, чтобы осознать, что значит для меня быть здесь, с вами. Начиная свой маленький обувной блог, я и в самых безумных мечтах не могла представить, что соберу вокруг себя миллион мамочек. В моей онлайн-жизни происходит столько всего хорошего, и я не хочу от этого отказываться, однако за все приходится платить, и в данном случае цена – моя семья. Все мы сейчас изучаем, как работает новый блогерский мир, – так сказать, разбираемся в процессе. Но мне нужно ненадолго остановиться – образно выражаясь, сделать массаж ног, перевести дух. Поэтому мы с Медвежонком отправляемся на цифровой детокс-ретрит. Никаких соцсетей, только я и мой чудесный малыш. Я мечтаю обрести подлинную связь с ним и с самой собой, ведь эти волшебные мгновения бесценны.

На меня обрушивается целый вал комментариев. «Ты справишься, мамочка!», «Так держать, Эмми, мы с тобой!», «Не покидай нас, ПростоМама, ты нам нужна!», «Ты наша вдохновительница! Посылаем обнимашки и радугу!»

Между сотен дифирамбов вкрадывается одно-единственное странное сообщение: «Как тебе не стыдно? Надеюсь, ты исчезнешь навсегда».

Не дождешься. Я вернусь через пять дней. Сохраняю сторис в «Актуальное», чтобы подписчики, страдающие без общества ПростоМамы, могли пересматривать их во время моего отсутствия.

– Почти приехали, – говорит водитель. От его голоса Медвежонок в изумлении просыпается.

Мы ползем по заросшей тропе. Айрин не шутила – здесь и вправду глухомань. Понятия не имею, сколько тут народу и кто всем этим управляет. Может, Хагрид?

Подхожу к дому. Над крыльцом зажигается свет, в дверях появляется пожилая женщина в просторной кофте и вельветовых брюках. Жидкие седые волосы заколоты в пучок. Не очень-то она похожа на директора IT-компании.

– Эмми, добро пожаловать! Мы очень рады, что вы к нам приехали! Заходите, чувствуйте себя как дома. В ближайшие пять дней вы сможете отрешиться от внешнего мира и перезагрузить сознание, – говорит она, радушно разводя руками.

Таксист помогает вытащить сумки. Пожилая дама велит ему отнести вещи в дом. Он называет стоимость поездки, она платит наличными. Мы проверяем багажник и заднее сиденье, чтобы ничего не забыть, и водитель уезжает.

– Боюсь, мне придется обыскать вас на предмет контрабандных телефонов и ноутбуков, – смеется хозяйка. – Присаживайтесь. Рядом с диваном есть люлька для Медвежонка. Какой у вас славный малыш.

Она наливает мне чаю из цветастого чайника, придвигает тарелку с овсяным печеньем. Похоже, дом обставляла сельская кумушка: на каминной полке сидят мягкие игрушки с сердечками в лапах, на стене – безвкусное деревянное панно с надписью «Дом – это место, где живет любовь», на полу – черно-белый ковер в берберском стиле.

Усаживаюсь в серое плюшевое кресло, делаю большой глоток из кружки с логотипом (весьма предсказуемо) #серыебудни.

Дальше ничего не помню.

* * *

Поразительно, насколько легко оказалось таиться поблизости, наблюдать за вашим домом, отслеживать перемещения, приноравливаться к ритму вашей жизни. Самая ненадежная часть плана, над которой мне пришлось изрядно поломать голову, – как заполучить тебя сюда. Я рассматривала множество вариантов, часами прокручивала в уме сложные махинации. Похитить Коко в парке и оставить зацепки. Явиться на одну из твоих встреч и предложить подбросить вас с Медвежонком до дома. Травить тебя в интернете столь злобно и настойчиво, чтобы ты захотела лично выследить и разоблачить меня (это было бы несложно). Писать анонимные письма…

В результате потребовалось всего три телефонных звонка. Идея пришла мне в голову, как только ты опубликовала название ретрита.

Очень на тебя похоже – сообщить во всеуслышание, где ты будешь совмещать поиски душевного равновесия с бесплатным отпуском. Типичная Эмми Джексон.

Первый звонок я сделала вчера вечером: позвонила в ретрит, представилась твоим ассистентом (никто в этом не усомнился) и сообщила, что хочу подтвердить договоренности. Вы пришлете такси? Разумеется, уже заказано. Машина приедет к дому Эмми в одиннадцать утра? Прекрасно.

Второй раз я позвонила по тому же номеру сегодня утром, чтобы принести извинения. Я разговариваю с тем же администратором, что и вчера? Да, так и есть. Чем могу помочь? Прошу прощения, у Эмми проблема с ребенком. Бедный малыш всю ночь температурил, а с утра его тошнит. Мы ждем неотложку, и не исключено, что придется ехать в больницу. Можно ли перенести заезд? Извините, что сообщаем в последний момент, Эмми и Медвежонок мечтали к вам приехать.

Сотрудники ретрита проявили полное понимание. Я обещала уточнить дату переноса и перезвонить. Меня попросили передать наилучшие пожелания Эмми и здоровья Медвежонку. Разумеется, они отменят машину и объяснят ситуацию.

Третий звонок был в местное такси. Не могли бы вы забрать человека в Лондоне сегодня в одиннадцать утра? Какая машина? Синий «Приус»? Просто замечательно. Пассажирку зовут Эмми Джексон, с ней маленький ребенок. Скорее всего, у нее будет много багажа. Куда поедем? Я назвала этот адрес и объяснила, как добраться. Увидите грунтовую дорогу, поезжайте по ней. Буду ждать вас на улице. Да, заплачу наличными. Сколько? Хорошо, приготовлю без сдачи.

Удивительно, как легкомысленно мы готовы сесть в незнакомый автомобиль, не сомневаясь, что он отвезет нас куда нужно.

И вот ты здесь.

Едва войдя в дом, ты сразу усомнилась, туда ли попала. Полагаю, ты ожидала чего-то более модного, не столь домашнего. Наверняка тебе пришло в голову, что это жилище не похоже на фотографии с сайта. Я заметила, как ты оглядываешься по сторонам, с пренебрежением обозреваешь безделушки и предметы декора, с любовью собранные моей дочерью.

Если у меня и были какие-то сомнения, твоя плохо скрытая насмешка полностью их уничтожила.

Пропофол – вот что я подлила в чашку с чаем. Широко применяемый мышечный релаксант и седативный препарат, в качестве побочного эффекта вызывает ретроградную амнезию. Ты сделала три глотка и отключилась на середине фразы.

Хочу внести ясность: ты этого заслуживаешь. По крайней мере, я так считаю.

Пропофол нужен был, чтобы быстро тебя вырубить. Я затащила твое бесчувственное тело наверх (пришлось изрядно попотеть), уложила в постель и поставила капельницу. В капельнице – мидазолам, тот самый препарат, который оказалось труднее всего достать. Я припрятывала его буквально по капле: контрабандой выносила полупустые ампулы, остающиеся после операций, и хранила в холодильнике, пока не набрала нужное количество. Неудивительно, что в больнице за его использованием тщательно следят. Мидазолам – сильнодействующее средство, мышечный релаксант и успокоительное, поэтому его дают пациентам перед операцией. Не для того, чтобы привести в бессознательное состояние, а чтобы подавить инстинктивную панику, желание сопротивляться и убежать.

В идеальном мире – если б нас снимали в кино, – я просто оставила бы тебя на кровати и ушла. К сожалению, в реальной жизни это не работает; я уже объясняла, почему. У меня нет цели тебя убить, поэтому, чтобы осуществить задуманное, мне придется за тобой присматривать. Разумеется, не все время. Вряд ли я смогу долго находиться с тобой в одной комнате, учитывая, что здесь будет происходить в течение следующих нескольких дней. Я буду в гостиной или в саду. Каждые шесть часов буду мерить тебе давление, проверять, в норме ли дыхание и не засорились ли воздуховодные трубки, измерять уровень углекислого газа в крови и время от времени ставить новую капельницу с мидазоламом, чтобы ты продолжала находиться без сознания. Не волнуйся, Эмми, я профессионал: хороший уход тебе обеспечен. Сейчас прикреплю оксиметрический датчик – и порядок.

Я упоминала, что ты в комнате моей дочери, в ее постели?

Если б ты находилась в сознании, если б твоя способность паниковать или серьезно беспокоиться не была бы химически подавлена, я знаю, о чем бы ты меня спросила. Ничего, я отвечу. Медвежонок будет с тобой.

Теперь я спущусь в гостиную, выну его из люльки и принесу сюда. Не бойся, я не причиню малышу вреда, просто положу к тебе под бок. Кровать большая, отлично приспособленная для совместного сна. Твой сын никуда не денется. Я к нему даже пальцем не притронусь.

Думаю, хватит двух-трех дней. Надеюсь, ты понимаешь, Эмми, что я не испытываю никакого удовольствия. Наверняка меня будут терзать угрызения совести. В какой-то момент мне отчаянно захочется положить этому конец, и я буду изо всех сил сжимать ручки кресла, чтобы не подняться к тебе и не объявить, что все позади. Я приготовила наушники, компакт-диски и кассеты с музыкой, которую слушала, когда Грейс была маленькая: «АББА» и «Битлз».

Смерть наступит от обезвоживания. Здоровый взрослый человек способен прожить без еды три недели, а без воды – всего три или четыре дня. А ребенок? Он и половину этого срока не протянет.

Все это время ты будешь рядом с ним.

Пожалуй, подержу тебя без сознания четыре дня. Чтобы уж наверняка. Потом введу последнюю дозу мидазолама, половинную, на двенадцать часов, отключу капельницу, положу эти листы бумаги в конверт, напишу на нем твое имя, оставлю на столе в гостиной и уйду.

Ты придешь в себя утром. Когда встает солнце, в комнате очень красиво.

Эмми Джексон, пойми: я не злодейка и не сумасшедшая. Мне не доставит удовольствия видеть страдания твоего ребенка. Я не хочу присутствовать при его гибели. У меня тоже есть сердце. Я очень хорошо представляю, что ты будешь чувствовать, когда придешь в себя, увидишь незнакомый потолок, поймешь, что лежишь в чужой постели, вспомнишь о сыне и попытаешься его найти.

Я не желаю лицезреть, что будет дальше. Не хочу находиться здесь, когда ты поймешь, что теперь каждое воспоминание о твоем малыше будет причинять невыносимую боль, когда представишь, какие мучения ему пришлось вынести, и взвоешь как зверь, не помня себя от горя.

Моя дочь чувствовала то же самое.

Однако я убеждена, что люди должны отвечать за свои слова, за последствия своих поступков, поэтому заставляю себя воссоздать в воображении дальнейшие события.

Вот ты, пошатываясь и страдая от головокружения, медленно спускаешься вниз, запинаешься об угол ковра.

Прижимаешь к груди нечто, завернутое в одеяло, не в силах выпустить сверток из рук.

Джек рассказывал, как врачи «Скорой помощи» уговаривали Грейс отпустить Эйлсу хотя бы на минутку. Моя дочь беспокоилась, что девочка замерзнет, требовала принести одеяла, да поскорее. Она ворковала с Эйлсой, даже отдав ее докторам, просила не волноваться, ведь мамочка рядом.

Представляю, как ты стоишь в гостиной у лестницы, тревожно озираешься, еще не осознавая, что, кроме тебя, здесь никого нет.

Потом замечаешь конверт, открываешь его и начинаешь читать, роняя прочитанные страницы на пол.

Вот тогда ты поймешь, что произошло и кто здесь настоящий злодей.

Ты сама виновата, Эмми, ты сама сделала меня способной на такое.

Я долго носила тяжкий груз сожалений, боли, скорби и гнева. Слава богу, конец близок. Дело не в мести – я вообще о ней не думала, – а в справедливости. Когда все закончится, я закрою глаза и спокойно умру с осознанием выполненного долга.

Прощай, Эмми.

Дэн

Всю неделю я с нетерпением ждал. Проводил Эмми с Медвежонком. Целый день работал на кухне в пустом доме. Накормил Коко ужином, искупал и уложил спать. Потом смотрел по телевизору все, что захочется, ел все, что захочется и сколько захочется. На следующий день уютно устроился в кафе с ноутбуком, время от времени проверяя, нет ли писем от Эмми, и удивляясь ее молчанию (не ожидал, что она так серьезно воспримет идею о полном отказе от общения). В сотый раз объяснил Коко, куда уехала мама и когда вернется. По утрам смотрел с ней мультики в ожидании Дорин. По вечерам ждал очередную фотографию в блоге «Ппампамела2ПФ4». Договорился с Дорин, что она посидит с Коко в субботу. Заказал железнодорожный билет и выбрал самый короткий маршрут от станции до жилища Памелы Филдинг. Нашел в «Гугл»-картах фотографии ее дома. Засыпал один в пустой постели и просыпался утром от жалобного голоска Коко, зовущей меня из своей комнаты.

Наконец настала суббота. День выдался хороший; я даю Дорин денег, предлагаю погулять с Коко вдоль канала, зайти в игровой клуб рядом со скейт-парком, потом где-нибудь перекусить, а после обеда заглянуть в контактный зоопарк. Моя идея воспринята с энтузиазмом.

По моим подсчетам, поездка должна занять около шести часов.

Через пять минут после их ухода выхожу из дома. Я не сказал Эмми о своих планах. Лучше сообщить об уже свершившемся факте. Может, сперва вообще ничего не буду рассказывать – подожду, пока она заметит, что ролевой аккаунт закрыт, и спросит, как мне удалось вернуть украденный ноутбук.

Подобно большинству писателей, я искренне убежден, что из меня выйдет отличный детектив.

Пока еду в метро, придумываю, что скажу Памеле, когда она откроет дверь.

Привет, Пам. Меня зовут Дэн. Оставь мою дочь в покое.

Разумеется, я попытался найти фото Памелы Филдинг. Обнаружил пятнадцать женщин с таким именем (и несколько книг по литературе восемнадцатого века), но не знаю, какая из них моя. Ни одна не выглядит ненормальной.

Приезжаю на Ливерпуль-стрит за пятнадцать минут до отправления поезда. На перроне стоят двое полицейских в шлемах и светоотражающих накидках. На мгновение испытываю сильнейший приступ неловкости – не уверен, следует ли смотреть им в глаза.

Должен признаться, в моменты безумия мне хотелось взять с собой что-нибудь увесистое: молоток, строительный резак или ножницы. Просто чтобы продемонстрировать серьезность намерений. Я представлял, как воткну ножницы в дверной косяк, разобью молотком окошко во входной двери, сломаю колесики мусорных баков. Сорок пять минут мучительно думал, где бы достать пистолет, но здравый смысл восторжествовал. «Да ты сдурел, – сказал я себе. – Совсем с дуба рухнул».

В субботу, в середине дня в поезде относительно пусто. Мы на удивление быстро выехали за город: офисные здания, викторианские таунхаусы и современные небоскребы сменились полями для гольфа и верховой езды.

Считаю остановки – всего их семнадцать – и, чтобы подавить тревожное урчание в животе, смотрю в окно. Мимо проносятся фермерские дома, покосившиеся амбары и непонятные штуки на полях, накрытые черным пластиком. Все городишки на одно лицо: огромный супермаркет, многоэтажные паркинги, детские площадки с батутами. В небе нависают низкие серые тучи. Похоже, будет дождь.

Единственный, кто выходит со мной на станции, – долговязый старик в куртке с капюшоном, несущий в каждой руке по пластиковому пакету. Да уж, английская глубинка – сплошное уныние. Кофейня закрыта, зал ожидания заперт, пустая платформа продувается всеми ветрами. Приложив некоторые усилия, открываю стеклянную дверь – за ней столь же пустая стоянка такси. Ветер поднимает клубы пыли, гоняет по асфальту обертки от гамбургеров.

Я уже видел все это на «Стритвью», поэтому знаю, чего ожидать. От станции – направо, мимо кофейного киоска и итальянского ресторана в стиле девяностых (на вывеске – реклама горячих бутербродов). Потом – по главной улице: «Паундленд»[16], зоомагазин, «Теско», «Коста», автобусная остановка с выбитым стеклом. На перекрестке повернуть налево, у библиотеки. Дальше – длинный ряд таунхаусов.

Как и ожидалось, весь путь занял минут пятнадцать.

Снаружи – обычный дом. Перед палисадником – два мусорных бака, сад слегка запущен. На окнах – ставни.

Без колебаний подхожу к двери. Несколько недель я грезил о возможности встретиться с той, кто размещает в Сети фотографии моей дочери, поговорить с ней, пристыдить, напугать. В общем, остановить. Сам удивлен, с какой настойчивостью нажимаю кнопку звонка.

Жду.

Проходит минута. Две минуты.

Начинаю подозревать, что никого нет дома. Я строил весь свой план, исходя из того, что Памела Филдинг немедленно откроет.

Оглядываюсь по сторонам в надежде увидеть ее идущей из магазина. Мимо проходят редкие пешеходы. Никто не обращает на меня внимания.

Когда я уже начинаю терять надежду, из дома доносится шорох. Через окно вижу, как в гостиной появляется белая фигура.

Человек медленно приближается к двери, понимает, что она заперта, и так же медленно уходит. Слышно, как он шарит в поисках ключа на комоде в прихожей. Проходит три или четыре минуты, прежде чем он открывает.

– Чем могу помочь?

Хозяину далеко за семьдесят. При виде незнакомца он выпрямляется, разглаживает брюки, снимает что-то (кажется, хлебную крошку) с воротника вязаной кофты. Наверняка не он постит фотографии Коко! На взломщика тоже не похож – скорее на ветерана, собирающего пожертвования для Британского легиона[17].

Старик удивлен.

– Здравствуйте, – говорю я. – Скажите… Памела Филдинг здесь живет?

– Здесь. – Он оглядывает меня с ног до головы. – Могу я поинтересоваться…

Будь я настоящим детективом, то заранее бы заготовил подходящую легенду.

– Я ее друг, – наконец подбираю ответ. – С работы.

К счастью, в этот момент начинается дождь, причем довольно сильный, стучит по крышкам мусорных баков. Старик смотрит на меня, потом на дождь.

– Что ж, заходите, – поколебавшись, говорит он.

В коридоре у стены выстроился целый ряд туфель и несколько пар тапочек. На полу – темно-коричневый ковер с густым ворсом. Я снимаю ботинки и ставлю в общий ряд.

– Пам! – зовет старик. – Я Эрик. – Он подает мне мягкую руку. Называю свое имя. Судя по всему, оно ни о чем ему не говорит. – Проходите в гостиную.

Он ковыляет к лестнице и снова зовет Пам. Наверху из туалета доносится звук спускаемой воды.

– Позвольте предложить вам чаю.

С удовольствием, говорю я. С молоком, без сахара.

Такое ощущение, что этой комнатой пользуются только для приема гостей, а гости здесь бывают нечасто. Сажусь на диван и тут же начинаю утопать; на плечи сползает необъятный вязаный плед, висящий на спинке. К тому времени как я наконец останавливаюсь, кофейный столик находится на уровне колен, а мой зад – где-то в районе лодыжек.

В такой позе я вряд ли смотрюсь выигрышно. Ухватившись за кофейный столик, встаю, поправляю кружевную салфетку, оглядываю комнату в поисках более надежного сиденья. В конце концов усаживаюсь на подлокотник дивана.

– Пам! – зовет Эрик в третий раз, уже настойчивее. – К тебе тут… пришли. – Завидев меня на моем насесте, он удивленно приподнимает брови. – Бо́льшую часть времени Пам проводит в своем мире. Говорит, будто слышит меня, но я сомневаюсь. Может, взять у вас пальто?

Вежливо отказываюсь.

Эрик предлагает включить обогреватель, если мне холодно. Демонстрирую поднятый большой палец.

– Один сахар, правильно?

– Без сахара, – уточняю я.

На лестнице раздаются шаги. Краткая пауза – должно быть, Памела поправляет прическу перед зеркалом в коридоре. Она что-то говорит старику, уходящему на кухню, видит меня и замирает как вкопанная.

– Привет, Памела.

Ее лицо каменеет. Она поспешно закрывает дверь и поворачивается ко мне.

– Полагаю, ты знаешь, почему я здесь.

Она кивает.

– Наверное, ты не ожидала встретить меня в реальной жизни?

Она качает головой.

– Посмотри на меня.

Памела поднимает глаза, но тут же опускает.

Слышно, как на кухне старик заваривает чай, что-то напевая себе под нос. Ложка звенит о кружку. Открывается дверца буфета.

– Это твой папа? – спрашиваю я.

Она снова качает головой.

– Дедушка.

Памеле Филдинг не больше семнадцати.

Она утверждает, что не крала фотографии.

А кто тогда? Кто-то из знакомых? Может, из школы? Ты ведь учишься в школе?

– В колледже, – мямлит она.

Таких девушек часто можно встретить в автобусе. Темные блестящие волосы, в ушах – серьги-гвоздики, щеки, покрытые следами от прыщей, густо намазаны тональным кремом.

– Где ноутбук? – спрашиваю я.

Нет у нее никакого ноутбука. Она купила фотографии в интернете.

– В интернете? В каком смысле? В «Даркнете», что ли?

Памела удивленно смотрит на меня.

– На сайте. Ну, на форуме.

– На каком форуме?

Она теребит ворот свитера.

– Форум для тех, кто занимается тем же, чем и я. Мы даем друг другу советы, делимся опытом, обсуждаем разных блогеров или придумываем, как привлечь больше подписчиков.

– Типа, притвориться, что человек, чьи фотографии ты используешь, болен?

– Типа того.

Появляется дедушка с чаем. Если он и замечает напряженную атмосферу, то не подает виду. Предлагает нам печенье в жестяной коробке. Памела нетерпеливо дергает углом рта. Уходя, дедушка оставляет дверь приоткрытой. Мы оба смотрим на нее, однако никто не встает, чтобы закрыть как следует.

Чувствую себя весьма неловко. Изо всех сил пытаюсь не повышать голос, держаться спокойно. Это нелегко.

– Значит, форум, – говорю я. – Как он называется?

Памела произносит название. Прошу повторить по буквам.

– Он открытый или закрытый?

– Какие-то ветки открытые, какие-то нет.

– И на этом форуме ты купила фотографии?

Она кивает.

– У кого? У него есть имя или ник?

– Безумный Шляпник.

– Безумный Шляпник? Из «Алисы»?

Памела явно не понимает, о чем я.

– У него на аватаре шляпа, – объясняет она.

– Что ты еще о нем знаешь? Как ты перечислила ему деньги?

– Через «ПэйПал», – бормочет она.

– Покажи.

Памела с неохотой вынимает из кармана телефон.

– Какой именно перевод?

Она показывает.

– Ты уверена?

Она кивает.

– Ты переводила деньги вот на этот счет? Его дал тебе Безумный Шляпник?

Она снова кивает.

Счет, на который Памела внесла оплату, открыт на имя Винтер Эдвардс.

Винтер?

Только через пару минут до меня доходит.

Я спросил Памелу, не упоминала ли эта женщина с форума, откуда у нее фотографии и почему она их продает. Ради денег, из зависти, из ненависти? Может, она считает, что ее обидели?

Памела пожимает плечами.

– Я не спрашивала.

– А ты зачем это делаешь? Никак не могу понять, в чем смысл.

– Не знаю.

– Я хочу, чтобы ты удалила аккаунт и стерла фотографии. Все до единой. Сейчас, при мне. Возможно, тогда я не позвоню в полицию и не расскажу ничего твоему дедушке. Но только если ты пообещаешь больше никогда так не делать и поговоришь с кем-нибудь о том, почему тебе хочется этим заниматься, что тебя подталкивает. Я не знаю, какая у тебя ситуация в семье. Если хочешь, чтобы я нашел психолога или телефон службы психологической помощи, я найду.

Памела еле слышно произносит нечто, напоминающее согласие.

– Ты сама-то понимаешь, что поступаешь неправильно?

– Типа того.

– Типа того? Ты берешь чужие фотографии, придумываешь небылицы и размещаешь в интернете для всеобщего обозрения. Люди, изображенные на этих снимках, не давали согласия на публикацию; они даже не знают, что ты это делаешь. Такое поведение отвратительно и нездорово.

Наступает долгое молчание.

Памела сосредоточенно смотрит на ковер, волосы закрывают ее лицо. Она что-то говорит, но так тихо, что слов не разобрать.

– Прости, не понял?

– Я сказала: в чем разница? – повторяет она.

– Разница с чем?

Пока я жду ответа, звонит телефон. Сперва я не обращаю на него внимания, однако он все жужжит и жужжит в кармане, поэтому достаю его, чтобы узнать, кто звонит. Это Айрин. Я беру трубку и произношу нечто резкое вроде: «Ну что еще?», а она отвечает: «Эмми». По ее тону я понимаю: она изо всех сил старается сохранять спокойствие.

– Дэн, – говорит Айрин. – Боюсь, с Эмми что-то случилось.

Эмми

Кажется, я умираю.

Я уже это говорила?

Никак не могу понять, сплю я или бодрствую: под веками вспухают и опадают яркие пятна, в мозгу крутятся обрывки разговоров – то с Дэном, то с мамой, то с Айрин, то вообще непонятно с кем. Пытаюсь привести мысли в порядок, но это все равно что ходить с затекшей ногой: только нащупываю нить, тут же упускаю.

Где я? Произошел несчастный случай? В моменты прояснения кажется, что я почему-то в больнице. Причем я не одна; кто-то наклоняется надо мной, поправляет трубки, прикрепленные к моему телу, смотрит на датчики, которые периодически попискивают. Порой я слышу, как этот кто-то разговаривает сам с собой, бормочет, передвигает вещи. Временами я чувствую, как он поправляет мне голову, плечи, подушку.

Сон? Игра воображения? Помню, Дэн рассказывал, какие шутки вытворяет сознание, если ты слишком долго находишься один в темноте и мозгу не хватает информации от органов чувств, – например, выплывающие из тьмы фантомы, которые видят дальнобойщики, целыми днями крутящие баранку. Я слышу лучшие хиты группы «АББА»; они повторяются снова и снова, так что я могу точно сказать, какая песня будет следующая.

А еще мне постоянно слышался детский крик, очень громко, очень близко. Сначала я подумала, что это Медвежонок, а потом вспомнила, где я, и решила, что это чужой ребенок – наверное, пациентки с соседней кровати. Господи, он кричал так отчаянно и совсем как мой – сходство настолько разительное, что мои налитые молоком груди защипало. Он все кричал и кричал, безутешным, надрывным криком. Кричал часами и прерывался, только чтобы набрать воздуха в легкие.

Почему никто не пытается его успокоить? Не понимаю. Почему никто его не укачивает, не ходит с ним по коридору, не уносит в другую палату? «Давай я тебе покажу, – будто бы говорю я. – Ты давала ему срыгнуть? Мой так кричит, когда у него колики».

Мысленно составляю длинный пост на эту тему, добавляю несколько строк о том, какую фантастическую работу проделывают врачи и медсестры, какая у нас замечательная система здравоохранения, а также упоминаю, что мне ужасно хочется пить, но позвать некого… Потом я понимаю, что на самом деле не пишу, а мысленно диктую текст неизвестно кому. Все это время ребенок продолжает кричать.

Наконец он замолкает, внезапно, как делают младенцы, когда совершенно выбиваются из сил. В наступившей тишине я начинаю сомневаться, слышала ли крик, есть ли ребенок и точно ли я в больничной палате.

Время идет. По-прежнему тихо.

Ну слава богу, думаю я.

Ребенок начинает кричать с новой силой.

Эпилог

Дэн

Хорошо помню каждое слово из того телефонного разговора. Я шел по улице, не в силах понять, что происходит, и задавал Айрин одни и те же вопросы, на которые у нее не было ответов. В голове не укладывалось: Эмми с Медвежонком не доехали до ретрита. Ретрит не посылал машину. Уже семьдесят два часа о моих жене и сыне нет известий.

Дальше в памяти сохранились только разрозненные фрагменты.

Помню, я звонил Дорин из поезда, просил не волноваться. Она предложила напоить Коко чаем, уложить в постель и подождать, пока я не приеду. Поезд въехал в тоннель, и на пять минут связь прервалась.

Помню, я лихорадочно, безуспешно набирал номер Эмми. Сначала основной, потом – резервный, который она собиралась спрятать. Оба переходили в режим голосовой почты.

Говорил ли я Айрин, где нахожусь и через сколько времени вернусь в Лондон? По-видимому, все-таки сказал: когда я вышел из поезда на Ливерпуль-стрит, она ждала меня на станции.

Только что звонили из больницы, объявила Айрин. Мама Эмми в порядке, сотрясения мозга нет.

Вот почему она пыталась связаться с Эмми, вот почему позвонила в ретрит: Вирджинию забрала «Скорая». Спускаясь по лестнице клуба «Мейфэр» после дегустации лимитированной коллекции джина, моя теща подвернула ногу, пролетела несколько ступенек и ударилась затылком о мраморный пол лобби. Айрин рассказала мне об этом по дороге в полицейский участок; если честно, я почти ничего не запомнил. Каждый раз, когда на пути возникала дорожная пробка, Айрин что-то говорила таксисту, и мы разворачивались или резко меняли маршрут.

– Полчаса назад мне удалось дозвониться до Джинни, – сообщает Айрин. – Она во всем винит каблуки.

Наконец такси припарковалось рядом с полицейским участком. Пока мы ждали приема, Айрин поведала о мерах, которые планирует предпринять и которые уже предприняла, но ее слова тут же вылетели у меня из головы.

Я непрерывно думал об Эмми и Медвежонке, Медвежонке и Эмми. Их нигде нет. Они пропали.

Я сообщил полиции, что видел машину, в которой уезжала Эмми. Меня попросили описать автомобиль. Синий – таких у «Убера» много. Кажется, «Приус». Сам я не вожу, в машинах не разбираюсь. Запомнил ли я водителя? Особенно не вглядывался. Номер автомобиля не помню. Казалась ли ваша жена расстроенной или озабоченной, когда садилась в машину? Нет, ответил я. Эмми думала, что садится в такси, которое прислал ретрит. Она не могла знать, что кто-то отменил заказ.

Меня спросили, помню ли я, о чем мы говорили перед ее отъездом.

Помню.

Эмми спросила, положил ли я сменную одежду Медвежонка в спортивную сумку, а сумку – в багажник. Я ответил «да». Она спросила, точно ли, а я ответил, что дважды проверил. Отлично, сказала Эмми. После этого она попыталась закрыть дверь, но прищемила полу пальто; ей пришлось открыть дверь и еще раз ее захлопнуть. Когда машина отъезжала, Эмми даже не обернулась.

Тут до меня дошло, что я могу больше никогда не увидеть свою жену, и мое последнее воспоминание о ней – как она возится в машине, пытаясь дотянуться до ремня безопасности.

Полицейские спросили меня о ретрите. Я изложил все, что знал. Они поинтересовались, почему я не поднял тревогу раньше. Пришлось повторить изрядную часть сказанного.

– Значит, вы не удивились, что она не вышла на связь?

– Я не ждал от нее звонка еще два дня.

По статистике, люди, якобы пропавшие без вести, объявляются через сорок восемь часов. Это утверждение повторялось во всех статьях, которые я читал в поезде, пытаясь разобраться, как заполнить заявление о пропаже человека и понять, что в таких ситуациях делает полиция. В целом подобная статистика выглядит оптимистично.

Однако Эмми и Медвежонок отсутствовали уже трое суток.

Наиболее вероятное объяснение, предположил один из полицейских, – Эмми просто решила расслабиться, побыть наедине с собой. Такое нередко случается. Вы проверяли ваш совместный банковский счет? Возможно, она сейчас приятно проводит время в спа-отеле где-нибудь в Девоне и понятия не имеет, какой переполох поднялся дома.

Айрин это не убедило. Наверняка она думала следующее: если б Эмми хотела подстроить собственное исчезновение в духе Агаты Кристи, то обязательно бы все обсудила и распланировала со своим агентом.

С этим не поспоришь.

Полицейские поинтересовались, не была ли Эмми подавлена, не упоминала ли о желании причинить себе вред, не проявляла ли признаков послеродовой депрессии.

Я решительно покачал головой.

Мне задали множество вопросов о моих перемещениях в последние несколько дней, смысл которых дошел до меня уже дома.

Не испытывает ли ваша семья финансовые затруднения? Может ли статься, что Эмми встречается с другим мужчиной?

– Послушайте, – сказал я. – Понимаю, вы пытаетесь исключить наиболее очевидные объяснения, но выслушайте меня, пожалуйста. Моя жена не бросила семью, не сбежала и не решила исчезнуть. Ее похитили. Посмотрите ее ленту в «Инстаграме»: там фотографии, видео… Эмми думала, что едет на ретрит на пять дней. Она всем об этом рассказала. Моя жена вела себя совершенно нормально.

Выяснилось, что на половине компьютеров в полицейском участке социальные сети принудительно отключены. Еще два компьютера не работали. Наконец Айрин достала свой телефон, мы отошли в угол, где ловила мобильная связь, и показали офицерам блог Эмми.

Только когда Айрин залогинилась в аккаунт Эмми и продемонстрировала переписку, полицейские начали принимать нас всерьез.

Разумеется, там были и привычные похвалы, но встречались отвратительные гадости, по большей части анонимные: обвинения, оскорбления, угрозы. Айрин кликнула на одно сообщение, чтобы показать, кто автор: приятная дама средних лет стоит с бокалом вина на залитой солнцем террасе. В письме говорилось, что Эмми – паршивая мать, а Коко следовало бы подавиться виноградиной. Некая женщина без подписчиков, без постов и без фотографии на аватаре выражала желание, чтобы вся семья Эмми – моя семья – погибла в автокатастрофе. В следующем сообщении – фото: чьи-то яйца, вид сзади. Я не сразу понял, как этот парень ухитрился снять их под таким углом. Дальше – щедрая порция личных оскорблений в адрес Эмми, начиная от цвета ее волос и заканчивая именами детей.

Настоящий филиал ада. Сколько ненависти, сколько злобы, сколько зависти…

– Она никогда… – пробормотал я. – Я не…

Я попросил дать мне пару минут, чтобы все осмыслить, но потом понял, что парой минут не обойдешься.

Какая-то женщина регулярно отправляет моей жене фотографии собачьего дерьма. Аноним требует личной встречи, чтобы побеседовать о душевных болезнях. Неизвестный мужчина выпрашивает бутылочку с ее грудным молоком.

Эмми могла оказаться в руках любого из этих извращенцев. Эмми и Медвежонок, два человека, которых я люблю больше всего на свете. Мой сын, двухмесячный малыш, еще не умеющий поднимать голову и только недавно научившийся улыбаться, – беззащитное невинное создание. Моя жена, с которой я хочу провести остаток жизни, которую полюбил с первого взгляда и которая, несмотря ни на что, остается моим лучшим другом.

А потом меня оглушило воспоминание: когда Эмми уезжала, я сказал ей не «люблю тебя», не «буду скучать», не «поговорим, когда вернешься», а отпустил какое-то резкое замечание насчет багажа.

Впервые за несколько дней я перестал думать о том, как осложнилась наша жизнь и можно ли спасти наш брак.

Я вспоминал вечер, когда познакомился с Эмми, ее смех, ее улыбку.

Наше первое свидание. Цвет вечернего неба, когда мы возвращались из зоопарка, держась за руки.

Наши общие шутки, потайные словечки, фразочки и шутливые прозвища, которые наши дети считают нормальными, а в один прекрасный день вдруг поймут, что эти слова принадлежат только нашей семье.

Наш медовый месяц. В первую ночь мы так напились на пляже, что еле добрели до отеля, а утром проснулись одетые, уткнувшись лицом в зверей из банных полотенец, на постели, посыпанной розовыми лепестками.

Утро, когда Эмми обнаружила, что беременна Коко, ее слезы радости при виде теста. Вечера, проведенные перед телевизором, зиму, наполненную «Нетфликсом», визитами в больницу, результатами УЗИ и безалкогольным пивом. День, когда родилась наша дочь. Лицо Эмми, преисполненное внутреннего света. День, когда мы вернулись домой из роддома и впервые оказались наедине с младенцем, с ужасом осознавая, что понятия не имеем, как быть дальше…

Полицейские пообещали на следующее утро собрать пресс-конференцию. Есть ли у меня семейная фотография, где мы все вместе?

Я ответил, что постараюсь найти. Вряд ли они поняли иронию своего вопроса.

Мы с Айрин ушли. Я решил, она везет меня домой, и только через десять минут осознал, что машина едет не туда.

– Эй, – сказал я и поерзал на сиденье.

– Сиди спокойно, Дэн, – одернула меня Айрин. – Нет времени страдать херней.

Еще в полиции она опубликовала пост в блоге ПростоМамы – в кратких выражениях сообщила, что Эмми исчезла, описала ее одежду, машину, водителя и спросила, не видел ли кто ее и Медвежонка.

Дорога до дома Айрин заняла пятнадцать минут. Все это время наши взгляды были прикованы к телефонам. Водитель задал нам какой-то дружелюбный вопрос, не получил ответ и что-то пробормотал себе под нос. Посыпались комментарии – я не успевал их пролистывать. В основном бессмысленные разглагольствования: надеемся, что Эмми в безопасности, посылаем нашу любовь, держим за нее кулачки… Кое-кто предположил, что все это розыгрыш. Не прошло и десяти минут, как подписчики начали строить самые дикие и необоснованные догадки.

Иногда интернет полностью подрывает мою веру в людей.

К тому времени как мы доехали до дома Айрин, кто-то заметил в одном из постов Эмми дорожный знак и различил нижнюю половину букв «нэм». Сперва все решили, что это Челтнэм, потом кто-то упомянул Твикенэм: больше похоже на правду, учитывая, сколько времени Эмми находилась в пути, когда выложила пост.

Раньше я не знал, где живет агент моей жены. Здание в стиле ар деко, где-то в Бэйсуотере: входная дверь с медными ручками, роскошное лобби, за мраморной конторкой сидит консьерж. Рядом припаркована машина Айрин – бледно-голубой классический двухместный «Эм-джи», внутри пропахший сигаретным дымом.

Наконец мы выехали на шоссе А316. Начало смеркаться. Я позвонил Дорин: Коко уже легла спать, няня согласилась остаться на ночь. Проехали Чизик. Пересекли реку. Когда мы добрались до Ричмонда, кто-то опознал автосервис в одном из сторис Эмми: на съезде с А309, перед Темз-Диттоном.

Значит, мы едем в верном направлении.

«С чего вы взяли, что это тот самый автосервис?» – спросил кто-то.

Там на парковке стоит манекен – улыбающийся человек в комбинезоне, был ответ. От его головы отломан кусок, да и сам он довольно потрепанный. Рядом продуктовый магазин, газетный киоск, закрытый китайский ресторан с заклеенными окнами.

Для нас этого было вполне достаточно.

Мы с Айрин почти не разговаривали. Она рулила, а я следил за обсуждением в интернете.

Сообщество кипело и бурлило. Группа взаимопиара – уж не знаю, по приказу Айрин или по собственному почину – подхватила наш зов о помощи. Присоединилась не только крупная рыба, но и мелкие рыбешки, и рядовые подписчики – из Шотландии, Уэльса, США. Как выяснилось, именно с США нам особенно повезло. Одна женщина, несколько лет назад переехавшая в Штаты, предположила, что купа деревьев и поля в одной из сторис – Клермонт-парк, вид с шоссе А307, а если присмотреться повнимательнее, можно увидеть озеро.

В этот момент я заметил слева знак Национального фонда[18]. Через несколько минут мелькнул указатель, обозначающий поворот к парку.

Сумерки постепенно сгущались. Мы ехали уже часа полтора. Последняя из сторис Эмми была опубликована в день ее отъезда незадолго до часа дня: машина сворачивает с шоссе на проселочную дорогу, за окном – изгородь и канава; подпись: «Что за ж… мира?» Если с моей женой случилось что-то ужасное, именно эти слова станут заголовком в новостях, выразительные, душераздирающие, словно любительское видео, снятое за секунду до жуткой трагедии или преступления.

Клянусь, я обрадовался бы даже записке с требованием выкупа.

– Здесь, – внезапно сказал я. – Поворот проскочили.

Айрин ударила по тормозам, оглянулась и дала задний ход.

– Ты уверен?

Я кивнул.

Фары высветили изгородь, канаву, длинную узкую дорогу.

Ненавижу сельские дороги. Если кто-то едет навстречу, ни подвинуться, ни развернуться невозможно, в результате приходится сдавать назад, пока не приткнешься где-нибудь у ворот или на обочине с риском поцарапать машину или загреметь в канаву.

Айрин мчалась со скоростью пятьдесят миль в час. По кузову скребли кусты чертополоха, ветки хлестали по боковым зеркалам.

Минут через десять добрались до дома. Вгляделись в сумерки. Свет не горит. Машины во дворе не видно.

– Что будем делать? – спросила Айрин.

– Не знаю.

Мы поехали дальше. Дорога начала поворачивать. Через пару минут уперлись в ворота. Я первым вышел из машины. Ворота были заперты. За ними виднелось поле, уходящее вниз по склону холма. По дальней границе участка протекал ручей. В роще ворковала перепелка, тихо гудели провода линии электропередачи.

Есть лишь одно место, куда по этой дороге могла поехать легковая машина.

Айрин развернулась.

Странное дело – Эмми и Медвежонок тоже были здесь, тряслись по тем же колдобинам, смотрели на те же кусты… В какой момент Эмми заподозрила неладное? Наверняка в первую очередь она беспокоилась о Медвежонке. Пыталась ли она сбежать или уговорить, подкупить злоумышленников?..

Проехав еще немного, мы заметили, что дверь гаража приоткрыта.

Перед домом Айрин остановилась, но фары выключать не стала. Двойные двери – деревянные, старые, с облупившейся краской – действительно были не заперты. Я распахнул сперва одну створку, потом вторую.

За исключением холодильника и запачканного машинным маслом квадратного ковра, покрывающего бетонный пол, в гараже оказалось пусто. Две выложенные плиткой ступеньки вели в дом. Я толкнул дверь, та отворилась.

Позади меня Айрин разговаривала по телефону – вероятно, вызывала полицию.

В комнате царил мрак; окно, выходящее на задний двор, было закрыто матовым стеклом. Вокруг – мебель в чехлах, пирамиды из пластиковых коробок. Я пошарил по стене в поисках выключателя, не нашел. Через груды хлама пролегала тропа; я побрел по ней, нащупал дверную ручку, надавил.

– Эмми!

Тишина. К счастью, я вспомнил, что в телефоне есть фонарик. Выяснилось, что я попал в гостиную. Передо мной стояли пара кресел и диван, за ними – дверь, предположительно, ведущая на кухню. Справа – обеденный стол, на нем какие-то старые конверты. Слева – лестница наверх.

– Эмми?

В кухне ничего примечательного. Стеклянная дверь на задний двор. Одинокая тарелка на столе.

В этот момент я заметил у двери кое-что знакомое.

Туфли Эмми.

В следующее мгновение я уже поднимался по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки и во весь голос зовя жену. Чертовски повезло, что я не сломал себе шею. Последняя ступенька оказалась особенно коварной; я споткнулся и чуть не упал.

За первой дверью – ванная. Я заглянул туда, отдернул занавеску. Никого.

За второй – комната, выкрашенная в розовый цвет. На стене нарисован силуэт воздушного шара, в корзине на полу сидит игрушечный мишка, в углу – детская кроватка. Пустая.

За третьей дверью – спальня с задернутыми шторами, посреди – кровать. Я сделал шаг назад: вонь стояла неимоверная. Было слышно, как Айрин с проклятиями пробирается через гостиную.

– Я наверху! – попытался крикнуть я, но в горле так пересохло, что из него вырвался только хрип.

В углу поблескивала капельница с монитором; от нее отходила трубка, ведущая к телу, лежащему под одеялом.

Дерьмо. Вот чем пахло. Дерьмом и рвотой.

Я прислушался, но не услышал дыхания, осветил лучом фонарика коричневые шерстяные одеяла – они не двигались.

– Эмми? – повторил я.

Тишина.

Я нашел выключатель и зажег свет. Два шага – и я сорвал одеяло.

Эмми, бледная как полотно, лежала на спине, открыв рот. Простыни промокли насквозь, одежда тоже.

– Айрин! – закричал я. – Поднимайся! Вызови «Скорую»!

Я попытался вспомнить, как в бытность бойскаутом меня учили мерить пульс. Попробовал – ничего не нащупал. Кожа Эмми была холодной и липкой.

Наконец я почувствовал еле слышное сердцебиение. Погладил Эмми по щеке.

Она не шевельнулась.

Я наклонился к ней, позвал по имени, потряс за плечо. Ничего. Потряс сильнее, попытался приподнять. Ее голова безжизненно качнулась вперед. Поднял веко – никакой реакции. Посветил в глаз фонариком.

Эмми слабо застонала.

Появилась Айрин. Она переминалась у порога, не решаясь войти.

– Эмми жива, – сказал я. – Определенно жива.

– А Медвежонок?

– Его здесь нет.

На подушке обнаружился сгусток беловатой рвоты. Волосы Эмми тоже оказались перепачканы. Я повернул ее руку, к которой вела трубка. Пакет, висящий на капельнице, был пуст.

– Медвежонок! Медвежонок!

Я слышал, как Айрин открывает двери комнат, распахивает дверцы буфета, ищет под кроватями, в шкафах.

Эмми знает, где он, подумал я. Она расскажет, что случилось, кто это сделал, что стало с Медвежонком. Я крепко схватил ее за плечи и сильно встряхнул.

Моя жена снова застонала. Ее губы запеклись и растрескались, лицо осунулось.

– Эмми! Эмми, ты слышишь меня?

Она издала неопределенный звук. Ее язык распух и не шевелился.

– Эмми, где Медвежонок? Что с Медвежонком, Эмми?

Только когда я приподнял ее и попытался усадить прямо, мне стало ясно: не обязательно приводить Эмми в себя, чтобы узнать, где мой сын.

Медвежонок, серый и бездвижный, лежал рядом с ней, свернувшись клубочком. Он был таким крошечным, что я его не заметил и чуть не придавил коленом.

Никогда раньше мой сын не казался мне таким маленьким.

Я взял его на руки. Он почти ничего не весил.

Его веки были плотно сомкнуты, фиолетовые губы распухли. Я поднес тельце к уху и не услышал дыхания, проверил пульс на запястьях и на шее, надеясь различить слабый стук. Ничего.

Это был худший момент в моей жизни.

Айрин обратилась ко мне, но ее голос доносился словно с другого берега реки, заглушаемый воем ветра.

Я открыл моему сыну глаза и посветил в них фонариком. Они были тусклыми и безжизненными, как у снулой рыбы.

Эмми

В этом месте Дэн всегда останавливается. Закрывает книгу. Делает глубокий вдох. Прикрывает глаза, словно переживая то мгновение заново.

В павильоне собралось не меньше трехсот человек. Все затаили дыхание.

Дэн оглядывается, берет стакан с водой, делает глоток, прижимает книгу к груди, заложив большим пальцем нужную страницу. На задней обложке – наша фотография: мы держимся за руки и выразительно смотрим друг другу в глаза. ПростоМама и ПростоПапа, «Жизнь ради лайков: голая правда». За шесть месяцев продано полмиллиона экземпляров.

– Извините, – произносит Дэн дрогнувшим голосом, обращаясь куда-то к задним рядам. Ставит стакан на место, откашливается.

Актер из него никудышный.

На лицах слушателей отражается сочувствие. Таких же взглядов удостаиваюсь и я, когда делюсь материнскими заботами в компании мамочек, готовых выложить деньги за мое общество. Черт, у Дэна получается даже лучше, чем у меня. По моим прикидкам, у восьмидесяти процентов зрительниц глаза на мокром месте. Какая-то женщина громко сморкается. Девушка в первом ряду обнимает рыдающую подругу.

Мне кажется, или Дэн смахивает слезу? Это что-то новенькое. В прошлый раз, две недели назад, на книжном фестивале в Эдинбурге, он так не делал.

Не поймите меня неправильно: нам нелегко, приходится заново все переживать. Вообще-то, если начистоту, я и больницу-то с трудом помню, не то что дом. Те ужасные часы, которые Дэн запомнил на всю жизнь, для меня – какое-то смазанное пятно.

Говорят, первое, что я сделала, как только пришла в себя на зловонной кровати, и потом, в больнице, – спросила, где Медвежонок. Помню ярко освещенную комнату, незнакомый потолок, лицо Дэна. Врачи делают все возможное, сказал он. Медвежонок был чрезвычайно истощен, слаб и обезвожен. К счастью, «Скорая» приехала быстро.

Полиция обнаружила машину той женщины, брошенную на парковке где-то на южном побережье, в полутора часах езды от дома. В бардачке нашли обручальное кольцо, на полу водительского сиденья – туфли. Ее звали Джилл. На приборной доске лежал больничный пропуск с именем.

– В самые мрачные дни, в самые темные ночи я проклинал «Инстаграм» и спрашивал себя, стоит ли делиться своей жизнью с двумя миллионами подписчиков в качестве ПростоПапы. Разумеется, я понимаю желание моей жены полностью удалиться из социальных сетей и всецело его уважаю. Однако, как писатель, я чувствую себя обязанным делать единственное, на что способен, – писать свою историю, нашу историю, совместно с моей замечательной, мудрой и прекрасной женой. Кроме того, мы должны поблагодарить нашего талантливого редактора. – Она стоит слева от сцены, сжимая, насколько я могу судить, исключительно дорогую сумку «Прада». – Наверное, было бы слишком легко обвинять социальные сети в страданиях, которые та женщина навлекла на нашу семью. – Дэн качает головой, закусывает губу. – Сейчас я скажу ужасную вещь: от осознания того, что она мертва и больше не может причинить нам вреда, мне гораздо легче. Но вот что я понял, когда писал эту книгу, ставшую, к нашему удивлению, бестселлером по версии «Санди таймс» и «Нью-Йорк таймс»: когда нам потребовалась помощь, интернет-сообщество сплотилось вокруг нас. Против каждого злодея вроде этой Джилл есть тысячи сердец, лучащихся добротой.

Выхожу на свежий воздух и за павильоном обнаруживаю маму: покачиваясь на каблуках, она смакует очередную порцию просекко. Интересно, что бы подумали все эти люди, если б узнали правду: та ненормальная, Джилл, обвинила меня в гибели ее дочери и внучки.

Орлиным взором, натренированным различать мельчайший шрифт в контрактах, Айрин углядела мое имя на коричневом конверте, лежащем на столе в гостиной, и успела припрятать его до приезда полиции. Дэн в это время плакал, обнимая безжизненное тело Медвежонка.

Что тут скажешь – нашему агенту хладнокровия не занимать.

Айрин даже Дэну целых две недели ничего не говорила. Видимо, наблюдала за информационной бурей, размышляя, как извлечь наибольшую выгоду из ситуации. За считаные дни я превратилась в настоящую знаменитость – не инстаселебрити, а реальную селебрити. Посыпались запросы с индонезийских радиостанций, австралийских ток-шоу, американских кабельных каналов, из «Ньюснайт», «Панорамы» и даже «Эллен»[19]. Все жаждали взять у меня интервью.

Но что более важно – Айрин наблюдала за реакцией Дэна на глобальную шумиху. Ее интересовало, как он справится с бесконечным потоком новостей о писателе, превратившемся в гибрид Себастьяна Фолкса и Шерлока Холмса, дабы спасти жену и ребенка от неминуемой смерти.

Так что же с международным интересом и вниманием мировой общественности? Как выяснилось, моему мужу это ужасно понравилось.

К тому времени как мне показали письмо Джилл, он уже накропал мемуары о моем похищении и использовал эту историю в качестве трамплина, чтобы исследовать темную сторону интернет-славы. Истинные мотивы Джилл оказались не раскрыты.

Зато мотивы Винтер получили всестороннее освещение. Дэн некоторое время не упоминал о ее поступке – подозреваю, он просто забыл об украденных фотографиях, пока я не спросила, почему моя помощница не навестила меня в больнице. Следует признать, инсценировка взлома потребовала от Винтер такого уровня сообразительности, которого я в ней и не предполагала, не говоря уже о том, что она не раскололась, пока Дэн рвал и метал по поводу ролевого аккаунта. Правда, она по дурости использовала личный счет «ПэйПал», чтобы получить оплату за фотографии, – это ее и сгубило.

Все началось с того, призналась Винтер, что она стала подворовывать у нас мелкие вещи, в основном подарки. Я про них толком не помнила и вряд ли заметила бы пропажу, зато их можно было легко продать на «И-бэе». Со временем она забеспокоилась, как бы я чего не заподозрила, – поворотной точкой стали кожаная куртка «Акне» за две тысячи фунтов и ботинки «Берберри», – поэтому решила замести следы, разбив окно и припрятав ноутбук. Только когда Беккет вышвырнул ее из любовного гнездышка и Винтер оказалась по уши в долгах, она решила продать мои фотографии через один из фанатских форумов, который я попросила ее мониторить. Пара фоток – это ерунда, сказала она, они все равно запасные.

В книге было приведено длинное интервью с Памелой Филдинг о проблемах дома и в школе, о признании, которое ей удалось получить в Сети, о сконструированной ею вымышленной семейной жизни. Мне даже стало ее жаль. Думаю, Дэну тоже.

Было решено – и вполне справедливо, – что мое триумфальное возвращение в мир соцсетей будет выглядеть чересчур цинично. Гораздо лучше, если Дэн заберет мой аккаунт со всеми подписчиками, переименует его в «ПростоПапу» и станет продвигать свою книгу, а также вести хронику медленного восстановления нашей семьи от ужасных событий. Айрин понимала – ей посыпались предложения из Ай-ти-ви, «Скай», Эн-би-си, – что моя карьера взлетит выше небес. К тому времени как меня выписали из больницы, она уже договорилась о моем семейном ток-шоу «Просто Мама».

К счастью, Дэн прекрасно справляется (кто бы мог подумать). По его словам, для соцсетей он пишет так, будто у него отняли двадцать пунктов от ай-кью или ударили кирпичом по голове. Удивительно, как хорошо его приняли в «Инстаграме» – под постами всегда полно лайков и смайликов, а директ разрывается от пикантных сообщений.

Было бы у Дэна сейчас два миллиона подписчиков, если б все эти люди знали, что сподвигло ту женщину на преступление? С другой стороны, разве можно утверждать наверняка, что ее дочь последовала именно моему совету? Она могла прочесть то же самое в мамснете или услышать от любого другого блогера. Конечно, с ней и ее ребенком случилось страшное несчастье, но почему я должна испытывать угрызения совести? Я никогда не считала себя экспертом в какой-либо сфере, тем более в материнстве. Я просто говорила людям то, что они хотели услышать, вот и все.

Разумеется, Айрин решила, что с точки зрения работы с брендами полная версия событий отрицательно скажется на нашей с Дэном репутации. Лучше представить Джилл этакой развиртуализировавшейся онлайн-троллихой без определенных мотивов, предложила она. Дэн тут же с ней согласился. В таком ключе история получит гораздо больший общественный резонанс, даст повод лишний раз задуматься о своем поведении в Сети, станет предостережением об опасностях, подстерегающих интернет-пользователей. Ну и, разумеется, в таком свете мы будем выглядеть героями без страха и упрека.

Пожалуй, хорошо, что Полли не захотела дать интервью для книги. Когда она навестила меня в больнице, я спала под капельницей. Придя в себя, я обнаружила на тумбочке букет и записку: она рада, что я в безопасности и с Медвежонком все в порядке. С тех пор, сколько бы я ни звонила и ни писала, мне так и не удалось с ней пообщаться.

«И слава богу, – заметил Дэн. – Если мы замнем историю с Полли, это пойдет всем только на пользу. Я писатель, – сказал он. – Доверься моему опыту – так будет гораздо лучше».

Пятьсот тысяч проданных книг – убедительное тому доказательство.

Сейчас, на сцене, он как никогда похож на свое фото с обложки. У меня в животе порхают бабочки.

– Даже после всего случившегося мы с женой, – Дэн указывает в мою сторону: в одной руке у меня подписанные экземпляры книги, другой я держу хнычущую Коко, – безмерно благодарны мирозданию.

Три сотни зрителей поворачиваются ко мне. При виде моего шестимесячного живота раздаются вздохи изумления, кое-кто даже аплодирует.

Дорин, все это время стоящая перед сценой, позволяет Медвежонку вскарабкаться Дэну на колени. Нашему чудесному мальчику скоро два года, он у нас здоровый и веселый другим на загляденье.

Вряд ли кому-то в зале удалось удержаться от слез.

* * *

Оказывается, быть мертвой труднее, чем можно представить.

Я имею в виду, официально мертвой. Отсутствующей в мире живых.

Например, нельзя заказать по телефону билет на книжный фестиваль и расплатиться кредитной картой.

Приходится существовать в режиме «оплата наличными». Только наличные, ничего, кроме наличных.

Иногда мысль о сбережениях, лежащих на банковском счету, вводит меня в соблазн. «А что, если попробовать их снять?» – думаю я. На моем месте вы тоже задавались бы подобным вопросом, если б побывали там, где мне довелось ночевать за эти полтора года, и занимались работой, которой приходилось заниматься мне, чтобы не дать душе разлучиться с телом.

Я с самого начала намеревалась умереть. После того как выполню задуманное.

Мне просто не хватило времени. Буквально несколько часов, максимум полдня – и все было бы кончено. Когда я в последний раз заглядывала к Эмми и Медвежонку, они не подавали признаков жизни.

Разумеется, я пристально следила за «Инстаграмом» ПростоМамы и видела объявление о ее исчезновении. А потом подключились все эти люди и начали совместно определять местоположение Эмми. Я наблюдала, как они шаг за шагом прокладывают ее маршрут, подбираются ближе и ближе.

Все произошло слишком быстро.

Добравшись до побережья, я не растеряла своей решимости: поставила машину на парковку, сняла кольца, положила телефон и кошелек в бардачок, словно собралась искупаться. Я давно заприметила это место из-за информационных знаков, предупреждающих о сильных течениях. Берег здесь пустынный и унылый; во время отлива серая песчаная полоса тянется почти до горизонта, а во время прилива за считаные минуты покрывается водой.

Я приехала вечером, как раз к началу прилива. Все, что требовалось, – ступить на песок и просто идти вперед.

Меня остановила вовсе не любовь. И не страх.

Меня остановила мысль о том, что я снова подвела Грейс и Эйлсу. Потому что правосудие не свершилось.

Из-за шумихи, поднятой в социальных сетях, ты стала знаменитой.

Я пыталась уничтожить тебя, а вместо этого ты и твоя семья красуетесь на первых полосах газет. Эмми – невинная жертва, Дэн – герой. На утреннем ток-шоу вы сидите на диване, держась за руки, и распинаетесь о перенесенных вами испытаниях и о том, насколько крепче стала ваша семья.

Помню, как стояла на берегу и кричала во всю мощь легких. Ураганный ветер заглушал мой крик, в спину били дождь и песок. Лицо было холодным и мокрым от слез. Я кричала, пока не сорвала голос.

Никогда в жизни я не испытывала столь сильную ярость. Меня обуревал всепоглощающий гнев. Я злилась на себя и на весь мир. Тогда я еще не знала, какой вы опишете меня в книге.

Сталкерша-одиночка, женщина, чьи мотивы так и остались неизвестными. Я цитирую твои слова. Никакого упоминания о конверте с признанием, ни единой попытки связать мой поступок с самоубийством моей дочери и гибелью внучки. Вообще ничего. Одни только пафосные рассуждения о том, как публичные люди страдают от завистников, какими наивными были вы с Дэном и какой урок вам пришлось извлечь из этой истории. Плюс совершенно тошнотворный абзац – даже если вам и не дано понять, что творилось в моей голове, возможно, в один прекрасный день вы найдете в себе силы меня простить.

Когда я приехала на фестиваль, мне ужасно хотелось купить книгу, отстоять очередь и попросить вас обоих дать автографы. Вряд ли ты узнала бы меня, Эмми, – пропофол стирает воспоминания. Через пару дней моя фотография оказалась в новостях – но ты, Дэн, все равно не догадался бы, что я стою прямо перед тобой. У меня теперь новая прическа, новая одежда, новые очки. Журналисты растиражировали фото с больничного пропуска – нечеткое и выцветшее, к тому же устаревшее. «Лик зла» – такой заголовок я видела в одном из таблоидов. В другом напечатали найденный в интернете старый снимок – я, Джордж и Грейс в отпуске на Мальорке; все мы радостно улыбаемся, я в длинной юбке, бирюзовой льняной блузе и сандалиях, в руке сумка с логотипом книжного магазина «Даунт букс». Я не похожа ни на одну из этих фотографий и ничем не выделяюсь из толпы.

Все равно не имеет смысла рисковать.

Я уже выполнила намеченное на сегодня. Во время чтения и последующего ответа на вопросы я стояла в двадцати футах от тебя – в четвертом ряду, в солнечных очках, с программкой. Я слушала твоего мужа, думала о страданиях, которые ты причинила миру, и напоминала себе, что дело еще не окончено.

Однажды наши пути пересекутся, Эмми. Ты встретишься со мной взглядом, отвернешься – и тут же забудешь о моем существовании.

Я могу сидеть рядом с тобой в автобусе или в вагоне метро. Пропустить тебя с коляской в супермаркет. Пройти мимо на эскалаторе, скорчить рожицу твоим детям в поезде, предложить им конфетку. Извиняясь, потеснить тебя на битком набитой платформе. Помочь поднять коляску по крутой лестнице. Ждать вместе с тобой зеленого света на пешеходном переходе. Случайно дернув локтем, столкнуть твоего ребенка с тротуара прямо под колеса машины. Подкараулить в парке, поджидая удобного момента, когда ты отвернешься от коляски с младенцем, чтобы взглянуть на старших детей.

Однажды.

Примечания

1

Английский 8-й размер одежды соответствует российскому 42-му. – Здесь и далее прим. пер.

2

«Зупла» – британская онлайн-база объявлений о покупке, продаже, аренде недвижимости.

3

Трейси Эмин (р. 1963) – английская художница, одна из наиболее известных представительниц группы «Молодые британские художники».

4

Стейси Дули (р. 1987) – британская телеведущая, журналистка, режиссер документальных фильмов.

5

Доула – помощница при беременности и в родах, оказывающая практическую, информационную и психологическую поддержку.

6

«Фокстонс» – крупное британское агентство недвижимости.

7

«Гранта» – британский литературный журнал.

8

Крав-мага – разработанная в Израиле военная система рукопашного боя.

9

«Хэмлис» – британский мультинациональный магазин игрушек, известный во всем мире.

10

«Мамснет» («Mumsnet») – популярная британская социальная сеть для родителей.

11

«Баззфид» («BuzzFeed») – новостная интернет-медиа-компания.

12

«Мейл онлайн» («Mail Online», или «Daily Mail Online») – онлайн-версия популярнейшей британской ежедневной газеты «Дейли мейл».

13

«Женщина-евнух» (1970) – роман известной британской писательницы-феминистки Ж. Грир.

14

«Дети в беде» – британская благотворительная организация, помогающая детям-инвалидам и детям из неблагополучных семей. Талисманом организации является медвежонок Падси. В ноябре в поддержку «Детей в беде» проводится ежегодный телевизионный марафон, который канал Би-би-си транслирует на всю Великобританию.

15

«Охотники за антиквариатом» – британское телешоу, в ходе которого эксперты-антиквары (в некоторых сериях – знаменитости) получают по 200 фунтов стерлингов на покупку предметов коллекционирования и антиквариата, а потом соревнуются, кто дороже продаст свои приобретения на аукционе. Побеждает тот, кто получает наибольшую прибыль.

16

«Паундленд» – британская сеть промтоварных магазинов, продающих все товары по цене в один фунт стерлингов.

17

Королевский Британский легион – благотворительная организация, предоставляющая помощь ветеранам вооруженных сил Великобритании. В организацию входят преимущественно британские военнослужащие.

18

Национальный фонд объектов исторического интереса либо природной красоты – британская некоммерческая негосударственная организация, основанная в 1895 г. для охраны исторических и природных достопримечательностей Англии, Уэльса и Северной Ирландии.

19

«Ньюснайт» – программа новостей и текущих событий на телеканале «Би-би-си Два». «Панорама» – документальная программа о текущих событий на Би-би-си. Эллен Дедженерес (р. 1958) – американская актриса и телеведущая, автор собственного телешоу.

Content

Эллери Ллойд
Одним лайком меньше

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания