Али Смит

Лето

Посвящается моим сестрам

Мари Моррисон

и Энн Маклауд

моим друзьям

Полу Бейли

и Бриджет Ханниган

памятуя

о моей подруге

Саре Дэниэл

и посвящается

моей закадычной подруге

Саре Вуд

Стояла летняя ночь, и в большой комнате с открытыми окнами в сад они беседовали о выгребной яме.

Вирджиния Вулф

Боже, сохрани мне память!

Чарльз Диккенс

Как ни безбрежна тьма, мы должны излучать свой свет.

Стэнли Кубрик

Я вспомнил, как тот человек,

женщина иль мужчина, отвел меня в дальнюю

горную солнечную страну, где я научился счастью,

всего лишь минута – в камине теплилось пламя,

но оно сожгло бы все беды дотла,

если б могло: зола, подобная той, о которой скорбим,

пока гробы с обыденным ужасом рушатся

в рев, и дым, и свет, и почти ничто.

Не совсем уж ничто – его воспеваю, о нем пишу.

Эдвин Морган[1]

Она тепла!

Уильям Шекспир

Ali Smith

Summer

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2020 Ali Smith

All rights reserved

© Нугатов В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

1

Все говорили: «Ну и?»

Типа «ну и что?». Типа «пожимали плечами», или «что мне, по-вашему, нужно делать?», или «на самом деле мне похер», или «вообще-то я это одобряю, меня это устраивает».

Ладно, не все так говорили. Это просто разговорное выражение наподобие фразы «все так делают». Я хочу сказать, эта пренебрежительная интонация тогда была четким маркером конкретного времени, чем-то вроде лакмусовой бумажки. Примерно тогда стало модно вести себя так, словно тебе все равно. И модно стало твердить, что люди, которым не все равно или которые так говорили, либо безнадежные неудачники, либо просто выпендриваются.

Как будто это было в прошлой жизни.

Но это не так – прошло буквально несколько месяцев с тех пор, как людей, проживших в этой стране всю жизнь или большую ее часть, начали арестовывать и угрожать им депортацией или депортировать: «Ну и?»

С тех пор как правительство прекратило работу собственного парламента, поскольку тот не смог добиться результата, который был нужен правительству: «Ну и?»

С тех пор как многие люди проголосовали за то, чтобы к власти пришли люди, кто смотрел им прямо в глаза и лгал: «Ну и?»

С тех пор как один континент сгорел, а другой растаял: «Ну и?»

С тех пор как власти предержащие по всему миру начали делить людей на группы по религиозному, этническому, половому, интеллектуальному признакам или по признаку политического инакомыслия: «Ну и?»

Хотя нет. Правда. Не все так говорили.

Далеко-далеко не все.

Миллионы людей так не говорили.

Миллионы и миллионы по всей стране и по всему миру замечали ложь, дурное обращение с людьми и с планетой и открыто об этом высказывались – на маршах, в акциях протеста, писали, голосовали, говорили, занимались активизмом, по радио, на телевидении, в социальных сетях, твит за твитом, страница за страницей.

В ответ на это люди, знавшие силу слов «ну и?», говорили по радио, на телевидении, в социальных сетях, твит за твитом, страница за страницей: «Ну и?»

Я хочу сказать, что могла бы всю жизнь перечислять, рассуждать и демонстрировать при помощи документов, графиков, примеров и статистических данных то, чтó, как наглядно показала история, происходит, когда мы равнодушны, и каковы последствия политического культивирования равнодушия, но всякий, кто захочет опровергнуть мои доводы, моментально отмахнется своим язвительным кратким

«ну и?»

Ну и…

Лучше я опишу здесь то, что однажды увидела.

Это кадр из фильма, снятого в Великобритании лет семьдесят назад, вскоре по окончании Второй мировой войны.

Фильм был снят в Лондоне молодой художницей, приехавшей в город из Италии, когда Лондон был одним из множества мест, которые пришлось заново отстраивать в те годы, чуть ли не в прошлой жизни, после того как десятки миллионов людей всех возрастов по всему миру умерли раньше срока.

Это кадр с мужчиной, несущим два чемодана.

Мужчина изящный, молодой, растерянный и робкий, в щеголеватой шляпе и пиджаке, с легкой, но в то же время отягощенной походкой. Ясно, что она была бы отягощенной, даже если бы он и не нес два чемодана. Он серьезный, стройный, задумчивый, страшно бдительный. Его силуэт вырисовывается на фоне неба, поскольку он балансирует на очень узком кирпичном выступе, проходящем вдоль края высокого здания, и по всей его длине мужчина радостно, безрассудно пляшет, а за спиной у него – помятые лондонские кровли; нет, если точнее, эти крыши далеко внизу под ним.

Как он может идти так быстро и при этом не упасть с края здания?

Как его действия могут быть такими сумасбродными, но столь грациозными, такими назойливыми и столь беспечными?

Как он может размахивать вот так в воздухе этими чемоданами и при этом сохранять равновесие? Как он может двигаться на такой скорости рядом с обрывом?

Почему он рискует всем?

Нет смысла показывать стоп-кадр или фото. Это движущееся изображение в полном смысле слова.

Всего несколько секунд он исполняет безумный, но веселый и дерзкий танец над городом, слишком уж быстро двигаясь по зигзагообразному выступу шириною в один кирпич.

Ну и:

Стану ли я героиней повествования о собственной жизни, – говорит мать Саши.

Затем она говорит: Саша, что это? Откуда это?

Саша завтракает, глядя в свой телефон, в гостиной. Громкость на телевизоре повышена на несколько лишних делений, и мать его перекрикивает.

Не знаю, – говорит Саша.

Она говорит это на обычной громкости, так что вполне возможно, мать ничего не услышала. Хотя это и не имеет значения.

Героиня собственной жизни, – мать ходит взад-вперед по комнате, повторяя это снова и снова. Героиня собственной жизни, затем что-то про место, которое следует занять. Откуда это?

Как будто это так важно.

Саша качает головой, но так, чтобы не было заметно, что она ею качает.

Мать не догадывается.

Примерно то же самое произошло вчера вечером из-за цитаты, которую Саша нашла в интернете для сочинения о прощении, заданного Мерчистоном к сегодняшнему уроку. В знак того, что прошла неделя после Брекзита, всех заставили написать сочинение на тему «Прощение». Саша очень подозрительно относится к прощению. Сказать «я прощаю тебя» – все равно что сказать «ты хуже меня, и у меня моральное или должностное превосходство».

Но за такое правдолюбие Мерчистон снижает оценку на балл, и весь класс теперь точно знает, как следует отвечать, чтобы получать нужные отметки.

Ну и, поскольку сочинение надо сдать уже сегодня, вчера поздно вечером Саша подобрала в Сети пару цитат.

«Как благочестиво высказался писатель прошлого столетия, «прощение – это единственный способ обратить вспять необратимый ход истории».

Мать снова вошла в ее спальню без стука и посмотрела на экран через Сашино плечо.

Вот это хорошо, эта цитата, – сказала мать. – Мне нравится.

Мне тоже нравится, – согласилась Саша.

А «благочестиво» – подходящее слово? – сказала мать. – Это звучит не благочестиво, а, скорее, философски. Разве это религиозный автор? Кто это написал?

Да, это религиозный автор, – сказала Саша, хоть сама была и без понятия, не знала, кто это написал, и написал слово «благочестиво», потому что оно хорошо звучало в предложении. Но теперь, когда мать дышала ей в затылок, разглагольствуя о том, кто же автор, Саша открыла поисковик и набрала слова «необратимый», «ход», «история». Появилась цитата.

Какое-то европейское имя, – сказала она.

А, это Арендт. Ханна Арендт[2], – сказала мать. – Мне бы хотелось прочитать, что Арендт пишет о прощении, очень хотелось бы прочитать об этом прямо сейчас.

«Забавно», – подумала Саша, учитывая, что мать с отцом уже очень долго ничего друг другу не прощали.

Хотя вряд ли я назвала бы ее религиозным автором, – сказала мать. – Что за источник?

Brainyquote, – сказала Саша.

Это не источник, – сказала мать. – Там приводится первоисточник? Посмотри. Не приводится. Это ужасно.

Brainyquote – и есть источник, – сказала Саша. – Там я и нашла цитату.

Нельзя же указать Brainyquote в качестве источника, – сказала мать.

Можно, – сказала Саша.

Нужна ссылка на первоисточник, – сказала мать. – Иначе непонятно, откуда взяты слова Ханны Арендт.

Саша показывает экран. Поворачивает его к матери.

Brainyquote. Quotepark. Quotehd. Azquotes. Facebook. Goodreads. Picturequotes. Quotefancy. Askideas. Birthdaywishes.expert, – сказала она. – Все эти ресурсы появляются, если набрать фрагменты цитаты. Это лишь топовые источники. Ее слова на массе сайтов цитируются.

Нет, ведь если эти сайты лишь утверждают, что цитируют ее, этого недостаточно, – сказала мать. – Ты должна просмотреть все эти сайты, чтобы выяснить, что они на самом деле цитируют. Контекст. Это важно.

Ну да, но мне этого знать не надо, – сказала Саша.

Ну да, надо, – сказала мать. – Проверь, вдруг на каком-нибудь из этих сайтов упоминается первоисточник.

Первоисточник – это интернет, – сказала Саша.

Мать ушла.

Минут на десять все затихло.

Саша снова задышала нормально.

Затем мать, просмотрев, очевидно, на кухонном ноутбуке Brainyquote, Quotepark и так далее, крикнула с первого этажа, словно Brainyquote, Quotepark и так далее оскорбили ее лично.

Ни единый из этих сайтов, ни один из них не приводит первоисточник, Саш. Я не могу найти, где Арендт это написала. Поэтому ты не должна использовать цитату. Так делать нельзя.

Ладно, спасибо, – крикнула в ответ Саша из своей спальни.

А затем продолжила заниматься тем, чем занималась, не обращая внимания на мать.

Возможно, это даже не Арендт сказала, – кричала теперь мать, уже поднявшись на середину лестницы.

Она кричала так, словно ее никто не слышит.

Это не достоверно, – крикнула мать.

Кому нужно, чтобы школьное домашнее задание было достоверным? – сказала Саша.

Мне нужно, – крикнула мать. – Тебе нужно. Нужно всем людям, которые пользуются источниками.

Для поколения ее матери треволнения о подобных вещах были «смещенной активностью», позволявшей не волноваться о реальных событиях, происходящих в мире. Но на тот случай, если мать все-таки была права, Саша сказала:

А если я отмечу в конце, что в интернете эти слова приписываются Ханне?

Она снова заглянула в интернет, чтобы найти фамилию человека, который это сказал.

Этого недостаточно, – крикнула мать, снова без приглашения войдя в комнату. – Ведь нет никаких доказательств, что Ханна Арендт когда-нибудь это говорила. А если это был кто-то другой, не получивший заслуженных лавров? Или, возможно, никто не говорил этого ни в одном первоисточнике, а кто-то где-то просто придумал, что Ханна Арендт это сказала, опубликовал фразу в Сети, а потом ее растащили по всем этим сайтам?

Тогда Ханна Арендт была бы довольна, кем бы она там ни была, – сказала Саша (на нормальной громкости, чтобы мать поняла, как сама орет). – Это было хорошо сказано.

Ты не можешь говорить за Ханну Арендт, – сказала мать (да, не на таких повышенных тонах, уже лучше). – Тебе бы понравилось, если бы в интернете что-то процитировали, а потом сказали, что это сказала Саша Гринлоу?

Я была бы не против. Я была бы довольна, что кто-то где-то решил, будто я сказала что-то хорошее, – сказала Саша.

А, ясно. Все дело в одобрении. Ты ведешь себя так, словно вы с Робертом одногодки, – сказала мать.

Нет, – сказала Саша, – если бы мне еще было тринадцать или я, боже упаси, случайно оказалась Робертом, то я бы сказала: сейчас же вернись к возрасту бессмысленного образовательного педантизма.

Перестань, Саш, – сказала мать. – Источник. Это важно. Подумай почему.

Я думаю о том, – сказала Саша, повернувшись лицом к матери, – что я учусь на правильном допустимом уровне.

Тот уровень внимательности, о котором я говорю, необходим во всем, – сказала мать, снова заговорив громче (словно громче означало правее). – А то, что ты называешь правильным допустимым уровнем, всего-навсего общественная уловка.

Ее мать уже так сильно размахивала руками в воздухе, что даже задела и раскачала абажур в Сашиной комнате.

А если бы в один прекрасный день ты проснулась и обнаружила, что по всей Сети говорится, что ты сказала то, чего никогда в жизни не говорила? – сказала мать.

Я бы просто сообщила всем, что никогда этого не говорила, – сказала Саша.

А если бы ты зашла в интернет и обнаружила, что тысячи людей все равно на тебя злятся? – сказала мать. – Если бы нечто наподобие того, что случилось с твоим младшим братом, случилось с тобой?

С таким нагромождением ничего не поделаешь, – сказала Саша. – Поэтому мне все равно, кто что думает. Лично я знала бы, что говорила правду. Я – свой собственный источник. Сходи лучше его подоставай. У меня на это нет времени.

И сходила бы. Только его нет дома, – сказала мать.

Уже десять часов, – сказала Саша. – Ему тринадцать лет. Что же ты за мать?

Такая, что старается ради обоих своих детей вопреки непреодолимым препятствиям, – сказала мать.

С этого и надо начинать, – сказала Саша.

Если бы твоя репутация была разрушена и ты не могла никуда пойти, потому что все называли бы тебя бесчестной лгуньей? – сказала мать.

Я бы их простила, – сказала Саша.

Ты бы что? – сказала мать.

Прощение, – сказала Саша, – единственный способ обратить вспять необратимый ход истории.

Наступила короткая пауза, почти похожая на паузу во время театральной постановки. Потом мать расхохоталась.

Потом Саша тоже рассмеялась.

Мать подошла и крепко обняла Сашу, сидевшую за столом.

Умница ты моя, – сказала мать.

Сашина грудь наполнилась той теплотой, о которой когда-то, еще совсем малышкой, дочь спросила мать, ведь теплота была такой приятной, и мать сказала: «Это твое внутреннее лето».

Но тебе придется стать еще умнее, – сказала мать, все так же крепко ее обнимая. – Умные девочки должны превзойти…

Правильный допустимый уровень ума, – сказала Саша, уткнувшись матери в бок.

Это было вчера вечером. Сейчас утро следующего дня. Саша пробралась сюда, чтобы попытаться спокойно позавтракать, просматривая у себя на телефоне новости и все посты на фейсбуке подряд. Но покоя нет. Мать бродит по гостиной, что-то выкрикивая и размахивая чашкой кофе, причем жидкость порой расплескивается и проливается на паркет: Саше уже пару раз пришлось переставлять портфель.

Телевизор включен слишком громко, а дикторы новостей в студии и за ее пределами тоже бродят и бредят в своей привычной сюрреалистической манере. После того как Саша посмотрела передачу, где знаменитости наряжаются в костюмы с огромными головами и поют песни, а жюри и публика пытаются угадать, кто под маской, Сашу осенило, что вообще-то все и вся на телевидении похожи на людей в масках. Однажды увидев, больше нельзя это развидеть.

«Снимите ее! Снимите ее!» – кричат жюри и публика знаменитости, которая проигрывает и вынуждена снять маску, чтобы люди могли наконец увидеть, кто скрывался под ней все это время.

Саша однажды слышала, как орава мужиков кричала девушке возле причала:

«Сними ее!»

Стану ли я, – говорит мать, – героиней повествования о собственной жизни. Или это место… место… займет кто-нибудь другой. Займет.

Просто поищи, – говорит Саша.

Нет, – говорит мать.

Я поищу за тебя, – говорит Саша.

Нет. Не надо, – говорит мать.

Это «не надо» мать говорит со всей возможной свирепостью: в последнее время мать постоянно все забывает и старается никогда не искать в интернете то, что забыла. «Какая же я климактеричка. Это все из-за климакса». Словно можно избежать неизбежного, просто выкрикнув его название. Она старается заставить себя вспомнить, а не искать ответа. На практике это означает, что мать полчаса всех достает, а уж потом заходит в интернет и ищет то, чего там она не может вспомнить.

Займет кто-то другой, – говорит она. – Займет ли это место кто-то другой. Ради бога, Саш, сделай потише, чтобы я могла слышать свои мысли. Чтобы я могла слышать, что у меня их нет.

Не могу. Он куда-то ее засунул, – говорит Саша.

Роберт уже ушел в школу. Один из его недавних приколов – повысить громкость на телевизоре на несколько лишних делений и спрятать дистанционку, потому что от телевизора можно чего-то добиться только при помощи дистанционки. Кнопка «вкл/выкл» наверху больше не работает (телевизор довольно старый: отец унес новый в соседний дом, когда съехал). Если выдернуть телевизор из розетки, есть опасность, что он не включится снова. Потому его и никогда не выдергивают.

На экране сейчас чересчур громко передают новостной репортаж о евангелическом митинге, как-то связанном с американским президентом.

Позвони ему, – говорит мать. – Может, он с папой.

«Папа из соседнего дома». Типа ситком для маминого поколения.

Вряд ли, – говорит Саша.

На всякий случай, – говорит мать.

Саша звонит на мобильный Роберта. Тот сразу переключается на автоответчик.

Выключен, – говорит Саша.

Ну разумеется, – говорит мать. – Постучу в стенку.

Вряд ли он там, – говорит Саша.

Эшли больше не впустит к себе Роберта, потому что он: 1) своровал ее арфочку, на которой она играет свои валлийские мелодии, 2) продал инструмент в «Кэш Конвертерс»[3], а потом отдал Эшли вырученные деньги в конверте, словно делая одолжение, и 3) сказал Эшли (хоть она и валлийка, то есть вообще-то британка), что в этой стране ее рады видеть разве что как туристку.

Мерси берет библейский пояс долларовым приступом, – говорит телерепортер. – Они называют ее великой белой надеждой.

Все так, Саша никогда не видела ни одного небелого человека ни в одном сюжете о Церкви Святого Духа Мерси Бакс.

«Он сказал мне сказать вам. Он говорит со мной напрямую. Он говорит со мной сейчас. Я слышу Его святой голос, святой голос великого Господа всемогущего, что обращается ко мне Своими святыми устами, Он здесь, и Он говорит это прямо сейчас: милосердие, милосердие». («Милосердие! милосердие!» – кричат ей в ответ люди в церкви, или, возможно: «Мерси! Мерси!» – ведь так ее зовут.)

Кто это? – говорит мать, снова проходя через комнату и останавливаясь перед телевизором.

Великая белая надежда, – говорит Саша. – Господь обращается к ней напрямую своим святым голосом, вещая своими святыми устами в ее ушное отверстие.

Мерси Бакс, – говорит мать. – Это вымышленное имя. И этот ужасный акцент. Она очень-очень сильно похожа на Клэр Данн. Если бы Клэр Данн была на тридцать лет старше. Чего уж там, сейчас ей, наверное, столько и есть.

Тебе всегда кажется, что люди по телевизору – это кто-то из твоих знакомых, – говорит Саша.

Нет, я ее узнала. Я с ней работала. Если это Клэр, значит, она сделала ринопластику, – говорит мать. – Нос другой.

Нос другой, потому что это не твоя знакомая, – говорит Саша.

Саша искоса смотрит на мать. Обычно, когда мать вспоминает свое актерское прошлое, это сигнал о том, что сейчас она уязвима. Сашина мать когда-то была актрисой – еще до того, как познакомилась с их отцом и снялась в какой-то рекламе, но, после того как появились Саша и ее брат, все забросила. Еще это связано с тем, о чем никому в семье нельзя говорить вслух – о матери ее матери, которая умерла, когда их мать еще была ровесницей Роберта, выпив слишком много таблеток, – их мать говорит, что по ошибке, и все, включая Сашину мать, знают, что, возможно, совсем не по ошибке, но никогда об этом не говорят (даже Роберт).

Но мать не кажется уязвимой. Просто чуть-чуть уставшей.

Репортаж заканчивается проекцией за спиной Мерси Бакс со счетчиком, показывающим, что суммы пожертвований вырастают на сотни долларов в секунду.

Следующий новостной сюжет – о природных пожарах в Австралии.

Январь у них был жарким, – говорит мать.

Самым жарким за все время наблюдений, – говорит Саша. – Сейчас уже февраль, а эти пожары до сих пор бушуют.

Перемотай новости назад, – говорит мать. – Давай еще разок взглянем на Клэр.

Саша показывает и разжимает руки.

Не могу, – говорит она.

Мать ищет дистанционку, ощупывая по бокам диван. Проверяет за вещами на полке. Затем в растерянности останавливается посреди комнаты.

Саша ненавидит, когда мать в растерянности.

Наверное, у него в комнате, – говорит Саша.

Или забрал с собой в школу, – говорит мать.

Саша идет в прихожую и натягивает куртку. Смотрит на себя в зеркало.

Не могу перемотать назад, – кричит из кухни мать.

Мне пора, – отзывается Саша.

Но, уловив в голосе матери нотку паники, она проходит в кухню.

Так и есть: дело не просто в маминой никчемности – «Ай-плеер Би-би-си»[4] не пашет. Но Саша может выручить мать и при этом сбежать в школу, ведь у пасторки Мерси Бакс есть собственный канал на ютьюбе.

МЕРСИ БАКС СПАСАЕТ

Во всех названиях роликов Мерси Бакс есть слово «белый» и его производные.

«Белизна его кожи».

«Узрите белое облако».

«Ветви уже побелели».

Саша щелкает на самый последний ролик, загруженный вчера. «Великий белый престол». 444 тыс. просмотров.

Современная церковь с высоким потолком, за спиной у Мерси Бакс светятся неоновые слова: «Извлеки прибыль из Евангелия».

Прибавьте 3-ю Книгу Царств 21:2 к Евангелию от Матфея 6:33, – говорит Мерси Бакс. – «Дам тебе серебра, сколько он стоит» плюс «Ищите же прежде Царства Божия». Только так может хоть что-то истинно сложиться в жизни, ибо Господь – начальник нашей корпорации. Господь – самый главный бухгалтер. И Господь знает все. Господь знает вас. Господь знает, что у вас есть и чего у вас нет. Не думайте, будто Бог Отец не способен заглянуть даже в самый закодированный банковский счет. Господь может подсчитать все до гроша, до цента. Точно так же, как вы готовы обсчитать Господа. Точно так же, как вы готовы пожертвовать во имя Господа, дабы обрести духовное имущество. Ведь Господь благоволит тем, кто жертвует сбережениями. Господь вознаграждает тех, кто воздает Господу то, что принадлежит Господу. Господь неожиданно одаривает тех, кто проявляет себя достойным. Господь осыпает благами тех, кто благодетельствует доброй церкви Господней.

Мерси Бакс говорит все это нараспев, а паства колышется и раскачивается в телевизионном свете, словно на рок-концерте, выбрасывая вверх кулаки с телефонами и разражаясь пением «Милосердие, Милосердие, Аллилуйя» на старый мотив «Слава, Слава».

Мерси поднимает руку, чтобы унять паству.

И Господь говорит, что никто, никто истинно верующий никогда не смог бы сказать о нашем президенте ничего дурного, порочащего или дискредитирующего, – говорит она.

Сашу разбирает смех.

Господь говорит, что всякий, кто говорит подобное, вещает злым языком, – говорит Мерси. – Господь знает, что разбирательство об импичменте было злым делом. Господь очищает имя нашего президента с каждым вздохом, что совершает наш президент! Я знаю Господа. Господь знает меня. Верьте мне. Верьте мне. У меня экстренная связь с Господом, я на прямой линии с Господом, и Господь сказал, чтобы я велела вам поддерживать нашего великого-превеликого президента, посланного сюда на землю делать великую-превеликую работу, которую поручили ему лично Бог Отец и Иисус Спаситель…

Саша так хохочет, что чуть не опрокидывает стул, на котором сидит. Мать качает головой.

Я так понимаю, в последнее время мы настолько привыкли к беззастенчивости, что эта беззастенчивость должна становиться еще беззастенчивее, – говорит мать.

Ну да, но каков подлог, – говорит Саша.

Так было с давних пор, – говорит мать, – когда впервые лето облекло листвой деревья[5].

Теперь мать произносит строки из тех времен, когда она была актрисой. Но за всю свою жизнь мать вроде как снялась лишь в телерекламе жидкости для мытья посуды еще до всего. Саше показывали эту рекламу в детстве, видеокассета стоит в буфете, но теперь ее нельзя посмотреть, ведь не осталось в живых ни одного видеопроигрывателя. Там девушка, стройная незнакомка с уложенной прической (трудно поверить, но это действительно ее мать, еще в те времена), стоит на кухне и, наклоняясь, берет тарелку у малыша в полицейском шлеме, объясняющего этой женщине, которая считается его матерью, что, плохо отмывая эти тарелки, она совершает преступление.

…потому жертвуйте, жертвуйте, жертвуйте и поступайте праведно, помогайте мне уготовить путь Господу, ибо, Боже милостивый, изо дня в день молюсь я о трех вещах: зрите меня ясно, любите меня горячо, подписывайтесь на меня в социальных сетях и жертвуйте, жертвуйте день за днем день за днем день за днем…

Сейчас она просто цитирует «Годспелл»[6], – говорит мать.

Что еще за «Годспелл»? – говорит Саша.

Старый мюзикл, – говорит мать. – Мы вместе играли в «Годспелле». Мы играли в «Много шума». Потом участвовали в шекспировско-диккенсовских летних гастролях по восточным графствам.

Тем временем камера показывает крупным планом людей из публики. У одних гордый вид. У других – сломленный. У третьих – отчаянный. Четвертые горят надеждой. У всех вид несчастный. Большинство поднимают свои телефоны вверх и машут ими. Остальные делают на своих телефонах пожертвования. На экране крупным планом появляется размытое лицо Мерси.

Угу, – говорит мать. – Сто процентов.

Отправить в спящий режим или будешь дальше смотреть? – говорит Саша.

…вам грустно? Я вижу вас – вам одиноко? Я вижу вас – вам тревожно? Вы на иголках? Погрязли во грехе? Я вижу вас – вы устали? Вас на работу брать перестали? Жизнь превратила вас в собственную тень? Вы ни живы ни мертвы? Вы собственный призрак, бестелесный дух? Тогда слушайте, ибо Господь речет через меня, требуется, требуется…

Саша двигает курсором и щелчком убирает страницу.

Требуется, чтобы вы пробудили свою веру, – говорит мать.

…пробудили свою веру, – говорит Мерси Бакс через долю секунды после матери, за долю секунды до того, как Мерси Бакс исчезает с экрана.

Мать кивает.

«Зимняя сказка», лето 89-го. Я играла Гермиону. А она была дублершей. Саша, ты совсем опоздаешь. Тебя подбросить? Ах да, какая же я дура. Миз «Эмбарго на автомобили-2020». Забыла.

Ты не забыла, – говорит Саша. – Просто не можешь допустить, что другие пытаются геройствовать.

Вряд ли я назвала бы попыткой геройства отказ ездить на бензине, – говорит мать. – Возможно, принцип. Но геройство?

Что это еще за «Зимняя сказка летом 89-го»? – говорит Саша.

«Зимняя сказка» – пьеса Шекспира, – говорит мать.

Это-то я знаю, – говорит Саша (хотя в действительности не знала или, по крайней мере, не была до конца уверена).

А лето 89-го давным-давно в прошлом. Теперь это допотопные времена, – говорит мать.

Доп. к чему? – говорит Саша.

Не доп., а до. Раньше. До потопа. Всемирный потоп, – говорит мать. – Уже двадцать минут. Беги лучше.

Саша подбирает с пола куртку, накидывает обратно на плечи и целует мать в щеку.

С богом, – говорит мать.

Господь повелел тебе это сказать, вещая напрямую в твое ухо своим святым голосом? – говорит Саша.

Да, если заплатишь пятерку, – говорит мать.

«Эмбарго на автомобили». Типа это какой-то прикол, заскок.

До-потопный.

Саше очень нравятся слова. Хотя в общем-то дома они ей не достаются, ведь это Роберту должны нравиться слова.

По дороге в школу она ищет «до-потопный» на телефоне.

В слегка другом написании это означает «до Всемирного потопа» с большой «В».

Ну да. Как будто Всемирный потоп с большой «В» относится к прошлому. Сейчас-то все мы уже допотопные.

Этого не признают, даже когда видят кадры горящей Австралии. Даже когда полмиллиарда животных – а это означает 500 000 000 отдельных живых существ – гибнет в одном-единственном районе. Даже когда видят фотографии австралийцев, лишенных летнего дневного света и вдыхающих красную пыль на пляже под красным небом, пыль, что свисает, подобно марионеткам, которых никто не в силах дернуть за ниточки, а посредине просто стоит каурый конь, ошарашенный, величавый, словно доказательство самой непорочности, пока за спиной солнечным маслом растекается на горизонте огненный шар.

500 000 000. Саша пытается представить и учесть каждое погибшее существо по отдельности. Она раскладывает по выжженной равнине мертвых животных попарно, попарно, попарно, помиллионно, сколько не схватит ни один глаз: пепел от кенгуру с пеплом от кенгуру, зола от валлаби с золой от валлаби, угольная пыль от коалы, угольная пыль от коалы.

Саше не хватает воображения.

Она уже знает, что никогда не заведет детей. Зачем обрекать ребенка на трагедию? Это все равно что рожать ребенка в тюремной камере. А ведь Брайтон – хороший город, один из лучших в стране по озелененности, единственный город во всей Великобритании с «зеленым» членом парламента, и все равно даже здесь люди в местных новостях говорят: «Всемирное потепление – это утка хватит пытаться меня запугать хватит запугивать моих детей всякой чушью чтобы они не могли уснуть все нормально вообще-то мне бы хотелось погоду потеплее всему земному шару это только на пользу лето круглый год было бы здорово». Ее родная мать – сама из числа этих чокнутых. Похоже, мать больше бесят последствия климакса, чем реальные вещи, происходящие в мире и с миром.

«Климакс – тоже реальность», – говорит сейчас Сашина мать у нее в голове.

Вот это да.

Подожди-ка.

То, что сейчас произошло у нее в голове, – из той же оперы, что и Господь, вещающий в ухо Мерси Бакс?

Ну да, но Сашина мать вообще-то не говорила ей в ухо или у нее в голове. Просто Саша знает, что бы мать сказала, будь она здесь. Потому что Саша знает свою мать очень хорошо.

Но Бога в реальности нет. Саша в этом вполне уверена.

Бог – плод человеческой потребности и воображения.

А вот мать…

Стопроцентно реальная.

Подожди-ка…

Ведь Бог реально существует в нескольких видах: 1) он «реально» существует на этих религиозных шоу для людей, верящих в Бога, 2) он становится для них «реальным», когда якобы физически «вещает кому-то в ухо», и 3) это «реальный» плод воображения Мерси Бакс, приносящий реальный доход самой Мерси Бакс.

Ну и… Как это связано с Сашиной матерью?

Или, точнее, как это связано с Сашиным представлением о свой матери?

«Представь, что ты цветок, стоящий в воде, но твое время, когда ты как растение могла впитывать воду, истекло, и ты по закону природы начинаешь вянуть, а вода – хоть ты и не можешь этого понять, ведь ты же цветок, и все такое, – больше не поднимается по твоему стеблю, как прежде».

Мать повадилась такое рассказывать. Это продиктовано фрейдистской завистью к молодежи, особенно к своей дочери.

«Интересно, цветы чувствуют то же, что и я, когда с ними это происходит? Цветы чувствуют, что они будто теряют сноровку? Они все время на что-то натыкаются? Постоянно обо всем забывают? Им кажется, что Саймона Коуэлла[7] зовут Саймон Кэллоу, хотя они прекрасно знают, что его фамилия – Коуэлл, но почему-то больше не могут к ней пробиться по своим нейронным связям?»

Саша презрительно выдувает воздух сквозь зубы.

Старение вызывает лишь жалость, если используется как отговорка для того, чтобы не нести ответственности.

Мать могла бы лучше стараться.

Саша никогда такой не станет.

Да и вообще, учитывая, что происходит в планетарном масштабе, Саша вряд ли дотянет до возраста, когда это случится.

Матери еще повезло, что она дожила до своих лет.

«Это ты несешь воображаемую чушь, – говорит мать у нее в голове. – Все будет хорошо».

Ее мать, реальная или «реальная». Бредят обе.

Но Саше все равно чуть-чуть стыдно за то, что она сердится на мать и так невежливо отзывается о ней у себя в голове.

Что там насчет героинь, занимающих место? Саша поищет и пришлет матери эсэмэску с источником цитаты. Матери будет досадно и в то же время приятно. Двух зайцев убьет.

Кошмарная пословица.

В голове жуткие картинки. То, что когда-то было зайцем в поле, со сломанным, перекошенным позвоночником, торчащим из ободранной, обгорелой грудной клетки.

Лучше синица в руке.

Нет. Синица в руке – это неестественно, если только эта синица не захотела сесть тебе на руку добровольно, без всякого принуждения.

Хотя для пословицы и длинновато.

Две синицы в руке.

Св. Франциск.

Саша вспоминает фильм на итальянском, что они смотрели, когда родители еще жили в одном доме и смотрели кино с субтитрами, которые матери не нравились, а отцу нравились, еще когда Саше было, как сейчас Роберту. В фильме св. Ф. пытается творить свои утренние молитвы под деревьями, но птицы его так любят, что рассаживаются вокруг на ветках и громко поют и чирикают от любви, так что он просит их замолчать, а то он не слышит, как сам молится.

Потом все его монахи тоже столпились вокруг него, чтобы спросить, в какую сторону света идти и грузить свою божественную лабуду. Он повелел им всем кружиться и кружиться на одном месте, вертеться, пока не попадают от головокружения. Один за другим все попадали. Потом он стал над ними и сказал: «Хорошо, братья мои, в какую сторону вы упали лицом, вот туда идите и разносите весть».

Саша проходит мимо «Теско». В дверях парень, но это не Стив.

Она надеется, что у Стива все в порядке, где бы он ни был. В наши дни на улицах полно бездомных. Сегодня ясно и сухо. В последний раз, как Саша видела Стива, он рассказал ей, что из Ноттингема и с северо-востока пригнали шестнадцать автобусов с людьми.

Бесплатная поездка на южное побережье, – сказал он. – В одну сторону. Свозят всех туда, где только ЧП[8] не консерватор. В городе их полно. Отправляют на море. Всем нам можно смело на отдых валить, уж поверь, теперь ведь никто ни хера не заработает, когда все они здесь.

В тот день Саша отдала ему всю мелочь, что лежала в кармане. Кто-то украл у него ботинки.

Спасибо, милая, – сказал он.

Не замерзайте, – сказала она.

Постараюсь, – сказал он. – Ты тоже.

Саша представляет Стива на экране, и счетчик у него за спиной показывает пожертвования, как за спиной у Мерси Бакс, только у Стива сумма каждый раз очень медленно увеличивается всего на 10 пенсов. Саша представляет, как Мерси Бакс кружится и кружится на алтаре Церкви Святого Духа Мерси Бакс, словно исполняя брейк-данс, и не может остановиться, или словно обезумевшая стрелка компаса: Мерси демонстрирует публике, как нужно кружиться, пока все не падают на пол. Затем Мерси Бакс обходит по кругу всех повалившихся от головокружения людей, будто на поле битвы, ласково за ними ухаживая и при этом опустошая их карманы.

Саша представляет, как мать выскакивает из входной двери на слепящее зимнее солнце, проходит через калитку и поднимается по ступенькам, обнажив все свои невидимые лезвия, – слегка похожая на швейцарский армейский нож, выставленный в витрине армейско-флотского магазина: гигантский красный перочинный нож, что вращается на стенде, растопырив все свои инструменты, – и стучит в дверь к отцу и Эшли, чтобы узнать, не у них ли дистанционка.

Мать никогда не пользуется ключом, который дал отец. Всегда стучит.

Саша представляет, как Эшли открывает многолезвенной матери дверь и стоит себе отрешенно. Не слышит. Не понимает. Говорит «нет», качает головой и закрывает дверь.

Если оставить телевизор на такой громкости, мать не сможет работать.

Впрочем на фирме, к которой подкрался брекзéц, теперь не так уж много дел.

Саша вспоминает, как утром мать бродила по гостиной, перекрикивая шум телевизора и повторяя слова «стану» и «героиня».

Ах да. Насчет «места».

Найти источник и с молчаливым почтением отправить его Королеве источников.

Саша набирает на своем телефоне в строке поиска «стану» и «героиня».

Выскакивают наркотики. Наркотики, наркотики, наркотики, потом очень далеко внизу – что-то о Джейн Остин и викторианцах.

Саша очищает строку поиска.

Набирает слова «место», «занять» и «жизнь».

Выскакивает что-то о продолжительности жизни на одном месте.

Саша добавляет слово «героиня».

Выскакивает что-то о наркоманах.

Саша листает и листает – появляется единственная картинка с Гретой Тунберг, фото, на котором она в желтой, похожей на рыбацкую, куртке с поднятым капюшоном; Грета смотрит так, будто никому и ничему на свете ее не сломить.

Героиня моей собственной жизни!

Лишь могучая Грета способна побороть решимость интернета воспринимать слово «героиня» как неправильное обозначение наркотика класса А, а не героя женского пола.

Будто всякий, кто набирает это слово, просто обязан иметь в виду героин, а не героиню, ведь героиня – такое малоупотребительное понятие.

Саша вспоминает брайтонский вокзал с маленьким входом, куда можно незаметно проскользнуть, стоянкой такси и местом для велосипедов, с людьми в «Прет-а-манже» и «Маркс энд Спенсер». Саша представляет все это сверху, будто на ладони гигантской руки. Но чья это рука?

Ничья.

Сашина, раз уж она сама это представила.

Незачем просить подержать твой мир за тебя кого-то другого.

Саша стоит перед воротами школы и подмышкой куртки протирает экран телефона от отпечатков. При этом на телефоне выскакивает эсэмэска.

От Роберта.

«кажется щас сделаю какую-то глупость; – \ на пляже напр жоп стр пж приходи щас же если можешь нужна помощь на 3 мин»

На Сашу действует не «щас же», а «пж». Значит, это действительно срочно, раз брат проявил непривычную вежливость.

Может, это розыгрыш.

А может, и правда.

Под «жоп стр» он подразумевает Шип-стрит.

Саша отходит от ворот, пока никто не заметил и не спросил, почему она топчется, а не заходит в школу как полагается.

Она шлет эсэмэску Мел, которая, наверное, уже прошла регистрацию.

«Меланииии можешь извиниться за меня и передать что у меня семейные обстоятельства и я буду через час спасибки мел (смайлик «сердечко» смайлик «сердечко) сашххх»

А если это розыгрыш? Тогда она его убьет.

Саша его любит, но… Он ее младший брат. Но… Он умный, типа реально умный. Но… После того как Роберту исполнилось тринадцать, на глаза ему словно опустилось темное забрало и он смотрит на все и вся сквозь щелку в металле. Из мальчика, который говорил остроумные, пусть и сумасбродные вещи типа: «арбузы на 92 % состоят из воды и на 8 % из всего остального, это означает, что содержание воды = 92 %, а все остальное – это арбуз, значит, арбуз вообще-то равен всего 8 %, но самое занимательное в том, что можно вывести математическое уравнение для всего, даже для фруктов и овощей», он превратился в мальчика, которого отправляют из школы домой за то, что он говорит в классе вещи типа: «а почему нельзя говорить, что у чернокожих арбузная улыбка?»[9]

Ты правда сказал то, что здесь написано? Вслух? Перед всем классом? И перед учителем? – спросила мать, подняв глаза от мейла, в котором их с отцом вызывали из-за сына в школу.

Роберт, такого нельзя говорить, – сказала Эшли.

Это было еще в те времена, когда Эшли разговаривала.

Нет, можно, – сказал он. – Все могут говорить что угодно. Это называется свободой слова. Это право человека. Мое право человека.

Это не шутка, Роберт. Это безнравственно, – сказала Эшли. – Говорить так – безнравственно и совсем не смешно. Как ты можешь такое говорить?

Легко, – сказал он. – Еще я объяснил им, почему люди ненавидят женщин за то, что они такие зубрилки и полезны только для секса и рожания детей, особенно детей, которых мы не признаем, потому что быть мужчиной – значит распространять свое семя.

Роберт! (Хор голосов.)

Да и в сущности все, включая немало женщин, считают, что женщины должны заткнуться, – сказал он. – Вы вечно говорите, что мы должны больше прислушиваться к истории и к тому, что она рассказывает нам о нас самих. А я говорю, что недаром история вставила нам в рот кляп.

В мейле из школы говорилось, что, встав и сказав все это, Роберт вызвал смех и сорвал урок.

Да ты у нас сатирик, Роберт, – сказал отец.

Нет, я прагматик, – сказал Роберт.

Я не потерплю его в доме, если он и дальше будет такое говорить, – сказала Эшли.

Насколько Саша помнит, это была одна из последних фраз, сказанных ею, прежде чем она перестала говорить совсем.

Необязательно ударяться в мракобесие, чтобы быть как все, – сказал отец.

Ты называешь нашего премьер-министра и других политических лидеров мракобесами? – сказал Роберт. – Хватит охаивать нашу великую страну. Мы должны отстаивать Британию. Все прочее – измена родине и изобличает в тебе алармиста и пессимиста.

Расскажи-ка отцу, Роберт, что ты говорил об образовании и что особенно возмутило твоих учителей, – сказала мать.

Я всего лишь отметил, как писал в своем блоге главный консультант нашего премьер-министра, что дети, родившиеся и растущие в нищете, не заслуживают того, чтобы получать образование, поскольку у них просто нет для этого способностей, – сказал Роберт. – Они никогда не смогут ничему научиться, так что государству нет смысла платить за их образование, которым они от природы никогда не сумеют воспользоваться. При этом я просто повторяю то, что думает главный консультант нашего родного премьер-министра. К тому же его главный консультант так хорошо справляется со своей работой, что нашего премьер-министра недавно избрало подавляющее большинство. Ну и чему это учит вас?

Сашу это рассмешило.

Но Роберт начал говниться насчет нее, как в тот раз, когда Джейми и Джейн, которую отец заставил уволиться, зашли выпить на Рождество (в знак примирения, без обид), а Роберт встал в дверях и заявил на всю комнату:

Моя сестра – идиотка. Она и правда думает, что способна изменить мир, что если она и ее сознательные подружки чуть-чуть поднажмут, то все изменится. Этим новейшим способом св. Саша привлекает к себе внимание.

А Джейн, что из Новой Зеландии, сказала ему: «Так, значит, ты немного скептик, Роберт, и это твой способ привлечь к себе внимание?»

А он сказал ей, что она иностранка, и высмеял ее произношение.

Скептик.

Затем в дом пришла полиция, застукав его за порчей сидений припаркованных на стоянке велосипедов. Полиция сказала, что по малолетству он получит только предупреждение и что в таком возрасте его еще нельзя задержать, предъявив обвинение в хулиганстве, или упечь на шесть лет в безопасный учебный центр[10]. Полицейские, которые привели его домой, были добродушными, хоть и говорили эти суровые вещи. Их добродушие явно раздражало Роберта, и он заявил полиции, что готов получить обвинение или что угодно, если только представит, как все эти велосипедисты возвращаются домой с мокрыми лоскутьями в дуплах.

Мать называет Роберта бескомпромиссным, отец говорит, что он ведет себя как чертов придурок, а Эшли, если бы Эшли говорила вслух, назвала бы его таким матерным словцом, что их отец буквально был бы вынужден от нее уйти и снова вернуться домой.

Все из-за того, что его так сильно задирают, – сказала Саша, когда Роберта не было в комнате. – Из-за того, что вы перевели его в новую школу. Чтобы выжить, ему приходится себя переделывать.

Они не знают, что делать с этой хренью в соцсетях, которая его преследовала, ведь соцсетям даже не надо переводить дух, и перекочевала из старой школы в телефоны всех ребят в новой.

Мать за него волнуется.

Отец на него сердится.

Саша знает, что он яркий.

Она помнит день, когда он вынес Алексу из дома на пляж, спрятав ее в куртке, и затем как бы невзначай уронил с края пристани в море, крикнув вдогонку: «Алекса, научи нас плавать брассом». Помнит день, когда он все-таки начал носить кроссовки, которые до этого служили экспонатами на Выставке кроссовок в Галерее Роберта Гринлоу на полках в его комнате. Помнит фильм, который он снял на свой телефон (а это было в те давние времена, когда снимать фильмы на своем телефоне было не так-то просто), фильм о том, какими разобщенными выглядят люди, когда они слушают музыку в наушниках в поезде, катаясь на велосипеде или шагая по улице. В своем фильме Роберт показал их взгляды, как они сидят и двигаются, даже не осознавая этого, в ритме, никак не связанном с тем, что происходит снаружи, а вместо саундтрека к фильму Роберт, которому тогда было всего девять, записал самого себя, как он ходил за людьми в наушниках по городу и задавал им вопросы о них самих, которых они, естественно, не слышали.

Этот фильм так потряс Сашу, когда она его посмотрела, что она сама надолго перестала носить наушники на людях.

Но в последнее время Роберт словно присоединил к своей яркости регулятор и произвольно убавляет ее, заглушая и затемняя, чтобы она могла затем – тыдыщ! – стать ослепительной или наоборот, а тем временем человек, которого она знает, оказался пойманным в ловушку. Он то вспыхивает, то гаснет, как тот игровой автомат на пристани.

Роберт – ее яркий брат.

Еще ей обидно, что приходится быть сестрой, вечно помнящей о своем ярком брате. Словно это ее удел. На всю жизнь.

Роберт – тот ребенок, который (когда однажды после обеда он увлекся всеми этими личностными тестами в интернете, а Саша сидела и смотрела какое-то время, после чего сказала: «Ты знаешь, что они используют все эти тесты для сбора информации?» А он ответил: «Но я же информационный анархист и умышленно вру в своих ответах, я всегда придумываю человека, который отвечает на вопросы, чтобы испортить всю собранную ими информацию», а Саша сказала: «Ага, но знаешь, Роб, даже все эти выдуманные люди – это все равно ты, ведь ты же сам их придумываешь») посмотрел на нее с таким ужасом на лице, что Саша чуть не расплакалась над его поражением и от избытка эмоций ей пришлось выйти из комнаты.

Вот.

Так где же он?

Саша обводит глазами пляж.

Только девять утра, но на пляже всегда кто-нибудь есть: она видит несколько человек – молодую пару у кромки воды, каких-то стариков, показывающих на море, кого-то с ребенком и собакой.

Роберта она пока не видит.

Но ее телефон подает сигнал.

Это не Роберт. Это эсэмэска от Мел.

«Привет, сёдня меня не будет саш (смайлик «хмурое лицо») тетка в уэйтроз сказала маме «не дышать рядом с ее детьми» потом чувак сказал что ей надо маску носить папа раздухарился и заехал ему («хмурое лицо хмурое лицо») срыв нехилый (смайлик «хмурое лицо» со звездочками в глазах) шторы закрыты у нас на окнах спущены жалюзи низнаю чё еще делать. Док чё стал разоблачителем доктор Ли недавно умер[11] кажется я с ума схожу саш «в здоровом обществе не может быть только одного голоса» он мой герой сказал им в дек это плохо но они ни слушают власти заткнули иму рот и вот иво нету РИП все время плачу не могу остановиться ххх»

Бабушка Мелани – китаянка.

Саша вспоминает картинки вируса в интернете – приблизительные изображения, сделанные людьми. Все они немного похожи на маленькие планеты с торчащими из них трубками, или на земные шарики, поросшие колючками, или на земной шарик, всю поверхность которого обстреляли ярмарочными дротиками с кисточками на концах в старомодном тире, или на мины в море, как в фильмах про ВМВ.

Весь интернет забит фотками людей из других стран в масках, закрывающих рот и нос.

Если верить интернету, люди заразились, поев змей. В других местах говорится о летучих мышах и панголинах. В Сети распространилась вирусная фигня о том, что китайцы едят шашлыки из маленьких желтых змей.

Зачем кому-нибудь есть змею? Или летучую мышь? Или панголина?

Разве что эта тема с поеданием змей – расистский способ связать вирус с расовой дискриминацией и очернить китайцев.

Вообще-то все началось с поедания диких животных.

Но зачем кому-то вообще есть любых живых существ, которых ведь нужно сначала убить, чтобы потом можно было их съесть, если в мире так много всего можно съесть, никого при этом не убивая?

Чем дольше Саша живет на свете, тем больше осознает, к какому безумному биологическому виду принадлежит.

Она отправляет Мел ответную эсэмэску.

«Смайлик «сердечко». Смайлик «поцелуй». Смайлик «поцелуй». Смайлик «боксерская перчатка». Смайлик «взрыв». Смайлик «рыцарь в блестящих доспехах». Смайлик «мускулистая рука». Смайлик «сердечко». Смайлик «сердечко».

Саша не может вспомнить ни одного антирасистского смайлика.

Есть небось куча расистских смайликов, но явно ничего такого, что можно отправить человеку, которого расистски оскорбили.

Почему?

Саша облокачивается на перила и оглядывает пляж.

Море серое даже на солнце.

Саша переглядывается с чайкой.

Значит, зима еще не кончилась?

К сожалению, да.

Ну и ладно.

Чайка с ярко-желтыми клювом и лапами встряхивает перья на крыльях и отворачивается.

Ее выступающий клюв похож на маски, что люди носили много столетий назад в Венеции во время чумы.

Саша вспоминает нынешние хлопчатобумажные масочки. Они совсем ерундовые, точно мертвые листья, принесенный ветром мусор, – по сравнению с реальными масками на лицах лжецов всей планеты.

По миру разносится всевозможная зараза.

Саша оглядывается на фасады зданий за спиной.

Как-то в четверг она пришла сюда довольно поздно, взглянула вон на то здание и увидела уборщиц, убиравших его в одиннадцать вечера.

Как будто Саша должна была это увидеть.

Но и это ничего не значило. Просто совпадение.

Возможно, совпадение никогда не имеет того смысла, который мы ему приписываем. Иначе оно бы не было совпадением, ведь так?

Саша оборачивается и снова смотрит на море.

Говорят, в ясный день с «Ай-360»[12] невооруженным глазом можно увидеть Францию.

Скорее всего это не так. Просто Франция слишком далеко для невооруженного глаза.

(«Хай-360». «Лай-360».)

Невооруженный глаз! Разве глаз бывает вооруженным?

Саша – человек на тротуаре, в городе, в стране, на планете, которого сверху видит огромное множество спутников, находящихся там не для того, чтобы мы могли увидеть, как чудесна и прекрасна наша планета из космоса, а для того, чтобы люди, управляющие спутниками, могли приблизить изображение людей по разнообразным причинам, никак не связанным с тем, что почти всем и каждому на планете действительно нужно.

Так для чего же тогда они нужны?

Что, если суть вообще-то не в видении?

Все – лишь маскировка.

Саша вспоминает девушку по телевизору, кричавшую премьер-министру в Австралии: «Вы идиот. Вы идиот. Вы идиот».

Со всех нужно сорвать маску, немедленно, как эта девушка сорвала маску с того мужчины.

Роберта нигде не видно.

Саша снова сверяется с часами.

Убеждается, что Шип-стрит почти прямо за спиной.

Вон там. Вон там слегка поодаль фигура. Саша сразу его узнает – она может узнать его даже с капюшоном на голове. Это его плечи.

Саша спускается на пляж.

Привет, – говорит она.

Он молчит.

Она садится рядом на мокрые камни.

Он не смотрит на нее. Но говорит:

Можешь просто дать мне руку, Саш, всего на минуту?

Он хочет подержать ее за руку?

Он кажется таким маленьким и хрупким.

Потому она протягивает левую руку. Он хватает ее, засовывает под свою (теплую) куртку и вытирает ее мокрую ладонь о свой свитер.

Закрой глаза, – говорит он.

Нет, – говорит она.

Пожалуйста, – говорит он.

Зачем? – говорит она.

Всего на минуту, – говорит он.

Она вздыхает. Закрывает глаза.

Он всучивает ей в руку что-то холодное, изогнутое, стеклянное.

Не смотри пока, – говорит он.

Что это? – говорит она, не открывая глаза.

Подарок, – говорит он. – На будущее. Подожди минуту.

Обеими руками он крепко обхватывает сверху и снизу ее руку с каким-то подарком внутри. Саше кажется, что Роберт очень долго сжимает обеими руками ее руку.

Он отпускает ее. Но у Сашиной руки очень странные ощущения.

В ней лежит довольно большая стекляшка с двумя изгибами. Та состоит из двух соединенных стеклянных сфер. Она длиннее Сашиной ладони. Гладкая, стекло довольно тонкое, а внутри – что это? Ярко-желтый песок?

Саша пытается раскрыть ладонь, чтобы как следует рассмотреть. Ладонь почему-то не раскрывается. Эта штуковина к ней прилипла. Рука к ней прилипла.

Это часы для варки яиц.

Роберт тычет Саше в лицо бутылочку с суперклеем – лишь бы сестра успела увидеть, что это.

Потом Роберт бежит по пляжу, а Саша карабкается за ним по камням, но тут ее осеняет, что нужно быть осторожнее – нельзя карабкаться или барахтаться, ведь штука, которую брат приклеил к ее руке, сделана из тонюсенького стекла и ее нельзя разбивать, иначе Саша порежется и осколки стекла прилипнут к руке.

Саша выкрикивает имя брата.

Она видит, как его спина исчезает под перилами.

Саша стоит на каменистом склоне и трясет рукой, словно пытаясь стряхнуть эту штуку. Та прилипла как раз поперек первых трех пальцев. Саша не может их разогнуть. Она может двигать большим и мизинцем. Они не прилипли. Она может пошевелить лишь кончиками остальных трех пальцев.

Саша тянет за штуку. Когда тянешь, очень больно.

Какие-то люди, мужчина и женщина, подходят к ней и такие: с тобой все в порядке? Тебе помочь? Что-то случилось? В общем, наверное, она и впрямь закричала.

Спасибо, ну да, нет, все нормально, у меня все нормально, – говорит она.

У нее в кармане срабатывает телефон.

Она неуклюже тянется за ним не той рукой.

Новая эсэмэска от Роберта:

«знаю как ты паришься чё осталось мало время ну и это лучший подарок чё я смох придумать теперь у тебя вседа время будет на руках»

Она нажимает «ответить».

Но не может написать эсэмэску этой рукой – не той рукой.

Саша протягивает телефон женщине.

Не могли бы вы просто набрать пару слов для меня и нажать «отправить»? – говорит она.

Конечно. Само собой. Что написать? – говорит женщина.

Саша минуту думает.

Спасибо за исключительный сближающий опыт, – говорит она.

Женщина хохочет.

Мужчина начинает искать в интернете у себя на телефоне, как снять с кожи присуперклеенное стекло.

Затем женщина протягивает Сашин телефон с ответом, присланным Робертом:

улыбающийся смайлик рядом с грустным смайликом рядом со смайликом «средний палец».

Как с тобой такое случилось? – говорит женщина.

Саша качает головой.

Кто такой, – женщина косится на экран телефона, – Роберт?

Саша смотрит на штуку, превратившую ее руку в клешню чайки, птичью лапу. Саша переворачивает свою клешню, чтобы внутри стекла посыпался песок, и тот очень изящно пересыпается из первой сферы во вторую – тонкая золотая ниточка протягивается сквозь крошечное соединяющее отверстие.

Мой брат, – говорит Саша.

Время – понятие многомерное. Роберт Гринлоу только что доказал не только кривизну и многомерность времени, но и его множественную природу и доставил себе ТОТАЛЬНЫЙ КАЙФ, накрепко присоединив кусочек искривленного и многомерного времени к искривленному измерению смертной руки.

Кек.

!

В песне, которую Роберт спел бы, умей он петь, говорилось бы о том, что время – не просто что-то одно, время – это стекло и песок, оно ломкое и жидкое, хрупкое и прочное, острое и тупое, нынешнее и давнишнее, время – это до и после, гладкое и шершавое, и если попытаться устранить свою привязку ко времени, время захохочет и сдерет с тебя шкуру.

А поскольку время относительно и есть несколько разновидностей времени, сегодня время может быть моим временем и я сделаю его еще более своим, если не буду «поклоняться стяжательскому успеху в учебе», цитируя Эйнштейна. К тому же Эйнштейн и сам был отстойным школьником. То есть в его школе, когда Эйнштейну было столько же, сколько Роберту Гринлоу сейчас, Эйнштейна считали тупым. Эйнштейн! Какая позорная катастрофа!

Короче, сегодня я пойду домой, прокрадусь наверх, они об этом не узнают, и буду незримо играть там наверху в МОРЕИСТЯЗАНИЙ пока для меня не зайдет солнце: я, Роберт Гринлоу, одинокий волк, заблудший мальчик, воплощение терпеливости в точности. Будь Роберт помладше, он заломил бы спереди невидимую робингудовскую шляпу, – именно сейчас, переходя улицу напротив витрины магазина, откуда украл часы для варки яиц, но он уже старше и давным-давно перерос какого-то неудачника в невидимых шляпах. Вместо этого Роберт наклоняет голову и отворачивается – изгой Гринлоу, закутанный в свою зимнюю куртку с согревающей подкладкой из житейских насмешек. Внешне тринадцатилетний мальчик, а в душе настоящий певец (кстати, всегда на слух, врожденный талант), поющий под сурдинку балладу своего времени и времен, ведь время и времена – не одно и то же.

Книжный?

Угу.

Ибо:

на свете существует книга, о которой он лишь недавно узнал, просматривая мамину «Санди таймс», и книга эта – о времени/временах, когда Эйнштейн приезжал в Британию, особенно о времени, когда он жил в Норфолке. Роберт Гринлоу до конца не уверен, где находится Норфолк. Роберт знает, что это где-то там. Ему страшно хочется, чтобы Эйнштейн приезжал в Брайтон или куда-нибудь сюда, в окрестности. Но нигде в интернете не сказано, что Эйнштейн приезжал в Брайтон.

Хотя покатит и где угодно в Сассексе.

Уйма других городов, как подтверждает интернет, называя Лондон, Оксфорд, Кембридж, Ноттингем, Вулсторп (Вулсторп? Ведь Ньютон, родившийся там, впервые врубился в Вулсторпе насчет яблока, упавшего с дерева, там же открыл все цвета, составляющие световой спектр, в 1666 году, когда ему было двадцать четыре и он застрял у себя дома, вдали от колледжа, из-за чумной палочки), Саутгемптон, Винчестер, Кент, Котсуолдс, Суррей, Норфолк, – Эйнштейн ездил даже в Глазго (на фотографии он курит трубку), рассказывал огромной толпе об относительности, ездил в Манчестер. Но только не Сассекс, ни разу Сассекс, похоже, нигде в Сассексе никогда не ступала благая нога и не являлся кроткий лик Эйнштейна.

Лик пасхального агнца, голова-одуванчик, но в этой головке одуванчика скрыт функционал не от мира сего. Да и целая вселенная.

!

Какая сорняковая стойкость.

Хотя интернет не всегда прав, нет, интернет и половины всего не знает, и новая книга о том времени, когда Эйнштейн был здесь, на этом острове, возможно, поведает о Сассексе что-нибудь пока еще неотынтернеченное.

И возможно, у них есть эта книга. В этом магазине.

Так что он снова становится скромным тринадцатилетним мальчиком, на тот случай если

«почему ты не в школе?»

Ответ готов:

«учитель физики мистер Масгрейв (полностью выдуманное имя, очень яркий учитель, как и все выдуманные учителя) отправил меня узнать, нет ли у вас в наличии книги об Эйнштейне в Британии»,

он прошмыгивает в двери книжного магазина —

и никто ничего не спрашивает.

Он смотрит.

В естественных науках нет.

В новых книгах нет.

Затем скромный тринадцатилетний мальчик идет посмотреть на полках с биографиями и

!

Мальчик находит книгу.

Мальчик садится по-турецки на пол книжного магазина и читает ее там, где открыл,

о том, как отец Эйнштейна дарит Эйнштейну (мальчику) компас и Эйнштейн (сам еще мальчик) выясняет с компасом в руке, что такое магнетизм.

Почему ты никогда не дарил мне компас (Роберт Гринлоу отцу, мысленно)?

Роберт, у меня и так дел по горло не загружай меня еще больше (отец Роберту Гринлоу, почти ежедневно, в реальности).

Оно и понятно. Бизнес отца наебнулся. Брак отца наебнулся. Подружке отца больше не охота ебаться.

Вернемся к книге.

Роберт Гринлоу снова открывает ее наобум: история о том, как Эйнштейн читал лекцию где-то в Англии и писал свои арифметические уравнения на двух досках и эти две доски аккуратно сняли после его отъезда, ведь теперь они были бесценными предметами, и отправили в музей или на специальный склад, где ОДНУ ИЗ ДОСОК ПО ОШИБКЕ ВЫТЕРЛИ.

!

Цифры, написанные рукой самого Эйнштейна, – стерли.

А еще сопутствующая история о том, что в математических расчетах Эйнштейна на этих досках тоже были ошибки.

Эйнштейн = человек.

!

Прикол.

Роберт Гринлоу знает из интернета, как тролли отовсюду накинулись на давно почившего Эйнштейна, после того как по Би-би-си сообщили, что в своих дневниках Эйнштейн писал что-то оскорбительное о китайцах и жителях Цейлона, нынешней Шри-Ланки.

Расист и ксенофоб!

Эйнштейн! Которого нацисты грозились повесить при первой же возможности, поскольку он был слишком уж евреем.

Эйнштейн! Который ратовал за гражданские права в США.

Эйнштейн! Который предупреждал об опасности ядерной бомбы и говорил, что, знай он, для чего будут использованы его открытия квантов и относительности, он лучше бы стал башмачником и всю жизнь чинил людям обувь.

Короче, вот что бывает, если читать чужие личные дневники.

«Я оскорблен!» – кричат все эти люди, выстроившиеся перед тем, как их пристрелят и скинут в траншеи в воображаемой компьютерной игре Роберта Гринлоу, предварительно названной «Кровь и ирония», которую он в скором времени создаст в лучшем виде и сколотит на ней сос-таяние

запаренный?

я?

ну и Роберт Гринлоу проверяет указатель в конце книги о том, как Эйнштейн приезжал в Британию, ища слово

Брайтон

нет

Сассекс

нет.

Эх

Эх, ладно.

Хотя он и огорчен.

Зачем ему находиться там, где бывал Эйнштейн, – сегодня, прямо сейчас, в этот момент своей жизни?

Кто его знает.

Загадка.

Нужно, и все.

Роберт снова пролистывает книгу, фотографии Эйнштейна, снятые в той самой стране, где Роберт Гринлоу находится прямо сейчас: в Англии.

На фотографиях Эйнштейн непривлекателен.

Круть.

Расхристанный гений, ведь гений не обязан быть захристанным, что бы это ни значило.

Цитата на передней стороне этой книги об Эйнштейне, принадлежащая тому, кто видел его в это время своими глазами:

«Взгляните, как он сидит на корточках на кромерском пляже и решает задачи, – Чарли Чаплин с челом Шекспира… Ну и нацистская братва не случайно так на него окрысилась. Он и впрямь олицетворяет то, что для нее противнее всего: противоположность белокурой бестии – интеллектуал, индивидуалист, сверхнационалист, пацифист, измазанный чернилами, пухля».

Пухля.

Как бы неприятно употреблять такое слово.

(Роберта Гринлоу в свое время называли пухлей.

Потому он сейчас такой худющий.)

Что такое Кромер/где это?

Роберт Гринлоу смотрит у себя на телефоне.

А. Вот где. Понятно.

Противоположность белокурой бестии. Если бы это написали в наши дни, то белокурая бестия = премьер-министр Великобритании. Вчера премьер-министр-белокурая бестия попытался, по примеру американцев, не пустить некоторых журналистов на Даунинг-стрит. Некоторым из них велели встать по одну сторону ковра, а другим – по другую сторону ковра. Тем, что по одну сторону, вход разрешили. Тем, что по другую, – нет. Все журналисты бойкотировали разделение их на две группы. Но все это ненадолго. Роберт Гринлоу особенно восхищается советником премьер-министра, который умеет так модифицировать политику, что она перестает быть похожей на политику, и которому прекрасно известно, что вполне можно было быть Сталиным или Гитлером, хотя все старомодные политики и приходят в ужас, если кто-нибудь допускает, что можно поступать так же, как они.

Люди, стоящие сейчас во главе Англии, – гениальные манипуляторы.

Роберт Гринлоу благоговеет перед их бестактностью.

Он благоговеет перед тем, как им сходят с рук речи о патриотизме, произнесенные с пылом двенадцатилетних подростков, – Роберт Гринлоу до сих пор еще немножко стремится к тому же, хотя ему уже тринадцать и он признает, что все это – детско-юношеское чревовещание.

Просто тут еще одна гениальность.

Умышленно расхристанный премьер-министр. Со стильной укладкой.

Роберт мысленно помещает двух расхристанных мужчин вместе, допустим, на пляже.

Гм-м.

Один расхристан, потому что его не волнуют внешний вид и одежда, потому что он мыслитель.

Другой ведет себя так, будто он на подпитии или не мужчина, а мальчик. Какой блистательный трюк – вести себя так, будто не понимаешь, что делаешь, и этим внушать людям симпатию.

Один – герой Роберта, противостоит любым тенденциям и переписывает общепринятые истины, чтобы сделать их еще истиннее.

Другой – тоже герой Роберта, занимается обратным – блистательным применением лжи. Это впечатляет. А еще он подмечает актуальные тенденции, следует им, культивирует, использует их и извлекает из них нехилую прибыль, а это наилучший способ пережить сами тенденции.

Что бы они сказали друг другу, если бы встретились? Говорили бы они о времени? Говорили бы они об этике, героизме? Роберт Гринлоу знает, что думает о героизме Эйнштейн. А премьер?

Роберт Гринлоу достает телефон и набирает «Эйнштейн», «герой», «премьер», «министр», «этика» и «время».

Появляется цитата – из журнала «Тайм».

Вот они оба на английском пляже.

Эйнштейн: «Героизм по команде, бессмысленное насилие и вся эта отвратительная чушь, известная под названием патриотизма, – как страстно я их ненавижу!»

Наш премьер: «Мой герой – мэр из фильма «Челюсти». Он потрясающий парень, который, если вы помните, не закрывает пляжи даже после того, как было доказано, что его избирателей пожирала эта рыба-убийца. Разумеется, выяснилось, что он катастрофически ошибался в своей оценке, но интуиция его не подвела».

Это же не реальный разговор. Больше похоже на карикатуру.

Но это нормально, ведь наступает заря новой эры, карикатурной эры.

В голове у Роберта Гринлоу всплывает подружка отца Роберта Гринлоу.

Ох.

В голове у Роберта есть сундук типа средневекового сундука, куда он запирает ее, если она делает это без спроса.

«Будь осторожен», – говорила она в ту пору, когда еще разговаривала. Она говорила это вместо слов «до свидания». Говорила, словно угрожая. «Будь осторожен».

Полезай внутрь. Опускаем крышку. На замок.

Пролистывая телефон, Роберт Гринлоу снова видит ответ сестры:

«сближающий опыт».

Он улыбается.

Закрывает книгу об Эйнштейне. Идет домой играть в МОРЕИСТЯЗАНИЙ. Катастрофа с ультранасилием.

Роберт проверяет, притворяясь, будто ничего не проверяет, нет ли видеонаблюдения.

Нет. Веди себя так, будто обладаешь властью.

Он смотрит прямо в камеру. Показывает, как засовывает книгу себе в штаны, натягивает поверх свитер, запахивает куртку, встает.

Никакой сигнализации, вообще ничего, никто ничего не кричит вдогонку,

угу, вот видишь,

всем похуй,

время такое,

никто даже не заметил, а если и заметили, им по барабану.

По мнению Роберта Гринлоу, самое любопытное в игре МОРЕИСТЯЗАНИЙ (с подзаголовком «Умри тысячей способов») вот что – в какую бы эпоху/эпохи ты ни жил, пытки на самом деле особо не меняются. Когда появляется электричество, они становятся более будничными, ведь в каждой комнате есть розетка и существует масса обычных предметов, которые в эту розетку можно вставить: дрели, пилы и другие волнующе безобидные вещи, как, например, лампы, тостеры, плойки. После изобретения телефона первым делом придумали, как соединить его проводом с человеком и, поворачивая заводную рукоятку, вызывать боль. Как это назвали? «Телефон».

Богатства, насмешки. Роберт Гринлоу – Железный Насмешник. Недаром же в разные эры народы всего мира, разделенные огромными расстояниями, вообще-то объединяло великое множество сходных способов унижать себе подобных и причинять друг другу боль.

Вывихи и неудобства, вызванные болезненными формами сидения/стояния/приседания/висения. Кипящее масло/смола/воск/вода. Просто вода. Очень медленно, методично капать на кого-нибудь, в точности. Или просто переполнять ею человека. Жар, холод, поджаривание, обморожение. Тяжелые камни. Железные стулья или приспособления с шипами и лезвиями. Тиски для пальцев рук. Тиски для пальцев ног. Распространенная по всему миру разновидность приспособлений в виде сапога, посредством которых можно так сильно защемить кости стопы и ноги, что они сломаются или раздробятся.

Что интересно, приспособления, удерживающие все тело на месте, часто обозначают женскими именами. «Дочь Скевингтона», «Дочь герцога Эксетера», «Железная дева». Есть еще металлическая штука в виде клешни под названием «Паук» – для тех случаев, когда сама Жертва – женщина.

В МОРЕИСТЯЗАНИЙ вся эта фигня – на 3-м и 4-м уровнях. Роберт Гринлоу ушел уже далеко вперед. Он – Исполнитель 7-го уровня, у него есть доступ к ранним электроприборам и ключ для входа в чат-рум, так что он может видеть данные и профили Жертв и обсуждать пытки на конференциях с другими Исполнителями. Кроме того, вплоть до 5-го уровня Исполнителям приходится выслеживать Жертв, охотиться на них и брать их в плен самим, однако, начиная с 6-го, игра преподносит им Жертву за Жертвой в подарок. Но (так сказать, хе-хе) подвох в том, что ты должен перехитрить Жертву на допросе и суметь получить информацию, а если Жертва умрет до того, как сольет инфу, ты опускаешься обратно на 3-й уровень – Работяга. Если крупно облажаешься и Жертва сбежит, твой игровой профиль резко обрушивается в Зону Жертв.

Жертв гораздо больше, чем Исполнителей.

Все легко может закончиться мочиловом. На первый взгляд пытка с крысой – верный способ кого-нибудь расколоть (нарезать кожу над животом Жертвы окровавленными полосками, а затем привязать к Жертве мешок с крысой, которая начнет ее пожирать), но это почти всегда приводит к смерти – слишком уж буквальное выворачивание души наизнанку. У Роберта Гринлоу есть любимый способ убивать тех, кто больше не представляет ценности (поскольку уже сдал всю инфу), если норм с суммами очков и можно себе это позволить: Разрывание пополам – подлинная средневековая казнь, когда правые рука и нога привязываются к одной большой лошади, а левые рука и нога – к другой лошади, и лошадей гонят в разные стороны. Из несмертельных пыток Роберт Гринлоу предпочитает Грушу страдания, которая мешает людям говорить, пока ты снова не разрешишь, и Колпак с дегтем, который англичане применяли к ирландцам в XVIII веке: налить горячую смолу в бумажный колпак, прикрепленный к голове Жертвы, а затем сорвать его вместе со скальпом. (Можно еще залить деготь или смолу в телесные отверстия, но тогда Жертва стопроцентно откинется, так что применяйте это только к Жертвам, от которых вам больше ничего не нужно.)

Роберт Гринлоу покамест выяснил, что к наилучшим результатам приводят самые простые надругательства.

Кресло капитана (древняя практика с обновленным названием). Для этого необходима лишь стена.

Вырывание ногтей на руках (древняя).

Сухой настил (древняя и в то же время ультрасовременная: если она приносит пользу ЦРУ даже сейчас, то наверняка принесет пользу и вам).

На 10-м уровне получают новейшие приспособы для электромагнитных пыток, и Роберт Гринлоу ждет их с нетерпением. Снос башки! Но до 10-го уровня добираются только лучшие Исполнители.

Вздох.

Сегодня Роберт Гринлоу всего десять минут в игре и уже чувствует привычную пустоту.

Просто ему насрать, что там Жертва знает или чего она не знает.

Комната Исполнителей все равно практически пустая. Все в школе.

Он оставляет Жертву висеть, приостанавливает игру.

Слегка растерян.

Скукота.

Внизу кто-то есть, пришли гости. Он слышал их, пока входил

(вот чего Роберт Гринлоу достиг, с тех пор как подошел полчаса назад ко входной двери, бесшумно ее открыл и бесшумно запер: полироль для мебели из шкафчика с чистящими средствами + дверные петли = бесшумный вход).

а) он внимательно заглянул в сумку какого-то гостя возле подставки для зонтов. Холщовая. Тяжелая. Ну еще бы. В ней довольно крупный, совершенно круглый камень. Похожий на маленький каменный футбольный мяч. Что-то садовое? Что-то на верх колонны? Старое неиспользованное пушечное ядро? Роберт Гринлоу аккуратно-преаккуратно положил его обратно. Взобрался по лестнице, минуя скрипучую ступеньку.

Поднимаясь, он слышал голоса в гостиной.

Никакого телевизора.

Наверное, выдернули из розетки.

Остановился на лестничной площадке и на минуту прислушался.

Никто не говорил о часах для варки яиц.

Никто не казался возмущенным.

Но он не мог сказать точно.

Они говорили об… Уэртинге? Или каком-то… конверте?

Скукота.

б) он одолел следующий пролет, а затем поднялся на чердак. Достал из ящика с носками пару носков, натянул их на свои стручки и посмотрел чутка порнуху, как и положено любому уважающему себя тринадцатилетнему мальчику исконно и генитально-генетически. После этого ему снова стало хреновенько. Всегда напоминает (и это даже мысленно представлять заебывает) историю об охотнике, который охотится и видит купающихся голышом девственниц, ну и конечно, садится и зырит на них в оба – а кто бы не зырил? – поэтому богиня охоты, застукав его, приходит в ярость, ведь он осквернил ее девственниц своим нечестивым взглядом, и превращает его в оленя, а его собственные псы, не признав своего хозяина и видя вместо него лишь оленя, в итоге загрызают его до смерти[13]. Роберт Гринлоу, сочинитель баллад внутри, воплощение терпеливости в точности, когда-то написал школьное сочинение по этой истории, где доказывал, что если по жизни смотришь на что-нибудь непорочное, а сам при этом порочен, то тебя потом разорвут внутренние псы.

Умничка.

!

После чего Роберт Гринлоу, изгой извне, порвал сочинение и выбросил его по дороге в школу, а Мильтону сказал, что не сделал домашку, и ответил на выговор нахальным таким взглядом

запаренный?

я?

Поэтому он выключил шестнадцатилетнюю (вообще-то больше похожую на тридцатипятилетнюю, ведь косички еще не означают, что ты не старая) французскую гувернантку, которую приходовал отец семейства (вздохи, банальнее банального, анальнее анального, наигранные стоны и задранные каблуки-шпильки), и снял невидимую шляпу перед тем, кто записывал, как он это смотрел, через его компьютерную камеру, ведь кто-то где-то наверняка это записывал. Учитывая, что все мы сейчас живем в открытой тюрьме и должны просто это признать и перестать себя обманывать.

Скукота.

в) взамен он посмотрел на ютьюбе свой любимый фрагмент из черно-белого немецкого фильма, в котором шут исполняет в трактире шизовый дерганый Танец смерти и все крестьяне погружаются в транс и танцуют вслед за ним типа роботов, трясутся и дергаются, типа как потные зомбаки. Фильм называется «Парацельс»[14]. Это как-то связано с Гитлером, хотя действие и происходит в Средние века. Шут проникает в город, принося с собой чуму, потому что беспринципные купцы, не желая прекращать торговлю и терять деньги, провозят свои товары, несмотря на блокаду. Затем Роберт Гринлоу встал и беззвучно сделал несколько дерганых танцевальных движений по комнате.

Но он был шутом или… подражателем?

Кек.

!

Один фиг:

скукота.

г) он прошел по ссылке на прямую трансляцию с умной колонкой «Эхо», чтобы посмотреть, не заговорила ли она вновь. Однажды «Эхо» проснулось у кого-то дома без спроса и на всю комнату произнесло такое предложение:

«Всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу лишь умирающих людей»,

и обладатели «Эха» уставились на него в изумлении.

Разумеется, это стало вирусным новостным сюжетом. Разумеется, какому-то случайному ушлому обладателю «Эха» хватило ума установить на собственную колонку видеокамеру, и с тех пор больше миллиона людей каждый день смотрели и слушали круглосуточную прямую трансляцию, дожидаясь момента, когда это «Эхо», или божество, говорящее через «эхо», изречет что-нибудь еще.

Но этого, разумеется, никогда не произойдет.

Гениально, снова подумал Роберт Гринлоу, глядя на экран, показывающий «Эхо», обычное старое «Эхо», на серванте, и количество людей онлайн, смотрящих на него прямо сейчас: 360746 (Америка спит). К чему это я? Кто запрограммировал «Эхо» на такую поэтичность? Кто вставил в сердцевину механизма гранату с запалом? Роберта Гринлоу всегда смешат эти люди, присаженные и ждущие, пока божество или механизм (что одно и то же) передаст им сообщение.

Через 30 секунд?

Скукота.

д) он сел на кровать и вырвал из книги об Эйнштейне фотографию: Эйнштейн в пальто стоит на участке со скошенной травой в поле где-то в Англии, руки в карманах, взгляд радостно-грустный.

Роберт Гринлоу аккуратно выровнял край ножницами.

Вырвал фотографию Эйнштейна со скульптором: они стоят возле хибарки по обе стороны от глиняной головы, которую скульптор только что слепил с Эйнштейна.

Роберт Гринлоу сделал ножницами такой же аккуратный край.

Офисным пластилином приклеил обе фотографии на стену.

Альберт Эйнштейн на стене грустно-радостно смотрел мимо Роберта Гринлоу в глубь его комнаты.

Что вообще это значит – воплощение терпеливости в точности?

Ой-ой-ой. Когда он начинает задавать себе вопросы…

скукота.

е) он переходит на свой профиль в МОРЕИСТЯЗАНИЙ.

а + б + в + г + д + е =?

Уже. Новая Жертва на Осле. Покамест не раскололась. Роберт Гринлоу заставляет лакеев связать Жертве руки за спиной и подвесить ее к стропилам.

Хруст. Вывих.

Все равно ни фига.

Затем Жертва нажимает на кнопку. «Я буду говорить».

Ох.

Роберт Гринлоу вздыхает, как древний тиран, который насмотрелся этого вдоволь.

Скукота.

Выключает щелчком игру, пока Жертва не дошла до конца и не спаслась.

Почти жалеет, что не пошел-таки в школу.

Интересно, время еще у нее на руках, ха-ха?

Интересно, кто там внизу?

Роберт Гринлоу бесшумно выходит из своей комнаты и опять становится на чердачные ступени. Затем бесшумно спускается по лестнице. На середине последнего пролета Роберт Гринлоу садится, повыше задирая ноги над следующей ступенькой, она ведь скрипучая.

Мать рассказывает гостю о том, как гордится своими детьми, какие они умные, как один в очень раннем возрасте, возможно, лет в восемь, сказал за ужином, что если бы телесериалы были не хуже планеты Цереры и богини Цереры, то мы бы наконец-то реализовали свой истинный человеческий потенциал, и как они с Джеффом поразились, что их дети разбираются в космосе и мифологии и прочитали обо всем этом сами.

Ну да, это я была, – слышит он голос сестры.

Это не она про Цереру сказала, а он. Она-то ни фига ни о чем не знает.

Гостья, видимо, представительница образованной элиты. Она приехала сюда, потому что проводит какие-то исследования в Уэртинге и переночевала в здешней гостинице. Гостья что-то говорит, но Роберт не может разобрать. Затем она говорит:

…и это делает тебя террористом. Сейчас они значатся как террористическая группа.

Все смеются.

Мать рассказывает, как однажды кто-то разбил лобовые стекла у всех машин на улице.

Его эко-логичная сестра начинает пороть чушь о том, что, если пользоваться солнечными батареями и есть мясо только раз в неделю, от этого не будет ни холодно ни жарко.

Это и правда ужасно. Но новое поколение ответственной молодежи с этим разберется, – говорит мать. – Слава богу, у нас есть молодежь. Ей я доверяю.

Ну да, вот именно. Сваливайте на нас ответственность за все, что вы натворили, но не давайте нам никакой возможности хоть что-нибудь изменить, – говорит сестра.

Мать как-то оправдывается за свою революционерку-дочь.

Ну да, потому что планета вообще-то в опасной близости пиздеца, – говорит сестра.

Не ругайся. И дорогая, – говорит мать, – все ведь не так просто.

Да, непросто, – говорит сестра. – И оттого, что ты меня поучаешь, проще ничуть не становится.

Гостья говорит что-то о том, как важно иметь право голоса.

Чуть ли не в унисон мать с сестрой начинают рассказывать гостье о подружке отца.

Гостья: Перестала говорить?

Мать: Перестала, и все. Не может произнести вообще ни звука.

Гостья: Голос потеряла?

Сестра: Ну да, но это не просто потеря голоса, а как бы что-то еще.

Мать: Она буквально утратила способность издавать любые звуки. Если мы подходим к соседнему дому, она лишь пожимает плечами. Даже когда Саша наступила ей на ногу, когда она этого не ожидала…

Сестра: …посмотреть на реакцию, а не из вредности или желания сделать ей больно…

Мать: …даже тогда…

Сестра: Она просто широко раскрыла рот и – ни звука, хотя по лицу было видно, что ей больно. Я извинилась, сказала, что пыталась помочь, потом мы спросили, а если попробовать неожиданно обжечь ей руку горячей чайной ложкой, ну знаете, чего меньше всего ожидаешь? Но она написала на бумажке: «Ничего не помогает, думаете, я сама не пробовала?»

Гостья: Она пыталась обжечь себя? Чайной ложкой?

Мать: По-моему, она просто имела в виду, что пробовала, не знаю как, заставить себя крикнуть.

Гостья: Подсознание не проведешь.

Мать: Думаете, это что-то психологическое? Думаю, это на сто процентов психологическое. Я так и сказала. Разве я не говорила, Саша? Я сказала: психосоматика.

Сестра: Как у Греты.

Мать: С чего это?

Сестра: Она тоже перестала говорить.

Мать: Нет, там вся суть в том, что она заговорила: Гарбо разговаривает, Гарбо смеется. Отец говорил: «Идеальная женщина, пока не заговорила. [изображает брэдфордский акцент своего отца] Не надо было ей рот открывать. После этого все под откос». [снова своим обычным голосом] Так вот прям и говорил!

Сестра: Да нет, мам. Грета Тунберг. В детстве она пришла в шок, когда осознала, что происходит с Землей, и даже утратила дар речи. А потом осознала: вся суть в том, что она должна говорить. Должна пользоваться своим голосом. Я даже спрашивала об этом Эшли.

Мать: О чем спрашивала?

Сестра: Может, все дело в мире, может, она пыталась спасти мир? И она написала в блокноте: «Больше нет».

Роберт Гринлоу, проницательный толкователь своего времени и времен, сидит посредине лестницы, как в детском стишке А. А. Милна[15], и слово в слово вспоминает одну из бесед, которую вел с подружкой отца.

Подружка отца: Во времена беззакония всегда нужно быть готовым заговорить, громко выступить против него.

Роберт Гринлоу: Тогда тебя убьют одним из первых.

Подружка отца: До этого дело не дойдет, если выступит достаточно людей.

Роберт Гринлоу: Ну да, а что, если дойдет?

Подружка отца: Если дойдет, то я не боюсь: пусть убивают, если хотят, ведь я верю и знаю, что после меня придет гораздо больше людей, чтобы говорить и выступать так же громко.

Роберт Гринлоу: Их всех тоже убьют.

Подружка отца: Справедливость все равно восторжествует.

Роберт Гринлоу: Ну да, но это целиком зависит от того, что люди, составляющие законы, решат называть справедливостью.

Подружка отца: Ты невыносимый.

Роберт Гринлоу: А ты чересчур убедительна.

Подружка отца не только перестала говорить, но и, похоже, перестала писать свою «книгу» о «политике». Роберт Гринлоу очень надеется, это из-за того, что в начале января он прокрался в ее «кабинет» и фломастером написал на верхней странице стопки распечатанных страниц рядом с ее именем: ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦА ОБРАЗОВАННОЙ ЭЛИТЫ.

Зачем?

Роберт Гринлоу знает, что нет никакого смысла составлять списки всех лживых высказываний премьера или штатовского презика.

В какое поразительное время мы живем. Меняется мировой порядок.

Но про себя Роберт Гринлоу также признает, что местами книгу подружки отца было довольно интересно читать:

(пометка «ля-ля» означает, что Роберт Гринлоу потерял интерес)

«искажение языка, используемого в качестве инструмента контролирования населения путем выдвижения лозунгов и манипуляции эмоциями, фактически является противоположностью возвращения контроля населению» ля-ля

«использование отсылок к классике и демонстрация информированности в качестве риторических инструментов управления подспудно также используется в качестве маркера классовой принадлежности, маркера тех, кто владеет культурой, кто владеет информацией» ля-ля

«правда уступает место аутентичной лжи, иными словами, тому, что избиратель поддерживает эмоционально, или эмоциональной правде, которая возникает, когда фактическая правда перестает иметь значение, что, в свою очередь, приводит к полному краху принципиальности и трайбализму» ля-ля

Хотя, скорее всего, это никак с ним не связано. Скорее всего, она перестала писать, потому что за пару ночей до того, как совсем перестала говорить – Роберт Гринлоу, молчаливый изгой, об этом знает, ведь у него есть ключ, и он часто ходит в соседний дом без чьего-либо ведома, довольно часто заходит взглянуть, что лежит в холодильнике, взять что-нибудь у них в комнатах и положить обратно, изредка что-нибудь прикарманить, подслушать, как они занимаются сексом (когда они еще занимались), думая, что никто не подсматривает и не подслушивает, и присесть на лестничной площадке, они же оставляют дверь открытой, – в ту ночь она все трещала и трещала, никак не могла заткнуться, рассказывая его отцу в своей манере чокнутой девчонки о передаче про домашнее кино времен ВМВ, которое недавно посмотрела. Там был эпизод со старой съемкой летнего фестиваля в нацистском городке, по улицам ехали платформы с женщинами и детьми в национальных костюмах, махавшими людям на тротуаре; она говорила, что платформы были увешаны цветочными гирляндами и в самом конце шествия, самым последним кадром домашнего кино было карикатурное изображение еврея, который выглядывал сквозь решетку на окне автозака, пока его увозили в тюрьму, а все смеялись и махали на прощанье рукой.

«Это должно было вызывать смех, – сказала она. – Напоминало мультфильм. Фильм был немой, но все при этом смеялись и веселились».

И тут она заплакала. Отец сказал что-то вроде как успокаивающее, но Роберт Гринлоу почувствовал, что отца это в общем-то не колышет, что он уже сыт по горло. Намека она не поняла и никак не угоманивалась. Рассказала отцу о другом домашнем кино про деревенскую ярмарку, в котором люди в одежде немецких граждан якобы подметали улицы огромными мультяшными метлами, а сметали они людей в костюмах карикатурных евреев.

Больше всего ее расстраивало, говорила она, что прошлое и настоящее пересекались – тогда было такое карикатурное время, и такое же карикатурное время сейчас.

Она долдонила все это сквозь рыдания. Отец в конце концов заснул или просто притворился, и Роберт Гринлоу его за это не винил.

Что с ней не так?

По телевизору и по всему интернету вечно эта нескончаемая лабуда про нацистов. Роберт видит ее всю свою жизнь.

Тем временем внизу гостья явно только что сообразила, что отец с подружкой живут в соседнем доме.

Она делает какой-то комплимент насчет того, что они решают вопросы по-взрослому.

Мать говорит, в мае жениться – век маяться.

Родители у Роберта Гринлоу – обхохочешься.

Грызутся, потому что теперь, когда они такие древние, смерть подбирается к ним все ближе и ближе.

Отец: Человек счастлив только после смерти.

Мать: Наложи на себя руки – и будешь счастлив.

Отец: Знаешь что? Это ты меня в могилу загонишь.

Вспомнив эту конкретную ссору, Роберт Гринлоу забывает, где находится, забывает об осторожности, мысленно опирается на воспоминание о ссоре, даже не замечая, что его тело опирается в прямом смысле, и, расслабившись, ненароком ставит обе ноги на скрипучую ступеньку.

СКРИП.

Блядь.

В гостиной все умолкают.

Затем мать подходит к двери гостиной и смотрит наверх. Она видит его макушку.

Роберт? – говорит мать.

Драматическая пауза.

Мать приходит в себя и поднимается на три ступеньки.

А почему это ты не в школе? – говорит она.

Она говорит это с родительским возмущением, а не привычным безучастным тоном, ведь у них гости.

Роберт Гринлоу поднимается и становится даже выше ее.

Вообще-то в одной из своих квантовых жизней я сейчас в школе, – говорит он. – И у меня, м-м… (он проверяет время у себя на телефоне) математика.

Мать без понятия, что значит «квантовый» и о чем говорит сын. Посему. Она смотрит на него в растерянности.

Ну и Роберт Гринлоу, квантовый сын, знающий, что может отделаться легким испугом, если просто поведет себя так, будто обладает правом и верит в свое право делать то, что сейчас делает, решает занять вышестоящее положение, расправив плечи и отвернув голову, и как ни в чем не бывало спускается по лестнице.

Ах да, Роберт, – говорит мать. – Куда ты дел дистанционку?

Дистанционка – это я, – говорит он, словно Дистанционка – это антигерой, обладающий, конечно же, сверхспособностью дистанцироваться.

Где она? – повторяет мать.

Сейчас уже где-то очень далеко отсюда, – говорит он, входя в гостиную.

Потому-то ее, наверное, и называют дистанционкой, – говорит прекрасная гостья.

Роберт: Солнечный удар, впервые в жизни.

Впервые вообще.

Его фамилия испаряется. Он становится всего-навсего Робертом, просто Робертом, кем-то необремененным – он очень давно таким не был, с тех пор как забыл, что может.

Все теперь другое.

Все – изменилось.

Гостья прекрасна.

Мать называет ее имя.

Гостью зовут Шарлотта.

Имя ШАРЛОТТА загорается словом на неоновой вывеске.

Гостья по имени Шарлотта озаряет эту комнату.

Роберт чувствует себя тоже неоновым, его пронзает молния, он светится, только взгляните на его руки, кисти, из-за гостьи он тоже стал излучать свет. Нет, он и есть свет, подлинный свет, собственно свет. Более того – он такой же свет, как в слове «рассвет».

Одно слово переполняет его с детства. Это слово «радость». Он никогда раньше не задумывался над этим словом, ни разу в жизни, а теперь его «я» вырвалось из темноты на свет, широко расставив руки, словно готовые принять в себя все: весь мир, вселенную вокруг со всеми ее галактиками, он подносит их к свету, его свету, ведь теперь ничего никогда не закончится, все бесконечно. Словно стал понятен разбитый вдребезги свет, ранее заточенный у него внутри, похожий на лампочку, раскрошенную на острые осколки у него под ложечкой, стало ясно, чем этот свет был, есть и может быть, а теперь он собирается и превращается в ЯЙЦО СВЕТА, ну да, если честно, яйца будто наполнены светом, и кончик члена, нет, весь член, и кончики пальцев на ногах и руках, кончик носа, все тело стало заостренной веточкой на дереве, крона которого – сеть чистого света.

!

Привет, – говорит гостья по имени Шарлотта.

Привет, – говорит он.

Гостья.

Гостья из другого мира.

«Очевидно, существует некая сила, которую тела прилагают друг к другу посредством самого своего присутствия»:

цитата Эйнштейна, там на стене его спальни в горних высях дома. Вообще-то Эйнштейн сказал это о Ньютоне, открывшем закон всемирного тяготения. Но гляньте, что это означает на самом деле.

!

Теперь Роберту впервые ясно, что Эйнштейн был влюблен, был движим любовью – любовью ко всему.

Роберт видит руку сестры.

На руке бинт.

Сестра машет ему забинтованной рукой.

Привет, – говорит она.

Ну да, привет, – говорит он. – Все хорошо?

Можно и так сказать.

Ой – здесь еще и мужчина.

Пока Роберт [Гринлоу] подслушивал на лестнице, не слышно было никакого мужчины.

Кто он?

Этот мужчина пришел сюда вместе с гостьей?

Мужчина пришел сюда вместе с гостьей.

Но они с гостьей вместе?

Мать явно считает, что они вместе. Сестра тоже явно так считает. Мать рассказывает Роберту, что Артур и Шарлотта любезно доставили его сестру в травмпункт после какого-то несчастного случая, когда сестра порезала себе руку, а затем привезли ее на своей машине домой.

Пришлось наложить шов, – говорит сестра. – Здесь. И здесь. Прям кожа отстала.

Сестра показывает другой рукой на забинтованную руку вверху возле пальцев, а затем в нижней части ладони.

Ясно, ну да, – говорит он. – Ничего себе.

Один стежок, но вовремя, – говорит сестра. – Можно и так сказать.

Она расскажет?

Расскажет при гостье?

Роберт напускает на себя самый беззаботный вид, отворачивается, смотрит в пол, притворяется, будто возится у плиты с кофеваркой, пока мать говорит еще немного о том, какими любезными были гости. Затем мать продолжает с того места, на котором остановилась, пытаясь объяснить гостям, почему ее бывший муж живет в соседнем доме со своей подружкой гораздо моложе себя.

А что я могла сделать? – говорит она. – Он встретил ее. Влюбился в девушку на двадцать лет моложе, я называю это «средневозрастным пузиком». Но мы же семья, мы должны жить вместе. Или хотя бы рядом. В общем, когда соседний дом выставили на продажу, мы его купили, и Джефф съехал. В смысле, въехал.

Папа из соседнего дома, – говорит сестра. – Одна большая счастливая семья.

Ну да, но мам… Он же съехал не потому, что встретил Эшли, – говорит Роберт, стоя ко всем спиной.

Когда он произносит что-то вслух, голос звучит противно.

Он оборачивается. Никто не смотрит на него так, словно он только что говорил противным голосом.

Он снова смотрит на гостью. Шарлотта точно такая же неотразимая, какой он увидел ее впервые.

Вот это красавица.

Он в шоке.

Отводит взгляд.

Снова смотрит.

Словно кто-то навел внутрь него прожектор.

Подойди и сядь, Роберт, – говорит мать.

Он подходит к столу, садится рядом с матерью там, где она похлопала по скамье.

Отсюда он может и смотреть, и отводить взгляд.

Пытаясь сменить тему, чтобы выглядеть перед гостями адекватной, мать рассказывает о том, как пару месяцев назад ходила в Общенациональное строительное общество уплатить какие-то деньги.

И там работал телевизор, ну знаете, предвыборный репортаж, новости, – говорит мать. – Но звук был приглушен и включены субтитры. А субтитры, ну знаете, они как бы появляются на экране рывками, их ведь машина набирает, пока человек говорит, ну так вот, в субтитрах все время повторялась конкретная фраза – «ДОВЕДИТЕ БРЕКЕТ ДО ТОРЦА», они все время твердили «ДОВЕДИТЕ БРЕКЕТ ДО ТОРЦА». И мне стало интересно, о чем же этот новостной сюжет. Пока я не поняла, что репортер на самом деле говорил: «ДОВЕДИТЕ БРЕКЗИТ ДО КОНЦА».

Гостья остается красивой, даже когда что-то изображает на лице.

Типа ты не имела никакого отношения к тому, что Брекзит довели до конца, – говорит сестра.

Саша, это лишнее, – говорит мать. – Ну так вот. Все уже позади. И дело с концом. Нам везет. Все мы живем на заре новой эры.

Лично мне самым интересным кажется… – Роберт снова говорит странным-для-себя голосом.

При этом он трогает пальцем рубчик на носке, не осмеливаясь поднять глаза или, возможно, забыв, что хотел сказать. Затем он вспоминает, что делает обычно с носками. Краснеет и больше ничего не трогает. Отводит руку подальше от своей голени. Направляет взгляд на чашку на столе. Прекрасная гостья Шарлотта – лишь размытое световое пятно за чашкой.

И что же тебе кажется интересным? – говорит прекрасная гостья Шарлотта.

Определенная черта этой лексики, – говорит он.

Затем Роберт вспыхивает, ведь слово «лексика» звучит так, будто в нем есть слово «секс».

Все смотрят на него и ждут, что же он собирается сказать дальше.

Лексика, – говорит мать.

А чё это означает? – говорит сестра.

Словá, – говорит прекрасная гостья Шарлотта.

Гостья не просто прекрасна – она в буквальном смысле блистательна.

Да, в точности, – говорит Роберт. – В том смысле, что наш отец проголосовал «остаться», а наша мать проголосовала «выйти». Но в конце концов это нашему отцу пришлось в прямом смысле слова – выйти.

О боже, – говорит мать. – Роберт.

Получается, – говорит он, – будто люди, проголосовавшие за выход, как бы тоже дали команду. Это вообще-то очень умно. Как в моем физическом классе есть мальчик, не знаю, как его зовут, у него отец француз, и у него ресторан, хороший, с этой, как его, звездой…

Мишленовской? – Прекрасная гостья говорит так красиво, что Роберт замолкает и отводит взгляд, опускает взгляд, затем через минуту осмеливается снова взглянуть на нее из-под челки.

Ну да, и они «выходят» – уезжают, вынуждены уехать, – говорит сестра.

Роберт раскрывает рот, но не произносит ни звука.

Вот мне всегда было интересно, – нарочито бодренько говорит мать (она меняет тему). – Может, кто-то из вас, молодежи, меня просветит. Что же такое культура отмены?[16]

Никто не отвечает.

Прекрасная Шарлотта подается вперед.

(На Роберта веет ее ароматом.

Пахнет она потрясающе.)

Прекрасная Шарлотта подмигивает его матери.

Знаете, – говорит она, – вся эта история с Брекзитом – пустое. Это как если, фу-ты… как если муха откладывает в трупе яйца. Ведь все нужно поменять. Все.

И, чтобы просто восстановить справедливость, мать говорит, словно прекрасная Шарлотта ничего не сказала:

Наша ссора, моя размолвка с мужем не имела отношения к тому, за что я проголосовала, а имела отношение к тому, что ваш отец встретил Эшли.

Ну да, но мам, – говорит сестра. – Эшли он встретил в 2018-м. А съехал в 2016-м.

Мать пожимает плечами, глубоко вдыхает, выдыхает воздух к потолку и театрально смеется.

Дело с концом, – говорит сестра. – Нам уж точно конец.

Так будет лучше, – говорит мать. – Для всех. В результате.

Эйнштейн говорит, что будущее – это иллюзия, – говорит Роберт. – А также прошлое. А также настоящее.

Нельзя остановить изменения, – говорит мужчина, пришедший сюда с прекрасной гостьей Шарлоттой.

Это первое, что услышал от него Роберт.

Изменения просто наступают, и все, – говорит мужчина. – Наступают в силу необходимости. Нужно с этим смириться и извлечь что-нибудь из их влияния на тебя.

Превращение, – говорит Шарлотта. – Это всегда ответ на то, что не имеет ответа. Даже если это означает превращение в жука, по версии Кафки.

Ой, обожаю Кафку, – говорит мать. – «Книга должна стать топором, чтобы разбить замерзшее море у нас внутри». По-моему, это одно из самых прекрасных высказываний.

Роберт переводит взгляд с мужчины на Шарлотту и опять с Шарлотты на мужчину. Нет. Они не спят друг с другом. Это всегда заметно. Между ними что-то есть. Но не это.

И мне стало интересно, – говорит мужчина. – Интересно, ваша подруга, в смысле, ваша соседка, как ее – Эшли?

Эшли, – говорит мать.

Она говорит это так, будто Эшли – ее собственность.

Интересно, у Эшли проблемы с речью, – говорит мужчина, – поскольку очень многое нужно сказать?

Ты имеешь в виду ощущение, будто сам служишь помехой для речи? – говорит Шарлотта.

Она говорит это красиво.

(Роберт раскрывает рот, и оттуда доносится шепот.)

Да.

Чего-чего, Роб? – говорит сестра.

Просто последнюю пару минут она недоверчиво его разглядывала. Она поднимает одну бровь. Затем переводит взгляд с него на Шарлотту и обратно на него и поднимает другую бровь.

Потому что… потому что книга Эшли как раз об этом. В смысле, о речи, – говорит Роберт.

Книга? – говорит мать.

Она пишет книгу, – говорит Роберт. – Ну, писала.

Эшли пишет книгу? – говорит мать.

Откуда ты знаешь? – говорит сестра.

Я ее читал. Немного, – говорит Роберт.

Эшли? – говорит сестра. – Разрешила тебе читать книгу? Которую сама пишет?

Она о лексике, – говорит он. – В политике. Главы названы словами или фразами.

Например? – говорит мать.

«Надувательство», – говорит он. – «Зубрилка». «Народное правительство». «Бой Биг-Бена». В конце есть раздел с объяснением слов. «Современная лексика». Там рассматриваются значения и история возникновения таких слов, как «леттербоксинг» или, э… «жопошники».

Слово слетает у него с языка раньше, чем он успевает опомниться. Он краснеет. Сестра хихикает.

Жопошники? – спрашивает Шарлотта. – И что она об этом пишет?

Ну типа, – говорит он. – Это слово происходит от слова, означающего, м-м…

(о нет)

ягодицы.

Сестра опять над ним хихикает.

Ты покраснел как помидор, – говорит она.

Дальше, – говорит Шарлотта.

Типа оно также означает «никчемный», – говорит он, – или «тот, кто плохо работает», или «ленивый, безответственный», или «бездомный человек». Так что в конечном счете это слово означает не только «гей», ведь оно заключает в себе и весь прочий подтекст.

Подтекст. Фантастика, – говорит Шарлотта.

Есть глава и про слово «фантастика», – говорит он. – О том, как политики постоянно твердят, какая сейчас везде фантастика, какая будет фантастика, и о том, что это слово всегда должно стимулировать фантазию. А еще глава о том, что политики все время говорят о происходящем с точки зрения Второй мировой войны, чтобы люди были преданными, приняли их сторону и прониклись патриотическим духом.

Как эта книга называется? – говорит мать.

«Имморальное воображение», – говорит он.

Мать презрительно фыркает.

Ну, приплыли. Не существует такого явления, как имморальное воображение, – говорит мать. – Ведь не существует и такого явления, как моральное воображение. Сама мысль о том, что воображение как-то связано с моралью, сомнительна.

Н-да, – говорит мужчина.

Можно вообразить что угодно, – говорит Шарлотта. – Но любой человеческий поступок, даже акт воображения, подразумевает моральный контекст.

Да, – говорит Роберт. – Подразумевает, мам.

Но это же не означает, что воображение морально или имморально само по себе, – говорит мать.

Это предполагает, что мы вообще живем в соответствии с каким-нибудь этическим кодексом, – говорит Шарлотта.

Роберт очень энергично кивает.

Сестра смотрит на него и смеется.

Воображение свободно, как ветерок, – говорит мать.

Ну да, но ветерок-то не свободен, – говорит сестра. – На него влияет изменение климата, а теперь и ухудшение климата.

Ладно, не ветерок, но оно свободно, как… как самое свободное, что можно вообразить, помимо ветра, – говорит мать.

Ну в том-то и беда, – говорит Шарлотта. – Все зависит от того, что можно вообразить. А это обычно зависит от «духа времени» и от того, кто или что влияет на массовое воображение.

!

Она такая умная, что Роберт чувствует себя слабаком. Он сидит прямо, как певчий в церкви, у которого никогда не сломается голос. На нем эта одежда певчих типа блузы. Она ослепительно белая. Он никогда не чувствовал себя таким неприметным. Никогда не чувствовал себя таким чистым, от макушки до самых ногтей на ногах. Он был дочиста отмыт светом. Теперь он понимает, почему порнуха – совсем не то же самое, что любовь. Невозможно вытворять все это так бездумно, так оскорбительно с тем, кого так… так искренне боготворишь.

Боготворить! Разве он когда-нибудь думал, что употребит подобное слово в своей жизни?

Мать все еще разглагольствует.

Воображение может делать и делает все, что ему заблагорассудится, – говорит она.

«Не может, – думает Роберт. – Не должно».

Как Роберт с сиденьями велосипедов? – говорит сестра.

Роберт-певчий сгорает от стыда в своей воображаемой блузе.

Сиденья велосипедов, – говорит Шарлотта.

Она смотрит на его сестру, потом на Роберта. Сестра машет на него забинтованной рукой, словно маленькой дубиной пещерного человека, культей мумии. Роберт опускает и отводит взгляд. Голова горячая как огонь.

Ммфгм, – говорит он.

Ну да, и вообще, откуда он может хоть что-нибудь знать о том, чем там занимается Эшли? – говорит сестра. – Эшли его даже на порог не пустит. Уверена, он это выдумывает, чтобы привлечь внимание.

Нет. Ничего я не выдумываю. Я сфоткал себе на телефон пару страниц из ее книги. Вот что она пишет о слове «леттербоксинг».

Он листает телефон, увеличивает пальцем фото и зачитывает своим самым старательным дикторским голосом:

«Слово «леттербоксинг» составлено из двух английских слов, letter и box».

До чего же банальное вступление, – говорит мать.

«Слово letter происходит из среднеанглийского языка, куда оно попало через старофранцузский, будучи латинского происхождения: littera означает «буква алфавита», а litterae – «письма». У слова несколько значений: от символа, или составной части алфавита, и письменного знака, представляющего звук, до письменного послания, часто отправляемого по почте. Слово может также отсылать к литературе и учености, в частности, научным достижениям, и к точности, особенно в вопросах права, как например, в выражениях «буква в букву» и «буква закона». Слово box изначально происходит от греческого pyxis и латинского buxis. Обычно им обозначают четырехстороннее вместилище для хранения чего-либо, иногда с крышкой; небольшую уединенную посадочную зону в театре; маленькую загородку; место водителя междугороднего автобуса; щиток для гениталий у игрока в крикет…»

он краснеет

«влагалище…»

у него горит лицо

«гроб; небольшое вечнозеленое дерево или живую изгородь. У слова есть и другие производные значения, например, «глухой удар по голове», или «бить кулаком», как в слове to box, которое может также означать «ограждать», «запирать».

О господи, – говорит мать.

Это еще не все? – говорит Шарлотта.

Он качает головой.

«В британском обиходе слово letterbox обозначает отверстие в двери или ящик, помещаемый снаружи дома и служащий надежным пунктом сбора либо доставки почты, или же место, отделение либо щель, посредством которых доставляемая или ожидающая доставки почта может благополучно сдаваться и забираться как доставщиком, так и получателем. Другие похожие слова – pillarbox (названный так из-за того, что ящик для сбора имеет форму столбика) и mailbox. В последние годы это слово также стало обозначать соотношение сторон изображения для кинофильмов, показываемых по телевизору, при котором на маленьком экране воссоздается широкоэкранный формат».

Поверхностно, – говорит мать.

Кто-нибудь хочет, чтобы я продолжал? – говорит он.

Я, – говорит Шарлотта.

«Культовый статус почтового ящика в Великобритании наглядно продемонстрирован в таком издании, как «Почтальон и почтовая служба», одной из детских книг серии «Люди за работой», выходивших в 1965 году в издательстве «Ледиберд» под рубрикой «Легкое чтение». (Эта книга была переиздана в 2016 году в честь 500-й годовщины Королевской почты.) На обложке помещена цветная иллюстрация с изображением почтальона, высыпающего содержимое ярко-красного почтового ящика с королевскими регалиями спереди в коричневый мешок. Почтальон стоит у края тротуара рядом с другим традиционным британским атрибутом – красным фургоном «мини» (типичным почтовым фургоном того времени). Позади почтальона, за живой изгородью и штакетником, виден типичный британский загородный дом. Внутри книги помещены различные иллюстрации – от первых конных почтальонов вплоть до аппарата, изобретенного в XX веке для сбора почтовых мешков с движущихся поездов. В книге подробно рассказывается о покупке почтовых марок, пересылке писем, сортировке и доставке, объясняется, почему почтовые ящики красят в королевский красный цвет и каким образом Королевская почта получила свое название. В 1983 году издательство «Ледиберд» опубликовало другую книгу – «Почтовая служба», в серии «Люди, которые нам помогают». Это более современный взгляд на современную почтовую службу, со множеством фотографий, демонстрирующих труд специализированного сообщества на благо всего общества. В книге объясняется и прославляется удивительный каждодневный подвиг, в результате которого письменные сообщения со всей возможной скоростью перемещаются из места отсылки в место доставки благодаря государственному учреждению, прилагающему все силы для того, чтобы осуществлять доставку на все уровни и устанавливать связь между людьми по всевозможным причинам. Одним из центральных его символов на всем протяжении служил ярко-красный почтовый ящик Королевской почты».

В смысле, весьма содержательно, – говорит мать. – Но вряд ли это можно публиковать.

Ты еще не слышала последней части, – говорит он. – О том, что культовый британский почтовый ящик означает в современной лексике.

Продолжай, – говорит Шарлотта.

«Летом 2018 года, после полемики с тогдашним премьер-министром Великобритании, рядовой ЧП, сложивший с себя обязанности министра иностранных дел – человек, который меньше чем через год сам станет премьер-министром, – написал статью, опубликованную в «Ивнинг стандард», где заявил, что хотя лично он и не придерживается нетерпимого мнения о том, что мусульманкам, которые носят паранджу, закрывающую все лицо, следует запретить делать то, чего зачастую требует от них религия, но все же считает нелепым, когда мусульманки хотят быть похожими на почтовые ящики. Из-за такого выбора одежды, утверждал он, они напоминают не только почтовые ящики, но и грабителей банков.

За эту статью, написанную с нарушением министерского кодекса, он получил 275 000 фунтов стерлингов, и в последующие дни она упоминалась в качестве причины усиления антимусульманских атак и инцидентов в Великобритании.

В преддверии всеобщих британских выборов 2019 года он неоднократно отказывался признать, что в риторически проводимой им мысли было хоть что-либо вредное, безответственное или настораживающее. Это происходило в то время, когда по всему миру участились атаки на людей с исламскими верованиями, когда сначала Америка, а затем Индия закрыли границы для мусульман, причем Индия приняла законы против мусульман и инспирировала атаки, избиения, линчевания, аресты и убийства мусульман, а также недавнее оцепление всего Кашмира наряду с масштабной координированной международной консервативной милитаризацией и одновременной инициативой по созданию лагерей для «перевоспитания» мусульман в Китае».

Ничего себе, – говорит Шарлотта.

Эшли – респект, – говорит сестра. – Можно это Аят послать?

Нет, – говорит Роберт.

Современная лексика? – говорит Шарлотта. – Так она это называет?

Да, – говорит Роберт.

Спасибо, что зачитал, – говорит Шарлотта.

Да ладно, – говорит Роберт

Почему нельзя? – говорит сестра. – Она рассказала мне ужасную вещь – как мужчина остановил ее мать на улице возле их химчистки и сделал вид, будто пытается просунуть ей в глаза письмо, а затем попытался рассмешить всех прохожих на улице. Никто не рассмеялся. Просто он был похож на психа. Но это вообще-то произошло с ними после той статьи. Сумасшедшие совсем с ума посходили.

Очень хороший материал для «Арта на природе», – говорит мужчина.

Согласна, – говорит Шарлотта.

У меня тут есть еще фотки страниц про «надувательство», «арапчонка» и «сдохни в канаве», если кто-нибудь хочет увидеть или услышать, – говорит Роберт. – Очень интересно.

Я хочу, – говорит сестра.

Я имел в виду, кто-нибудь, кроме тебя.

Как думаешь, Эшли не будет возражать, если ты перешлешь кое-что из этого нам? – говорит Шарлотта. – У тебя есть ее электронка?

Не будет она возражать, – говорит Роберт. – И не нужно у нее спрашивать. Я могу переслать вам прямо сейчас, если скажете свой номер телефона.

Наверное, лучше сначала спросить, – говорит Шарлотта.

Сестра еле слышно смеется.

Итак, – говорит Шарлотта. – Эшли начала писать книгу о словах. А потом утратила способность произносить слова? Так, что ли?

В точности, – говорит Роберт.

Эшли, – говорит мать. – Пишет книгу.

Она театрально, по-актерски качает головой. Его мать принадлежит к образованной элите. Она считает книги своей собственностью, на которую больше ни у кого нет прав.

Наверное, ты очень сильно ей нравишься, Роберт, если она разрешила тебе читать и фотографировать, – говорит Шарлотта. – Наверное, она и впрямь тебе доверяет.

Сестра громко хохочет.

Роберту все равно, ведь Шарлотта только что назвала его по имени.

Эшли его ненавидит, – говорит сестра.

Писать не так-то просто, – говорит мужчина.

Артур и Шарлотта знают это по реальному опыту. Они оба настоящие писатели, – говорит мать.

По большей части в интернете, – говорит мужчина.

Они здесь проводят медицинское расследование, – говорит мать.

Да нет, – говорит Шарлотта. – Это, скорее, репортаж.

О тумане, который опустился на пляж в Уэртинге, после чего у людей разъело глаза и появилась тошнота, – говорит мать.

В августе, – говорит Шарлотта. – И нечистоты сливают уже последнюю пару лет. Потом закрыли набережную и причал и удалили всех с пляжа.

Сестра листает свой телефон.

Чехол для чайника, – говорит сестра. – Скину Эшли эсэмэску и спрошу, будет ли она об этом писать. В начале недели премьер-министр сказал, что выбросы углекислого газа укрывают планету, будто чехол для чайника.

Это наглядно демонстрирует, что он считает ситуацию некритичной и заставляет других людей считать так же, – говорит Шарлотта.

У Эшли телефон сломался, – говорит Роберт. – Эсэмэски не доходят.

(Но это ничего. Сестра уже забыла о том, что хотела рассказать Эшли о чехлах для чайника.)

И еще, – говорит она. – Скажите мне кто-нибудь. Что же такое скунс?

Ты же знаешь, что такое скунс, – говорит мать. – Кто-нибудь, не дай бог, прямо сейчас ест такого вот скунса и заражается новым азиатским вирусом.

Никто не смеется.

Моя мать – расистка, – говорит сестра. – И я говорю не о животном скунс, а о «скунсе». Я не имею в виду косячок. Здесь говорится, что сегодня утром солдаты опрыскали улицу, на которой живут палестинцы, «скунсом». Так что же такое этот «скунс»?

Наверное, что-то вонючее, – говорит Шарлотта.

Границы моего языка – это границы моего мира, – говорит мужчина. – Витгенштейн. Кажется.

(Мужчина – представитель образованной элиты.)

Витгенштейн, чудесно, – говорит мать. – Это он?

Ты так напоминаешь мне мою тетку Айрис, – говорит мужчина сестре Роберта.

Кого? – говорит сестра. – Я?

Она была в «Гринэм», – говорит мужчина. – Участвовала в самом первом марше против ядерного оружия в Олдермастоне. Руководила коммуной близ Портон-Дауна[17], протестовала, проводила исследования и привлекала общественное внимание к биологическому оружию, производству нервно-паралитического и слезоточивого газа, тайных ядов, о которых людям не рассказывали. Недавно она опять вернулась из Греции. Она там работает над решением средиземноморского кризиса.

Вот это женщина, – говорит Шарлотта.

Что такое «Гринэм»? – говорит сестра.

Знаменитый активистский университет, – говорит Шарлотта.

Не язви, – говорит мужчина. – Благодаря Айрис выражение «соль земли» имеет в себе хоть крупинку соли.

Нет, Айрис – мощная, – говорит Шарлотта.

Нам нужно совершенно новое образование, – говорит сестра. – Прошлое – в прошлом. В будущем нас ждет такое, что нельзя даже вообразить.

Она даже больше похожа на Айрис, чем я думал, – говорит мужчина.

И вы пишете книгу? – говорит Роберт.

Он обращается к Шарлотте, а не к мужчине. Но Роберту все еще трудно смотреть на Шарлотту, и потому он сомневается, понимает ли она, что он обращается к ней, пока гостья не отвечает.

Нет, – говорит она. – Вообще-то мы не такого плана писатели.

«Мы». Множественное число. У Роберта екает в груди.

Мы пишем в интернете, – говорит мужчина. – Ведем сайт под названием «Арт на природе», где вдумчиво анализируются те формы, которые принимают вещи в искусстве и природе, ну и конечно, такие вещи, как язык, а также структура того, как мы живем, и так далее.

«Мы» «Мы…»

За это очень хорошо платят? – говорит мать.

Шарлотта и мужчина говорят, что за это почти ничего не платят, но у них уже тысячи просмотров и есть неуклонная тенденция роста, так что в какой-то момент, возможно, будут платить, а пока что они живут за счет наследства. Шарлотта поясняет, что вообще-то уже сыта по горло интернетом и тем, как он завладел жизнью каждого человека. При этом ее спутник смотрит страдальчески. Это хорошо. Между ними не все так гладко.

Я постоянно об этом твержу, – говорит мужчина. – Человек, который помогает проводить интернет-анализ, не может бойкотировать выход в Сеть.

Просмотры, – говорит сестра.

Она начинает рассказывать, как учительницу в школе у Роберта ударили по голове кирпичом за то, что она заставляла детей говорить иностранные слова при родителях.

(Но сестра не знает эту историю. Это Роберт ее знает.

Он был там. А ее не было. Он был среди детей, которые за этим наблюдали.

Чей-то отец: Вы нарочно употребляете слова, значения которых люди не знают. Вы учите нашего ребенка иностранным словам.

Учительница: Но ведь «рессентимент» – просто дополнительное слово для обозначения злобы. Я предлагаю прекратить злиться.

Отец: Если мы захотим разозлиться, то сделаем это на литературном английском. Вы больше не имеете права употреблять слова из других языков.

Учительница: Слово «бильдунгсроман» просто означает «роман воспитания». Оно перешло в английский язык из немецкого, и теперь это английский термин. Если вы будете писать об этом знаменитом английском романе на экзамене, то вам необходимо знать слово «бильдунгсроман».

Отец: Вы опять за свое.

Учительница: Послушайте. Это просто факт. История о том, как учатся жить и становятся взрослыми, называется «бильдунгсроман».

Тут-то и полетел кирпич, после чего вызвали полицию.)

Это про слово, которое учили в классе из-за книги «Дэвид Копифильд», – говорит Роберт.

«Дэвид Копперфильд»! – говорит мать. – Вот именно! Саша, вот именно! Стану ли я героиней повествования о собственной жизни! Первые строчки из «Дэвида Копперфильда»! Или это место займет кто-нибудь другой.

Но ведь это же герой, – говорит Саша. – Стану ли я героем.

Да знаю, но мы поставили свою версию, – говорит мать. – В 80-х. Феминистскую. Ездили с ней по школам. Когда я еще играла на сцене. Мы назвали ее «Куда катился мир», не знаю почему, если б я только знала, почему ее больше нет. Она была полностью посвящена женским персонажам книги. В начале мы все произносили эту строку, эти строки, хором, и все держали по экземпляру книги и листали страницы. «Стану ли я героиней повествования о собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой – должны показать следующие страницы».

Мать все говорит и говорит о тех временах, когда она играла на сцене, пока была молодой, ведь гости собираются вскоре поехать туда, где она когда-то играла одним идиллическим летом.

Забавно, – говорит она. – Я много лет об этом не вспоминала, вплоть до сегодняшнего утра. А потом мы смотрели телевизор, и я увидела эту женщину на экране, и потом, когда ты ушла в школу, Саша, я сидела здесь и думала, и вспомнила самых разных людей и вещи, о которых забыла. Я вспомнила, что однажды летом восхитительно провела время в Саффолке. И вот теперь вы туда едете.

Саффолк? – говорит Роберт. – Это рядом с Норфолком?

Да, – говорит Шарлотта. – Как раз недалеко.

Она ему улыбается.

Поэтому слова его следующего предложения перепутываются.

Кромер с местом этим рядом? – говорит он.

Сестра снова отвлеченно смеется.

Мужчина, который приехал с Шарлоттой, отыскал того, кто знал его покойную мать, и они собирались навестить этого человека.

Очень сочувствую. Когда она умерла? – говорит его мать.

Они начинают беседовать о том, когда умерла мать и т. д., а произошло это сто лет назад – типа больше года назад.

Она никогда себя не компрометировала, никогда особо себя не выдавала, – говорит мужчина. – Поэтому было неожиданно, что она оставила подобную просьбу, настолько специфическую.

Она оставила записку у своего юриста, – говорит Шарлотта, – и хотела, чтобы Арт отыскал родственников человека, напомнил о ней и передал сувенир на память.

Она никогда о нем не упоминала, – говорит мужчина. – Насколько я помню. В общем, я навел справки и нашел кое-какую информацию, ведь в 60-х он был композитором-песенником, и оказалось, он до сих пор жив. Так что мы едем на встречу с ним.

А какое море на том побережье, куда вы едете? – спрашивает сестра.

Северное, – говорит Роберт.

А вообще Северное море, в смысле воды, чем-то реально отличается от Ла-Манша? – говорит сестра. – Или в море вокруг Британии вода везде одинаковая и оно различается только названиями, которые дают люди?

Его сестра – тупица.

Хороший вопрос, – говорит Шарлотта.

Роберт переменяет гримасу, чтобы казалось, будто он тоже считает вопрос хорошим.

Ах, прелестный Саффолк, – говорит мать. – Высокие кукурузные поля. Початки колышутся золотистой морской волной. Голубое небо вверху, море вдали. Золото на голубом.

Рановато еще для кукурузы, – говорит мужчина.

Тем летом я ощущала себя бессмертной, – говорит мать.

Вот это лето, миссис Гринлоу, – говорит Шарлотта.

Зовите меня Грейс, – говорит мать. – А, сейчас. Это целая история. В те времена нам так хотелось почернеть, что мы опрыскивались оливковым маслом из опрыскивателя для растений, а потом жарились на солнце, пока не становились черными-пречерными. Какими мы были идиотками. Но какое лето. Оно было чудесным. Запах скошенной травы.

Мать у него инфантилка.

Прежний Роберт [Гринлоу] (про себя): Да ну его на хуй, это лето, оно всегда хуже, чем ожидаешь, погода обычно херовая, и даже если сейчас жарко, жара просто означает другой тип херовой погоды, при которой так жарко, что ничего невозможно делать, а листья на деревьях обвисают и с каждой неделей цвет их становится все тусклее и грязнее, и везде воняет говном и блевотиной, все мусорные урны воняют скисшим молоком, все это время года воняет, как от мусоровоза, который едет по городу, а ты будто плетешься за ним на велике, пока он ужасно медленно тащится по слишком узкой улице.

Новый Роберт (вслух): Эйнштейн. Он туда ездил.

Эйнштейн? В Саффолк? – говорит Шарлотта.

В Норфолк, – говорит Роберт. – Лично. В 1933 году.

Потом кто-то другой говорит что-то другое. Шарлотта оборачивается на что-то другое.

Гости собираются уходить. Они встают и прощаются.

Роберт трепещет внутри, как пташка.

Но было очень приятно со всеми вами познакомиться, – говорят гости.

Она уходит. Она отдаляется.

Электромагнитное поле со знаком «минус».

У Роберта саднит в груди.

Он чувствует, как округляются глаза.

Теперь он знает нечто подлинное и неоспоримое о строении всего на свете. Когда две частицы сплетаются, то изменение в одной из них будет означать, что происходит изменение и в другой, где бы во вселенной другая частица ни находилась[18].

Но откуда частицам об этом известно? Откуда им известно, произошло сплетение или нет?

Кому-то, возможно, лет тридцать.

Ему, Роберту, – тринадцать.

Ничего не выйдет.

Еще несколько лет (минимум три).

Хотя он все равно не думает ни о чем телесном.

Это непорочная любовь.

Роберт впервые в жизни задумался о мире исходя из того, что в нем существует не только он один.

Так как же найти человека, которого ты нашел, если ты теряешь этого человека, после того как нашел, а затем вас разделяет много долгих темных лет?

Если Эйнштейн подносит зеркало, чтобы посмотреть на свое лицо, и путешествует со скоростью света, которая равняется 300 000 километров в секунду, и свет отдаляется от его лица с той же скоростью, то сможет ли Эйнштейн когда-нибудь догнать свет, отдаляющийся от его лица?

Это мысль о свете, отдаляющемся от лица Эйнштейна в известном эксперименте с зеркалом.

Она кошмарна.

Это одна из самых кошмарных мыслей, которыми терзал себя Роберт: свет, отдаляющийся от лица Эйнштейна. Роберт лежал ночью в постели и мучился из-за этого образа.

Но до настоящего времени, вплоть до сегодняшнего дня, он никогда по-настоящему не понимал, точнее, ничего не понимал в том, что на самом деле означали и означают слова и реалии: свет, скорость, энергия, зеркало, лицо.

Свет отдаляется.

Он отдаляется от лица Роберта.

Прошло полчаса, а свет все еще здесь.

Фух.

!

Она стоит прямо здесь. Ему даже не нужно протягивать руку, чтобы ее коснуться. (Как будто он когда-нибудь на это отважится.)

Странно, но все они в конце концов столпились в пространстве между наружной и внутренней дверью, и все (за исключением Роберта, который переключает внимание с одной беседы на другую) говорят одновременно, даже мужчина, который особо не разговаривает.

Мужчина рассказывает о человеке, которого в буквальном смысле зовут Героем. Он сидит в тюрьме здесь неподалеку, рядом с аэропортом. Мужчина съездил и познакомился с ним, Шарлотта тоже съездила, позавчера. Мужчина рассказывает сестре Роберта, как трудно проникнуть в тюрьму возле аэропорта, чтобы увидеть заключенного, и какая ирония в том, что некто по имени Герой сидит за решеткой, и в то же время человек по имени Герой поистине геройски справляется с тем, что он сидит за решеткой, хотя и невиновен.

Правительственные отморозки зверски избили его в той стране, откуда он сбежал, за то, что он вел блог и критиковал что-то правительственное, – говорит мужчина. – Потом ему пришлось выехать из страны, когда он услышал, что его собираются убить за второй блог о том, как его избили правительственные отморозки.

Тем временем мать показывает Шарлотте шкафчик электросчетчика, дверца которого по-прежнему снята с петель и прислонена к вешалке, и начинает рассказывать о том, как вернулась домой и обнаружила, что входная дверь открыта: мать ходила за покупками и увидела, что дверь широко распахнута, хотя она помнила, что закрыла ее перед уходом на два оборота. Мать решила, что, наверное, кто-то из детей рано вернулся домой. Однако в дверях стояли пристав, слесарь и двое мужчин из «СА4А ЭНЕРГО».

Они взломали вашу дверь? – говорит Шарлотта. – И вошли в ваш дом без разрешения?

Они не хотели пускать меня в собственный дом, – говорит мать. – «Я здесь живу, – сказала я. – А вы кто такие?» Они спросили меня: «Я – миссис Нуреева?» – «Здесь нет никого с такой фамилией», – сказала я. «Как долго вы здесь живете?» – сказали они. «Примерно с тех пор, как вы родились», – сказала я. Они показали мне копии писем, где говорилось, что здесь живет какой-то мистер Р. Нуреев. Они сказали мне, что заменяют наши счетчики на счетчики с предоплатой, поскольку мистер Нуреев не оплачивал свои счета больше года.

Шарлотта поглядывает на Роберта.

Это не я, – говорит он.

Я показала им у себя на телефоне свой счет «СА4А ЭНЕРГО», – говорит мать, – полностью оплаченный, как всегда, но они мне не поверили. Даже когда я позвонила в «СА4А ЭНЕРГО» и механический голос подтвердил по телефону, что я их клиент. Просто где-то в их компьютерных файлах было записано, что воображаемый мистер Р. Нуреев, которого, разумеется, не существует и никогда не существовало нигде, кроме Королевского балета, тоже здесь живет. Пристав и мужчина из «СА4А» буквально заблокировали дверь, в смысле, встали в дверях и заблокировали ее руками. Наконец, но только после того, как доделали дело, они проводили меня в мой собственный дом и стояли по бокам, пока я рылась в письменном столе, доставала документы на дом и показывала им свое имя. И они сказали, вы явно не мистер Джеффри Гринлоу, и вышвырнули меня из собственного дома.

Поэтому я позвонила Джеффу. Но, даже когда он пришел и показал им свой паспорт, они отказались снять новые счетчики и поставить обратно старые. Сели в свой грузовик «СА4А ЭНЕРГО» и уехали.

К тому же они испортили всю покраску, взгляните, вот здесь и здесь, и это было еще в конце сентября. Я до сих пор ругаюсь из-за этого с роботами «СА4А».

Арт работал в «СА4А», – со смехом говорит Шарлотта. – Правда?

Шарлотта такая милая, когда смеется. Роберт видит, как у мужчины краснеет шея, до самых ушей.

Затем Роберт начинает волноваться, а вдруг и его уши вытворяют что-то такое, чего ему самому не видно, но зато видно другим.

Они очень хорошо платили, – говорит мужчина.

«СА4А» – компания, которая пригоняет полные автобусы бездомных людей из других городов в наш город, – говорит сестра.

Что-что они делают? – говорит мужчина.

Мне подруга рассказывала, – говорит сестра. – Они свозят их автобусами из разных городов на севере, потому что здесь обычно дают больше денег, чем в некоторых других городах, а значит, у правительства будет меньше трупов на улицах.

Саша, – говорит мать. – Этого не может быть.

Информация из первых рук, – говорит сестра.

Правительство никогда бы такого не допустило, – говорит мать.

Роберт довольно часто следит за сестрой и знает, что она иногда тусуется со старым бездомным чуваком в городе. Роберт думает, что, возможно, она даже спит с ним. Роберт ничего ей не говорил. Он приберегает это на случай торга, если понадобится. Любые слабости сестры – деньги в копилку Роберта [Гринлоу].

…никогда не видел ни одного живого человека и ни с кем не разговаривал за все время, пока там работал, – говорит мужчина.

У него на плече холщовая сумка, в которую Роберт заглядывал раньше. Мужчина каждую пару минут меняет ее положение.

Что в сумке? – спрашивает Роберт.

На вид тяжелое, – говорит сестра.

Так и есть, – говорит мужчина.

Это его мементо мори, – говорит Шарлотта. – Покажи им, Арт. Эту штуку мы сегодня и доставляем.

Мужчина достает камень из сумки.

Ничего себе. Какой большой мраморный шарик, – говорит сестра. – Для очень большой игры в мраморные шарики.

Вообще-то это настоящий мрамор, в смысле, шар из него, из мрамора, – говорит Шарлотта.

Об этой штуке моя мать упоминала в своем завещании, – говорит мужчина. – Правда, когда мы впервые прочитали его, завещание, мы были без понятия, что она имела в виду. «Гладкий округлый камень в составе моего имущества». Мы не могли найти ничего похожего. Моя тетка Айрис одно время жила с матерью, и я спросил ее, но она тоже была не в курсе. Потом я достал из шкафа все мамины вещи, когда относил их в благотворительный магазин, и обнаружил его под грудой обуви. Я ношу его повсюду с собой. Очень приятно ощущать вес.

Немного мазохист, – говорит Шарлотта.

Роберт не раз встречал слово «мазохист» на порносайтах и в МОРЕИСТЯЗАНИЙ.

Он краснеет.

Вовсе нет, – говорит мужчина. – Но мне будет жаль с ним расставаться. Мне нравилось носить его на себе. Он напоминает мне… сколько всего я не осознавал. Сколько всего я никогда о ней не знал.

Роберт обменивается взглядом с сестрой. Она тоже явно считает это странным.

Воспоминания. Они бывают тяжелыми, – говорит Шарлотта.

А порой такими легкими, – говорит мать.

Ну так вот, мы уходим, чтобы их передать – ее воспоминания. Камень. Как она и просила, – говорит мужчина.

Все на минуту замолкают.

Они стоят у открытой входной двери.

Но все равно не уходят.

Это какое-то чудо.

Будь Роберт помладше, он решил бы, что здесь замешано некое силовое поле, при котором никто не может выйти из дома, пока не будет разрушено проклятие, или не свершится судьба, или что-то там не исполнится.

Как бы там ни было, они просто стоят, хотя входная дверь и открыта, они уже в пальто, а Шарлотта размахивает ключом от машины. Они просто стоят, стоят и стоят, все вместе, на холоде, между внутренней и наружной дверьми.

С какой стороны дом вашего бывшего? – спрашивает Шарлотта. – И Эшли.

Мать кивает на парадное крыльцо отца.

Парень с той стороны, вон там, – говорит она, показывая в другую сторону, – прошлым летом подозвал меня к забору сада за домом со своей стороны и сказал: «Можно поговорить с вашим мужем?» Я сказала: «О чем?» Он сказал: «Хочу спросить его про ваши деревья. Я сказала: «За сад отвечаю я, а не муж, можете спросить меня». Он сказал: «Нет, подожду, чтобы поговорить с вашим мужем». В общем, я позвонила Джеффу, дело было в субботу, он был дома и зашел. И мужчина крикнул ему при мне, хоть я стояла там же, и сказал: «Хочу попросить вас спилить свои деревья». Мы сказали: «Зачем?» Деревья вроде как ничем не мешают, не загораживают, не свешиваются над его участком и ничего такого, они и близко не подступают к канализации, это просто красивые старые деревья: ясень, рябина, яблоня. И он сказал: «Просто у меня мало свободного времени, я много работаю, у меня выдается всего несколько часов в неделю, когда я могу что-то поделать в саду, и я хочу, чтобы вы спилили свои деревья и я смог посадить свои». И мы сказали: «Мы не мешаем вам сажать свои деревья, ради бога, в чем проблема?» И он сказал: «Я не хочу смотреть в свое окно и видеть не свои деревья».

Мать, Шарлотта и мужчина все вместе говорят о том, как сложно быть соседями.

Затем Шарлотта говорит, у нее возникла мысль, по поводу Эшли.

Есть одна режиссерша, которая сняла фильм, много лет назад, в середине прошлого века, очень хороший, – говорит она. – Я так понимаю, он о травме, и он просто потрясающий. Дело в том, что во многом это фильм о неговорении. О двух глухонемых мужчинах, которые дружат. Они не могут разговаривать, как все остальные и потому находят взамен собственные способы общения. Один мужчина – худой и высокий, другой – маленький и приземистый: такие разные, но так тесно связанные друг с другом.

Шарлотта рассказывает, что этот британский фильм был снят сразу после войны, в начале 50-х; двое мужчин бродят, живут и работают посреди разбомбленного Лондона, рядом с доками.

И фильм проговаривает все эти сложные вещи, при том что не звучит ни единого слова, – говорит Шарлотта. – Погодите. Арт, дай свой телефон. Это британское «свободное кино». Она итальянка, единственная женщина, которая сняла один из основополагающих фильмов движения, Маццетти, ага, Лоренца Маццетти[19], вот он… ох. Надо же.

Шарлотта смотрит на экран телефона.

Она недавно умерла, – говорит она.

Ох, – говорит мать. – О боже.

Месяц назад, на Новый год, – говорит Шарлотта. – В Риме. Тут сказано, ей было девяносто два. Ох.

У Шарлотты растерянный вид.

О боже, – повторяет мать. – Вы ее знали?

Нет, – говорит Шарлотта, – лично – нет. Совсем не знала.

Но она прожила хорошую долгую жизнь, – говорит мать. – Девяносто два. В этом смысле.

Поразительную жизнь, – говорит Шарлотта. – Лоренца Маццетти. Правда.

Шарлотта отдает телефон мужчине.

Фильм называется «Вместе», – говорит она.

Она смотрит на Роберта.

Расскажи ей, – говорит она. – В смысле, Эшли. Расскажи ей об этом, это убедительная история, и, возможно, она просто, понимаешь… что-то изменит. Расскажи ей за меня. Не забудь.

Расскажу, – говорит Роберт. – Расскажу, как только увижу. Не забуду. Лоренца. Маццетти. «Вместе».

Надо признать, искусство нередко приносит пользу, – говорит мать. – Хоть и не всегда. Я к тому, что самые прекрасные слова на свете проходили сквозь меня и снова выходили наружу, точно избыток витамина С. Но тогда я была молодой и глупой и думала, это просто слова, била на эффект. Ты произносишь их вслух, чтобы понаблюдать, какую власть имеешь над другими, когда заставляешь их что-то чувствовать. Я играла покойницу – покойницу, которая воскресает. Через день, две недели подряд. То в одном, то в другом городе, тем летом. В Саффолке.

Тем вашим бессмертным летом, – говорит мужчина.

Затем Роберт ни с того ни с сего говорит:

А можно и мне поехать? В Саффолк?

Не говори глупостей, Роберт, – говорит мать.

Почему нет? – говорит мужчина. – Если хочешь. Места навалом.

Чудесная мысль, – говорит Шарлотта. – Давайте все поедем?

Простите его за нахальство, – говорит мать. – Он не может поехать с вами в Саффолк. У него школа.

Ну да, хотелось бы куда-нибудь съездить, – говорит сестра.

Вы запросто все поместитесь, – говорит Шарлотта.

Мать начинает смеяться.

Я смеюсь над тем, как моя дочь сказала, что поедет куда-то на машине, – говорит мать.

Она электрическая, – говорит сестра.

Хотя, когда я говорю «все», я не имею в виду, что Эшли и ваш бывший муж тоже поместятся, – говорит Шарлотта.

Бонус, – говорит мать. – Было бы здорово – немного разрядки. Отличная мысль. Вы так любезны. Но мы не можем. Взгляните на Сашину руку.

С рукой все хорошо, – говорит сестра. – Она хочет поехать.

Нет-нет. Просто я не могу ничего делать стихийно, – говорит мать.

Почему? – говорит мужчина. – Один раз живем. Ну, или два – в вашем случае. Через день, две недели подряд.

Все смеются. Мужчина кажется очень удивленным, а затем довольным.

Но мы же друг друга почти не знаем, – говорит мать.

У меня есть кредо, – говорит мужчина. – И оно таково: время, потраченное на жизненный обмен, и время, проведенное с совершенно или сравнительно незнакомыми людьми, иногда неплохо окупается. А в некоторых случаях даже способно изменить жизнь.

Да! – говорит мать. – Это так!

Она краснеет.

Роберт и его сестра оба это замечают.

Нет, я должна отправить их в школу, – говорит она. – И где мы остановимся? И как насчет… как насчет всего остального?

Я не могу пойти сегодня в школу с такой рукой, – говорит сестра.

Тогда ты не можешь и в Саффолк поехать, – говорит мать.

Завтра же суббота, – говорит Шарлотта. – Можете переночевать где-нибудь у моря, а обратно отправиться поездом, когда вам будет удобно.

Но мы ведь и так живем у моря, – говорит мать.

Море там другое, – говорит сестра.

Более или менее, – говорит Шарлотта.

Но у вас же свои дела, семейные, – говорит мать. – Мы не можем встревать.

Я собираюсь встретиться с совершенно незнакомым человеком, – говорит мужчина. – Это займет около часа. И вообще, вы можете делать все что угодно. Можете отвалить в любом пункте, какой вам только приглянется.

Куда вы точно едете? – спрашивает мать.

Мужчина называет место, о котором Роберт никогда не слышал.

Нет, не знаю такого, – говорит мать.

Шарлотта называет другое место, о котором Роберт никогда не слышал. Мать словно испытывает оргазм.

Вот! Точно! – говорит она.

Значит, там вы и были бессмертной? – говорит мужчина.

Да, – говорит мать. – Это поразительно. И вы едете туда, именно в это место. Сегодня.

Его мать флиртует с мужчиной.

Так поехали. Сможете рассказать нам о вашем бессмертном лете. В пути. Лето же в пути, даже в феврале, – говорит мужчина.

Мужчина флиртует с его матерью?

Тонко подмечено, – говорит мать.

Он писатель, – говорит Шарлотта. – А ты, – говорит она (на мгновение опустив руку Роберту на плечо и словно ударив Роберта током), – наконец сможешь рассказать нам историю о песочных часах и клее.

Историю о чем? – говорит мать.

«Шарлотта знает».

Она знает, что он вредитель.

В груди у Роберта екает, словно камень опускается на глубину.

Затем Шарлотта подмигивает Роберту.

В мгновение ока жизнь снова становится возможной.

Мать забывает спросить о клее (и слава богу) и впадает в лирику, говоря о молодости и стихийности, о беседах в пол-одиннадцатого утра, посвященных времени и природе воображения, и о дорожных приключениях.

Она отправляет его с сестрой упаковывать вещи для ночевки.

Прости меня, пожалуйста, – говорит он сестре по пути наверх. – Я не знал, что будет больно. Прошу, не рассказывай.

Я тебя убью, – говорит сестра. – У меня теперь на всю жизнь шрам останется.

Один стежок, но вовремя – это было очень остроумно, – говорит он. (Задабривание.) – И пожалуй, теперь ты никогда меня не забудешь. Только взглянешь на него, и тут же меня вспомнишь. На шрам, в смысле.

Ты безмозглый мелкий мудозвон, – говорит сестра. – И что ты, на хрен, сделал с дистанционкой?

По почте отправил, – говорит он.

Чего-чего? – говорит она.

Положил в конверт, – говорит он, – и наклеил пару марок из папашиной коллекции…

Подарочные марки? – говорит она. – Какой набор?

Военная папка. Четыре из «Звездных войн» 2015 года, три из «Папашиной армии»[20], – говорит он.

Он тебя прибьет, – говорит она. – Точно прибьет. Куда ты ее, на хрен, отправил?

На остров Обмана[21], – говорит он.

Ты отправил ее в воображаемое место? – говорит она.

Остров Обмана существует, – говорит он. – Я отыскал его – искал «самое удаленное место на Земле», и это одно из мест, которые выскочили: это полый остров в Антарктике, типа острова с дыркой посредине – вроде верхушки вулкана. Все потому, что это и есть верхушка вулкана, и там никто не живет, потому что вулкан может начать извергаться, там эти древние китобойные станции типа прошлого века, все они уже обрушились. Пляж усеян китовыми костями. Там ничего нет – только птицы, чайки и буревестники. Пингвины. Тюлени с детенышами.

Ты отправил кусок пластмассы туда, где он будет лежать, не разлагаясь, и навсегда останется мусором, ведь там от него никакой пользы? – говорит она. – И какому-то самолету придется пересечь весь земной шар, чтобы его доставить, просто из-за твоего идиотского закидона?

Он пожимает плечами.

Ты чокнулся, – говорит сестра. – Кому ты ее послал?

Мистеру К. И. Товыйус, – говорит он.

Сестра останавливается посреди лестницы и хватается незабинтованной рукой за перила: на Сашу вдруг нападает хохот.

Одна из самых прекрасных вещей на свете – умение вот так рассмешить родную сестру.

1 мая 2020 года

Дорогой Герой!

Вы меня не знаете, мы не знакомы. Недавно друзья рассказали мне немного о том, как вы сидите под арестом. Мне захотелось написать вам – просто передать привет и отправить пару дружеских слов.

Перво-наперво, я надеюсь, что вы в это страшное время живы и здоровы.

Я передаю это письмо через своих друзей. Они рассказали мне, что вас переслали сюда в запечатанной коробке, где вы просидели больше шести недель, что вы дипломированный микробиолог и что, когда вы сюда прибыли, вам приходилось заворачивать холодильники в полиэтилен на складе.

Еще они рассказали мне, что вы не попали в число задержанных, которых отпустили по состоянию здоровья в марте, и что вы уже почти три года находитесь в Центре временного содержания.

Они рассказали мне не только о том, что вы выучили английский по словарику, который помещается на ладони, но и что в последний раз вы писали им о бессоннице, кучево-дождевых облаках, атмосфере и невозможности посмотреть сквозь светонепроницаемое окно, что вы очень любите птиц и дикую природу, но окно в камере, где вы живете, сделано не из стекла, а из светонепроницаемого пластика и не открывается.

Мне 16 лет, и я живу в Брайтоне, примерно в тридцати милях от вас, если вы еще под арестом.

Я хожу в классную школу – конечно, когда она не закрыта из-за вируса. Я люблю ее. Очень по ней скучаю. Теперь-то я знаю, что обожаю учиться. Теперь, когда не могу учиться, как раньше.

У меня есть младший брат. Он меня бесит, особенно сейчас, потому что на дух не переносит карантин. Наша мать постоянно говорит ему, что нельзя слушаться только животных инстинктов и надо включать логику. Кстати о животных, я планирую учиться на ветеринара после школы, так что если стану дипломированным специалистом, то смогу ухаживать за своим братом. Шучу! Но если серьезно, меня очень интересует дикая природа, окружающий мир значит для меня буквально все, и то, какой вред ему сейчас наносится, вызывает бессонницу у меня.

Хотя, учитывая тот произвол, которому подвергаетесь вы, я вообще-то не имею права плохо спать.

Я все думала, о чем же написать Герою, чтобы это ему пригодилось?

В общем, напишу-ка о стрижах.

Вы, наверное, уже знаете, что это такие птицы, которые живут часть года в Африке, а часть года – здесь и в других местах Европы и Скандинавии. Они должны снова прилететь со дня на день – по крайней мере, я на это надеюсь. В прошлом году они прилетели 13 марта. Мы в Брайтоне одними из первых наблюдаем возвращение стрижей в Великобританию. У моей матери есть примета о том, что стрижи приносят на крыльях лето: «когда стрижи прилетают и когда они улетают, это знаменует начало и конец лета». Видно, ее мать так говорила, и мать ее матери так говорила. По-моему, стрижи слегка смахивают на летающее послание в бутылке. У поэтессы Эмили Диккинсон есть стихотворение, которое мне нравится. Там спрашивается (хотя и поэтичнее, чем у меня здесь): что произойдет, если вскрыть жаворонка? А мне на ум пришел такой образ: если вскрыть стрижа, в переносном, конечно, смысле, то внутри окажется свернутая записка со словом

«ЛЕТО».

Если вы вдруг не знаете, это такие птицы, которые похожи на черные стрелы в поднебесье. На самом деле они сероватого цвета, с белыми пятнышками под подбородком, красивыми крошечными головками в виде мотоциклетных шлемов и умными глазами, похожими на черные бусины.

Их латинское название – apus apus, и это как-то связано с тем впечатлением, будто у них нет лап. Вообще-то у них очень маленькие лапки, развившиеся для того, чтобы лазить по зданиям или скалам, у них обтекаемая форма, а это в итоге означает, что большие лапы нужны им меньше, чем другим птицам, туловище у них довольно маленькое, но крылья – самые крупные по отношению к размеру тела всех других птиц в полете, потому что они проводят большую часть жизни в воздухе.

Они питаются в полете, едят мух и насекомых и приспособились отделять жалящихся от безобидных – к примеру, они вообще-то умеют отличать трутней от пчел. Я имею в виду пчелиных трутней, хотя трутнями по-английски еще называют дроны и бомбардировщики. Стрижи пьют дождевые капли на лету или спускаются и скользят над поверхностью реки, не приземляясь, и даже спят на лету: мозг у них может отключать одну сторону, чтобы они могли немного отдохнуть, пока другая сторона бодрствует.

Но поразительно еще и то, что стрижи могут пролететь три тысячи миль за пять дней, если не собьются с курса из-за ненастья, и они знают, куда держат путь, практически с самого рождения, благодаря естественному магнетизму Земли, и в среднем они пролетают от двенадцати до тринадцати тысяч миль, а вы только взгляните на их размеры – это же такие маленькие птички.

Я каждый день смотрю на небо и жду, когда же они прилетят. Этот год и так плохой, а тут еще из Греции сообщают, что тысячи их погибли из-за очень сильного ветра по пути на север в начале апреля.

С какой стати мы решили, что на свете есть фигуры поважнее, чем глаз, мозг или фигура такой вот птицы в небе?

Ну ладно, Герой, по-моему, этого более чем достаточно для одного письма. Надеюсь, не утомила вас. Я хотела раскрыть перед вами горизонт, и это одна из тех вещей, что не дают мне сойти с ума в это время, когда все мы сидим на карантине.

Но карантин – чепуха по сравнению с несправедливостью к людям, с которыми и так уже обошлись несправедливо.

Скоро я напишу еще.

Знаю, мы никогда не встречались и ничего такого, но я отношусь к вам с уважением и очень сильно надеюсь, что у вас все нормально.

Еще я знаю, что окно у вас не ахти, но думаю, иногда вам все же удается выходить во двор?

Если увидите в небе стрижа, это значит, он принес весточку от незнакомки, которая желает вам всего хорошего и думает о вас.

С дружеским приветом,

Саша Гринлоу.

2

Ну и еще один фрагмент кинематографического образа из прошлого.

Двое мужчин, оба молодые, один низкорослый и плотный, другой повыше и худощавее, шагают по полю, усыпанному обломками. Над ними – серое небо, а позади – нагромождение городских стен и дымоходов. Мужчины увлечены беседой. Но оба глухонемые. Поэтому они идут по обломкам, напряженно общаясь друг с другом при помощи рук, а также наблюдая за мимикой и движением губ собеседника.

Мальчик лет десяти, занявший наблюдательный пункт на фонарном столбе, кричит что-то нам неслышное другим детям, взбирающимся на груду канистр и бочек. Дети будто ждали сигнала. Мальчик слезает со столба. Дети спрыгивают с разрушенных стен, спускаются с груды бочек. По разбомбленному пространству с разбросанными тут и там кирпичами дети сбегаются в кучу позади двух мужчин, шагающих по кусочку тротуара на аккуратной чистой дороге, пересекающей обломки того, что осталось от этой части города, не замечая детей, что уже собрались в небольшую шайку – мальчишки и девчонки.

Сначала дети выкрикивают в объектив камеры какие-то шуточные оскорбления, которых нам не слышно. Затем корчат рожи, высовывают языки. Один приставляет руки к голове в виде рожек и машет пальцами. Дети со смехом убегают. Другие подбегают к камере. Они оттягивают нижние веки, расплющивают носы, выпячивают нижнюю губу языком. Девочка вставляет большие пальцы в уши и машет ладонями, словно гигантскими ушами.

Дети маршируют позади мужчин карикатурным парадом. Передразнивают походку мужчин. Смеются, красуются и пинками прокладывают себе путь мимо ряда домов, где бомба пробила с одного конца брешь. К шествию присоединяется еще больше детей. Один мальчик выбрасывает вверх кулак.

Мужчины шагают по дороге, увлеченно общаясь друг с другом и даже не подозревая о том, что или кто там у них за спиной.

Две женщины, одна молодая, но уже осунувшаяся, другая средних лет и окаменевшая, наблюдают за происходящим. Они стоят, сложив руки на груди, у обшарпанной закрытой двери одного из ряда одинаковых домов. Взгляд у женщин испытующий, особенно когда один мужчина здоровается с ними, касаясь шляпы. Женщины обмениваются словами, которых нам не слышно, а потом безучастно наблюдают за тем, как мужчины входят в открытую дверь соседнего дома. Женщины говорят что-то еще, чего нам не слышно, а затем кивают друг другу, словно приняв какое-то решение.

Чудесным летним утром Дэниэл Глюк стоит за деревянными лачугами на опустошенном поле, которое еще совсем недавно было стрелковым полигоном, судя по фрагменту человеческой фигуры – плечо? фрагмент плеча и шея? – на клочке мусора, который он только что достал из-под ботинка и развернул.

Аскот[22].

Слово да и место изменили свое значение. Теперь это означает что-то совсем другое. Все теперь означает что-то совсем другое. Еще недавно это поле тоже означало что-то совсем другое, было рощицей, судя по свежим, еще не сгладившимся воронкам в земле. Все деревья исчезли, кроме одного. Остальные вывезли вместе с корнями и прочим.

Дэниэл Глюк надеется, что отец где-то под тем единственным уцелевшим деревом посреди поля. От солнца там прячется столько мужчин, что свободного места не осталось.

Никакой другой тени нет.

Есть несколько деревянных строений, куда мужчины не могут забраться, за пределами поля. Идти больше некуда.

Заняться больше нечем.

Первым делом поутру – ожидание тележки с молоком, подъезжающей к главным воротам.

Затем весь остаток дня – ничего.

Раньше молочник каждое утро сообщал новости, но вчера и сегодня он сообщил ту же новость, что и позавчера и позапозавчера.

Немцы в Париже.

(Возможно, Ханна еще в Париже.

Выяснить невозможно.)

Ну и…

Жилые бараки и запах сортира.

Или прямой солнечный свет, под которым можно пройтись вдоль нового забора из колючей проволоки под солнцем, а затем пройтись вдоль него обратно, или постоять под солнцем возле жилых бараков, или постоять под солнцем на опустошенном поле, где Дэниэл сейчас и находится.

Для прогулки вдоль забора жарковато.

Чересчур жарко в ботинках.

«Надень ботинки, обуй ботинки, они тебе понадобятся, – говорил отец. – Упакуй что-нибудь теплое. Слыхал меня?»

Снова чудесное летнее утро без единого облачка на небе, вечно голубом над ними всеми, выстроившимися для переклички. Чудесное летнее утро с голубым небом уже через полчаса означает сгоревшую кожу на макушке.

Позавчера шляпа Дэниэла к кому-то перекочевала.

Одним глазом он смотрит на все эти головы – не заметит ли ее?

Другим – готовится к тому, чтобы отнестись к этому оптимистично, не доставлять неприятностей себе или кому-либо, если увидит ее у кого-нибудь на голове.

Дэниэл опирается о сломанный столб забора – древесина под рукой теплая.

Славный денек, – говорит мужчина, проходя мимо.

Еще один, – говорит Дэниэл.

Он смотрит на бумажный сверток с плечом бойца, который держит в другой руке. Дэниэл встряхивает и разворачивает бумагу: довольно плотная, может пригодиться.

Он поднимает ее над головой. Наверное, подойдет.

Он прислоняется к столбу забора, складывает бумагу по краю, складывает еще раз. Как когда-то кораблики делали, помнишь? Если повезет, то хватит.

Он расправляет ее, начинает сначала.

Утром понедельника Дэниэл спустился к завтраку, а Уильям Белл – не в форме, а в пиджаке и галстуке, словно в воскресной церкви, – сидел за столом и пил с отцом чай. Наносил деловой визит в семь сорок пять утра. За открытой входной дверью, под жужжание пчел, рядом с отцовскими гвоздиками и бордюром из роз томился в ожидании еще один полицейский чин Западного Сассекса, только уже в длинном дождевике. В такое-то солнечное утро.

Это ты, Дэн, – сказал Уильям Белл. – Думал, ты уже уехал. На флот, так ведь?

Его не берут, – сказал отец. – В анализе мочи диабет нашли.

Нет у меня диабета, – сказал Дэниэл. – Для самого загадка.

Как ни крути, не берут его, – сказал отец.

Пока что, – сказал Дэниэл.

Отец повернул чайник, налил Дэниэлу чая.

Позавтракай, Дэниэл, – сказал он.

Быстрее, – сказал он вполголоса, быстро взглянув на Дэниэла.

Можете не спешить, господа, – сказал Уильям Белл, подняв руки и заложив их за голову.

Эта нарочито праздная поза Уильяма Белла означала: «Поскорее».

Всего пара вопросов, – сказал Уильям Белл. – Вообще времени не займет.

Загляну наверх и вещи соберу, – сказал отец. – Две минуты.

Да не нужно тебе вещи собирать, Уолтер, – сказал Уильям Белл. – Не нужны ему вещи, Дэн. Просто сходить на Чарлтон-стрит. К обеду вернется.

У него же категория «В»[23], – сказал Дэниэл.

Да у всех эти категории «В», как говорится, – сказал Уильям Белл. – Это уже не просто «Статутные правила в отношении иностранцев на охраняемых территориях», как говорится, а бланкетная категория «В». Не волнуйтесь. Просто пара вопросов, как говорится. Допивай чай, Уолтер, еще куча времени.

Я тоже пойду, можно? – сказал Дэниэл.

Можно, сынок, – сказал Уильям Белл. – Молодец. Составь старику компанию.

Не нужно, Дэниэл, – сказал отец.

Дэниэл пошел за ним наверх.

Какой от меня еще прок? – сказал он тихо, чтобы Уильям Белл не слышал. – Лучше мне быть при делах, чем не у дел.

Отец постоял, качая головой, в дверях своей спальни, с помазком в одной руке и расшнурованным ботинком, одним из зимних ботинок, в другой.

Господи, – сказал он.

Это не он качал головой. Его голова качалась сама. Все его тело дрожало. Помазок дрожал в дрожащей руке.

Нет, я пойду, – сказал Дэниэл.

Тогда надень ботинки, – сказал отец. – Упакуй что-нибудь теплое. Обязательно забери все деньги, что есть у тебя в доме.

Я подумал, вам хочется прогуляться до участка вдвоем, – сказал Уильям Белл. – Доберетесь туда сами. Мы отправимся вслед за вами через пару минут. Когда прибудете, скажите дежурному сержанту, кто вы, и подождите меня в приемной. Лады?

Забери остатки буханки, Дэниэл, – сказал отец.

Все нормально, сэр? – сказал полицейский помоложе, когда они вышли из дома. – Поднести вам вещи?

Он надел дождевик поверх формы, видимо, для того, чтобы соседи не видели у дома отца форменной одежды.

Они сами вещи донесут, – сказал Уильям Белл. – Мы с Браунли просто быстро все обойдем, чисто для галочки, так сказать, чтобы все как полагается, если ты не против, Уолтер. Нет ли чего предосудительного или опасного, о чем мы должны доложить. Ничего такого не будет, знаю. Но все равно. Чисто для галочки.

Да ради бога, Билл, – сказал отец. – Только запри после себя дверь, ладно?

Запру, конечно, – сказал Уильям Белл.

Уильяма Белла они больше не видели. В участке на Чарлтон-стрит прождали в приемной до половины двенадцатого, когда «черная Мария» («только эти двое и все?») отвезла их в Брайтон.

В брайтонском участке у них конфисковали спички, бритвенные лезвия и маленький фруктовый нож, который лежал у Дэниэла в кармане куртки. Констебль обшарил их чемоданы. Открыл маникюрный набор Дэниэла и забрал ножницы для ногтей.

Зачем ты с собой эту ерунду взял? – сказал отец.

За ногтями ухаживать, – сказал Дэниэл.

Горе мне с тобой, – сказал отец, покачав головой.

Еще у отца забрали пузырек с ядовитой жидкостью. Пузырек стоял прямо у сержанта на столе.

Наверное, решили, ты сам можешь выпить, – сказал Дэниэл. – Я рад за всех бабочек, что останутся в живых.

Я раньше лавром пользовался, – сказал отец. – Небось можно будет снова найти, если увижу редкий экземпляр.

Они сели на свои чемоданы на полу, поскольку три стула и скамья были заняты. Отец Дэниэла прислонился спиной к стене под объявлениями и вздремнул. Дэниэл разговорился с мужчиной за сорок, журналистом из Лондона, которого взяли в Брайтоне, куда он приехал на долгие выходные.

Это массовое интернирование, – сказал мужчина. – Для нашего же блага.

На последней фразе он скривился. Помещение заполнилось мужчинами и парнями. Некоторые были без вещей. Другие пришли без пиджака, даже без пальто.

Ничего не происходило.

Еще больше слоняющихся людей.

В четыре часа дня отец очнулся от дремы и поделился с ближайшими соседями ломтями утренней буханки.

Прибыли армейские грузовики. Никто никого ни о чем не спрашивал. Полиция дала офицеру лист бумаги, офицер ее подписал и вернул. Всех погрузили.

Отец сел на свой чемодан, Дэниэл усадил пожилого на вид мужика на свой, а сам сел по-турецки на днище грузовика ближе к задней части, где мог смотреть сквозь отверстия для веревок в брезенте и наблюдать за тем, куда они ехали. После Брайтона трудно было сказать, хотя двигались медленно. Мужчины блевали; грузовик был вонючий, окутанный запахом сгоревшего топлива из выхлопной трубы, и хотя двигались довольно медленно, мужчины сзади изредка очень резко перелетали с одной стороны на другую при качках машины.

Один мужчина твердил, что не простился по-человечески с женой.

Другой говорил, что оставил распахнутой входную дверь.

Грузовик охватила паника.

Надеюсь, Билл запер дверь, – тихо сказал отец Дэниэлу.

Через пять минут он это повторил.

Потом…

…думаешь, он не забыл запереть дверь? – сказал отец через час.

Вечерний свет.

Грузовик остановился где-то среди зелени.

Замер и не двигался еще два часа.

Сумерки.

Наконец кто-то открыл ворота и погнал их к каменному зданию. Хлев для скота.

Цирк Бертрама Миллса, – сказал Дэниэлу капрал со штыком на винтовке. – Они тут живность зимой содержат.

(В последний раз, когда Ханна с матерью приезжали в Лондон, на Рождество 1933 года, они все вместе пошли в цирк. Большой зал, «Олимпия». Там был морской лев, который шептал женщине на ухо. Индус Бомбейо, миниатюрный человечек, стоял на пони, пока тот скакал галопом по арене, а вслед за ним четыре девушки в пачках балансировали друг на дружке на спине грузной ломовой лошади. Красавицы и Чудовище. Из облака белых голубок словно по волшебству появилась женщина. Труппа акробатов была сплошь разукрашена золотом. Мадемуазель Виолетта Д'Аржан со своими львами, впервые в Лондоне: на ней была коротенькая атласная маечка, едва прикрывавшая грудь, и дрессировщица приказывала зверю с лютыми когтями и горой мышц смирно сидеть на маленьком табурете и хорошо себя вести. Почти двадцатилетний Дэниэл был в восторге. Ханна – сколько ей было? тринадцать? четырнадцать? – смеялась над ним всю дорогу домой в такси.)

Там стояли несколько длинных столов, немного стульев. По обе стороны длинного помещения располагались конструкции с деревянными досками: три, затем еще три, затем еще три. Койки. Они тянулись тройками в глубину помещения, пока Дэниэл не переставал различать их в темноте.

На улице навалом соломы! Каждому иностранному гражданину рекомендуется наполнить свой мешок-матрас, толщина на ваше усмотрение, – крикнул младший командир.

Дэниэл наполнил один мешок.

Он наполнил другой.

У него два, – крикнул мужчина моложе Дэниэла. – И я хочу два.

Повсюду стар и млад, люди всех возрастов под солнцем. Мужчины уже бежали занимать койки поближе к двери и подальше от туалета. Дэниэл побежал с двумя мешками соломы. Он занял две койки рядом, среднюю и нижнюю, в центре помещения. Помахал отцу, сказал, чтобы никому их не уступал. Потом пошел и взял одеяла. Ему выдали только два. Подумали, наглый какой: четыре захотел.

Одеяла были старые, из грубой шерсти, пахли не особо приятно. Отец смиренно сидел на нижней деревянной доске, теребя соломинку.

В дальнем конце помещения выстроилась очередь. Это был туалет за низкими кирпичным барьером рядом с койками. Затем комната заполнилась дымом и кашлем: кто-то пытался разжечь печь. Было три часа утра, на улице занимался рассвет. Кто-то разжег эту штуку, вскипятил воду, заварил чай.

На такое количество людей чашек не хватило.

Люди делились теми чашками, что там нашлись.

Все замедлилось. Наступило что-то вроде тишины. Храп, стоны во сне, изредка панический крик.

Мне семьдесят восемь лет, – Дэниэл услышал, как говорил мужчина на нижней койке рядом с отцом. – Почему я должен так жить?

Станет лучше, светлее – завтра, когда мы увидим, где находимся, – сказал отец Дэниэла под Дэниэлом.

Вы разве не знаете? Мы в Аскоте, – сказал мужчина.

Он произнес слово «Аскот», будто оно из стекла и он боялся порезать губы.

Ипподром, – сказал отец.

Я много раз здесь бывал, – сказал мужчина. – Много раз на королевской трибуне. Много друзей здесь, много воспоминаний. А вы, сэр, чем занимаетесь?

Пивом, – сказал отец Дэниэла. – Импорт, еще сосиски, соленья. Продукты питания, потребительские товары. Сейчас вот мыло.

Он постучал кулаком по дну верхней койки.

Там наверху сын мой, – сказал он. – Он занимается моими счетами и работает у меня продавцом.

Пауза.

В смысле, работал. Раньше, – сказал отец.

Все в прошлом, – сказал мужчина.

Затем он сказал:

Моя дорогая жена. Она умерла.

Горько слышать, – сказал отец.

Десять лет назад, – сказал старик.

А моя три года назад, – сказал отец. – Время – это пустяк.

Вы немец, – сказал мужчина.

Я с младых ногтей рос в Англии, но документами так и не обзавелся, – сказал отец. – Серьезная ошибка, я должен был знать, учитывая последнюю войну. Но та война закончилась, и я подумал: зачем они мне? Потом, когда обратился за бумагами на этот раз, было уже слишком поздно, война была в разгаре, и мне не захотели их выдавать.

Судя по вашему ответу, я догадываюсь, что вы не сторонник рейха, – сказал мужчина.

Правильно догадываетесь, – сказал отец Дэниэла.

Теперь вот я должен спать рядом с евреем, – сказал мужчина.

Здесь трудно этого избежать. И я не могу сказать за парня по ту сторону от вас или за того, что сверху. Но с сожалением извещаю вас: я не имею чести принадлежать к этой расе, – сказал отец.

А я имею, – сказал Дэниэл.

Я тоже, – сказал мужчина по ту сторону джентльмена.

И я, – сказал кто-то еще.

И я, и он, и он, – сказал кто-то еще.

Охранник у двери цыкнул на них, сказал, что люди пытаются заснуть.

Зажиточный чернорубашечник. Всех чернорубашечников и симпатизантов должны были уже забрать. Категория «А» ушла прошлой осенью. «Б» ушла весной. Дэниэл перевернулся на живот, увидел в полумраке вмурованное в стену металлическое кольцо.

«Все мы сейчас в цирке, – подумал он. – Все мы на скачках».

Он закрыл глаза.

Открыл.

Кошмарный гвалт.

Отец внизу услышал, как он зашевелился, и заговорил, спросил, что за гвалт.

Побудка.

Первым делом Дэниэл увидел в ярком летнем свете, каким все было замызганным: одеяло, под которым он спал, доска, на которой он спал, набитый соломой мешок, на котором он спал, пол, стена, потолок, даже низ его собственного чемодана, когда он взял его в руки.

Отец сел на край своего замызганного мешка с соломой и наблюдал за тем, как до Дэниэла доходит положение вещей.

Доброе утро, – сказал Дэниэл.

Он печально улыбнулся отцу.

Сынок, думаешь, Билл Белл двери запер? – сказал отец.

Да, – сказал Дэниэл. – Билл – добрый малый.

А как же кошка? А розы? Кто помидоры соберет? Помидоры нужно собрать сегодня. Их нужно каждый день собирать, иначе они погниют. А как же мыло? Вдруг кто-то запасы сворует?

Отец торговал мылом «Солнечный свет», а теперь и мыльной стружкой: «А она мылится? Разумеется!» Он тревожно повторял это в различных вариантах все время, пока они ожидали баланду, все время, пока ели, все время, пока стояли в то первое утро под солнцем, пока топтались на месте, пока больше нечем было заняться.

Ну и в тот первый день они сходили за соответствующей писчей бумагой и написали всего двадцать четыре соответствующих строки – передать Уильяму Беллу, в полицейский участок Стейнинга.

Но, в отличие от отца, Дэниэл видел, что капрал за почтовым столом сделал с письмом, которое написал отец: бросил через плечо на груду других писем в металлической урне, переполненной письмами, письмами, письмами, валявшимися по всему полу.

Сейчас?

Дэниэл стоит на опустошенном поле и надевает на голову бумажный колпак.

Моментально полегчало!

Спасибо старой-доброй учебной стрельбе.

Дэниэл идет к дереву.

Но не замечает отца среди набившихся под него людей.

Дэниэл пойдет взглянуть, нет ли отца у ворот, где толпа каждый день ждет молочника, надеясь, что прибудет почта.

Тепло на кистях, на руке. Остывающее тепло.

Дэниэл открывает глаза.

Смотрит на свои руки.

Кто-то легко, но крепко трет его старую кожу, обвисшую на внутренней стороне руки, теплой влажной фланелькой.

О, здравствуйте, – говорит Дэниэл.

Доброе утро, мистер Глюк, – говорит медсестра, как бишь ее, Полина. – Как вас сегодня?

Очень хорошо, Полина, – говорит он. – А вы как?

Отлично, мистер Глюк. Готовы подняться? Чуть-чуть позавтракать?

Спасибо, Полина.

Он в соседском доме, который недавно стал его жилищем. Это очень хороший дом. Чудесная комната. Она раньше принадлежала соседской дочери.

Полина откидывает покрывала и помогает ему перекинуть ноги через край кровати.

Туалет. Потом обратно в постель. Завтрак.

Он сегодня говорил о лагере. – Дэниэл слышит, как Полина рассказывает соседской дочери.

Соседская дочь, как бишь ее, Элизавет, опять дома. Значит, сегодня пятница.

А Полина скоро покинет страну.

Конец эпохи, – говорит он Полине, когда они об этом беседуют.

Эпохи кончаются, – говорит Полина. – Я румынка. Знаю. Так надо. Чтобы могли начаться новые эпохи.

Он закрывает глаза.

Он сегодня разговаривал во сне. – Дэниэл слышит, как говорит Полина. – О своем друге Дугласе, который поехал в лагерь. А потом о поездке на скачки и как он жил там в лагере.

Дуглас, – говорит соседская дочь. – Это не человек. Это место на острове Мэн, его вместе с отцом интернировали во время Второй мировой войны. Во всяком случае, так мы думаем. Трудно выяснить.

Да, – говорит Полина. – Но в том, что он говорит, есть какой-то смысл.

Думаю, он думает об этом, – говорит соседская дочь, – наверное, моя мать или Зои ему напомнили, какой-то человек разыскал его по интернету и сегодня едет к нему в гости. У меня есть теория, что он слышит слово «интернет» и вспоминает слово «интернирование».

У этого джентльмена очень прихотливый ум, хоть он и прожил столько лет, – говорит Полина. – Сто четыре года. Он самый старый человек, которого я встречала, пока живу в этой стране, а я здесь уже четырнадцать лет ухаживаю за людьми, которым по многу лет. Сегодня он рассказал мне историю про яблоки. Как один раз к воротам тюрьмы кто-то принес ящики с яблоками для мужчин, сидевших в тюрьме, и как всего через пару секунд все эти дармовые яблоки расхватали – только пустые ящики на земле остались. Но никто не видел этих яблок, никто не ел этих яблок и никто не видел, чтобы кто-то другой ел эти яблоки, – и потом после этого еще много недель кто-нибудь говорил, будто предлагал запрещенный наркотик: не хочешь купить это яблоко? И скоро одно яблоко стоило в пятнадцать раз дороже изначальной цены. Так устроен мир.

Это точно, – говорит соседская дочь.

Ваша мать сегодня уехала со своей подругой, она велела напомнить вам, что в холодильнике есть чечевица, уже с подливкой, и что они увидятся с вами в воскресенье, перед вашим возвращением в Лондон. Я еще увижусь с вами вечером, когда мистера Глюка приду укладывать. Надеюсь, у вас будет хороший день. И у него тоже.

Приветливое прощание.

Входная дверь закрывается.

Теперь воспоминания приходят к Дэниэлу и рассыпаются снежинками, тающими на чем-то теплом: на вашем лице, на вашей руке или на вашем воротнике, когда вы заходите с холода. Порой Дэниэл слышит топот копыт на улицах городов, в которых вырос, на улице за этим окном.

Это не копыта, – говорят ему здесь, в соседском доме. – Это туристы из квартиры-студии. Это колесики их чемоданов переезжают через трещины в асфальте.

И скока, по-вашему, мы тут пробудем? – Мужчина с ирландским выговором, закутанный в одеяло (при нем больше никакой одежды, говорит, его привезли со стройплощадки), спросил отца Дэниэла через полмесяца их пребывания в Аскоте.

(Прошел слушок, что отец Дэниэла разбирается в интернировании.)

Без понятия, друг, – сказал отец Дэниэла.

(Их переселили почти три недели спустя.)

И сколько, по-вашему, нас здесь продержат, мистер Глюк? – преподаватель средневекового французского на пенсии спросил отца Дэниэла, когда их выгрузили на ипподроме Кемптон-Парк и велели стелить себе постели в здании тотализатора под отделениями для ставок.

Я знаю не больше вашего, сэр, – сказал отец Дэниэла.

(Всего одна ночь. На следующий день их отвезли на грузовиках в Ливерпуль и погрузили на корабль, дали на каждую группу из пятидесяти мужчин по головке сыра размером с предплечье и велели разделить между собой на все время пути. Один солдат разрезал ее на куски штыком. Дэниэлу достался кусок в полтора квадратных дюйма, размером с полпальца.

Не ешь все сразу, – сказал отец. – Оставь немного на потом.)

И сколько, по-твоему, мы здесь пробудем? – спросил Дэниэл отца, когда они увидели частокол из колючей проволоки и двойной проволочный забор у хатчинсонских ворот.

Отец снял очки, вытер их от дождя, надел обратно. Взглянул на ряды домов за проволокой. Взглянул на столбы забора, недавно вбитые в асфальт. Взглянул на группки мужчин внутри лагеря, которые, промокнув насквозь, стояли у заборов, надеясь увидеть, как приедет кто-нибудь знакомый.

Сдается мне, навсегда, – сказал отец.

Пока двигались походным порядком по дороге из порта под дождем, мужчина за сорок рассказал Дэниэлу, как люди из ОКР[24] забрали его из Хэмпстедской публичной библиотеки, куда явились утром и крикнули в читальном зале: «Все граждане враждебного государства – живо к столу дежурного». Затем они обошли помещение, заглядывая в лица всем остальным и определяя на глаз, кто похож на еврея, но не подошел к столу дежурного. Даже по пути в полицейский участок они постоянно тормозили группу и заставляли ждать, пока сами останавливали на улице людей, которые казались им подходящими, и спрашивали документы.

Местные островитяне, выстроившиеся вдоль дороги, пока они шагали вверх по холму, наблюдали за ними, разинув рты.

По-моему, они считают нас нацистами, – сказал Дэниэл. – Считают нас нацистскими военнопленными.

Знаете, никогда себе не представлял, – сказал потом младший командир, шагавший рядом с ними, – что среди вас, евреев, столько нацистов. Просто в голове не укладывается. С чего вам так любить нацистов, ежели нацисты так сильно не любят вас?

Мы не нацисты, – сказал Дэниэл. – Мы полная противоположность нацистов. Вас что, не инструктировали?

Ничего нас не инструктировали, – сказал солдат.

Мы думали, что ускользнули от нацистов, – сказал мужчина рядом с Дэниэлом. – Мы – врачи, учителя, химики, лавочники, рабочие, фабричники, да все, кто угодно. Только не нацисты.

Ничего нам не говорили, – сказал солдат. – Граждане враждебного государства – вот что сказали. Так, значит, вы не немцы?

Не все немцы – нацисты, – сказал мужчина.

Шествие замедлялось, ускорялось и снова замедлялось. Все потому, что граждане враждебного государства впереди останавливались и снимали шляпы, пока мимо чего-то проходили. Как только другие люди туда добирались и видели, что это памятник жителям острова, павшим в первой войне, они тоже останавливались и снимали шляпы, если на них были шляпы.

И вправду не очень-то на нацистов похоже, – сказал младший командир.

Сержант сзади заорал на передние ряды мужчин, чтобы пошевеливались. Элегантно одетый мужчина перед Дэниэлом обернулся и сказал сержанту, чтобы перестал орать: они не могут идти быстрее, мужчина перед ним уже на восьмом десятке и, как может, так и двигается.

Сержант тут же отставил крик.

А это уже чудеса в решете, – сказал отец Дэниэла. – Это уже совсем другой коленкор. Может, здесь и нормально будет, знаешь ли.

Их разбили на группы по тридцать человек и сказали занимать дома на площади, сказали, какие из домов свободны. Это были загородные дома, гостевые дома: хозяйки давно уехали, забрав с собой ковры и бóльшую часть мебели. Окна были покрашены синим – светомаскировка. Дома освещались красными лампочками. Внутри почти пусто: пара стульев, самодельные столы. Но в спальнях стояли кровати. Вода была – холодная. В кухнях – газ для готовки. Есть было особо нечем в плане тарелок, ложек. Люди обходились деревяшками и, как только появилась возможность, сами вырезали что-то наподобие ложки. В каждом доме выбирали из числа жильцов повара, кто-то составлял график, дежурства, уборка и так далее.

Курорт для бедняков! Так называли это место, пока не началась война.

Но перед домами – зеленые квадраты травы, с недавно вставленными бордюрами и на них – цветы, однолетние, а вдали, за колючей проволокой, вниз по холму – вид на море.

«Дейли мейл» пишет, у вас тут отпуск с запахом моря, – говорит десятилетний мальчишка Дэниэлу неделю спустя сквозь проволоку, пока Дэниэл, обнажив торс, вешает на забор для просушки только что постиранную рубашку. – «Дейли мейл» пишет, у вас роскошные шезлонги и мини-гольф и больше денег, чем у нас, горячая вода и уголь. На завтрак вам дают сахар, молоко и яичницу. Хозяйки жарят.

Мини-гольф. Яичница.

Дэниэл смотрит через плечо мальчишки на медленно бредущих по улице мужчин, неприкаянных, сгорбленных, словно теплый летний воздух – не воздух, а наркоз. В любую минуту – нападение. Теперь уже его ожидают все. Франции, Бельгии и Голландии больше нет. В любую минуту целый остров с мужчинами, в основном евреями и теми, кого фашисты хотят убить, будет выдан со всеми потрохами – получите и распишитесь.

Как тебя зовут? – спрашивает Дэниэл мальчишку.

Скажи что-нибудь по-нацистски, – говорит мальчишка. – Валяй.

Я не нацист, – говорит Дэниэл. – Хочешь поменяться местами?

Мальчишка таращится на Дэниэла.

Знаешь что, я выйду, – говорит Дэниэл, – а ты зайдешь сюда вместо меня и будешь отдыхать.

Мы не можем здесь отдыхать, – говорит мальчишка. – Мы у себя дома.

Везет же тебе, – говорит Дэниэл.

Тебе больше, – говорит мальчишка. – У тебя мини-гольф.

Нет тут никакого гольфа, – говорит Дэниэл.

«Дейли мейл» пишет, есть, – говорит мальчишка.

Нацисты в основном в Певериле, – говорит другой мальчишка, пинающий щебенку под забором позади первого мальчишки. – Граждане враждебного государства – это про них.

Скажи что-нибудь по-враждебно-государственному, – говорит мальчишка.

Я Дэниэл, – говорит Дэниэл. – Как тебя зовут?

Это не враждебные слова, – говорит мальчишка. – Это просто по-английски.

Я англичанин, – говорит Дэниэл.

Так чего ты тогда там делаешь? – говорит мальчишка. – Давай выходи.

Мое место здесь, – говорит Дэниэл. – Здесь мои родные.

Твои родные – граждане враждебного государства? – говорит мальчишка.

Можно и так сказать, – говорит Дэниэл. – Хотя это совсем не так.

Полный бред, – говорит мальчишка.

Его зовут Кит, – говорит другой мальчишка.

Братья? – говорит Дэниэл.

А тебе-то что? – говорит другой мальчишка.

А ну отошли от проволоки!

Охранник орет на мальчишек, взмахнув винтовкой.

Передай от меня «Дейли мейл», Кит, – кричит Дэниэл им вдогонку, – от меня как представителя всех нас здесь, что мы интернированы в лагере военнопленных, мы не враги, а тюрьма – это всегда тюрьма, даже в августе, когда на небе ни облачка.

Спины мальчишек исчезают внизу холма.

Тюрьма. Дэниэл возвращается в «Дом сказок», где у них с отцом своя комната. Дом уже назывался так, когда они въехали, потому что кто-то вырезал бритвой на переднем окне, покрытом светомаскировочной краской, фигурки сказочных существ.

Мужчина с кроличьими ушами.

Фантастическое дерево.

Пугало.

Рыба с птичьими крыльями.

Три чемодана с губами и глазами.

Мышь ростом выше кота.

Через эти фигурки в дом проникает дневной свет.

Есть «Дом прекрасных купальщиц», с очень чувственными картинками на окнах, и «Дом животных зоопарка» – там живут знаменитый укротитель львов и работник зоопарка, присматривающий за слонами. Зоопарк пытается получить для него освобождение, поскольку слоны после его ухода перестали есть.

Правоверные иудеи пожаловались уличному раввину на «Прекрасных купальщиц». Тогда кто-то вырезал на их эркерном окне библейские фигуры, иудеи перестали жаловаться и очень радовались тому, что свет просачивался внутрь сквозь нечто библейское.

Как-то солнечным утром Дэниэл выходит со склада и замечает у забора какую-то суматоху. Один из самых пожилых интернированных, мужчина с длинной седой бородой, зацепился этой бородой за колючки на заборе. Трое интернированных со своей стороны забора осторожно тянут за бороду. Двое охранников с другой стороны забора делают то же самое. С обеих сторон все в недоумении, как же освободить бороду.

Охранник, наблюдавший издали, снимает штык со своего ружья и направляется к месту суматохи.

Двое худых немцев из дома по ту сторону площади тоже наблюдают. Один из них – художественный свистун, Дэниэл здесь его уже слышал. Другой (наверное, они родня, судя по тому, что свистун всегда за ним присматривает) – его теневая версия, призрак, и когда солдат поднимает штык, брат-призрак вжимает голову в плечи и становится почти невидимым, исчезая словно по волшебству.

Солдат поднимает клинок – клинок длиной с его руку. Кончиком ювелирно отрезает часть бороды, зацепившуюся за забор. Старик отступает назад, выпрямляется, жестикулирует. Разглаживает бороду, нащупывает прорехи. С обеих сторон колючей проволоки все смеются и поздравляют остальных. На волосок от!

Солдат говорит старику, чтобы «следил за волосами на своей бородище-бороде».

Брат-призрак заметно дрожит. Дэниэлу видно даже отсюда. Брат-свистун видит, что Дэниэл это замечает. Он кивает Дэниэлу. Берет второго за руку и подводит к нему.

Сириль, – говорит он. – Кляйн. Это Целиг, мой младший брат. Мы недавно из Кройдона, а перед Кройдоном и этим лагерем – Хатчинсон в Дугласе, на острове Мэн, еще не так давно из города Аугсбург.

Цель потерял голос в Германии, в лагере под названием «Дахау», – позже рассказывает Сириль Дэниэлу.

У моего брата чудесный тенор, – говорит он, – но он больше не поет. Говорить он может, но говорит теперь мало. Его голос скрывается. Целя забрали, когда нашли в его портфеле книги, которые им не понравились. Сборники рассказов. «Der Krieg der Welten». «Das kunstseidene Mädchen»[25]. Это ведь сожженные книги, а он – еврей. Три преступления сразу. Нацисты ненавидят евреев, они ненавидят рассказы о независимых женщинах, и они ненавидят истории о бактериях, которые убивают захватчиков. Он политзаключенный. Ему пятнадцать лет. Он здесь уже пять времен года – четырнадцать месяцев. То, что он видел, уже не стереть с его сетчатки.

Но, о чудо, мы вызволяем его.

Затем оба выбираемся и добираемся сюда. Я работаю шофером в Сюррее, – говорит Сириль. – Еще я наполовину врач, но меня, разумеется, выгнали из университета, и я не закончил образование.

Дэниэл уже знает, что они каждый день стоят у ворот и смотрят на вновь прибывших. Сириль рассказывает ему, что они высматривают своего отца. Они не знают, где он, где их мать и где все остальные родственники.

Как-то вечером, в комнате Дэниэла и его отца наверху под самой крышей, Сириль весело рассказывает Дэниэлу о том, как лондонская полиция подобрала их с Целигом и отвезла в просторный лондонский подвал.

«Олимпия»[26].

Когда нет войны, там проходят выставки, – сказал Сириль. – И ночью с корабля привезли много нацистских моряков. Они очень много зиговали и очень много пели о том, как наша кровь хлещет из-под ножей. Потом через несколько дней нас вместе с этими самыми людьми отвозят на грузовиках в батлинский лагерь отдыха. В батлинском лагере отдыха пастор вставал в воскресенье и молил Бога о победе нацистов.

Сириль смеется.

Смеется он часто. Он обнимает брата за плечи. Мальчик Цель, вряд ли можно назвать его мужчиной, рассеянно улыбается всякий раз, когда брат смеется.

У вас, друг мой Дэниэл, первосходный английский, – говорит Сириль.

Превосходный, – говорит Дэниэл. – Просто я родился англичанином, ощенился немцем, а после шести снова стал англичанином.

Прищемился немцем? – говорит Сириль.

Ощенился, – говорит Дэниэл.

Он произносит по буквам и объясняет.

От слова «щенок», молодой пес, – говорит он.

Его и самого смущает, что он хвастается собственной речью. Но у Сириля вид довольный.

Ощенилыся, – говорит Сириль. – Ощенилса.

Немец я только летний, – говорит Дэниэл. – Вырос здесь. Мой отец – немецкий англичанин. Он познакомился с моей матерью здесь, она была немкой, не считала себя еврейкой, пока это не проставили в документах. Она умерла три лета назад, триумф стольких воль подорвал ее собственную волю к жизни. Она родила меня здесь, в Уотфорде, в 1915 году. Война уже началась, отца интернировали, мать и сына отправили домой в Германию. Я познакомился с ним, когда мне было уже шесть лет. После войны я учился здесь в школе. Кроме лета. Мы проводили его в Германии.

Сейчас лето, – говорит Сириль. – Так что как раз сейчас вы немец, друг мой.

Дэниэл широко улыбается.

Я прошу не могли бы вы помочь, – говорит Сириль. – Мой немецкий английский – сделать его немецким англичанским. Хорошо?

Дэниэл говорит, что займется этим с удовольствием.

Сириль вынимает руку из кармана и кладет в ладонь Дэниэла что-то небольшое, из расплющенного металла. Это маленький эмалированный значок, булавка с обратной стороны отвалилась, но спереди сохранилась бóльшая часть эмали, персикового и голубого цветов, изображение головы и плеч девочки. Девочка в купальной шапочке прижимает к голове что-то золотистое. Внизу черно-белыми буквами написано:

«БАТЛИНЗ КЛЭКТОН, 1939».

Я нашел это рядом с… Как же это называется, для писем в ящике?

Ящик для писем, – говорит Дэниэл.

А!

Сириль смеется. Целиг слабо улыбается.

Der Briefkasten, – говорит Сириль. – Письмо. Ящик. Ящик для писем. Я смотрел на ящика для писем, потому что отверстие ящика для писем было закрыто металлической пластинкой, закрепленной на ящике для писем. Теперь я знаю это выражение.

Ха, – говорит Дэниэл. – Да вы прекрасный ученик. Только вы смотрели на ящик.

Genau![27] – говорит Сириль. – И я смотрю на землю, поскольку нащупал ногой эту плавающую девочку.

У девочки на значке вместо груди – волна из голубой эмали с белой эмалевой пеной на гребне.

Дарю вам, друг мой Дэниэл, ведь здесь мы все из нас в той же лодке, – говорит Сириль.

В одной лодке, – говорит Дэниэл.

Одна лодка, – говорит Сириль. – Одна лодка.

Спасибо. Но я никак не могу это принять, – говорит Дэниэл.

Зачем она держит эту штуку здесь, возле уха? – говорит Сириль. – Она что, как это слово, когда не слышат?

Глухая, – говорит Дэниэл. – Нет-нет. Вряд ли это слуховая трубка. Думаю, это должен быть бокал шампанского, думаю, она предлагает выпить тост. Словно она говорит: «Ваше здоровье!» Смотрите. Пузырьки в шампанском. Точечки здесь в эмали.

Glasur. Schmelz[28], – говорит Сириль.

Целиг, который сидел, уставившись в стол – чемодан на стуле, говорит что-то так тихо, что Дэниэл не может расслышать.

Цель запоминает мне, что Schmelz – это еще слово, чтобы сказать, когда голос или музыка очень приятно звучит, – говорит Сириль.

Цель напоминает вам, – говорит Дэниэл. – Спасибо, Цель.

Цель кивает.

Он ваш. Пожалуйста, не будьте чересчур англичанским. Сейчас же лето. Пожалуйста, примите, – говорит Сириль.

Спасибо, – говорит Дэниэл. – Я принимаю ваш подарок. Это очень любезно с вашей стороны.

Посмотрите на Целя, он думает, я дарил вам свою девочку, – говорит Сириль. – Нет лучше подарка. Теперь мы друзья всей жизни. Я дарил вам способ, как сбежать с этого острова на спине плавающей девочки.

Дэниэл улыбается. Он кладет значок на крышку чемодана.

В следующий миг значок исчезает.

Куда он исчез?

Дэниэл ищет его, но на чемодане ничего нет. Здесь нет никакого чемодана. Кто-то поставил на колени Дэниэлу поднос.

Сэндвич. Как мило.

Второй завтрак, – говорит соседская дочь.

А, – говорит он. – Снова здесь.

Да, – говорит она. – Сегодня же пятница.

Она неправильно его понимает, думает, он говорит о ней. Не важно.

Как вы, мистер Глюк? – говорит она. – Как прошла ваша неделя?

Она имеет в виду: «Спросите меня, как прошла моя неделя, мистер Глюк».

Он улыбается. Она добрая, славная, умная девушка, хоть уже и не такая сорвиголова, какой была в детстве. Порой Дэниэлу грустно за нее. Работа гложет ей душу. Ей одиноко. Это уж точно. Словно наблюдаешь, как ее подтачивает.

Все то же самое, а то же самое – это хорошо, – говорит он.

Я в среду из Сиены вернулась, – говорит она.

А, – говорит он.

Повезла туда на один день двадцать студентов, показать фрески Лоренцетти[29] в здании ратуши. «Доброе и дурное правление».

Никогда не видел, – говорит он.

У Тирана, – говорит она, – зубы нижней челюсти торчат изо рта, как у дикого кабана. А Мир, Храбрость, Благоразумие, Щедрость, Умеренность, Справедливость – все эти фигуры по центру «Доброго правления» женские. Храбрость в доспехах окружают рыцари в латах.

Что еще? – говорит он.

Стена с добрым правлением, – говорит она, – отличается идеальным равновесием и гармонией, и на каком-то глубинном уровне это подтверждается тем фактом, что она в великолепном состоянии. Ну а стена с дурным правлением очень сильно повреждена.

Расскажи мне одну из фресок, – говорит он.

Добрую или дурную? – говорит она.

Давай всегда выбирать доброе правление, – говорит он.

Она листает свой телефон.

По памяти, – говорит он.

Она улыбается.

Кладет телефон. Закрывает глаза.

Красочная архитектура под ночным небом, – говорит она. – Домá, уютная общинная жизнь. Люди что-то продают, работают, пишут, что-то изготавливают. Люди женятся. Люди верхом на лошадях, держатся за руки. Человеческая процессия или цепочка, возможно, танец детей Венеры, возможно, просто счастливые люди держатся за руки. Мирный город. Наступило лето. Фигуры бодрые. Небольшие повреждения, но их не много. Хорошо отреставрировано. Не сдает позиций, по-прежнему красочно столетия спустя.

Оба открывают глаза.

А что сегодня в газетах? – говорит она.

Бандиты и шоумены во власти, – говорит он. – Ничего нового. Хитроумный вирус. Вот новость. Фонды и акции пошатнутся. Некоторые люди очень сильно наживутся на этом. В очередной раз выясним, что ценится больше: люди или деньги.

Он вспоминает лицо матери. Все ее семейные деньги сгорели в гиперинфляции. Мать умерла старухой, хоть ей и было за пятьдесят.

Лично я не хочу умирать молодым, – говорит он.

Соседская дочь смеется.

Что бы сказала моя мать, будь она здесь? Поздновато метаться, мистер Сто Четыре, – говорит она.

Сколько б лет ни прожил, – говорит он, – все равно умираешь молодым.

Соседская дочь широко ему улыбается.

Соседская дочь его обожает.

Мой отец пережил испанку, – говорит он. – Я слышал, как он говорил об этом, всего один раз. Он сказал, что нельзя принимать это на свой личный счет. Тогда перестанешь бояться. Ну да бог с ним. Что читаешь?

Сейчас в основном читаю новости у себя на телефоне, – говорит она. – А еще это.

Она показывает книгу в мягкой обложке.

Роман, – говорит она. – Сносный. Ну, под Вульф такой. Во всяком случае, автор так думает. О Рильке и Кэтрин Мэнсфилд. Вы знали, что они жили в Швейцарии недалеко друг от друга, но ни разу не встречались? Читали когда-нибудь Рильке?

А, – говорит он, – Рильке.

Он хочет вспомнить что-нибудь о Рильке, но не может думать о нем сейчас, поскольку Сириль снова здесь и стоит на коленях подле него рядом с этим красивым стулом в соседской оранжерее.

Дэниэл кивает призраку бледного Целига, всегда сопровождающего Сириля. Целиг кивает в ответ.

Разумеется, никого из них нет в оранжерее и близко. Цель умер в 1947-м, недолго протянул, да и как иначе: он и так очень быстро и сильно состарился. Сириля не стало, кажется, в 1970-м?

Но сейчас он здесь, бодрый и живой, стоит рядом с Дэниэлом, и оба смотрят вперед, устремив взгляд к серебристому полотну моря за проволокой.

«Брату крупно не повезло», – только и скажет Сириль. «Воспоминания брата, – говорит Сириль, – это остаток после того, как тебя выпотрошил огонь, все внутри расплавилось и изменило свою форму».

Сириля просто пытали – почти ничего такого, немного помучили. Ему подфартило. Его привели в штаб-квартиру, ударили по голове и в живот, сказали, что он гомосексуалист и его повесят, сказали, он соблазнил столько арийских девушек, что не имеет права на жизнь, для таких нежелательных лиц, как он, – смертная казнь, поэтому его сегодня же повесят во дворе, сказали ему сесть, а потом выбили из-под него стул, как только он подошел, ну и Сириль упал на пол – целая комната смеющихся гитлеровцев. Сделали это снова. И снова. И снова.

Под конец где-то в здании произошло что-то еще, это их отвлекло, и они о нем забыли. Он воспользовался случаем и улизнул. Уходя, он видел, как они выстроились по обе стороны коридора, приготовив свои приклады для того, кто пройдет вдоль их шеренги следующим.

Даже просто все это – избиения, оскорбления – наводило страх. Даже просто садиться на стул, которого под тобой никогда не оказывалось, и знать, что лучше уж садиться на него, хоть и знаешь, что никакого стула не окажется, ведь если не будешь садиться, тебя убьют на месте, наводило такой страх, сказал Сириль, что он чуть не сошел с ума. «Но я продолжаю вставать. Всякий раз, как падаю на пол, я снова встаю. Мысленно говорю себе: ты сможешь, ты можешь быть, как Чаплин. Встань… на ноги. Вот и все. А теперь… отряхни куртку».

Дэниэл с трудом слышит, что говорит соседская дочь, и с трудом слушает.

«БАТЛИНЗ КЛЭКТОН, 1939».

Дэниэл опускает взгляд на свои ноги в тапках, стоящие на ковре: вдруг значок упал?

Но его здесь, разумеется, не окажется.

Он где-то еще во времени, да?

Где же?

Где и когда Дэниэл его обронил?

Такую чудесную вещицу кто угодно мог подарить кому угодно.

Дэниэл очень сильно сердится на себя.

Иногда он бывает таким беспечным человеком.

Он не в силах выразить, как ненавидит себя за то, что забывает вещи, которых не может вспомнить.

Например, девушка, которую он любил. Как-то ночью он проснулся впотьмах в панике. Она душилась не «Рив Гош»! Он много лет убеждал себя, что это были «Рив Гош». Но он убеждал себя ошибочно, название ошибочное. Это было что-то другое!

Он лежал в темноте, и ему было стыдно.

Он не знал – не знает, как это искупить. Он должен это исправить.

Но как исправить воспоминание?

Мне очень, очень жаль.

Она душилась другими французскими. «Жоли». «Жоли что-то там».

«Жоли» – так написано на одной стороне флакона, стоящего на серванте в ее комнате. Другое слово – на другой стороне флакона. Дэниэл пытается мысленно заглянуть за его край.

Нет.

Не может.

Она работала за наличные в «Суповой кухне». Затем продавала какие-то картины. Затем играла на сцене, «Ройал-Корт», Би-би-си. Затем умерла.

«Суповая кухня». Это была не суповая кухня в буквальном смысле, а ресторан, где подавали суп. Он становился все шикарнее, по мере того как Лондон выбирался из нищеты. Там работали артисты. Все девушки-артистки устраивались туда на работу.

Соседская дочь говорит сейчас что-то настойчивее.

Прошу прощения, – говорит он. – Повтори еще раз.

Она спрашивает об Острове Мэн.

Ох.

Откуда ты об этом знаешь? – говорит он.

Она рассказывает, что он упоминал об этом раньше и Полина услышала.

Ох.

Да, – говорит он. – Я и был там всего ничего. И это было ужасно.

Это было необычно. Но все равно ужасно. Правда, мы пробыли там недолго. Мой отец, он был интернированным почти шесть лет, всю первую войну. Уэйкфилд. Лофтхаус. Лофтхаус был хорошим лагерем, высокого уровня, платным – моя мать за него платила. Но отец все равно вышел очумелым, очень слабым, опустошенным. Здоровье подорвал. Больной человек на всю оставшуюся жизнь.

Дэниэл закрывает глаза.

Он открывает их в темноте «Дома сказок». У отца есть матрас и кровать. Взамен он отдал одно одеяло Дэниэлу. Дэниэл – на полу, одно одеяло – на нем сверху, два – между ним и полом. Голос отца в темноте:

Уэйкфилд тоже был домом отдыха. Для работавших на местных трамваях. Им нравится интернировать людей в домах отдыха. Ну так вот, однажды девочка, ей было лет шестнадцать, милашка, гуляла, наверное, позади зарослей дрока и заметила, как я тянусь к таволге. Я думал, если дотянусь до нее, то смогу поставить в воду и брошу крошку сахара, если смогу найти: бабочки таволгу любят. Но я не мог дотянуться, и девочка это заметила – заметила мои потуги, ну и подошла через кусты, сорвала таволгу и запросто передала через проволоку. Я слышал, ей дали за это три месяца в Уэйкфилдской тюрьме. Мне рассказали об этом лично. Бродяжничество на государственной территории. Сотрудничество с врагом. Сам виноват. Я часто вспоминаю ту девочку. Надеюсь, это не нанесло ей вреда. Для меня это было таким подарком.

Как думаешь, сколько мы здесь пробудем? – спрашивает его Дэниэл.

(Прошло уже несколько недель. Недели казались годами.)

Я реально надеюсь, – тихим голосом говорит отец.

Дэниэл в темноте удивляется.

Он никогда не замечал, чтобы отец беззаботно надеялся.

В этот раз все по-другому. Англия уже – другая страна, – говорит отец. – На первый план выходит лучшее, что в ней есть. Знаю, знаю, нагнетание, не без того. Вечно все эти разговоры насчет пятой колонны, что катается как сыр в масле, наденьте на них на всех ошейники, интернируйте всех, все немцы – вражеские агенты и так далее.

Но в парламенте говорит миссис Рэтбоун[30]. В парламенте говорит епископ Чичестерский. Мистер Веджвуд[31], молодой мистер Фут, очень многие, хотя дело пахнет нападением, хотя они сами в подвешенном состоянии, они все равно находят время поговорить в парламенте о нас. И мистер Фут, он сказал, что они просчитались, ведь мы так сильно ненавидим нацистов и так много знаем, у нас особые навыки и мы могли бы сформировать подпольную армию, сражаться за Англию, приносить, черт возьми, пользу. В прежние времена никто такого не говорил. Все было совсем по-другому. Теперь они знают о справедливости, и зачем идти на войну, и что случается, когда идешь. Знают о том, что газеты лгут за деньги. Знают, что невинных людей в тюрьму не сажают. Британцы – беспристрастные. Они практичные. Сдержанные. Они не ребячливые. Теперь они спокойные, цивилизованные. Они все исправят. Мы выберемся отсюда очень скоро. Вот увидишь, что я не ошибаюсь.

Отец оказался прав.

Дэниэл добрался домой в конце января 1941 года. Отец получил документы об освобождении в это же время.

Они вернулись в Стейнинг, как раз успели обрезать к весне розы. Дэниэл прошел еще один медосмотр, на этот раз все было чисто, поступил на службу: британский подданный, так что никаких проблем – королевские ВМС.

Отец умер тем же летом. Дэниэл был уже в море.

Уэйкфилд? – говорит соседская дочь. – Где выросла Барбара Хепуорт?[32] Художница, изваявшая ваш камень?

Дэниэл открывает глаза в другой стране, в оранжерее.

Соседская дочь имеет в виду то, что осталось от скульптурного эскиза матери и ребенка.

Женщина, с которой он однажды переспал, украла «ребенка». Просто забрала его, прикарманила, много лет назад.

Но «мать» осталась у него, так что он не возражал. Хоть камень и стал непродажным. Что было как раз хорошо. В смысле, когда Дэниэл продал все остальное, этот он сохранил. Отлично. Дэниэл очень его любит.

Он напрягается, пытаясь вспомнить, где значок. В его спальне в

(Дэниэл напрягается, пытаясь вспомнить, где сейчас находится)

в этом доме, соседском доме, на книжном шкафу.

Бог с ним, – говорит Дэниэл. – Ты случайно не видела здесь где-нибудь пестрой металлической штучки?

Металлической штучки? – говорит соседская дочь.

С изображением пловчихи, – говорит он. – Она вот так держит у головы бокал.

Дэниэл поднимает руку сбоку над головой и подносит к уху пустую чайную чашку. Залихватски. Соседская дочь смеется.

Нет, – говорит она. – Точно не видела. А что это?

За все те годы, что мы знакомы, – говорит он, – ты когда-нибудь видела где-нибудь на мне или в моем доме плоскую металлическую штучку – значок с изображением девочки, девочки-пловчихи?

Если и видела, то не помню, – говорит соседская дочь.

Маленькая штучка, – говорит Дэниэл. – Бог с ней. Кто-то теряет…

Он ждет, пока соседская дочь снова углубится в свою книгу.

Затем украдкой проверяет пол вокруг ног, ощупывает тапочками – нет ли под ними чего-нибудь.

Как-то чудесным летним утром в столовой к Дэниэлу подходит мужчина. Этого самого мужчину Дэниэл видел по прибытии в порт Дугласа, этот самый мужчина шагал впереди него во время перехода, этот самый мужчина крикнул сержанту о том, что мужчина перед ним слишком стар и не может идти быстрее.

Он представляется: мистер Ульман. Фред.

В нем есть что-то очень официальное, чинное. У Дэниэла даже язык не поворачивается назвать его Фредом.

Мистер Ульман говорит, он слышал, что молодой мистер Глюк – носитель английского языка, а также понимает по-немецки.

Родился здесь, – говорит Дэниэл, – потом укатил, до шести лет говорил только по-немецки. После этого – только по-английски. Моему немецкому «я» – всего-навсего шесть лет.

Я интересуюсь переводами, – говорит мужчина, – и тем, как все они неожиданно проговаривают разные вещи, пытаясь сказать одно и то же. Мне хочется думать, что благодаря своим двуязычным навыкам вы представляете интересный случай. Я собираю различные версии вот этой небольшой строфы.

Он дает ему четверостишие на немецком, написанное от руки на клочке очень красивой толстой бумаги – такой бумага была раньше.

Моя бабушка любила его повторять, – говорит мистер Ульман. – Я хотел бы услышать его на вашем английском.

Дэниэл читает.

Он берет маленький огрызок карандаша, оставленный для бухгалтерских счетов, подтачивает его ножом. Пишет на листе туалетной бумаги. Что-то зачеркивает.

Переписывает все целиком и зачеркивает черновик.

Пришлось изменить схему рифмовки, и я допустил непростительную грамматическую вольность, – говорит он. – Первый блин.

Мистер Ульман читает:

Не читайте кадиш,

Не служите месс,

Пусть царит молчанье в день,

Когда я исчез.

Для начала хорошо! – говорит мистер Ульман.

Вид у него довольный.

Вряд ли бы Гейне с вами согласился, – говорит Дэниэл.

Да вы еще и Гейне узнали, – говорит мистер Ульман. – Несмотря на все свое английское образование.

У меня сестра – немка, – говорит Дэниэл. – Так что вы думаете? Вам это пригодится?

Мне нравится, – говорит мистер Ульман. – Очень нравится. Отлично. Спасибо вам.

Возможно, взамен, мистер Ульман, – говорит Дэниэл, – вы одолжите мне три листа такой же бумаги, как та, на которой написан ваш Гейне? Я говорю «одолжите» и обещаю, что верну вам три таких же листа или даже лучше, как только они у меня появятся. После войны. Я не забуду.

Мистер Ульман распахивает от удивления глаза.

Дэниэл кладет на стойку тюбик зубной пасты. (Зубная паста, как и шоколад, – ценная вещь.)

А это вам подарок, – говорит он. – Ладно?

Мистер Ульман старый, минимум сорок. Он один из художников, подписавших письмо, которое они собираются отправить журналистам. Копия передается по лагерю. «СЭР, мы, нижеподписавшиеся художники, живописцы и скульпторы, в настоящее время интернированные в лагере Хатчинсон, Дуглас, О.М., хотели бы срочно обратиться ко всем британским коллегам и друзьям. Как всем прекрасно известно, мы покинули свои жилища и страны, поскольку мы сами, а также наша работа подвергались там огромной опасности. Мы приехали в Англию, поскольку верили, что здесь…»

Продолжается письмо так:

«…последняя надежда Демократии в Европе неопределенный период времени что-либо создать величайшую пользу этой стране миссия Искусства. Искусство не может существовать за колючей некоторыми газетами напряжение, в котором мы живем тесное сосуществование с тысячами людей никаких новостей неделями «Чистая бумага» заменяет разнообразные забыты…»

и заканчивается так:

«…и вернуть нам – всем беженцам от нацистского ига – единственное, без чего ни один художник не может жить и работать: СВОБОДУ».

Жена мистера Ульмана, рассказывает мистер Ульман Дэниэлу, родила через несколько дней после его ареста первенца – дочку, которой он еще не видел.

Дэниэл вспоминает это письмо художников.

Еще увидите, – говорит он.

Мистер Ульман грустно улыбается вместо благодарности. Он говорит, что был юристом. Рассказывает Дэниэлу, что, приобретя квалификацию и придя утром на работу, сел в своей конторе, но где-то в здании суда так шумели молотками и пилами, что он не мог сосредоточиться. Он спустился и вышел во двор – посмотреть, что происходит.

Несколько рабочих возводили эшафот.

Нет, это была гильотина.

Мистер Ульман вовремя выбрался, приехал во Францию, стал живописцем, приехал в Испанию, встретил молодую англичанку, которая там путешествовала, дочь сэра Генри Крофта, девушку, преподававшую своим младшим братьям и сестрам – о, кощунство! – Карла Маркса. Затем она совершила немыслимое – вышла замуж за еврейского беженца без гроша за душой. В полицейском участке положила ему в карман пиджака чернила и упаковку угля. А в его чемодан упаковала блок этой хорошей бумаги. Он каждый день рисует на этой бумаге, говорит мистер Ульман, хотя бы один рисунок, иногда больше. Зависит от того, как себя чувствует: менее или более подавленным. Помогает в обоих случаях.

В тот же вечер мистер Ульман приходит к «Дому сказок» еще до отбоя и ждет у входной двери Дэниэла. Вручает ему три чистых листа очень хорошей бумаги.

Я практически никому не отдал бы эту бумагу, мистер Глюк, – говорит он. – Это же равносильно трем рисункам.

Мистер Ульман улыбается.

И поглядите, какие у меня чистые зубы, – говорит он.

Однажды мистер Ульман разрешает Дэниэлу посмотреть, как он работает над своим ежедневным рисунком. Он садится в своей комнате и кладет бумагу на крышку чемодана, лежащего на коленях.

Сейчас мне не особо хочется писать красками, – говорит он. – Рисунок – вот где правда.

Мистер Ульман кладет перо и встает с кровати. Открывает чемодан и достает оттуда пару листов. Показывает Дэниэлу рисунок чернилами, темный.

Это ведь жилой барак в Аскоте! Так похоже на жилой барак по атмосфере и темноте, что Дэниэл снова чувствует даже запах. Его бросает в холодный пот.

Мистер Ульман рассказывает, как чуть не свихнулся, пока ждал в Аскоте почту.

Месяц, – говорит он. – Целый месяц. Лондон так близко, но – ничего ни от кого. Мой ребенок должен был родиться с минуты на минуту.

Он показывает Дэниэлу еще рисунки, над которыми работает. Они посвящены его новорожденному ребенку. На многих из них маленькая девочка, которая держит в руке шарик, качающийся на веревочке, шагает сквозь ад. Всю дорогу сквозь ад шарик висит над девочкой в воздухе, а она ходит повсюду, любопытная, невозмутимая, отрешенная и такая же сильная – с каждым новым рисунком становясь все сильнее, – как любое из адских событий, что творятся вокруг. Разрушенные здания, эшафоты и виселицы, куски человеческих тел, свисающие с деревьев…

дань уважения Гойе, смотрите, – говорит мистер Ульман, показывая пальцем,

…а ребенок идет по опустошенной местности, мимо сваленных в кучи черепов. Минует повешенную женщину. Этот ужас девочку не задевает. Она танцует с приветливым скелетом.

В тот день, когда мистер Ульман разрешает Дэниэлу понаблюдать за его работой, он на картинке, изображающей покос с пугалом, подрисовывает птиц. Картинку пересекает тропа. Девочка с шариком прошла по ней, встретила других детей, и все они улыбаются, стоя под пугалом – раздувшимся трупом солдата, – ведь у него на шапке сидит и поет птичка.

Вы любите искусство, мистер Глюк? – говорит мистер Ульман.

Я в нем не разбираюсь, мистер Ульман, – говорит Дэниэл. – Моя сестра иногда занимается живописью. Но сам я в этом не разбираюсь.

Вам нравится видеть вещи такими, как они есть, и при этом такими, каковы они не есть? – говорит мистер Ульман.

Я не могу не видеть и то и другое вместе, – говорит Дэниэл. – Иногда я мечтаю, чтобы все было иначе. Но я не могу этого не видеть.

Тогда поздравляю вас. Вы всего в одном шаге от того, чтобы стать художником, – говорит мистер Ульман.

Боюсь, вы принимаете меня за кого-то, кем я никогда не стану, – говорит Дэниэл.

Мистер Ульман смеется.

Он рассказывает о карнавале, на который ходил во время гиперинфляции 1920-х годов.

Вдруг все в городе помешались на танцах, это был какой-то вирус танца, – говорит мистер Ульман. – Весь город плясал и плясал – от безумия и нищеты. Доведенный до радости.

Он рисует еще птиц. Перо почти не движется по бумаге, а птицы собираются над полем.

В другой день мистер Ульман настолько подавлен, что почти не может рисовать.

Я боролся с Гитлером, пока кливденская клика браталась и заигрывала с ним[33], – говорит он.

Он говорит это вполне спокойно, но пышет злобой.

Затем его манера меняется. Он говорит:

Вы были бы рады познакомиться с Куртом, мистер Глюк?

Курт скандально известен. Это художник, который лает собакой по вечерам, и его лай можно услышать на всех улицах лагеря. Говорят, он спит, как собака, в корзине, а не на кровати. Дэниэл был в кафе художников, когда Курт проделал трюк с чашкой и блюдцем. Вообще-то редко можно найти чашку, которая подходит к блюдцу, но у Курта она была, и он сидел за столиком в кафе, окруженный людьми, которые разговаривали друг с другом, а в зале понемногу становилось все тише и тише из-за гудящего голоса Курта и из-за того, что Курт делал: он медленно вращал чашку и блюдце перед собой, снова и снова повторяя слово «ложь, ложь, ложь». Нет, это было по-немецки, немецкое слово leise, которое означает «тихо», как в предложении «тихо, пожалуйста», и он очень-очень тихо повторял это снова и снова: leise leise leise, пока люди вокруг него leise не затихли и не прислушались, и эта leise тишина распространялась, как круги на воде, leise ширясь по всему залу, пока он говорил это leise с несколько большим усилием: leise, всякий раз чуть громче: leise leise leise, пока весь зал leise слушал, как он говорит это leise, все громче и громче: LEISE, теперь он уже кричал это LEISE, затем он кричал во всю глотку, как можно громче: LEISE, всем телом ввергаясь в эти крики и, теперь уже стоя на ногах, продолжал вращать чашку и блюдце в воздухе – а затем резко швырнул чашку и блюдце, и они резко упали на пол и разбились вдребезги.

Тишина.

Все в зале – в шоке.

Потом все закричали, засмеялись – сердитые, довольные. Все одновременно.

Сам Дэниэл почувствовал, что дышал полной грудью впервые за… он не знал сколько. С тех пор как их арестовали? За много лет, почти десять? С того времени, как дни стали кошмарными?

Все в лагере знают, что творчество Курта высмеивал сам Гитлер.

Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, и выберемся живыми, а не мертвыми, – сказал Сириль, слушая как-то вечером лай в сумерках, – я куплю собаку и назову ее Куртом. Лай Курта приносит реальную пользу. Когда тот старикашка из соседней с нами комнаты просыпается и кричит: «Помогите, меня убивают», я говорю самому себе или говорю Целю: «Засыпай обратно, ведь это просто кто-то лает в ответ на лай таксы Курта».

Курт очень крепко держит руку Дэниэла обеими руками.

Я чувствую себя везучим и счастливым, что с тобой познакомился, – говорит он. – Ты – человек, которому всегда сопутствуют везение и удача.

Он пожимает Дэниэлу руку.

Теперь я пожал юношескую руку удачливого везения, – говорит Курт. – Теперь я уцелею в этой войне. Да ты еще и в столовой работаешь. Потому-то я и захотел с тобой познакомиться. У меня есть просьба.

Он ведет Дэниэла наверх – показать свою мастерскую.

Курт работает над коллажем. Кажется, будто он сделан из радужного кружева.

Дэниэл видит, что он из рыбьей чешуи.

В комнате странный запах – резкий, сладкий. Тогда Дэниэл вспоминает ходившую по лагерю сплетню о том, как Курт опрокинул свой ночной горшок и запаниковал, что многодневное содержимое горшка просочится сквозь половицы в комнату внизу и тогда у Курта отберут мастерскую.

(Ходит слух, что Курт сорвал с себя одежду, чтобы вытереть пол.

А затем надел все на себя обратно, – говорит Сириль.)

По всей комнате, на отломанных кусках дерева и даже на сломанных ножках старого фортепьяно, расставлены зеленовато-голубые изваяния голов, зверей, неопределенных фигур. Они шишкастые, шершавые на вид. В них есть что-то странно знакомое.

Курт спрашивает Дэниэла, не трудно ли ему будет откладывать и передавать из столовой или со склада все, что никто не хочет использовать, или есть, вещи, которые зачастую выбрасывают. Пустые пачки из-под сигарет или зубной пасты, шоколадные обертки. Сгнившие капустные листья. А еще Курту позарез нужна любая недоеденная каша, если Дэниэл вдруг наткнется на нее в мусорном баке после завтрака.

Тогда-то Дэниэл замечает, что скульптуры сделаны из затвердевшей каши и что каша, из которой они сделаны, так заплесневела, что на каждой скульптуре растут зеленые волосы.

Эти скульптуры живые, – говорит он.

Курт хмурится.

Нет похвалы выше, – говорит он.

Его хмурый взгляд сродни улыбке.

Дэниэл открывает глаза.

Вы прошли через войны, – говорит соседская дочь.

Ее рука лежит у него на плече.

Вы метались, ворочались и звали, – говорит она.

Она принесла ему на подносе суп.

Да, – говорит он. – Вообще-то, да.

Где вы были? – говорит она. – Что вам снилось?

Я гулял по городу Дугласу, – говорит Дэниэл. – Все мы. Мы шли в «Синематограф», и охранник, который был с нами, дал мне поносить свое ружье, потому что устал.

Значит, во сне вы могли убежать, – говорит она. – У вас же было ружье. Вы могли навести ружье на этого охранника и быстро смыться.

Дэниэл смеется.

Это был не сон, – говорит он. – Это реальный случай. Да и куда бежать? Только фашисты пытались сбежать.

Он кладет ложку на поднос.

Потом я встретил мистера Ульмана на Черинг-Кросс-Роуд. Мы поздоровались, пожали друг другу руки: как дела? Затем после этого – что еще сказать? Нечего сказать. Потому я показал рукой на книжный магазин. Сказал, я слышал, вышла ваша книга рисунков, что вы делали в Хатчинсоне, хотя сам пока ее не видел, но жду с нетерпением.

Он рассмеялся.

С нетерпением, – сказал он. – Пустые слова. Все ждали с таким нетерпением, что никто даже не купил эту книгу. Никто больше не хотел ничего про войну. Когда книга была опубликована, никто ее не захотел.

Я должен вам три листа хорошей бумаги, – сказал я.

Я списываю ваш долг, – сказал он.

Мы жизнерадостно попрощались.

Я никогда его больше не видел.

Но я увидел экземпляр его книги много лет спустя, после его смерти, я увидел все рисунки, некоторые я видел раньше и запомнил – запомнил так, словно кто-то вырезал их у меня в мозгу, и эта маленькая девочка с шариком на картинках, дочь, новорожденный ребенок, она продолжает идти сквозь ад, до самого конца книги, и на последних страницах она…

Дэниэл начинает смеяться

…вот что она делает, она хватает за подол, ну знаешь, того, что носят попы…

Э… ряса? – говорит соседская дочь.

Да, именно, ряса, и опрокидывает исполинского попа, вместо креста у него свастика, она хватает его за край рясы и просто опрокидывает его, и все дела. Потом она становится, подняв одну ногу над землей, точно цирковая танцовщица или акробатка, подбоченившись, и балансирует на его громадном животе, а ее шарик парит высоко в небе.

Жалко, не успел рассказать мистеру Ульману, что увидел это, и поблагодарить его.

А еще вы сказали, что ходили во сне в кинотеатр? – говорит соседская дочь.

О, это был не сон. Мы ходили в реальной жизни, – говорит он. – Нас повели. Два охранника. Нас четыреста человек. Как-то в ноябре. Синематограф. У него был псевдотюдоровский фасад. Очень симпатичный. «Великий диктатор». Чаплин-цирюльник влюблен в привлекательную девушку. Девушка – тезка моей сестры. Это было что-то с чем-то – так вот изобразить Гитлера. А дома в лагере в тот вечер был концерт. Кажется, Шуберт.

Не очень-то похоже на тюрьму, – говорит она.

Тюрьма есть тюрьма, – говорит он. – Чем бы ты ни заполнял время.

Он доедает суп.

Спасибо, – говорит он. – Ты такая добрая.

Для вас всегда пожалуйста, – говорит она.

Она помогает ему перебраться в кровать, где он отдыхает после обеда.

И еще, мистер Глюк, – говорит она. – Можно просто спросить? Вы сказали, у вас есть… была… сестра?

Да, – говорит он.

Больше он ничего не говорит.

Я разбужу вас перед тем, как прибудут люди, – говорит она.

Люди, – говорит он.

Люди, которые приедут к вам сегодня в гости, – говорит она. – Мужчина. Вы знали его мать. Помните?

Дэниэл качает головой.

Ах да, – говорит он.

Она идет задернуть шторы на застекленных дверях.

Давай оставим их открытыми, – говорит он. – Сегодня на улице хороший свет.

Она снова их отдергивает.

Спасибо, – говорит он.

Он закрывает глаза.

Ему семнадцать. Сестре двенадцать – совсем ребенок. Они в гостиной берлинской квартиры, он приехал на лето, они свешиваются бок о бок из большого открытого окна, упираясь локтями в подоконник, и оба наблюдают за послеобеденным уличным движением внизу.

Они спорят. Как всегда.

Он говорит, Макс Линдер как комик лучше[34].

Она обеими руками за Чаплина.

Да, но в историю войдет Линдер, – говорит он. – Без вопросов. Искушенный, находчивый. Социальный комик, человек с социальным интеллектом. Чаплин – всего-навсего клоун, теневой боксер по сравнению с Линдером. Считает, что может воровать чужие трюки и быть не хуже оригинала. Но он не может, потому что хуже. Первоисточник – это Линдер. Подлинник – это Линдер.

Ханна качает головой, словно ей жаль Дэниэла.

Социальный комик, – говорит она.

Она смеется, словно он сказал что-то наивное.

Чаплин – на века, – говорит она по-английски. – Макс Линдер – из тех приятных вещиц, которых хватает максимум на год. Поживем – увидим, мой летний братец.

В последнее время она повадилась так его называть, словно он вообще-то ей не брат. Словно он – брат лишь на одно время года.

Он напускает очень надменный вид.

Поживем – увидим, – говорит он.

Увидим мы это или нет, – говорит она, – но, пожалуй, бродяга переживет франта, причем на тысячи лет.

Как-то утром в конце лета, еще погожего и теплого днем, но уже холодного ночью, ладно, в конце сентября Дэниэл сидит на солнце за «Домом сказок» и разворачивает листы бумаги.

Их три.

Он берет два и придерживает их на коленях, чтобы не сдул ветерок, а третий снова сворачивает и засовывает обратно во внутренний карман.

Молодой охранник с ярко-рыжими волосами (Дэниэл называет его ирландцем, тот называет Дэниэла англичанином) одолжил ему кусок карандаша приличного размера.

У Дэниэла есть кухонный фруктовый нож, для заточки.

«Дорогой малыш Ханнс…»

пишет он вверху первой страницы очень мелко, как можно мельче, но при этом разборчиво. Ханнсом он называет Ханну, когда она твердо намерена сделать то, что ей нравится, не важно, позволит ей общество или нет

«…как оно где ты мой вундер-фигел?»

это ей понравится, вундер-фигел вместо вандерфогель, «перелетная птица», или она сочтет это просто ребячеством?

почерк у него ужасный

«Почерк у меня ужасный, прошу прощения, я отвык писать, теперь руками мало слов вывожу…»

вычеркнуть все от «теперь» до «вывожу»

«Но я постараюсь это исправить, и покажу, и ты увидишь по ходу этого письма. Которое пишется с улыбкой и смехом, приветствуя тебя: как ты? Ты уже проходишь боевую практику? У отца…»

настроение сносное

он слаб

ужасный сосед по комнате, а комната очень маленькая

«…настроение сносное, иногда он бывает даже оптимистом…»

да

«Если б он знал, что я тебе пишу, то передал бы привет. Один хороший момент у нашего пребывания здесь все-таки есть: в Брайтоне у отца отобрали ядовитую жидкость, так что бабочки острова Мэн могут свободно порхать себе по обе стороны проволоки, точно души летних минут, как их называет поэт-лауреат[35]. Вот, я запомнил этот поэтический образ, чтобы тебе рассказать, ты поражена?»

он мысленно видит ее почерк, умный, плавный, резкий, наклонный, точь-в-точь как она наклоняется над рулем велосипеда, словно от этого он будет катиться быстрее

«…и вот я здесь, тоскую по дому, не просто стою посреди изумленной иностранной кукурузы, нет, это я сам – изумленная иностранная кукуруза, еще и очень кургузая, да, спасибо…»

ей понравится поэзия и все такое, она это оценит

«…обреченный! Как сказал бы Джон Китс, и, звоня для себя самого, словно поэтический колокол, я подыскиваю сюжет помелодичнее, но то, где мы находимся, и то, что у меня есть, должно будет…»

нет. Зачеркнуть «обреченный» и «звоня». Зачеркнуть все, начиная с «я сам» и заканчивая «должно будет»

«Твой брат может с радостью сообщить тебе, что здесь, на этом острове Мужчин вза-Мэн острова Мужчины, у него есть друзья, я в самом деле завел себе настоящего приятеля, веселого малого, мы корешимся, и так утешительно водить брудершафт в этом странном Цвангсгемайншафте»[36].

ей это понравится, отлично,

но он не расскажет ей

(и никому)

о том, что Сириль теперь точно знает, как его брать и держать, пока он не кончит, и теперь он делает это для Дэниэла, а Дэниэл для него почти каждый день. Теперь он может мысленно ее представить. Если б она увидела, то поняла бы. Она бы не одобрила. Он знает, что она бы долго смеялась, выворачиваясь от смеха наизнанку, над слухом о том, что лагерное начальство теперь приправляет кашу бромидом, чтобы подавлять их влечения, главным итогом чего явилось то, что большинство перестало есть кашу, а побочным итогом – то, что у Курта теперь еще больше материала

«…здесь кажется, Ханнс, что ты очень далеко, и все мы в постоянном ожидании…»

все это зачеркнуть

«…хоть здесь и кажется, Ханнс, что ты очень далеко, я нахожусь среди таких художников и умников, что уверен, ты бы одобрила, и сказала: «Да ты везунчик, Дани», в самом деле, я бы даже сказал, если бы ты сама очутилась здесь, то попала бы в свою стихию. Если бы этой стихией не была тюрьма…»

вымарать последнее предложение

вспомнить, как она написала ему, после того как умерла их мать, о том, что люди, остающиеся на земле после того, как кто-нибудь умрет, вероятно, становятся обитателями Острова Скорби и обязательно должны носить с собой надувной спасательный жилет, чтобы можно было уплыть, если погода испортится и нельзя будет добраться до лодки.

Она такая умная. Она всегда говорила, всегда умела выразить невыразимое. Он лишь жалкий суррогат, особенно как автор писем.

Но он продолжит, чего бояться-то, он зачеркивает

«…теперь мы гораздо меньше боимся нападения, чем раньше…»

как только он это напишет

он не упомянет о том, как екает в животе, о ярмарочных качелях надежды/отчаяния, ничего не скажет о скуке, сестра лишь посмеялась бы над ним, он даже не напишет красивую строчку, которую сам придумал и так ею гордился

«…здесь за проволокой мы прошли через яркую распахнутую дверь лета…»

хоть это и кажется ему красивой последовательностью слов. Он не упомянет, как легко они с отцом могли очутиться на корабле, плывущем в Канаду или Австралию, просто случайно оказавшись в той или иной комнате, когда проводился отбор, и не напишет о судне, которое было торпедировано, или о том, каким огненно-красным было небо над Ливерпулем, даже на таком большом расстоянии[37]. Не расскажет о том, что время больше нельзя признать временем, что порой он не может заставить себя есть, а порой замечает, что ходит так же, как ходил дядя Эрнст, когда был пьян.

Эрнст. Уже умер или еще жив?

«Мы никому не называем твоего имени и не говорим, где ты предположительно можешь находиться. Повсюду есть уши, и они не всегда слушают китсовский мелодический сюжет…»

этого абзаца он в своем письме не напишет

вместо этого

«Я читаю за тебя – вдруг ты сейчас слишком занята или у тебя другие заботы и не удается почитать самой, знаю, это совершенно невероятно, но такие уж дела, и похоже, когда я читаю, нам легче общаться, а комендант нашего лагеря – такой славный парень, что разрешил завезти в лагерь кое-какие книги, так что несколько старых томов переходят из рук в руки, и они все больше разваливаются, чем больше людей их все больше читает…»

придется это подправить, а то многовато «больше»

«…но недавно я прочитал «Дэвида Копперфильда» Чарльза Диккенса в довольно хорошем издании. Я бы привел тебе свои любимые цитаты оттуда, но сейчас книга у какого-то другого парня и он небось получает от нее удовольствие. Должен сказать, когда мать поднимает грудного брата высоко в воздух, чтобы показать его Дэвиду, которого отвозят в школу, в этом месте рассказа я вспомнил тебя. С годами я стал сентиментальным, но тут ничего не попишешь. Еще я прочитал Кафку. Рассказ о брате и сестре, которые проходят мимо ворот усадьбы и, возможно, стучат в ворота, а возможно, и не стучат вовсе. Он правдивее, этот крохотный рассказик, чем многое из того, что я прочитал, глубоко копает…»[38]

Диккенса оставить, а про Кафку все вычеркнуть, заменить на

«…а еще рождественский рассказик Диккенса, где человек просит духа отнять у него память, чтобы он перестал грустить о тех болезненных событиях, которые помнит. В общем, дух отнимает и стирает все воспоминания, причиняющие человеку боль. Но сама боль не проходит, хотя знание о том, почему ВСЕ РАВНО больно, улетучивается. Тогда человек становится озлобленным и раздраженным, он в недоумении, почему чувствует боль. А потом эти озлобленность, раздражение и потеря воспоминаний о тягостных событиях, подобно заразе, поражают всех, с кем человек контактирует, и вскоре уже все жители города рассерженные и озлобленные, хоть и без понятия почему[39].

Сейчас я еще читаю бóльшую часть тома «Тесс из рода д'Эрбервиллей» Томаса Харди (жду, пока кто-то дочитает оторвавшийся кусок и передаст мне). «В благоухающее тмином майское утро, когда птицы высиживают птенцов…»[40]

Нам повезло, что здесь выступают и читают лекции много очень талантливых и образованных людей, как раз намедни был разговор про Гете, здесь есть специалист по Платону и эксперт по Рильке, ну и конечно, я вспомнил тебя, когда он говорил о «Чаше роз»:

но теперь ты умеешь уже забывать об этих вещах,

ведь чаша роз стоит здесь пред тобой,

и о ней невозможно забыть, она

исполнена жизни, розы склонились вперед,

держатся, не сдаются, стоят на своем,

чтобы мы тоже могли идти, сколько сможем, как розы[41]

Как тебе мой перевод? Это по памяти, так что, возможно, он не совсем правильный. Здесь все выступающие говорят по памяти. Вот это мастерство. Намедни я вообще-то вспоминал тебя, когда у нас была дискуссия на тему «Должен ли художник отображать свою эпоху?» Поверь мне, Ханнс, чуть до рукоприкладства не дошло. Ты бы мною гордилась, ведь я не смолчал и сказал: «А как насчет художницы, отображающей свою эпоху», и, когда я это сказал, меня чуть со смехом не выгнали из комнаты, но это хотя бы остановило рукоприкладство, и все согласились друг с другом, и у них снова появилось что-то общее. Но еще я много думаю о твоих картинах. Здесь есть художники. Они хорошие, но в голове у меня твои картины. Та с цветами, мне еще показалось, если присмотреться, можно различить в лепестках лица, и, выходит, что теперь я уже не могу не видеть лица во всех настоящих цветах…»

я говорю что-то не то? Она рассердилась, когда я сказал, что у цветов, которые она нарисовала, есть лица. Ей больше не шестнадцать, теперь ей уже двадцать, и, возможно, она считает подобные вещи ребячеством, которое она переросла

«…и еще об одном хотел не забыть тебе рассказать: я вырезаю для тебя из куска ножки стула деревянную птицу. Также с сожалением извещаю о том, что в настоящее время у меня совсем не осталось того хорошего лосьона, о котором ты мне рассказывала и который делал мою кожу мягкой, как ты и обещала, а что еще хуже, у меня больше нет мази, которую дал мне врач – мазать в том месте за ухом, где отвалилась бородавка, так что я пользуюсь любым маслом или жиром, что попадется под руку, но в умеренных дозах, ведь запах частенько не очень-то приятный.

Знаю, тебе будет интересно, что я ходил к доктору Стрелиска, он у нас в лагере специалист по почерку и графолог. Наш отец ходил к нему, и доктор С. взглянул на образец его почерка и сказал: «Вы – человек, который любит что-то выращивать». Так что наш отец был на седьмом небе.

«Так, значит, он ничего не сказал о том, что ты – человек, которому нравится травить бабочек, расправлять им после смерти крылья и протыкать туловища булавкой?» – сказал я.

Я больше всего жалею, что у меня нет ничего написанного тобой, чтобы показать доктору С. Тогда бы он сказал: «Да ведь это же король из королев! Королева из королей!» Даже не сомневаюсь.

Я показал ему кусочек, написанный своей рукой, и он сказал: «Ты – человек для многих времен года». Я рад, хоть и без понятия, что это значит и как он может говорить подобные вещи, просто глядя на каракули. Я сильно расстроился, что он не сказал: «Ты – великий певец и прославишься своим пением». Конечно, ты прекрасно помнишь, какой из меня певец. Но я упорно тружусь. Я пишу летнюю песню со своим другом мистером Кляйном, он музыкален, мы планируем записывать здесь ноты на проволоке, вешая носки на забор, словно забор – это наш нотный стан, а вид на остров – наша страница, и когда я допишу песню, то посвящу ее тебе. Первой строчкой будет: «В благоухающее тмином майское утро, когда птицы высиживают птенцов…»

Когда я говорю о музыке, то это на полном серьезе. Здесь находится мистер Равич. В другом островном лагере – мистер Ландауэр[42]. Комендант нашего лагеря попросил мистера Р. дать концерт. Ну, в общем, мистер Р. перепробовал все старые фортепьяно, оставшиеся в лагере, и все они были кошмарные, одно буквально развалилось на части, пока он на нем играл! (Теперь сзади и по бокам на деревянном корпусе рисунки, струны проводят электричество в техническом училище, неизвестно, что стало с колесиками, а клавиши из слоновой кости перешли к дантисту, который сделал из них зубы.)

Наш комендант – капитан Хьюберт Дэниэл. Он обеспечил художников мастерскими, писателей – книгами и бумагой. Проследил за тем, чтобы вся наша почта прибывала и продолжала прибывать. Славный он малый. Велел доставить из Ливерпуля два роскошных фортепьяно и заключить специальную договоренность между лагерями, чтобы Ландауэр мог поиграть в нашем лагере, хоть интернирован он в другом.

Равич и Ландауэр! Ведь они выступают перед Королем и Королевой! Их арестовали по пути домой, после концерта для Короля и Королевы, и привезли сюда, чтобы интернировать. Теперь они сыграли и для меня! Мы сидели на траве и слушали венских Штраусов.

Утонченные жители Дугласа сотнями столпились у проволоки, чтобы послушать вместе с нами.

Чудесный был вечер.

Что ж, мой Ханнсель, это письмо на сегодня почти дописано, а ирландец хочет, чтобы я вернул то, что осталось от его карандаша, пока не закончился его наряд.

Так что до следующей встречи.

Пусть твоя Иннерлихькайт[43] всегда горит и светит в окошке для меня,

как и моя для тебя,

моя осенняя сестра,

от твоего навеки

летнего брата».

Дэниэл перечитывает.

Разворачивает последний лист хорошей бумаги.

Упираясь коленом и прижимая каблуком черновые страницы письма так, чтобы их было видно, Дэниэл пишет окончательный чистовик еще более микроскопическим почерком и (почти) без зачеркиваний.

Затем откидывается на стенку и смотрит в сторону моря за проволокой.

Высоко над островом, высоко над чайками – птица, но не чайка. Летняя птица? Не по сезону поздно? Если да, то это сильно опоздавшая странница, возможно, потерявшаяся, совсем одинокая.

Кем бы ты ни была, птаха там в высоте, отнеси это письмо моей сестре.

Теперь он аккуратно перемешивает все три страницы, перечеркнутые и чистовик.

Разрывает их пополам.

Разрывает их еще и еще раз пополам.

Относит клочки на кухню «Дома сказок» и одалживает там поварские спички. Возвращается через голую прихожую и выходит из входной двери.

Складывает кучку бумаги на каменной передней ступени дома. Поджигает краешек одного из клочков.

Занимаются остальные.

Жар, которым их пронизывает огонь, крепнет, затем ослабевает.

Когда огонь гаснет и зола остывает, Дэниэл убирает гарь. Растирает пепел в руках, затем открывает пустые ладони и смотрит на них.

Линии на ладонях четко проступают сквозь черноту.

Он кладет ладонь за ухо и ощупывает то место, где была бородавка, три года назад,

нет,

восемьдесят лет назад.

Уши проснулись.

Бородавки давным-давно нет.

Но он до сих пор чувствует на ощупь то место, откуда врач ее срезал, оставив линии швов. Дэниэл до сих пор чувствует на ощупь линию, где было то, чего больше нет, где зажило исчезнувшее.

Подожди-ка. Теперь и глаза его проснулись.

Он в соседском доме, в комнате соседской дочери.

Какое сейчас время суток?

Он уже позавтракал. Уже съел сэндвич. Уже съел суп. Сейчас вторая половина дня. Еще светло.

Какой сейчас месяц?

Низкое солнце.

Зимо-весна.

Возле дома люди. Он их слышит. Видит сквозь застекленные двери машину на подъездной дорожке. Люди, вылезающие из нее, разговаривают и смеются у дома.

Что ж, для зимы это чудесный солнечный день, и чудесно слышать веселые голоса на свежем воздухе.

Они захлопывают дверцы машины и еще недолго стоят, разговаривая: молодежь и люди постарше, семья.

Они щебечут, как веселые птицы.

Он вспоминает птиц над пугалом на картинке. Они были чернильными мгновениями, и он видел, как они оживали, и спустя все эти годы птицы по-прежнему были в увиденной им книге, когда он эту книгу увидел.

Один молодой человек из семьи гостей подходит и заглядывает через застекленные двери, становится прямо напротив одной и заглядывает внутрь сквозь отражение.

Тогда-то Дэниэл и видит свою сестру.

Разве?

Ханна?

Сама Ханна стоит там и заглядывает внутрь.

Так.

Это она.

Ее юная ипостась.

Копия ее юной ипостаси.

Она открывает застекленную дверь – да это же Ханна, господи боже, здесь в комнате, двенадцатилетняя, в мальчишеском облике.

Здравствуй, – говорит Дэниэл.

Привет, – говорит Ханна.

Где ты была все это время? – говорит он.

Пробки оказались сильнее, чем ожидалось, – говорит Ханна.

Но как же долго, – говорит Дэниэл. – Я думал, время совсем уж нас доконало.

Напротив, время и пространство связывают нас всех вместе, – говорит Ханна. – Делают нас частью общей картины. Если говорить о вселенной. Беда в том, что мы склонны считать себя отделенными. Но это иллюзия.

А, – говорит Дэниэл.

Я, конечно, цитирую Эйнштейна, – говорит Ханна. – Ну, перефразирую. Он сказал, единственная религия, которую люди способны иметь, состоит в освобождении от иллюзии о том, что мы, во-первых, отделены друг от друга, а во-вторых, отделены от вселенной, и мы сможем добиться душевного покоя, говорит он, только если попытаемся эту иллюзию преодолеть. Он написал это человеку, чей сын, которому было одиннадцать лет, недавно умер от полиомиелита. Понимаете, если бы сегодня было 12 февраля, то это в точности была бы семидесятая годовщина того дня, когда Эйнштейн отправил мужчине это письмо. Но подлинная годовщина наступит в эту среду. В точности.

А, – говорит Дэниэл.

Да, – говорит Ханна. – Вообще-то этот человек – человек, которому ответил Эйнштейн, – сделал много для того, чтобы спасти жизни многих детей в конце Второй мировой войны. Но он чувствовал себя виноватым, потому что не смог ничего сделать, чтобы спасти собственного ребенка, скончавшегося от болезни. Потому он написал Эйнштейну и попросил объяснить, в чем смысл, да и был ли смысл в том, чтобы невинный и способный ребенок умер и превратился лишь в горстку праха.

Никаких сомнений, – говорит Дэниэл. – Ты – это действительно ты.

Да, – говорит Ханна. – Я – это действительно я. А вы – это действительно вы. Но если следовать мысли Эйнштейна и сложить вместе вас, меня, время и пространство, то что в результате получится?

И она ждет, как ждала всегда, пока до Дэниэла наконец дойдет.

Что? Что получится? – говорит Дэниэл.

Получится, что вы и я – это не просто вы и я, – говорит Ханна. – Получится, что мы – это мы.

Вот сказка, помогающая аккуратненько прогнать время. Много лет тому и т. д. жил король, или лорд, или герцог, и была у него красавица-дочь, красивее век не сыщешь, с такой белой кожей и такими рыжими, и такими золотыми, и такими черными волосами, что и т. д. и много лет тому и т. д. его дочь украли и т. д.

Сегодня Ханна Глюк прочесывала кладбища небольших загородных поселков, каталась между ними с цветами на багажнике велосипеда, крутила педали, проезжая мимо могил, проверяя даты и запоминая имена тех, кто умер молодым.

Это хороший источник. Не абсолютно надежный, но свидетельства о рождении и смерти обычно заносятся в разные списки, нередко хранятся в разных ящиках стола или шкафа, порой даже, если повезет, в разных зданиях. Если повезет, если быстро перемещаться, то никто и не подумает сверить оба источника, если их вообще кто-то сверяет.

Это скоро изменится. Перемены – сама суть везения.

Но покамест все получается.

Ханна начала выезжать из того местечка или города, в котором проживает, главным образом в окрестные деревни. Хотя люди бывают подозрительнее. Или же склонны к этому – в небольших поселках.

Нет, скорее, когда люди замечают, как она переходит на кладбищах от одного надгробия к другому, то либо чертыхаются, либо любезничают. Это всегда интересно. Никогда нельзя сказать, в какую сторону их занесет.

«Кто ты такая, черт бы тебя побрал?»

«Вам помочь?»

Ханна Глюк готова и к тому и к другому.

Благодаря этой готовности Ханна Глюк – больше, чем Ханна Глюк. Сейчас она Адриенна Альбер, белошвейка. Адриенна Альбер умерла восемнадцати месяцев от роду, в Нанси, в 1920 году, от «испанки». Она похоронена здесь, в той же могиле, что и ее бабка, которая умерла от того же почти в то же время. Но, как бы там ни было, вот она, живая и дышащая, такая же теплая, как любой живой человек из плоти и крови, хоть и всего чуточку моложе, чем указано в ее документах, и сегодня она прочесывает кладбище, надеясь воскресить других таких же, как она сама, мертвецов.

Видишь имя и даты на надгробии.

Просишь молчаливого разрешения у покойника.

Склоняешь в память о нем голову.

Затем передаешь гостинцы, имена и даты тому человеку, которому нужна новая личность.

Это не обман. Все гораздо сложнее. Что-то происходит в реальности, вроде превращения гусеницы в бабочку. Покойник находится здесь, и он такой же реальный и так же принимает участие в балансировании вопреки всему, как та девушка в цирке, которую Ханна видела много лет назад: на одном пальце одной стопы одной ноги на спине другой девушки на спинах двух других девушек, и все они на спине огромной лошади, скачущей грузным галопом, на которой, казалось бы, невозможно балансировать, даже если у нее на спине стояла бы лишь одна из вас, лошади, громыхающей по арене под звуки циркового оркестра, что исполняет «Ты когда-нибудь видел, как ходит мечта?»[44].

Как они это делали?

Они делали это вопреки всему.

И, хочешь не хочешь, от каждого из нас в конечном счете останется имя, дата и что-нибудь неприметное.

Но когда слова, которые прежде обозначали человека, встречаются с живой дышащей формой, тогда словно поет одинокая птица на дереве вроде той, что только что спела у нее над головой, а затем другая птица через много садов поет ту же песню в ответ. Частица подпевает частице, угольная крошка – угольной крошке, обрывок пряжи – другому обрывку. Что-то соединяется. Пылинка встречается с мыслью воды, а затем с мыслью кислорода, углерода, азота, водорода, кальция, фосфора, ртути, калия, магния, йода и так далее по молекулярному алфавиту.

Что-то разогревается вокруг слов, которые когда-то, пусть совсем недолго, обозначали человека.

Ты ничегошеньки не знаешь об этом человеке. И все же происходит что-то семейственное.

Это начинает происходить в ту минуту, когда Ханна запоминает имя и дату.

Затем она набирает телефонный номер, всегда разный, и сообщает тому, кого не знает и с кем никогда не встретится, все, что запомнила. Этот человек, вроде родственника, сообщает информацию художникам, а художники изготавливают документы, которые наделяют имя новой жизнью. Происходит какой-то резкий скачок. Мертвое имя облекает нового человека, и живой человек облекается мертвым именем. Жизнь течет в том, чья жизнь в противном случае закончится. Жизнь течет в жизни, которая не текла. Жизнь милостиво, уважительно вступает в непрожитую жизнь. Если повезет, если одним глазом следить за выживанием, а другим благодарить за тепло: «спасибо вам, летние костры, благословите наши хлеба, овец и скот, пусть боги даруют нам добрый год», возрожденный человек продержится еще несколько сезонов.

«Ну и вот что нужно делать, – думает она, пока шагает по тропинкам, выискивая безвременно умерших, по гравийным тропинкам кладбищ покрупнее, по кошачьим тропам, беспутице и поросшим травой участкам, где в маленьких поселках и деревнях хоронят свою родню, – вот что нужно делать, когда жизнь требует акробатики: поступать, как та циркачка наверху пирамиды из девушек на спине той исполинской крестьянской лошади, помнишь, как она спрыгнула с самого верха, сделала сальто, на цыпочках приземлилась на древесные опилки, поскакала к тому месту, где шпрехшталмейстер обрызгал бумажные обручи на стойках чем-то горючим и поджег спичкой, и бросилась через горящие обручи.

И тогда даже клоун, помнишь? Он казался таким никчемным, неуклюжим, лез из кожи вон, дурацкий парик оттопыривался, а одежда не того размера развевалась, точно пропитанная бензином ветошь рядом с очагом. Но он оказался настоящим атлетом, пронесся морской птицей, чемпионом, олимпийцем сквозь огненные кольца не один, а два раза, а потом еще и еще».

Как-то утром в конце лета 1940 года мужчина, очень похожий на ее брата, проходит мимо Ханны по улице в Лионе.

Разумеется, он не ее брат. Это ясно почти сразу.

Но одну долю секунды ее брат стоял там перед ней, пусть он был и не ее брат, и мужчина был так похож на него, что заставил ее повернуть голову, а затем буквально развернуться на улице.

Как приятно его видеть!

Пусть это и не он.

Даже форма его спины. Пусть это и не его спина.

Поэтому Ханна следует порыву – посмотреть, куда это заведет. Она следует за мужчиной. Он идет на вокзал. Она следует за ним по вокзалу. Она занимает очередь за билетами, становится позади него. Она не слышит, куда он покупает билет, но когда подходит к билетной кассе, поглядывает на спину мужчины так, словно он ее муж и они поссорились, и говорит: «Туда же, пожалуйста».

Кассирша смотрит на уходящего мужчину, который не обращает на эту даму никакого внимания, снова поворачивается и хмурит брови. Ханна тоже сдвигает брови, слегка покачивает головой и корчит мученическую гримасу.

Женщина берет с нее половину цены, указанной на билете.

Ханна очень сердечно улыбается женщине.

Ханна устремляется за мужчиной, который не ее брат, держится в пяти-шести шагах позади него.

Она садится в тот же вагон.

Вообще-то он совсем не похож на брата. Очень слабое физическое сходство. Все равно, даже слабое – это чудесно. Она может представить себе, что это он, и они просто сидят в вагоне поезда, не обращая друг на друга внимания, как это довольно часто у них бывало.

Вагон заполняется людьми и багажом. Люди садятся между Ханной и мужчиной, который не ее брат.

Отсюда ей все равно видно его голову сбоку.

Мимо проносится город – серый на голубом. Женщина на порванном плакате плывет вдоль берега на лодке, состоящей из слова MENTON, на заднем плане – какие-то разорванные горы, над ее головой – рваные слова Sai d' té. BUGAT. Avec Energol démarrage foudroyant en hiv[45]. Рекламные щиты – яркие заплатки на темноте. Поверхность вещей лжива, и каждый, кто видит истинную суть рекламных щитов, об этом знает.

(Почему вы путешествуете?

Моя мать очень больна, врачи думают, она умрет.

Где ваша мать?

Со своей сестрой, в Сен-Жюльене.)

Мимо проносится сельская местность, солнечный свет, зеленое на голубом, довольно мигренозно. Лето, когда ей было тринадцать, помнишь, было летом мигреней. Мигрени были отчасти приятными, словно личные световые шоу на внутренней стороне ее глаз, треугольники пульсировали мультяшными персонажами, их цвета были резкими, блестящими. Черные контуры удерживали одну световую фигуру за другой, будто фигуры шли вместе по дороге – геометрия странствующего оркестра.

Головные боли и рвота? Гораздо менее приятно. Хуже всего – Ханна не могла читать. Стоило взглянуть на страницу, и она видела на ней внутреннюю сторону собственных глаз, точь-в-точь как на внутренней стороне своих век, когда закрывала глаза. Посредине любого слова, которое Ханна пыталась прочитать, появлялся пустой кружок, вокруг которого пульсировали геометрические фигуры, – расплывчатое пятно, окруженное словами, ее взгляд мог их разобрать, но не мог на них сфокусироваться, ведь при попытках сфокусироваться они поочередно тускнели.

В общем, Ханна немало времени проводила в затемненной спальне.

Она лежала на кровати. С одной стороны головы, за запертой дверью, слышался летний семейный шум (вернулись брат и отец). С другой стороны – летний шум города сквозь оконные ставни, уличное движение. Веселые голоса людей днем. Бандитские песни по ночам.

Что ты со всем этим делаешь? – сказал Дэниэл.

Он вошел и сидел теперь на краю кровати.

С чем? – сказала она.

Со всем, – сказал он.

Он имел в виду то, что происходило.

Затем прикинулся, будто совсем не это имел в виду.

Каково оно? – сказал он. – Там внутри.

Он постучал кулаком, легонько, ей по лбу.

Ханна всегда старалась говорить с ним по-английски: она гордилась своим английским. Она прочитала кучу книг на английском, все, что смогла найти, специально для того, чтобы, когда наступит лето, поразить своего английского брата тем, как исключительно хорошо говорит с ним на языке, на котором он говорил каждый день. Это было соперничество? Да. Это была любовь? Да.

Здесь внутри? Это похоже… Гм. Представь себе раскрашенную от руки анимацию в кинематографе. Представь себе команду рачительных (ей было приятно впервые найти применение для слова «рачительный», Ханна надеялась, что произнесла его правильно, и потому повторила чисто ради удовольствия) рачительных художниц, сидящих за тонировочным столом на кинофабрике. И они целый день макают свои кисточки в банки с красками, а затем вручную раскрашивают в цвета распускающихся английских роз, розовые и желтые, сияющие, словно после дождя, каждый треугольничек, который будет плясать у меня в глазах. И всякий раз, когда меняется кадр, эти цвета и удерживающий их черный контур, как и дорога, по которой все они идут, вибрируют, словно электричество проходит не только сквозь них, но и сквозь саму дорогу.

Ну и ну, – сказал он. – Вот это шоу.

Действительно, мне даже нравится, – сказала она. – Я неплохо развлекаюсь.

А сейчас это есть? – сказал он.

Нет, – сказала она. – Кино «Ханно» пока еще закрыто.

И что ты чувствуешь теперь тогда? – сказал он.

Теперь тогда, – сказала она. – Интересная речевая конструкция.

Что-что? – сказал он.

Прошлое и настоящее вместе, – сказала она. – Теперь. Тогда.

Он в недоумении замолчал.

Пересек затемненную комнату и сел на подоконник.

Она снова слишком его опережала. Она забыла. Он не такой легкомысленный, как она. Не подвижный, словно ртуть. Энергия у него устойчивая, что-то вроде древесного корня.

Теперь? Со мной все в порядке, – сказала Ханна. – Тогда? Это что-то безумное, оно пожирает меня целиком, затем решает, что все-таки меня не хочет, и потому отрыгивает. Вот такие мои «теперь» и «тогда». Больше всего жалею, что теряю пару хороших летних деньков.

Он заглянул в маленькую щель в ставне, через которую падала тонкая полоска света.

Ты не так уж много теряешь, – сказал он.

«Он думает, я заперлась здесь, потому что там снаружи все изменилось, – подумала она. – Он думает, я боюсь. Он не видел, как это наступало, не видит, как это происходит, в отличие от нас. Он не знает о будничности всего этого. Ему самому нужно бояться».

Я не боюсь, – сказала она.

Я этого не говорил, – сказал он. – Никогда бы такого не предположил, только не о тебе.

Хорошо, – сказала она.

Хотя может быть и так, что твоя голова притворяется испуганной, не докладывая тебе, – сказал он.

Я не даю ей на это разрешения, – сказала она. – И ты не должен. Ну и, если можно, я задам тебе тот же вопрос, что ты задал мне.

Какой вопрос? – сказал он.

Что ты со всем этим делаешь? – сказала она.

А, – сказал он. – Ну, я-то особо не горазд что-то делать. Ты же знаешь.

Он вскочил. Пошел к двери.

(Он был взбудоражен.

Она была права.)

Оставлю тебя, ведь тебе нужно отдохнуть, – сказал он.

Немного изменю вопрос, – сказала она. – Что ты будешь с этим делать?

Он захлопнул дверь.

Он услышал ее. Не мог не услышать.

(А еще она особенно гордилась тем, как употребила будущее время.)

На следующий день брат открыл дверь спальни и внес что-то темное, тяжелое и громоздкое, накрытое одеялом.

У тебя фигура, как у беременной женщины, – сказала она с кровати.

Его смутило слово «беременная». Она поняла это по его неловкости.

Как бы там ни было, он поставил громоздкую вещь на стул и раскутал ее. Застыл с одеялом в руках, словно не зная, складывать его или нет. Сложил – очень аккуратно. Открутил от аппарата провод и вилку.

Вся комната зажужжала. На стене спальни появилось световое пятно, похожее на квадратную луну, квадратное солнце.

Ханна поднесла ладонь к глазам.

Слишком ярко для тебя? – сказал он.

Нет, – сказала она. – А что это?

Кино «Данно», – сказал он. – Билет тебе не нужен. Сегодня ты наш гость.

Она смотрела сквозь пальцы, как он настраивал фокус.

Чаплин. «Der Einwanderer»[46].

Корабль, куча людей, страдающих морской болезнью, лежат на палубе и друг на друге и беззвучно стонут.

Кадр с человеком, который перегнулся через борт корабля и скрючивается, будто его рвет через борт. Да нет, это Чаплин, и его не рвет: он ловил и поймал живую рыбу, которую, поворачиваясь, показывает им обоим с сияющей улыбкой.

Ханна засмеялась.

Она убрала с глаз руки.

Она смеялась без удержу, когда люди по всему кораблю, которые прикидывались, будто страдают морской болезнью, услышали обеденный звонок и помчались к столовой, чтобы опередить остальных.

Она смеялась, когда пассажиры прибыли в Америку и Чаплин пнул в зад официозного таможенника, который огородил их всех веревкой.

Появилась надпись на английском. «Позже – голодный и нищий».

(Так захватывающе было видеть другой язык.)

Нищий – то же, что и нижний? – сказала Ханна.

Нет, – сказал брат. – Это значит, денег не осталось.

Ханна заучила. Нищий. Нищий.

После этого Чаплин с его милым белым лицом на стене спальни Ханны (усики, которые ушлый Гитлер скопировал, будто намекая, что сам он безобидный, и пытаясь внушить любовь миллионам во всем мире, включая те миллионы, что зарабатывает Чаплин) находит на американской улице доллар. Затем он находит Эдну, девушку, в которую влюбился и к которой сочувственно отнесся на корабле. Они обедают в ресторане. Но комичный сюжет вращается вокруг того, настоящие он нашел деньги или нет, деньги, разумеется, не настоящие, и Чаплину нечем заплатить за еду. Официант – изверг, а не человек – имеет привычку избивать людей до полусмерти, если они не могут заплатить.

Но какому-то художнику в ресторане их лица кажутся замечательными и очень выразительными, символизирующими его время.

Он хочет, чтобы они ему позировали.

Платит авансом.

Счастливая развязка под проливным дождем.

Ее брат знал, что она любит Чаплина.

Где ты достал свой синематограф? – сказала она.

В фотомагазине. Пришлось принести его сюда, и нужно отнести завтра обратно. Чаплин – это не все, что есть в сегодняшней афише, – сказал он. – У меня здесь еще одно маленькое чудо.

Он прокрутил фильм с Чаплином через проектор обратно – задом наперед тоже было смешно, но совершенно иначе. Когда конец пленки выскочил и продолжил крутиться, даже это было немного волнующим.

Брат выключил проектор, заменил пленку, снова включил квадрат внутреннего солнечного/лунного света (в этот раз ее глазам было совсем не больно) и заправил пленку в катушку.

В этот раз на пленке было еще больше царапин, будто она из какого-то другого века. Так оно и было.

В комнате, заставленной статуями типа римских, похожей на галерею или мастерскую художника, мужчина высекает статую, которая даже не статуя, а просто рисунок светской дамы или богини с кувшином и чашкой в руках.

Затем рисунок превращается в реальную женщину. Она предлагает художнику выпить из своего кувшина и чашки, но тот так потрясен, что отказывается, поэтому женщина сходит с пьедестала и идет через всю комнату к пьедесталу на другой стороне, где принимает позу с арфой на коленях и начинает на ней играть. Художник подходит обнять женщину, но та растворяется в воздухе, а он валится с ног. Богиня появляется у него за спиной. Он снова идет ее схватить, но она превращается… в тюрбан!

Тюрбан – размером с маленького ребенка. Он самостоятельно ходит по комнате.

Художник ловит тюрбан и поднимает его, ставит на один из пьедесталов. Но живая статуя появляется вновь. Художник бежит стиснуть ее в объятиях. Она исчезает, прогуливается по комнате, взбирается на первый пьедестал (маленький ходячий тюрбан тоже исчез) и снова становится не чем иным, как рисунком. Художник хватается за голову и падает на пол своей галереи.

Ханна рассмеялась. Она захлопала в ладоши.

Зависть художника к музе, – сказала она.

К чему? – сказал Дэниэл.

Это переделка истории про Пигмалиона, – сказала он.

Ой, – сказал он.

В данном случае и муза, и произведение искусства перехудожничали художника, – сказала Ханна.

Но тебе понравилось? – сказал Дэниэл.

Очень, – сказала она.

Он прокрутил пленку задом наперед, выдернул проектор из розетки.

Теперь он лежал в темноте в ногах ее кровати и рассказывал, что мистер Виртц из фотомагазина рассказал ему о режиссере раннего кино, который снял фильм с исчезающей статуей.

Однажды он снимал на улице в Париже, – сказал Дэниэл, – и в камере что-то заело, пленку заело, и аппарат перестал работать, поэтому режиссер раскрыл коробку, все исправил и начал снимать снова. А когда добрался домой и посмотрел фильм, который снял, у него на глазах автобус, переполненный пассажирами, вдруг превратился в катафалк, люди на улице исчезли, лошади попросту исчезли и появились новые люди, которых там раньше не было, мужчины превратились в женщин, женщины превратились в мужчин, люди превратились в лошадей, лошади – в людей. И режиссер подумал: «Я нашел способ не только фиксировать и записывать время, но и заклинать при помощи времени».

Что-то будит Ханну.

Женщина, сидящая рядом с ней в поезде, подтолкнула ее локтем.

(АЛЬБЕР Адриенна, белошвейка.)

Поезд прибыл. Все выходят.

Это недалеко от границы, так что проверки здесь беспорядочные. Отлично.

Ханна молча прощается со спиной мужчины, который на миг показался ей немного похожим на брата.

Она выбирает бедно одетую старуху с кучей мешков и пустой плетеной коробкой, в каких держат кур, и становится прямо за старухой.

Моя мать больна… Я не знаю… Та женщина, которую вы только что пропустили, она моя провожатая, ее прислала моя тетка, чтобы встретила меня на станции, я приехала из Лиона и не знаю этого города, возможно, она не будет меня ждать, она глухая, смотрите, она уходит без меня, а я не знаю, куда идти.

Ханна протягивает руки. Окидывает форму на мужчине своим самым прекрасным сердитым взглядом. Мужчина краснеет, не глядя, возвращает документы и кивком пропускает ее.

Она вдыхает полной грудью, затем выдыхает.

Она ускоряет шаг, словно догоняя старуху. Ханна следует за ней на расстоянии по оживленным улицам к менее оживленным улицам, мимо домов, пока не остается никаких домов – ничего, кроме выдранной травы и высохшей грязи там, где грузовики разворачивались на дороге, на окраину городка, а затем за город, где начинаются поля.

Она видит военный серый цвет и разметку, блокпосты вдоль границы.

Обе идут по нижней дороге между разбросанными там и сям пашнями.

Когда женщина уходит прочь от холмов, Ханна останавливается под деревом, снимают туфлю и заглядывает внутрь, словно ищет камешек. Ханна ждет, пока женщина скроется близ кучки домов.

Сама же отправляется в противоположную сторону вдоль края лужайки.

Совершенно прекрасный вечер. Густой летний свет. Ханна идет, пока не добирается до того места, где стоял дорожный указатель деревни. Она проходит мимо домов, словно знает, куда держит путь. Работающие люди видят ее, но не трогают. Она больше часа идет между полями по грязной дороге, под птичье пение, в вечернем запахе травы.

Затем видит дом на отшибе, во дворе полно гусей, укладывающихся на ночь, позади высятся горы.

Ханна открывает ворота.

Лает собака.

К двери подходит женщина и открывает, придерживает собаку за шкирку.

Чего вам? – говорит женщина.

Позади женщины – мужчина, и собака в дверях, ведущих в другие комнаты.

Я хотела узнать, нельзя ли попросить у вас стакан воды, – говорит Ханна.

Стакан воды, – говорит женщина.

У меня есть немного денег, если вы возьмете вознаграждение за доброту, – говорит Ханна.

Она улыбается своей улыбкой.

Женщина оборачивается к мужчине.

Да, вечер теплый, а вы долго шли, – говорит мужчина.

Путь у меня неблизкий, – говорит Ханна. – Но в небе еще светло.

Мы с радостью дадим вам и чего-нибудь поесть, если вы заплатите за это какую-то мелочь, как предлагаете, – говорит мужчина.

Это так мило с вашей стороны, – говорит Ханна.

Она садится за стол. Мужчина говорит что-то собаке. Та успокаивается. Женщина кладет на стол перед Ханной ложку.

Спасибо, – говорит Ханна.

Хозяева кладут хлеб, ставят стакан с водой из кувшина, а затем тарелку с каким-то жарким. «Вкусно», – говорит она. Женщина с гордостью выпрямляется.

Ханна представляется Адриенной и называет город, до которого купила билет на поезд.

Отсюда больше часа ходьбы, – говорит женщина. – Да к тому же комендантский час. Мы можем дать вам одеяла, и вы переночуете в амбаре, если хотите переждать до утра.

Вы по-настоящему добры, – говорит она. – Мне так сильно повезло, что я постучала в вашу дверь.

Она кладет на стол две банкноты.

Я уйду, едва рассветет, – говорит она. – Больше вас не побеспокою.

Вы совсем нас не беспокоите, – говорит женщина.

Ханна направляется в амбар с мужчиной, несущим свернутые одеяла. Собака миролюбиво идет рядом.

Горы, – говорит Ханна. – В любое время дня или вечера. Какая красота.

Да, – говорит мужчина. – Мы всегда считали их своим добром.

Он улыбается ей.

Где кончается Франция и начинается Швейцария? – спрашивает она.

Мужчина ведет ее за амбар и показывает в сумерках на грязный дворик, битком набитый козами, у задней части дома. Мужчина проводит ее на край двора. Просовывает одну ногу сквозь проволоку на заборе.

Теперь я в двух странах сразу, – говорит он. – Мои козы, когда пропихивают головы сквозь забор, лакомятся вкусной травой обеих стран. Всегда так было. У нас отменное молоко.

Он втягивает ногу обратно. Стоит у себя во дворе и смотрит на Ханну с полной искренностью.

Как вам повезло, – говорит она.

Он морщит свое загоревшее лицо.

А если бы я привозила родню, хоть изредка, особенно малышей – у меня в семье много детей – хотя бы время от времени, к вам в гости, чтобы полюбоваться прекрасным видом? – говорит она. – Или, возможно, прислала бы родственника с какими-то членами семьи? Возможно, вы были к ним так же добры, как ко мне? Разумеется, за небольшое вознаграждение за такую доброту.

Мы будем всегда рады принимать гостей из вашей родни. А вон там

(он показывает за забор – на поросший травой простор, что заканчивается лесом)

там начинается тропинка через леса. Всего один высокий забор, и мои козы легко подлезают под него, если постараются. Прекрасная живая природа – эти леса. Очень приятная прогулка. Еще я знаю человека в городе. Он мэр. Сам очень любит семейную жизнь. Я оставлю вам записку к нему, напишу, что мы с вами старые друзья, оставлю ее наутро на пороге, можете взять с собой.

Когда мужчина возвращается в дом и солнце садится, Ханна складывает одеяла одно на другое в углу амбара, где стоит высокий стог сена. Садится на одеяла, откинувшись на стену из сена, прогоняет с носа крохотную муху. Проверяет наличные. Проверяет документы. Засовывает руки в карманы и закрывает глаза.

Хорошие люди.

Пронесло.

Клод все устроит.

Клод достал ей документы, хорошие – подлинное мастерство. Когда парк заполонили цветы, а город впервые заполонили подонки, она сидела в парке с книгой в руке – Рембо, «Озарения». Клод подошел и сел рядом. Он был интересный, серьезный, но улыбчивый, говорил с беспечностью. «Ô saisons, – сказал он, – ô châteaux. Недостатков кто не лишен? Постигал я магию счастья, в чем никто не избегнет участья. Пусть же снова оно расцветет, когда нам де Голль пропоет»[47].

Когда она повернулась к нему и улыбнулась, он сказал слово: «Да?»

«Да», – сказала она.

Они наблюдали за тем, как люди прогуливались по парку, женщины под ручку с «люфтваффе» как ни в чем не бывало. Они сидели вдвоем среди цветов, цветы лезли из кожи вон, и он рассказал ей в той же беспечной манере о трех увиденных им вещах.

Он видел казино в Ницце, которое перестало быть казино и стало складом матрасов, там нельзя было двигаться из-за высоких груд, которые местные жители пожертвовали беженцам.

Он видел людей, расстрелянных из самолетов, по обочинам дороги, выходящей из города.

Он видел мать и ребенка, которых казнили – расстреляли и сбросили в одну могилу. Мать заставили снять с себя одежду, ребенка бандиты похоронили одетым, швырнули его на мать сверху.

Теперь вам больше не нужно ничего мне рассказывать, – сказала она.

Но он назвал ей свое имя – имя, под которым сейчас проживал. Ханна назвала ему свое французское имя. Она сказала, что у нее нет документов.

Он рассказал ей, как обнаружил на дороге настоящую «Бентли». Что-что? Она не знает, что такое «Бентли»? Он рассмеялся. «Бентли» – английская машина, очень изысканная, и ее бросили, – дверца нараспашку, двигатель еще работал, – бросили англичане, торопившиеся на последний корабль, который должен был доставить их обратно в Англию. Еще он нашел на той же дороге велосипед, оставленный точно так же, привязал его к крышке багажника и доехал на машине, куда смог добраться. Когда кончился бензин, пересел на велосипед и проехал на нем остаток пути до Тулона. Встретил там садовников. Они выдают себя за садовников. Неплохие причем садовники. Садовничают по всему Югу.

Бывали когда-нибудь? – сказал он. – Вам понравится.

Он все уладил. Достал ей документы. Перевел через границу зоны. Ей уже недолго оставаться неоккупированной. Ее хотят заграбастать итальянцы. Немцы сначала позволят ее занять, а затем приберут к рукам сами.

Он никогда ни о чем ее не спрашивал.

Она рассказала ему о своей матери, сказала, вся эта история случилась с чьей-то другой матерью. Мать этого другого человека была больна, а лекарства запретили, и она умирала, а медсестер запретили. Тем временем бандиты захватили квартиру и все, что в ней было.

Теперь уже не нужно больше ничего рассказывать мне, – сказал он.

Он подарил ей велосипед.

Сказал, что ее смех – лучший способ зачать и, что бы она ни делала, лучше не смеяться. Затем он по-настоящему ее рассмешил. Невозможно было устоять: он был отличным пародистом. Спародировал консьержку. Спародировал нацистов. Спародировал, как Маршал поливает свои красно-бело-синие цветы в своем саду Азюр. Спародировал всех кинозвезд, которых она вспомнила, смог изобразить Кольбер[48] вместе с Гейблом. Спародировал угрюмую женщину из булочной. Он заставил Ханну смеяться над всем этим, а затем обнял ее так, словно полностью ее понимал, потом он хорошо изобразил и ее саму, но это была совсем другая пародия.

Ханна проснулась, решила, что он уже ушел. Он был еще рядом, курил сигарету. За окном занималась заря.

Новый день, – сказал он.

Мне приснилась гусеница, – сказала она. – Она ползла по винтовке. Это знак – ты как думаешь?

В какую сторону двигалась гусеница? – спросил он.

От рукоятки к дулу, – сказала она.

Прочь от курка, – сказал он.

Да, – сказала она.

Хорошо, – сказал он. – Если тебя будут расстреливать, не дай себя расстрелять гусенице. Скажи ей, что подождешь, пока тебя расстреляет бабочка.

Тогда-то она и рассказала ему первую правду о себе, нечаянно.

(Это было опасно. Нужно было очистить мозги. Нужно было думать не об одной себе. От этого зависела жизнь, и не только твоя собственная. Отец, брат. Мать, слава богу, была в безопасности – на небесах.

Нужно было не знать, знать поменьше. Нужно было найти новые способы думать, говорить и не говорить все подряд.)

Ханна легкомысленно рассказала без утайки об отце и о том, как он любил ловить бабочек, убивать их и прикалывать за стеклом. Она тут же об этом пожалела. В животе екнуло. Затошнило. Подумалось, что ее в любую минуту могло стошнить.

Но Клод пожал плечами, стряхнул докуренную сигарету во вчерашнюю грязную воду в раковине.

Лето не приколешь, – сказал он.

Они поцеловались, встали, привели себя в порядок.

О Клоде она знала лишь то, что этот человек мог подпалить и сжечь мокрую газету.

Благодаря ему всю холодную зиму ей было тепло.

«Бешеные собаки и англичане. Мы – под южным солнцем».

Произнося это, Ханна прижимается лицом к платку на голове ребенка, прижимается так плотно, что платок попадает ей в рот и слова становятся ненастоящими, так что никто не в силах разобрать, чтó она говорит и насколько ее слова осмыслены.

Город цветов – яркое побережье под ярко-голубым небом рядом с ярко-голубым морем, с цветочными полями на холмах над ним, буйно цветущими на благо парфюмерной промышленности, – иззубрен беженцами.

Некоторые крупные отели сколачивают состояния, ведь у некоторых беженцев еще водятся деньги. Большинство отелей помельче разоряются.

После того как Клод исчезает, ей приходится переехать. Она выбирает этот город. Выбирает, в каком отеле остановиться, заметив на лице женщины, подходящей к двери, восторг, когда она видит малышку.

Когда женщина называет свое имя, Ханна тотчас его заменяет. Имени, произнесенного женщиной, больше нет. Теперь Ханна мысленно называет ее мадам Этьенн.

Это мадам Этьенн, молодая, приветливая и такая энергичная, что взбегает по лестнице впереди Ханны с малышкой и ждет на каждой площадке, пока они ее догоняют. Это она открывает дверь под покатой крышей и показывает комнату.

Убитая, знаю, – уже говорит мадам Этьенн, закрывая носком прореху в ковре. – Но если мадам Альбер взглянет… Отсюда видно море.

Мадам Этьенн очень мила с малышкой. Еще она от всей души обещает, что иногда на ужин будет не один лишь турнепс. При этом она подмигивает – а то вдруг не выполнит обещание. Она говорит Ханне, которую уважительно несколько раз называет мадам Альбер, словно Ханна лет на двадцать ее старше, хотя это не так, они явно почти ровесницы, что вчера вечером представители власти вошли в один из кинотеатров городка и заставили работников зажечь свет в зрительном зале! Чтобы можно было понять, кто там кричит или швыряет что-то в экран, как только на нем появляется Маршал, Гитлер или Муссолини!

Мадам Этьенн рассказывает это в блаженном неведении, как если бы говорила: «А на улице дождь!», или «Какой чудесный день!», или «Взгляните на потешную мордочку этой собачонки – не могу удержаться от смеха!», или «На вас сегодня такая прелестная блузка!»

Ее муж, так же весело рассказывает она Ханне, взбивая подушку, сказал ей вчера вечером, когда они слушали радио, что на тех, кто слушает «Les Français parlent aux Français»[49], могут наложить штраф до 10 000 франков, а то и в тюрьму посадить! На два года! Мадам Альбер нравится комната?

Очень, – говорит Ханна.

Мадам Этьенн выдвигает нижний ящик комода. Она выдвигает его до упора. Убирает с кровати покрывало, опускается на колени и укладывает покрывало в ящик, словно толстую подкладку, а затем с одного края заправляет подушку. Мадам Этьенн встает, оставляя ящик открытым, и показывает на него жестом балерины, даже не догадываясь об изяществе собственного жеста.

Ребеночка укладывать, – говорит она. – Мадам Альбер считает, сгодится? Или она считает, маловато места?

Я считаю, прекрасно подойдет, – говорит Ханна.

Мадам Этьенн еще раз целует малышку, а затем выпархивает из комнаты и спускается по лестнице.

Ханна садится на кровать в комнате.

Малышка дрыгает ножками.

Клод пропал.

Трое других из группы тоже исчезли.

Их нет в живых.

Его нет в живых.

Ради его же блага она надеется, что его нет в живых.

Она приехала сюда, чтобы выполнить его работу – встретиться завтра в одном из крупных отелей с родственником.

Она качает малышку, поет песню о лошадях, поехавших на рынок и вернувшихся домой. Малышка смеется.

Малышка уже начинает складывать слова и проверяет силу собственных ножек, при каждой удобной возможности упираясь ими в маму.

Малышка счастливая, а это везение.

Ханна делит свое время между ребенком и отчаянием. Счастье этих дней невозможно соизмерить с окружающей гнусностью.

В первые дни пребывания здесь она гуляет с малышкой на руках по Английской набережной с ее огородами под ласковым солнцем.

Почти каждый день Ханна напоминает себе, что с ребенком она слишком заметна, слишком много людей начнет ее узнавать.

Она заводит малышку обратно в гостиничный номер.

Но все же с тех пор, как появилась малышка, дни пролетают так быстро, словно они завидуют счастью Ханны.

Она встречается со связным каждый пятый день недели, всегда в разных местах. Пока что связной – это четырнадцатилетняя школьница, которая называет себя Сильвией.

Сильвия проста, как деревянная дверь: изящна и неприметна, замкнута и прочно заперта. Ханна дает ей велосипед, молча указывая, что это подарок. Сильвия понимает, безразлично кивает в знак благодарности со всею внятностью подобной двери.

Не следует недооценивать внятность деревянной двери. Все обладает голосом. Материал, из которого сделана Сильвия, обладает собственным закаленным голосом, хоть девочка еще так юна.

Сильвия осваивается с ролью обычного информатора. Все проходит гладко. Они встречаются на условленной улице или площади в условленное время. При этом Ханна незаметно кладет пачку бумаг в корзину велосипеда под сложенный дождевик Сильвии или (очень редко) под кусок мяса в оберточной бумаге, либо под турнепс, свеклу или мангольд, которые девочка доставляет в крупные отели.

Однажды Сильвия берет своей маленькой ладошкой запястье Ханны, пока та прячет пачку под едой.

Это для вас, мадам, – говорит она.

Сильвия протягивает Ханне свернутый бумажный конус. Ставит ногу на педаль, вскакивает на сиденье и – как ветром сдуло.

Ханна разворачивает бумагу – конус полон земляникой.

Вот тебе и запертая деревянная дверь.

Бывает, Ханна часами ничего не делает, а лишь сидит и смотрит, как малышка спит в ящике комода, словно плывя на крохотной лодочке.

Ханна и сама превратилась в лодку со сломанными веслами в таком бурном море, что уже понимает – в любую минуту может оказаться за бортом.

Ну и…

«Что же мне делать со своим сломанно-сломленным «я»?»

Она смотрит, как ребенок дышит и ворочается во сне. Рильке пишет, что, заводя ребенка, мы тем самым преподносим ему его смерть, кладем ее ребенку в рот, словно комочек серого хлеба, сердцевину прекраснейшего яблока.

А ее собственные родители – было ли им знакомо это чувство? А их родителям? А родителям их родителей? Но при этом – никакой злобы.

Наоборот, последнее слово стихотворения – unbeschreiblich[50]. Знание не выразить в словах.

Малышка вдыхает.

Малышка выдыхает.

Ротик у нее такой маленький и такой здешний.

Wer den Dichter will versteh'n, muss in Dichters Lande geh'n. Переведи это для своего брата.

Хочешь ли понять поэта, так иди в его край света[51].

«Сейчас я уж точно в краю поэта. Это время на другой планете».

Проходят недели.

(Малышка становится великовата для ящика комода.)

Ханна передает документы.

(Ребенок вдыхает, выдыхает, вдыхает.)

Ханна достает билеты в Лион, немного еды, инструкции.

(Ребенок начинает складывать фразы из слов.)

Нужно передать шелковую карту информатору в Швейцарии, который передаст ее в Лондон.

Исчезает все больше людей.

Ханне приходится ездить на север.

(Мадам Э занимается ребенком в те дни, когда Ханны нет дома. Ребенок расставляет ручонки, когда Ханна возвращается.)

На этой неделе – две группы. Одна – из семерых детей. Они должны выглядеть так, будто отправились на прогулку. Достать нужную одежду.

(Вскоре Ханна будет оставлять ребенка в отеле на несколько дней подряд.)

На этой неделе – пятеро взрослых. Проверить здоровье, выносливость, достать документы. Со взрослыми многое может пойти не так. Местные жители больше беспокоятся, если видят, как границу переходят взрослые. Из-за детишек они переживают куда меньше. Проводники должны выглядеть, как молодые люди, которые ведут других молодых людей на прогулку.

(Мадам Этьенн и ее муж, человек с задумчивым лицом, который всегда молчит и может починить все, что сломалось, рады наличным деньгам.)

Законы меняются. Теперь нужно находиться за десять километров от швейцарской границы, чтобы швейцарцы разрешили вам остаться. Проверить на выносливость.

На север.

Потом обратно на юг.

На север.

Потом на юг.

Теперь Ханна очень много ночей проводит вдали от малышки.

В такие ночи, прежде чем заснуть, где бы она ни была, Ханна садится и представляет, что малышка сидит на коленях, а она поет малышке песню о поехавшей на рынок лошади.

С малышкой или без, Ханна рассказывает малышке перед сном сказку.

Например, сказку о летнем днем, который препирался с богами из-за того, что не хотел никогда кончаться.

Я буду длиться вечно! – сказал летний день. – Ночь никогда не спустится! Зима никогда не наступит!

В общем, все боги рассмеялись, будто услышали самую лучшую шутку, что-то самое смешное на свете. Ведь кто-то или что-то подсказывает богам, что такова природа вещей – такой она и останется. Боги и богини собираются на балконе и смотрят вниз на наш ничем не примечательный мирок, на то, как мы бегаем по его поверхности, словно муравьи, и стоит отметить, они, боги, порой бывают жестокими. Они любят смех и смеются над нами порою так сильно, что им приходится держаться за бока, чтобы их бока не лопнули от смеха, а вся их божественность из них не вытекла. Божеству лучше никогда не лопаться. А тут какой-то летний день просит о том, чтобы его продлили. Словно летний день и так уже не долгий.

Один из богов перестал смеяться и внезапно выпустил молнию, сделанную изо льда, и чудесное голубое небо летнего дня скрылось. Его место заняло большое скопление туч, черных и серых. Из этих туч пошел не дождь, а снег. Большие пушистые снежинки посыпались в жарчайший июльский день. Они были такими большими, что, падая, слипались между собой и превращались в кучу маленьких снежков. И летний день показался долгим, хотя на самом деле он был ничуть не дольше зимнего дня, но в этот день было светло до самого позднего вечера и нападало столько снега, что, если стоять на пороге, выпавший снег доставал бы до самого носа.

Ребенок кладет руку на нос.

Снег укрыл все летние цветы. Их лепестки озябли и съежились.

Нет! – сказал ребенок.

Он закрыл руками рот.

Но на следующий день, – сказала Ханна. – Что произошло?

Лет, – сказал ребенок.

Да. Летнее солнце. Солнце растопило весь снег. Но некоторые бедные цветы опалило холодом, ведь холод может обжигать так же, как жара.

Бедный циток, – сказал ребенок.

Но большинство из них подняли головы к солнцу, – сказала Ханна, – и что они сделали?

Пи, – сказал ребенок.

Правильно. Им захотелось пить. Они выпили весь растаявший снег. И немного спустя появилось еще больше цветов. И появились бабочки и пчелы, которые облетали цветы, чтобы делать мед, и чтобы на деревьях выросли фрукты, и чтобы распустилось еще больше цветов.

И новый летний день склонил голову и сказал богам: «Простите, что просил пожить дольше, чем длится день, то есть я». И боги на балконе учтиво поклонились летнему дню в ответ, а жители города цветов увидели, как цветы медленно приподнимали головы после внезапного мороза, и обрадовались тому, что цветы вернулись, пусть и ненадолго, пока живет цветок. Горожане знали, что цветы живут всего одно лето и что лето скоро кончится. Ну и они сказали… что они сказали?

Что нам ела, – сказал ребенок.

Правильно, – сказала она. – Что нам с этим делать? Ну и что же они сделали?

Очень большие хи, – сказал ребенок.

Очень большой флакон духов. А когда прошло лето и наступила зима?

Нюх, – сказал ребенок.

Правильно, они открыли флакон, поднесли его к носу, понюхали и насладились прелестным ароматом. И что они вспомнили?

Циток, – сказал ребенок.

Цветы, – сказала Ханна.

В другие вечера она рассказывала ребенку о детях, которые спят всю ночь под звездами – под брезентом на рыночной площади города, чтобы на следующее утро оказаться первыми в очереди за овощами.

Какие они? – говорит она ребенку.

Уные, – говорит ребенок.

Правильно. Они умные, – говорит она.

Ханна рассказывает ребенку сказку о матери, которой приходится уезжать и оставлять свою малышку, но это не означает, что мать не любит свою малышку, это означает, что мать любит свою малышку как?

Шебоше, – говорит ребенок.

Правильно, – говорит Ханна. – Еще больше.

«Когда в полях темнеет, глаза твои светлеют, а вот уже и звездочка зажглась, букашки песнь заводят, стрекочут и смелеют. И все знакомые картины меняют облик свой, чужими кажутся в потемках, хотя дерев верхушки зажигаются зарей. И незаметно тьма ночная подчеркивает этот свет, а тот, от сумрака избавясь, к тебе отныне с лаской льнет».

Старое стихотворение, написанное сыном лесоруба. Когда лучи касаются верхушек деревьев из стихотворения, ребенок моргает и закрывает глаза.

Ханна закрывает своими руками свои глаза.

Итальянцы ушли.

Нацисты – по всему городу.

Она укладывает ребенка в кроватку, осторожно спускается по лестнице и спрашивает мадам Этьенн, можно ли с ней поговорить.

Мадам Этьенн наливает три рюмки жидкости, которая выглядит и пахнет, как натуральный бренди. Она ставит рюмки на стол.

Настоящий, мадам Альбер, – говорит она.

Своим изящным жестом она приглашает Ханну сесть.

Ханна, оставаясь стоять, говорит, что ее работа стала слишком обременительной.

Да, – говорит мадам Этьенн.

Ханна спрашивает, позволят ли они с мужем оставить ребенка у них на неопределенное время, если случится так, что ее долго не будет.

Разумеется, в качестве пансионерки, – говорит она. – Ведь учитывая, как вы о нас обеих заботитесь, я знаю, что здесь она будет в безопасности. Но скорее всего, я уеду надолго.

На красивом лбу мадам Этьенн появляются складки между бровями.

Мы не возьмем никаких денег, мадам Альбер, – говорит она. – Нам не нужны за это деньги.

Я настаиваю, – говорит Ханна.

Она засовывает пачку банкнот в карман передника мадам Этьенн.

Вы научите ее читать, – говорит она.

Мадам Этьенн кивает.

Спасибо, – говорит Ханна.

Мадам Этьенн зовет мужа. Он приходит из кухни, вытирая руки, и они стоят втроем вокруг стола.

Жена рассказывает ему, показывает деньги.

Я буду приезжать как можно чаще, – говорит Ханна. – Если повеет какими-то переменами, я тут же вернусь и заберу ее.

Поль, любимый, – говорит мадам Этьенн.

До сих пор Ханна даже не знала его имени.

Ей нельзя знать его имя.

Ей нельзя хранить его имя в памяти.

Она стирает его.

Ей нельзя хранить в памяти имя собственного ребенка. Разумеется, она его знает, оно прописано сквозь нее. Но она дисциплинирована. Она готова. Она постоянно его изглаживает.

С этой целью она представляет себе могильную плиту, надгробную плиту, на которой ничего не написано.

Это ее ребенок.

За что выпьем? – спрашивает жена мужа.

За братство, – говорит он.

Они чокаются.

«Мой дорогой старый (дряхлый, ха-ха) летний брат (я всегда буду младше тебя, тут уж ничего не поделаешь).

Это что-то типа автопортрета. Я иду к тебе.

Узнаешь меня?

Сразу видно, как давно я не рисовала. Совсем отвыкла. Но такой уж я человек. Дорогой Дани. Столько времени прошло. Я вычеркиваю всю эту уйму времени, записывая что-нибудь о времени на бумаге, которую, как тебе будет интересно узнать, я очень аккуратно вырвала, не повредив саму книгу, сзади из экземпляра «Прометея» Жида[52].

Дани, когда я думаю о тебе, я думаю о том, как мы сидим на солнце и говорим друг другу что-то свое или ничего своего, и я всегда закидываю одну руку тебе на плечи если не в действительности, то хотя бы в воображении, ведь я знаю, как резко ты отпихнул бы мою руку, сделай я это в реальной жизни.

Мы сказали, что будем писать и сжигать написанное. Помнишь?

Тепло, которое выделится от этой записки, когда я ее сожгу, как-то изменит равновесие тепла и холода в мире.

Эту энергию я посылаю к тебе.

Только посмотри, какая я безнадежная. Кажется, по-английски я могу выражаться лишь высокопарно.

Поэтому скажу просто.

Я думаю о тебе.

Я думаю об отце.

Надеюсь, он не слишком болен, не слишком пал духом и не вынуждает тебя самого пасть духом.

Я увижу вас, когда все это закончится.

Жду не дождусь.

А вот мои новости.

Теперь у меня есть ребенок.

!

Девочка похожа на своего отца, который был мне хорошим другом.

При определенном освещении она еще очень похожа на тебя.

Для меня это добрый знак! В те дни, когда я вижу в ней своего брата, я становлюсь безумно счастлива.

Не знаю, достаточно ли я верю в богов, чтобы обращаться к ним с просьбой. Но если бы они существовали и мне бы хватило смелости сказать: «Извините, если вы там есть, не могли бы вы сделать этот солнечный летний день подольше, а эти темные дни покороче», – помнишь сказку, которую нам рассказывала мама? Ну, мне-то уж точно рассказывала, о летнем дне и богах, и она перечисляла богов? Теперь-то я понимаю, что она просто учила меня именам богов, ведь у нашей чудесной мамы все было, так или иначе, немножко прусским и назидательным. Ну что ж…

Добрые боги, я прошу их всех во всех их обличьях, целый сонм Панов, Зевсов, Диан, Флор, Посейдонов и Персефон, Бригит и Мейв, Аполлонов, Афин, Минерв, Марсов, Одинов и Торов, Меркуриев, Гермесов, Бальдров, Плутонов, Деметр, Нептунов и Венер, Вакхов, Бэнтэн, Кор и Кали, Гам и Артемид, Господов, Аллахов и Будд, всех остальных древних, тех, чьи имена сейчас не приходят мне на ум, надеюсь, они простят меня, ведь их так много – прежде всего Юпитеров,

в первую очередь я прошу Юпитеров,

чтобы моя дочка выросла

и чтобы время было к ней добрым.

Эти чертовы божества уже смеются. Я слышу их.

Смех богов похож – ну, теперь – на звук пуль, звенящих о камень.

Но лучше пусть они мне не перечат.

Знаешь, она напоминает мне нас обоих.

Она маленькая и свежая, но уже смышленая, чуткая, логичная (я), ее трудно вывести из себя (ты), она спит, как медвежонок в зимней спячке (ты), ей не нравится вкус турнепса (мы оба, если я правильно помню, и это каждодневное маленькое огорчение, учитывая, что обычно больше есть нечего), она обожает, чтобы ей рассказывали сказки (я), в силу какого-то внутреннего спокойствия, которого у меня никогда не было, она стремится поступать с людьми по совести (ты), быть воспитанной и вежливой (точно ты), она преданная (мы оба), душевная (ты), а еще хохочет над всем подряд, самые несмешные вещи кажутся ей смешными (кажется, я).

На днях она засунула ступню под подушку на кровати, а затем подозвала меня, словно хотела сообщить что-то очень важное для всех мировых держав. Она взмахнула рукой над своей ногой (ступня под подушкой) и сказала, точно маленькая цирковая фокусница: «Ножки нет!» Затем высунула ступню из-под подушки и с таким же взмахом сказала: «Смотри! Ножка есть!»

Но самое главное, я никогда не встречала такой, как она.

Она – это она.

Едва оформившийся ребенок, едва научившийся говорить, но при этом настолько уверенная в себе и уже завершенная в некоторых отношениях личность, что она нередко представляет для меня головоломку и явно относится ко мне как к головоломке, порою очень пытливо на меня смотрит.

Однажды я сказала ей, когда она смотрела на меня: «Как ты думаешь, на кого ты смотришь?» И она с подлинной серьезностью ответила: «На тебя».

И еще кое-что. Она уже умеет петь, причем мелодично, и, хотя никто ее этому не учил, умеет строить гармонические последовательности, причем от рождения. Она сидит и поет себе под нос, и я слышала, как она пела вместе с женщиной, у которой мы снимаем комнату. Уж этот талант точно не от нас с тобой.

Наверное, от отца.

По сути, дорогой Дани, я обязана ее гармониям тем, о чем думала вчера вечером, лежа рядом, пока она засыпала.

О том, что гнусность, ежедневно творящаяся вокруг, – это растение без корней. Доброта больше похожа на турнепс!

Гнусность хочет лишь одного – побольше себя самой. Она хочет себя, себя, себя, себя – ничего, кроме себя самой снова и снова. Я начинаю понимать, что гнусность очень напоминает гонимый ветром мох, который быстро разрастается повсюду, но его легко отшвырнуть ногой, ведь он цепляется только к поверхности.

Даже если просто думать об этом, мох отрывает и уносит ветром.

Грандиозные мысли. Ты же меня знаешь. Уж от них-то я тебя не избавлю.

Когда я была неоперившейся школьницей и любила умничать (да, правильно, дорогой Дани, такой я и осталась – по крайней мере, что касается второго, пусть даже первое далеко позади), я думала столько всякой ерунды обо всем.

Я свято верила, что смогу удержать в себе все знания – все рассказы, стихи, произведения искусства, все науки – и что, если собрать и удерживать все это в себе, я буду всем этим владеть, и что в этом и заключается смысл жизни.

Что же я знаю сегодня?

Да почти что ничего.

Но теперь я знаю одно: я не удерживаю в себе ничего из того, чем, как считала, владею.

Наоборот, все эти вещи удерживают меня в себе. Они удерживают всех нас под небесами.

Сейчас я это сожгу. Как мы и пообещали друг другу.

Интересно, ты помнишь?

Не то чтобы я в тебе сомневалась. Не дождешься.

Тепло от огня, так или иначе, до тебя доберется,

так что будь спокоен

твоя осенняя сестра,

отправляет его с любовью

своему летнему брату».

15 июня 2020 года

Дорогой Герой!

Мы пока не знакомы, и если вы не получили мое последнее письмо, то удивитесь, почему вам пишет человек, которого вы не знаете. Достаточно сказать, что я друг и пишу для того, чтобы передать дружеские пожелания.

Как у вас дела?

Очень надеюсь, что хорошо.

В этот раз я отправляю письмо на электронную почту наших друзей, чтобы они переслали его вам, где бы вы ни находились.

Я наводила справки о вашем имени в интернете. Для вас это дело обычное, но поверьте мне, для всех нас это просто неслыханно. Сначала я нашла древнегреческого изобретателя и гения математики Геро, который практически изобрел ветряную электростанцию, одним из первых понял, что люди способны извлекать энергию из ветра, да к тому же изобрел первый двигатель, работающий на горячей воде, и наиболее раннюю версию самотечного фонтана. Видимо, он был атомистом. Я только что крикнула своему брату Роберту, который считает, что учится играть на скрипке в соседней комнате, иными словами, поднимает ужасный шум, и спросила его про атомистов, а он говорит, атомисты верили, что индивиды состоят из полностью неделимых атомов, независимых друг от друга, и если принять атомистическую точку зрения, то значит, мы смотрим на отдельные части идеи или предмета, а не на все те вещи, что составляют целое. Плюс в том, что, пока я спрашивала, брат перестал пиликать на своей скрипке. Но он уже начал снова.

Еще я нашла фольклорный женский персонаж по имени Геро, и меня очень обрадовало, что это имя может носить и девочка. Девочка Геро была мифической героиней, которая была влюблена в Леандра, мальчика, который каждую ночь приплывал в башню Геро, освещенную, будто маяк. Хотя в конце история, конечно, обернулась трагедией. Однажды ночью в конце лета их любви морской шторм задул свет на башне Геро, а Леандр потерялся в волнах и утонул.

Ну, таковы уж некоторые древние легенды!

Думаю, только так и можно справиться с теми грустными вещами, что с нами случаются.

Так вот, поэт Джон Китс написал свою версию этой истории, в которой Леандр практически тонет в ослепительной красоте Геро. Типа, она сама и была маяком. Мне это показалось слегка сексистским, и потому я придумала собственный стих:

В волнах Леандр

Словил меандр,

Зацепился ногой,

И стал другой.

Ой, горе, ой,

Не дрейфь, Герой,

Геро, не беда,

Любовь – навсегда.

Надеюсь, он не покажется вам чересчур развязным. Но я хотела сделать старую беспросветную историю чуть повеселее. Грусти мне вообще-то хватает. В этом году ее и так много. Нам-то везет. Никто из нас не заболел. Но пожилая женщина через дорогу, которая въехала в дом в прошлом году, – не хочу набирать слово «умерла», но она и правда умерла. Еще умерли двенадцать человек в доме, где она жила, всего за одни выходные, и социальная работница, и медицинский работник, который виделся с социальной работницей, у которой были симптомы. И один из учителей начальной школы тут же рядом по улице. И одна медсестра, которую мама знала.

Это так грустно.

Наш почтальон – супер. Его зовут Сэм, и он так усердно трудится, будто маленький ураган. Сэм считает, что переболел в марте, но он не сдавал ни одного анализа и до сих пор не сумел сдать. Значит, он не может съездить повидаться с семьей. Родители у него пожилые, и они за много миль отсюда, в Блэкпуле. Еще мы знаем в целом больше полусотни человек, которые переболели чем-то похожим, судя по симптомам, но не смогли нигде сдать анализы. Поэтому они не знают, и они сильно болели, сидя дома, как Сэм, и боялись, и никто им не помогал, и ни один официальный орган не вносил их ни в какую статистику. Куча моих друзей знают кучу людей, с которыми это случилось. Теперь-то правительство хочет, чтобы они сдали анализы на антитела и стали донорами плазмы, но тогда никто не хотел ничего знать, их просто оставили на произвол судьбы, думая, что они умрут. И некоторые действительно умерли.

Папин бизнес душат. Сейчас у нас бы ни на что денег не хватало, если б не его сожительница Эшли, которая великодушно оплачивает счета и покупает еду не только ему, но и нам, пока папа не сможет получить деньги от правительства, которое только долдонит, что ему ничего не полагается.

Лично у меня было очень много планов, которые теперь пришлось спустить в унитаз, и я твердо намерена получше распорядиться этим временем. Ведь эти подростковые годы должны же быть офигенными. Мне шестнадцать, а главным событием последних трех месяцев стал просмотр дерьмовых фильмов на вечеринке «Нетфликс» с моими друзьями.

Но я верю, в этой истории есть один положительный момент: мое и так уже растоптанное поколение станет еще выносливее. Мы поймем, как нам повезло, что мы проводим время с друзьями, ведь мы знаем, что значит жить без них. И ей-богу, мы станем дорожить своей свободой и бороться за нее во имя всего хорошего.

Еще у меня такое чувство, что мы обсчитываем тысячи и тысячи людей, которые уже умерли, просто потому, что мы до сих пор живы.

Мой брат Роберт надеется, что гении медицины изобретут вакцину. А я надеюсь, что гении, которые изобретут вакцину, также окажутся гениями изменения климата.

Тогда у нас, возможно, появится будущее.

Вот почему вы, Герой, наряду с ключевыми работниками здравоохранения и людьми, которые усердно трудятся, чтобы все продолжало вертеться, как, например, Сэм, – вы мои герои наряду с людьми, что встают на защиту климата, и с каждым конкретным человеком, протестующим против того, что случилось с Джорджем Флойдом[53].

Я так себе представляю, что быть героем в современном смысле – значит озарять ярким светом то, что необходимо увидеть. Я считаю, что, если кто-то так делает, это влечет за собой последствия. К примеру, если озарить ярким светом соцсети, люди очень разозлятся и накинутся на вас с точно такой же силой, с какой они притягиваются, будто мотыльки, к вашему пламени.

Но теперь мы, возможно, поймем, что должны перестать отравлять друг друга и весь мир. Я знаю, как наивно это звучит, ведь отрава льется, не переставая. У нас урок истории в зуме зазумбомбили порнушной картинкой, которую мы все увидели, например. Но я думаю, порно и яд будут всегда, и люди всегда должны будут решать, отравлять им других или нет – пандемия у нас или нет.

Я считаю, то, что произошло здесь и по всему миру за эти несколько месяцев карантина, дает нам очень слабое представление о том, каково приходится каждый день вам. Знаю, это не одно и то же, совсем не то же, что находиться в тюремных условиях – и это при том, что вы не преступник.

Еще меня поражает, что сейчас вы, возможно, уже не в заключении, возможно, вы бездомный и никто не знает, где вы. Друг написал нам о том, что людей, находящихся в заключении, недавно начали потихоньку выпускать, а им некуда пойти, негде ночевать и не на что жить.

Дорогой Герой, надеюсь, с вами все нормально. Должна сказать, меня поражает, что выйти из незаконного бессрочного заключения (хотя они с самого начала были невиновны) людям позволил вирус – вирус, а не человеческая доброта, понимание или справедливый закон. Еще я очень волнуюсь за одного своего знакомого, он бездомный. В новостях говорят, что бездомным предоставили номера в гостиницах. Я без понятия, получил он номер или нет. Почему мы помогаем людям, только если появляется вирус, а не все время?

Но я пишу не только поэтому.

Я снова пишу, потому что вернулись стрижи! Я кричала на улице от счастья, когда увидела их в небе. Похоже, их не так много, как в прошлом году, но все равно они здесь.

До меня только что дошло, что, если вы не получили мое последнее письмо, то не поймете, о чем речь. Там я подробно писала о своих любимых птицах – стрижах. Они всегда возвращаются, если могут, на то же гнездовье, что оставили в прошлом году, если, конечно, его не отремонтируют и не разместят на AirBnB – но ведь из-за вируса там сейчас не может остановиться никто, кроме стрижей! Я не могу удержаться от этой шутки, хотя знаю, многие люди на нее рассердятся.

Стрижи летят сюда через весь мир в одиночку, а не с партнерами. Они встречаются, только когда добираются до гнездовья. Пары составляют на всю жизнь, но лишь для выведения здесь птенцов. Потом, заведя их, стрижи разбегаются, пока не встречаются на следующий год для нового спаривания. Мне кажется, если бы люди тоже так поступали три четверти года, это могло бы спасти некоторые браки.

Гнезда у стрижей похожи на плоские колечки, сделанные из перьев, бумаги и того, что они подхватывают в воздухе. Стрижи склеивают все вместе своей слюной в колечко, мелкую миску или чашку, где будут лежать яйца. Затем птицы по очереди высиживают или согревают яйца. Каждый птенец вылупливается через день после предыдущего, чтобы не загружать родителей-стрижей по полной программе. Природа так разумно устроена.

На фотографиях птенцы сейчас еще совсем не похожи на стрижей, а больше напоминают уродливые розовые кожаные мешочки без перьев, огромные головы на вид такие тяжелые, что не поднять, а глаза пока ничего не видят.

Но природа такая умная, что птенцы могут впадать в подобие коматозного состояния, если родители почему-то не возвращаются с едой, и могут оставаться так очень долго в случае неприятностей с родителями или непогоды.

Но даже и без неприятностей родителям приходится серьезно впахивать, при каждом вылете собирая где-то около тысячи мух и других насекомых, которых они скатывают в съедобные шарики и хранят в мешочках у себя в горле, а по возвращении передают птенцам.

Ну и если вы видите или слышите над собой стрижей, то они наверняка занимаются сбором пищи. Вскоре птенцы начнут отжиматься в своем гнездовье на крыльях, набираясь сил перед долгим перелетом обратно в Африку. Что реально поражает – когда они оперяются и покидают гнездо, то совершают свой первый полет вообще и, поднявшись в воздух, не приземляются уже минимум год или чаще, пару лет.

Примерно через шесть недель они уже улетят.

«Вот и лето кончилось», – скажет мама, когда мы посмотрим в небо без стрижей.

Но покамест оно не кончилось!

У нас осталось еще несколько недель.

Если только услышите их над собой, помните, что они передают дружеский привет и от меня.

Всех благ вам и крепкого здоровья.

Надеюсь, вы получите это письмо,

с наилучшими пожеланиями

от вашей подруги

Саши

(Гринлоу).

3

Ну и в начале 1950-х, в двадцать с чем-то лет Лоренца Маццетти приезжает в Англию с группой студентов университета Флоренции, приглашенных в связи с инициативой по привозу людей из материковой Европы для помощи в работе на британских фермах.

Это режиссер, чьи образы я описала раньше: образ двух не говорящих и не слышащих мужчин, которые пересекают руины, беседуя друг с другом, и образ мужчины с двумя чемоданами на краю высокого здания.

Итальянские студенты высадились в Дувре, и первым делом полиция подвергла каждого полному личному обыску, а затем досмотру багажа. Полиция забрала у Маццетти паспорт. Когда его вернули, она с удивлением обнаружила, что там проставили штамп «нежелательный иностранный гражданин».

Кстати говоря, для работы на ферме Маццетти не подходила: чересчур уж слабая и нервная. Если оглянуться назад, то оно и понятно, ведь она пережила самую настоящую войну: в 1944 году, когда Маццетти была еще подростком, группа нацистских офицеров прибыла в дом в Тоскане, где они вместе с сестрой-близнецом Паолой воспитывались в семье сестры их отца, Нины: мать близнецов Маццетти умерла вскоре после родов, и они всю свою жизнь переходили от одного человека к другому, из одной семьи в другую. Но теперь они наконец-то оказались дома, жили с Ниной и ее мужем, Робертом Эйнштейном, который был двоюродным братом Альберта Эйнштейна, и своими двоюродными сестрами чуть старше, Люче и Анной-Марией.

В то лето немцев в Италии оттесняли наступающие войска союзников. Как-то прекрасным солнечным днем в дом пришли офицеры вермахта и, не сумев найти Роберта, который скрылся в лесах, зная, что охотятся за ним, совершили две вещи:

Разрушили дом.

Убили всех Эйнштейнов, которых сумели найти, – Нину и ее детей.

Они решили не убивать Лоренцу Маццетти и ее сестру, поскольку фамилия у них была не Эйнштейн.

Близнецы, которых заперли вместе с другими жителями деревни на время бойни, вернулись в дом и увидели трупы своих двоюродных сестер и тетки.

Дядя тоже вернулся к телам. Вскоре после этого он покончил с собой.

Учитывая подобную предысторию, можно себе представить, что теперь в Англии Маццетти близка к нервному срыву. Она бесит фермера, за которым ее закрепили, ведь у нее не хватает сил таскать тяжелые мешки, у нее не получается хорошо отбирать плохую картошку на транспортерной ленте, она сжигает ужин, который должна приготовить для других студентов, и слишком медленно убирает навозную кучу.

Хозяин прогоняет ее с фермы.

Ну и она добирается до Лондона, чтобы найти работу и какое-нибудь жилье.

Но что-то глубоко внутри у нее сломано, и это означает, что любая работа, за которую она берется, оборачивается каким-то сюром.

Женщина из пригорода нанимает ее служанкой с проживанием, но в конце концов вышвыривает все ее пожитки на дорогу, вызывает полицию и обвиняет в воровстве. (Позднее Маццетти узнает, что женщина сама ее обворовывала.)

Милая счастливая семья с милым счастливым домом в городе предлагает ей место служанки и радушно впускает в свою милую жизнь. Но в милой счастливой семье Лоренцу вдруг с новой силой окружают призраки, которые стоят, сидят и ходят вокруг, молчат, улыбаются, истекают кровью в тех местах, где она подростком видела оставленные пулями отверстия.

«Я убежала со своим чемоданом в поисках какого-нибудь несчастья».

Она бродит по улицам одна.

Ее преследуют мужчины, до нее домогаются.

Но оказывается, что лондонские полисмены к ней исключительно добры. Они укрывают ее от дождя, угощают чаем и не раз позволяют провести зимнюю ночь в теплом полицейском участке. И однажды, когда она потерянно бродит по улицам, какая-то семья замечает ее потерянность и приглашает к себе поесть. Так она впервые в жизни пробует карри.

Со временем Маццетти получает место официантки и посудомойки в ресторане рядом с Черинг-Кросс, где подают лишь омлеты да суп.

Эту работу ей удается сохранить.

Но это не настоящая ее работа. Ведь она с детства была художницей. На самом закате жизни, которая окажется долгой (она умрет в Риме в начале 2020 года, в возрасте девяноста двух лет), ее друг Руджеро будет вспоминать, как его собственная семья, когда он был еще ребенком, проснувшись после сиесты, обнаруживала, что их сад заполняют прислоненные к каждому дереву картины обеих сестер-близнецов.

Ну и пока Маццетти чудом выживала в эти туманные лондонские годы, она все время писала картины и рисовала.

Однажды она берет свои работы и относит в Школу изящных искусств Слейда.

Маццетти стоит в вестибюле и просит принять ее в школу.

Ей вежливо отказывают. Объясняют, что нельзя просто так прийти с улицы и попросить, чтобы тебя приняли в школу.

Маццетти стоит в парадном вестибюле и не двигается с места. Она повторяет. Она хочет, чтобы ее приняли в школу искусств.

Ей строго говорят, что здесь так не принято, и строго просят уйти.

Она начинает кричать, что хочет увидеть директора школы.

На шум из комнаты выходит мужчина. Спрашивает, зачем ей директор. Она говорит, что хочет, чтобы ее приняли в школу. Говорит, что она гений.

Он смотрит на ее рисунки.

Говорит: «Ладно, с завтрашнего дня вы наша студентка».

(Директор – это он.)

Вскоре после поступления в школу искусств Маццетти проходит мимо шкафчика с надписью: «КИНОКЛУБ». Она открывает дверцы. Там навалом киноаппаратуры.

Она никогда не снимала кино. Но собирает нескольких друзей, они берут столько аппаратуры, сколько могут удержать, и переносят к ней на квартиру.

Вместе с этими друзьями и при помощи каких-то очень добрых незнакомцев она снимает короткометражку по мотивам одного из самых любимых своих рассказов – «Превращение» Франца Кафки. «Превращение», – рассказывала она гораздо позже, – представляется мощным обвинительным актом, предъявленным житейской рутине, которая делает нас равнодушными к прошлой, нынешней и будущей несправедливости». Фильм называется «К.» Счет за «весьма сложную» техническую работу над ним, проявку, озвучку и так далее Маццетти отправляет университету.

Через несколько дней ее вызывают к директору.

Он спрашивает насчет крупной суммы денег, под которой она расписалась от имени университета, ни у кого не спросив разрешения.

Он предупреждает, что она может угодить в тюрьму, если подделала подпись в финансовом документе.

Она дрожит. Но рассказывает ему о фильме.

«Ладно, – говорит он. – Вот как мы поступим. Мы покажем фильм остальным студентам, я посмотрю, нравится он им или нет, и решу, что с вами делать».

На первом показе фильма директор школы искусств знакомит ее с человеком, которого тоже пригласил посмотреть фильм, – директором Британского института кино.

Директор Британского института кино, директор школы искусств и студенты школы искусств аплодируют и восторженно кричат в конце снятого ею фильма.

БИК выделяет ей грант на экспериментальный фильм.

На эти деньги она начинает работу над новым фильмом.

Это рассказ о двух глухонемых, которые живут и работают среди руин, на фоне старинной архитектуры лондонского Ист-Энда. Они ходят по улицам, разговаривая друг с другом на языке жестов о любви, о том, как сохранять чистый и приличный вид в неопрятное послевоенное время, и о том, что они считают странным либо красивым. Их нередко преследует толпа насмешливых и жестоких детей.

Этот фильм называется «Вместе».

Подобно фильму «К.», он маленький, изящный и чрезвычайно мощный, будничный, но при этом почти апокалиптический, и он совершенно не похож на то, что снимают другие режиссеры этого времени.

Маццетти знакомится с режиссером Линдсеем Андерсоном[54].

Он помогает ей с монтажом фильма «Вместе».

Совместно с ним, Карелом Рейшем и Тони Ричардсоном[55] она становится одной из основательниц движения «Свободное кино». Их кинопроизведения и телепрограммы радикально изменяют возможности британского кинематографа. Тем временем на Каннском фестивале 1956 года фильму «Вместе» рукоплещут и его с восторгом принимают как критики, так и зрители.

Примерно в тот же период Лоренца Маццетти возвращается в Италию и недолго живет со своей сестрой-близнецом. Только не подумайте, что к этому времени призраки оставили ее в покое: истекающие кровью призраки по-прежнему сопутствуют ей, где бы она ни была и что бы ни делала. «Они слишком долго сидели у меня в подсознании».

Ну и она пишет роман под названием «Il Cielo Cade» – «Небо падает». Это книга про убийство ее семьи, о религиозных и политических раздорах, разделяющих людей и управляющих ими, и все события показаны глазами очень маленького ребенка.

После этого Маццетти пишет еще один роман, «Con Rabbia», что дословно переводится «С яростью» или «Сердито». Это продолжение книги «Небо падает», и повествование ведется с позиции революционно настроенной девушки, взбешенной тем равнодушием, которое она встречает после войны повсюду, несмотря на то что произошло со столькими людьми. «Я больше не могла жить в спокойствии и скуке. Моя рука коснулась крови и трагедии, и я знаю, что, пока скука усыпляла, реальность подготавливала апокалипсис».

Всю свою жизнь Маццетти будет писать картины, выставляться и печататься во многих формах, а в перерывах снимать новые короткометражки: как и все ее творчество, эти фильмы повествуют о разрыве, который случается при столкновении невинности и опыта, и о том, как сохранить эту невинность даже в самой глубине размозженной взрослой психики. Маццетти построит кукольный театр на Кампо-деи-Фиори в центре Рима и много лет будет ставить для бесчисленных зрителей свою версию «Панча и Джуди».

Ее последний большой проект, «Album di Famiglia», или «Семейный альбом» – серия картин с портретами ее родственников еще до момента их убийства и c образами тосканской природы великолепным, солнечным летом, с нацистами под деревьями и фашистами, обучающими школьников, – будет напоминать таких художников, как Анри Матисс и Шарлотта Саломон[56], своим стилем, общим пониманием того, как ложится свет, куда бы он ни ложился, и своими чистыми цветами.

Кончается ли жизнь смертью?

Какое определение дать жизни?

Как мы приходим к пониманию того, что такое время? Что мы будем с ним делать, что оно сделает с нами?

«Линия жизни у всех где-нибудь да обрывается».

Многое из того, что я вам здесь рассказала, можно найти в романах Лоренцы Маццетти и ее мемуарах, «Diario Londinese», опубликованных по-английски под названием «Лондонские дневники».

Английское слово summer («лето») происходит от древнеанглийского sumor, от протоиндоевропейского корня sam, означающего как «один», так и «вместе».

Не могу вспомнить, откуда взята следующая цитата, которую вы сейчас прочтете. Она никак не связана с Маццетти, хотя и тесно связана с нею и со всеми нами. Но я переписала ее в блокнот много лет назад и теперь не могу найти источник.

«Творчество относится к культуре не потому, что это ее производное, а потому что оно стремится исцелить культуру. Искусство, насыщенное подсознанием, действует на индивида, подобно компенсирующему сновидению: оно пытается восстановить равновесие и обращается к глубоко укорененным проблемам».

Маццетти рассказывает, как вскоре после летней расправы над ее родственниками передовой отряд союзных войск приходит к дому в Италии, где они были убиты. Английские и шотландские солдаты находят парочку контуженных детей, сидящих возле недавно засыпанных могил.

Первым делом солдаты учат этих детей петь английские песенки.

Первая песня, которой они их учат?

«Ты мое солнышко»[57].

Встретимся здесь же ровно через два часа, – сказала Грейс. – Я схожу погуляю.

Это было субботним утром. Они еще не уехали из Саффолка. Стояли на тротуаре у кафе под холодным солнцем.

Погуляешь? – сказала дочь.

Да, – сказала Грейс.

Сама? – сказала дочь.

Сама, – сказала Грейс.

Ты же не ходишь гулять, – сказала дочь. – Я не помню, чтобы ты когда-нибудь ходила гулять.

Ты не специалист по моей части, – сказала Грейс.

А нам нельзя пойти? – сказала дочь.

Нет, – сказала Грейс.

Почему? – сказала дочь.

Вам будет скучно, – сказала Грейс.

Мне нет, – сказал дочь. – Может, ему.

Тогда дай мне налички, – сказал сын.

Зачем? – сказала Грейс.

Им не понравится, если мы просидим два часа и не купим ничего поесть или попить, – сказал сын.

Ты же только что съел огроменный завтрак, – сказала Грейс.

Ну да, но мы не можем столько времени торчать в кафе и ни за что не платить, – сказал сын.

Вы не обязаны все время ждать здесь, – сказала Грейс. – Можете пойти и заняться чем-нибудь – чем угодно. Сходите на разведку. Сегодня чудесный день.

Мороз, – сказала дочь.

Спуститесь на пляж, – сказала Грейс. – Там есть паттинг-грин. Сходите на паттинг-грин.

Вряд ли он открыт, – сказал сын. – Сейчас ведь февраль.

Почему ты не хочешь, чтобы мы пошли с тобой? – сказала дочь.

Вообще-то дочь не хотела идти вместе с ней. Дочь вообще-то просто навязывалась, почуяв, что Грейс почему-то хотела побыть немного одна.

Веришь – нет, но я хочу побыть немного одна, – сказала Грейс. – По личным причинам.

Куда ты собралась? – сказала дочь.

Глянуть на старую церковь, – сказала Грейс.

Это неправда, – сказала дочь.

Может, сходите вдвоем к игровым автоматам? – сказала Грейс. – Там должно быть открыто. Сходите на пристань.

Я не пойду к автоматам, – сказала дочь.

Если придется коротать время у автоматов, нам понадобятся деньги, – сказал сын.

Грейс достала кошелек и дала ему двадцатифунтовую купюру.

Этого не хватит, – сказал сын. – Это же всего десять выстрелов на «Терминаторе».

Вполне хватит, и в любом случае ты должен отдать половину Саше, – сказала Грейс.

Десять выстрелов – это уже за вычетом Саши, – сказал сын.

Мы можем разменять их здесь на кассе, – сказала дочь. – Я разменяю.

Нет, я разменяю, – сказал сын. – У автоматов.

Я не пойду к автоматам, – сказала дочь. – Сейчас же дай их мне, и я попрошу мужчину на кассе их разменять.

Нет, – сказал сын.

Ладно, – сказала Грейс, – мне все равно. Идите и займитесь чем хотите, меня не волнует, чем вы займетесь, если только оба встретитесь со мной здесь у кафе, а не где-нибудь еще, в двенадцать часов: я заказала такси, в полтретьего из Ипсуича идет лондонский поезд.

Она хочет побыть наедине с собой по какой-то тайной причине, – сказала дочь.

Совершенно верно, – сказала Грейс. – Пока.

Она направилась в сторону, которую считала той. Сторона могла быть совсем и не той. Тридцать лет как-никак прошло. Грейс не помнила названия церкви или, может, даже никогда его и не знала. Помнила только то, что нашла ее случайно, за городом, может, в миле от него? Затем по однополосной грунтовой дороге, окаймленной кустами ежевики.

На окраине города располагался жилой комплекс, которого раньше здесь не было.

Вполне возможно, церкви там больше нет, или кто-то превратил ее в миниатюрную дачку, или даже она обрушилась в море. Если Грейс правильно помнила, церковь стояла не так далеко от обрыва.

Дети за спиной все еще препирались, стоя на улице. Грейс даже не обернулась. Она продолжала шагать, будто их не существовало, будто их никогда у нее не было, за них отвечал кто-то другой и они не имели к ней никакого отношения. Она перешла через мост между городом и болотом и направилась к жилому комплексу на холме.

Затем повернуть направо к болоту.

Затем поискать дорожку.

Грейс видела, что, если повернуть здесь налево, дорога приведет ее к дому, где они познакомились вчера со стариком, который принял ее сына за собственную сестру.

Бедный Роберт!

«Но старик был так счастлив, что ему померещилась сестра», – сказала Шарлотта вчера вечером за ужином.

Они поели в гостинице, в ресторане с деревянными панелями на стенах. Горели свечи. Было очень даже мило.

Просто на седьмом небе от мысли, что увидел ее хоть так, – сказала Шарлотта. – Он даже не сконфузился из-за того, что Роберт – не она.

Я не девочка, – сказал сын. – Я не похож на девочку.

Но в тебе что-то есть. Как в человеке. Это доставило ему большое удовольствие, – сказала Шарлотта. – Что-то в тебе задело его за живое. Дело не в том, девочка ты или нет.

Но я не похож, – сказал сын, – на девочку.

Нет ничего плохого, если мальчик похож на девочку, – сказала Шарлотта. – Ведь это общепризнанный факт, что главная черта истинной красоты – некоторый симбиоз полов.

Некоторый что? – сказал сын.

Симбиоз, – сказал Артур.

Как в биологии? – сказал сын.

Старику, с которым они познакомились, было сто четыре года. Сто четыре! Они говорили о нем за ужином. Говорили о том, как поразительно, что за ним ухаживает женщина, которая ему даже не родственница, они просто друзья, эти последние годы жизни он пользовался ее щедротами или щедротами ее семьи только потому, что, когда она была ребенком, они жили по соседству. Говорили о том, как, по ее словам, впервые за все время знакомства старик упомянул, что у него есть сестра.

И он просто лучился счастьем, – сказала Шарлотта. – Его сестра – прямо у него перед глазами. Хоть это была и не она.

Это и есть симбиоз? – сказал сын.

Встретиться с ним – будто встретиться с олицетворенной историей, – сказала Грейс. – Какая биография! Он жил еще в Первую мировую. Был интернирован во время Второй.

Это высокомерие, – сказал сын. – Он человек, а не история.

И у нас есть военная биография, – сказала дочь. – Мать нашего отца. Меня назвали в ее честь. Ее звали Саша Альбер. Когда-нибудь о ней слышали? Она была концертирующей скрипачкой.

Джефф настоял, – сказала Грейс. – Я хотела назвать ее по имени своей матери.

Слава богу, не назвала, – сказала дочь. – Иначе бы ты сейчас говорила с кем-то по имени Сибил.

Смех за столом.

Грейс не засмеялась.

Дочь виновато посмотрела на Грейс. Дочь знала, это деликатная тема.

Но Грейс ужинала в ресторане с людьми, которые были милыми, добрыми, хоть и малознакомыми, так что она решила быть любезной и кивнула дочери, позволив рассказать об отцовской линии их семьи.

Дочь ответила благодарным взглядом и продолжила рассказ о семье Джеффа.

Она была француженкой, – сказала дочь. – Она умерла, когда мне было десять.

Мне было семь, – сказал сын.

А ее мать погибла во время войны, когда ей было всего три года, – сказала дочь. – И люди, воспитавшие нашу бабку, знали, что ее мать погибла, потому что во время войны их навестила одна девочка, которая и рассказала, что произошло. Она сообщила людям, что видела, как ее расстреляли, когда она пыталась помочь женщине, которую сбили с ног нацисты на рыночной площади.

Мы не знаем, есть ли в этом старом рассказе их отца хоть доля правды, – сказала Грейс.

Это правда, – сказала дочь. – Бабуля нам рассказывала.

От этого она не становится правдивой, – сказала Грейс, – ну, или правдивее большинства семейных преданий. Так вот, когда Саша родилась, их отец настоял, чтобы ее назвали в честь его матери, и кто я такая, чтобы спорить? Потрясающий рассказ. Еще это означало, что я могла выбрать имя Роберту.

И меня не назвали в честь кого-то другого, – сказал сын.

Просто я хотела освободить тебя от всякого подтекста, – сказала Грейс.

Это не просто выдумка, – сказала дочь. – Это правда.

У нас есть все ее скрипки, – сказал сын. – Просто все они лежат в шкафчике. Никто на них не играет. Никто не умеет. Их пять – в скрипичных футлярах. Будто гробы для скрипок. Никто никогда их не вынимает. Никто на них даже больше не смотрит.

Есть одна вообще малюсенькая, – сказала дочь. – Мы думаем, это ее первая, когда она была еще ребенком в сороковых, называется «четвертная». Всего-навсего вот такого размерчика.

Еще меньше, – сказал сын.

Грейс решила сменить тему и подначить Артура по поводу девушки.

Я думала, вы проделали весь этот путь, чтобы познакомиться с человеком, который знал вашу мать, а не для того, чтобы знакомиться с девушками, – сказала Грейс.

Под конец старик, кажется, уже не мог вспомнить матери Артура. Но взял Артура за руку, держал ее и не хотел отпускать, так и заснул, держась за нее, и Артур, рассказала им позже Шарлотта, оставался с ним еще с полчаса, ну а потом все они встретились за ужином несколько часов спустя.

Я не хотел его будить, – сказал Артур.

Вы не хотели уходить от этой девушки Элизавет, – сказала Грейс.

Шарлотта обняла его за плечи и поцеловала в щеку.

Совершенно верно, – сказала она.

Значит, так и есть, – сказала Грейс. – Вы действительно не против, чтобы он вот так вот смотрел на другую женщину. Выходит, вы действительно не вместе.

Нет, они не вместе, – сказал сын.

Это мы уже проходили, – сказал Артур. – Теперь стало гораздо лучше.

Я не следила бы за тем, на кого он там смотрит, даже если бы мы были вместе, – сказала Шарлотта. – Люди влюбляются…

Да, – сказал сын. – Влюбляются.

Этого нельзя отрицать, – сказала Шарлотта. – Да, наверное, и незачем.

Как бы мне хотелось вернуться в молодость, – сказала Грейс.

Так вот, Артур мне сейчас как брат, – сказала Шарлотта.

Бедненькая, – сказала дочь.

Это правда, она мне как сестра, – сказал Артур.

Бедненький, – сказал сын.

Жизнь коротка, – сказала Грейс. – Молодость проходит. Вам хорошо. Я вам завидую. У вас еще вся жизнь впереди. Вы должны ценить каждую минуту. Ведь не успеешь и глазом моргнуть, как все пройдет, а время назад не воротишь.

Простите, Грейс, – сказала Шарлотта с улыбкой, – но, по-моему, это ерунда. Я верю, что мы проживаем собственную жизнь с полной отдачей, в каком бы возрасте это ни выпало нам на долю. В этом вся суть.

Ах, как наивно, – сказала Грейс. – Я тоже была когда-то молодой и верила в подобное.

Вы и сейчас не старая, Грейс, – сказала Шарлотта.

Теперь уже Шарлотта, так назойливо повторявшая ее имя, показалась Грейс слегка высокомерной.

А кто знал о том, что в Англии во время последней войны интернировали людей? – сказала в ответ Грейс.

Я, – сказал сын.

Ты не знал, – сказала сестра.

Знал, – сказал сын. – Я знал.

Я так думаю, если они были немцами, – сказала Шарлотта. – Так было нужно. Ради всеобщей безопасности.

У папы в его военной коллекции есть марки, – сказал сын. – Остров Мэн.

Тебе не нравится твое блюдо, Роберт? – сказала Грейс.

Просто есть не очень хочется, – сказал сын.

Что ты хочешь взамен? – сказала Шарлотта. – Можно за тебя попросить?

Шарлотта подозвала рукой официанта.

Я хочу симбиоз, – сказал сын.

Вряд ли у них есть это в меню, – сказала дочь.

Шагая на следующий день по городу, Грейс улыбается. Умная у нее дочь.

Ее умная дочь заметила, что камень в углу стариковской комнаты и впрямь поразительно похож на камень, который носил с собой Артур. И когда Артур открыл сумку, достал оттуда камень, чтобы отдать его старику, рассказал, что мать просила об этом в своем завещании, и положил его на кровать, старик посмотрел на камень и сказал что-то бредовое:

«этот камень – ребенок», – сказала Грейс вчера за ужином. – Какая странная фраза…

Нет, – перебила дочь. – Он не это сказал. Он сказал: «Вы вернули ребенка».

Женщина по имени Элизавет попросила Артура передать камень ей. Она поместила его в выемку скульптуры, стоявшей у мужчины в спальне.

Там он реально классно смотрится, – сказала дочь.

«Скульптура была подлинная, – сказала им женщина, когда старик вздремнул, – художницы Барбары Хепуорт». Грейс это показалось неправдоподобным. Разве у стариков просто так валяются скульптуры Барбары Хепуорт?

Но когда Грейс легла спать, она не могла избавиться от мысли об этом куске камня. Возможно, это и есть искусство? То, что загадочным образом запечатлевается в сознании, а ты и сама не знаешь почему. Эти два камня и правда хорошо смотрелись вместе: один – изогнутый и с отверстием, а другой – идеальной шарообразной формы.

Когда Грейс шагала теперь по тротуару, перед глазами стоял образ.

Это было лицо ее матери, но словно превращенное в слепок. Посмертный или прижизненный? Ни то ни другое. Слепок лица ее матери по ту сторону жизни и смерти, по ту сторону радости и печали, живого и вместе с тем мертвого – нет, вовсе не мертвого, ничего мертвого в нем не было, даже близко. У него были правильные, безупречные черты и контуры. Кожа как живая, волосы отброшены назад с почивающего лба, и лицо было высечено из камня. Рядом с ним каменный слепок поменьше – лицо самой четырнадцатилетней Грейс, в том возрасте, когда умерла ее мать, с таким лицом Грейс подожгла кресло в гостиной своего дома, кресло своей недавно умершей матери. Пока Грейс шагала по тротуару, оба эти лица с пустыми взглядами висели бок о бок.

Грейс встряхнула головой, стряхнула себя обратно в собственную биографию, которой могла хоть немного управлять.

Грейс отправилась на поиски кладбища. Она побывала там как-то летом.

Прошла мимо здания с киноафишей на стене.

«Тропы славы»[58].

Афиша бросилась ей в глаза, поскольку это был старый кинотеатр. Тот самый старый кинотеатр…

и в этот момент ее воспоминание, о котором она даже не подозревала, вскрылось у нее в голове, точно росток, вскрывший скорлупу зеленого семечка…

кулисы маленького городского кинотеатра,

старомодное местечко, верно, старомодное и старозаветное

(это нараспев произносит Клэр Данн, будто участвуя в шоу Сондхайма[59])

1989,

лето недовольства,

у них здесь двухдневное выступление, сегодня Шекспир, завтра Диккенс. «Это почти что не театр, дорогая, не раскатывай губу», – сказал Фрэнк, когда они приехали, и он прав. Они играют пьесу перед ярко-белым киноэкраном, потому что нет никаких портьер или занавеса, ужасное освещение, не сцена, а одно название, просто узкая эстрада, и никаких кулис как таковых, просто каморка, под завязку забитая всем составом: четырнадцать человек, одновременно пытающихся выучить свои роли, и ни одного зеркала, перед которым можно загримироваться.

Поэтому Грейс сидит снаружи одна, на бетонных ступенях, ведущих вниз от черного хода. Она уже отыграла предыдущие акты. Ее персонаж почиет в бозе, пока ее не вызовут на сцену, небо над головой вечереюще-голубое, птицы парят в вышине – те, о которых мать говорила, когда они прилетали: «Ну вот, Грейс, и лето наступило». А когда улетали: «Ну вот, Грейс, и лето прошло…»

а потом кто-то шипит за спиной:

«Грейснахуйтвойвыходтыопоздалатвойвыход…»

Блядь!

и она вскакивает и мчится обратно, вверх по лестнице, по извилистому коридору, и сломя голову выбегает прямо на помост, чтобы встать в позу статуи мертвой королевы из 5-го акта.

Затем Грейс видит, что Джерри и Найдж еще на сцене, еще рассказывают зрителям обо всех удивительных событиях, произошедших за кулисами.

Значит, это еще 2-я сцена.

Грейс должна выйти только через несколько страниц.

Ох.

Ой-ой-ой.

Ну и она просто как бы стоит посреди эстрады, застыв в прыжке и не зная, что делать с руками, и теперь вся публика (а кинотеатр набит битком, хоть это и захолустный городок) видит, как королева, которая должна была умереть, бегает, как девчонка, но ведь в том-то вся и соль: чтобы пьеса получилась, королева должна быть мертвой, а потом в нужный момент ожить.

Грейс отступает на три шага.

Теперь она стоит примерно там, где должен висеть закрывающий ее занавес.

Она выпрямляет спину, вздымает руку, принимает позу статуи.

Пара человек из публики неуверенно смеются.

Парни смотрят на нее в замешательстве.

Затем Джерри снова произносит свои слова. Они говорят свои слова так, будто Грейс на сцене нет. Найдж уходит, а Ральф с Эдом выходят сказать свои. Ральф таращится на нее в панике. Ему и так тяжеловато вспоминать слова. Несгибаемый Эд продолжает своим козлетоном. Они доигрывают сцену до конца, затем всей гурьбой вываливаются Фрэнк, Джой, Джен, Тим, Тони, Том и т. д., участвующие в 3-й сцене, замечают Грейс и ошалело замирают.

Особенно Джой, которая катит раму с занавесом, чтобы Грейс за ним спряталась, и у которой очень много слов о том, что все скоро увидят нечто удивительное, спрятанное от них сейчас за этим самым занавесом.

Грейс не меняет позы.

Она держит руку так, как надо. Смотрит сквозь Джой, которая наконец догоняет, перестает бесцельно катать занавес по эстраде, точно больничная сестра, и ставит его перед Грейс.

Фух.

Они начинают сцену.

Те из зрителей, кто знает сюжет, ржут уже последние несколько минут. Те, кто не знает, – что ж, помоги им, Господь. Теперь, когда Грейс за занавесом, она трясет руками, словно стряхивая с себя булавки и иголки. У нее еще двадцать пять строчек до слов «вы посмотрите». Потом занавес увозят, и она должна сохранять позу статуи, пока все они смотрят на нее, сначала как на статую, а затем как на живого человека, и еще сто двадцать строчек до того, как ей подадут сигнал: «милая принцесса, склонитесь… вот ваша дочь». Она подготавливает в голове слова:

О, посмотрите, боги!

Пролейте благодать на дочь мою!

О, посмотрите, боги!

Пролейте…[60]

Но…

ах.

Фрэнк сказал, что сегодня вечером здесь будет уэст-эндский агент по подбору актеров, приехавший на отдых.

Грейс бросает за занавесом в холодный пот.

Это Клэр Данн вызвала ее на сцену.

Она? Она.

На 99 %.

Клэр Данн сорвала пока что единственную возможность Грейс вырваться куда-нибудь в Уэст-Энд.

О, посмотрите, боги!

Она нарочно?

Она понимала, что делает?

О, посмотрите, боги!

На следующий день участницы КВД (Кружка возвышенной драмы) (можете не упражняться в остроумии, в КВД все эти шутки уже слышали) встречаются в кинотеатре – в такую жару он напоминает кастрюлю под крышкой на зажженной конфорке, – чтобы порепетировать трудный кусок из «Куда катился мир». Тем временем участники (ха-ха), за исключением Эда, который и ставит «Мир», сидят в очень милом саду местной гостиницы, пьют пиво и закусывают обедом из паба. Козлы везучие.

Эд заставляет всех сесть кружком на эстраде перед киноэкраном. Он говорит, у него есть для них упражнение. Он хочет, чтобы они подумали над словом «меандр».

Андер – по-немецки «другой», – говорит он.

Все хлопают глазами.

Другими словами, станьте другими, – говорит Эд. – Станьте кем-то еще. Побродите меандром по многочисленным личностям. Ведь это сама пульсирующая суть истории о Дэвиде Копперфильде. Вспомните все те различные имена, что он получает в течение жизни: Рысак, Маргаритка, Дэйви. Но при этом он все равно остается одним и тем же человеком. Разве нет? В общем, я хочу, чтобы все мы выполнили упражнение и в буквальном смысле стали кем-то другим на глазах у всех. При этом мы все равно останемся самими собой. Давайте пойдем против часовой стрелки. Джой. Ты начинаешь.

Куда пойдем против часовой стрелки? – говорит Джой.

Джой – сестра Фрэнка, которую взяли в последний момент, потому что кто-то другой выбыл, на роль Паулины в «Зимней сказке». Она человек не театральный, хотя ее Паулина весьма убедительна, если учесть, что Джой – не настоящая актриса с серьезными намерениями. Обычно она работает в агентстве недвижимости и специально взяла отпуск на лето, поскольку Фрэнк ставит Шекспира и попросил ее об этом, в общем, она здесь не по своей воле, и ее достала вся эта «драмкружковая херня».

Я хочу, чтобы ты себя переиначила, – говорит Эд.

Против часовой стрелки? – говорит Джой.

Я хочу, чтобы ты взяла слова: «Часы зазвонили, и в тот же миг я расплакалась», – говорит Эд. – Но, прежде чем ты это скажешь, я хочу, чтобы ты возвратилась к тому моменту, когда в тебе родился кто-то другой.

Ну да, но я же все равно буду это делать во время спектакля, – говорит Джой. – Так ведь? Ну и чего тогда париться?

Для Эда это личное оскорбление.

Он славный малый, гей. Спит с Найджем, все об этом знают, хотя делают вид, будто это очень большой секрет. У Грейс есть парочка собственных секретов. Она спит одновременно с Томом и Джен (Флоризелем и Пердитой), но ни Том, ни Джен друг о друге не знают. Никто во всей труппе не знает, и это требует некоторой дисциплины, но Грейс пока выкручивается. И Джен, и Том думают, что она верна только ей/ему, по крайней мере на лето. В то же время она ясно дала понять каждому, что вообще-то не свободна и не может хранить верность дольше: она рассказала им о Гордоне Стоуне, долговременном партнере у себя дома.

(В действительности никакого дома нет и такого человека не существует. «Гордонстоун» – название аристократической школы в Шотландии, где работала ее мать до встречи с ее отцом. Там учился принц Чарльз.)

Еще до того, как хоть кто-нибудь из актерского состава добирается до какой-нибудь другой внутренней личности, вспыхивает спор.

Такого рода спор возникает у них постоянно. Это начинает надоедать. Речь о том, почему Леонт в «Зимней сказке» съезжает с катушек уже вскоре после начала пьесы.

Это спор о феминизме. Опять двадцать пять.

Грейс вздыхает.

Но ведь речь тут не о половой принадлежности, – говорит она. – Это просто поветрие. На него нападает поветрие, на его психику и на всю страну, откуда ни возьмись. Это что-то иррациональное. У него нет никакого источника. Просто так бывает. Таков ход вещей, просто все вдруг меняется, и это должно научить нас тому, что все недолговечно: мы думаем, что обладаем счастьем, и воображаем, что так будет всегда, но его могут отнять у нас в любой момент. Вы переносите политическую ситуацию 1969 года на пьесу 1623 года.

1611-го, – говорит Эд.

Ладно, – говорит Грейс, – но суть не меняется. Плюс-минус одно десятилетие в XVII веке.

Ну да, но ты не можешь этого знать, Грейс, если только ты не специалист по истории между 1611 и 1623 годами, – говорит Джинетт.

Да ну на хуй, – говорит Грейс.

Они приводят все слова о женской манере говорить, о женских языках, о зависти, которую испытывает Леонт к жене, поскольку она владеет речью лучше его.

Ну да, но все это просто, типа, заметки на полях, – говорит Грейс. – Вообще-то все происходит спонтанно, как, не знаю, как чума. Это словно иней на цветах. Поветрие. Это появляется совершенно ниоткуда. Шекспир говорит это устами Леонта. Его мозг инфицирован.

Ну да, но инфекция все равно появляется от чего-то или откуда-то, – говорит Джинетт.

И другие темы в пьесе доказывают, что исцелить необходимо отношения между полами, – говорит Джен.

Даже Джен, с которой она тайно спит, выступает против нее.

Грейс качает головой.

Им ничего не известно о подлинной утрате. Никому из них.

Просто так бывает, – говорит Грейс. – Для зимы лучше всего подходит грустная сказка. Ну и Шекспир привносит грусть, словно прием, драматургический прием, инфицирует все зимой специально для того, чтобы можно было получить лето, вывести веселую сказку из грустной.

Эд вещает своим учительским голосом.

Давайте-ка на минуточку взглянем на самое начало, – говорит он. – Самая первая сцена. Камилло говорит: «Это чудесный мальчик, все подданные души в нем не чают».

Грейс ломает продолжать спор.

Я предпочитаю, чтобы мне подавали кофе, – говорит она.

Нет, Грейс, – говорит Эд. – Это не имеет отношения к чаю.

Ну хватит уже, – говорит Грейс.

Души не чаять – значит безгранично любить, – говорит Эд. – А подданный означает здесь «гражданин» – подданные, жители королевства. Речь о том, что приносит жителям королевства зло или благо.

И все упирается в то, что у власти стоит хреновый лидер, мизогин и тиран, никчемный король-изувер или правитель, который говорит всем, что, если они не ходят перед ним по струнке, значит, они изменники и предатели, – говорит Джинетт.

Ну да, и в пьесе все завязано на дихотомии полов. Этого нельзя отрицать, Грейс, – говорит кто-то еще.

Затем Клэр говорит:

Если бы только Том тоже был здесь, Грейс, да? Тогда бы мы все смогли откровенно поговорить о том, с какими намерениями Шекспир использовал слова «инфекция» и «аффект», и о том, что происходит, когда люди не настолько честны с другими, как следовало бы.

Ты на что намекаешь, Клэри? – говорит Джен.

Я намекаю на то, что кое-кто из нашей труппы получает «избыток благодати»[61] от Грейс, – говорит Клэр.

Для меня это уж точно избыток, – говорит Грейс. – Я ухожу на перекур.

Клэр ей подмигивает.

Вернешься с «новой благодатью», Грейс, да? – говорит Клэр.

Ну и ну, ты что, всю пьесу выучила, Клэр? Все места, где используется слово «благодать». Невероятно, сколько ты знаешь оттуда наизусть, – говорит Эд.

Фотографическая память, – говорит Клэр. – Возвращайся скорей, Грейс. Джен и Том будут ждать, мы все будем. Надеюсь на «лучшую благодать», Грейс.

Не понимаю, как кто-то может прилично сыграть Гермиону при такой глухоте к тексту, – говорит кто-то за спиной Грейс, когда она распахивает двери пожарного выхода.

Зачем ты постоянно приплетаешь Тома? – слышит Грейс голос Джен, когда двери захлопываются за спиной.

Облегчение.

Яркий свет после темноты.

Здесь под прямыми солнечными лучами жарко. Грейс, продрогшая до костей, ежится. Постояв минуту, закуривает сигарету.

Доходит до угла, глядит на широкую равнину за городом. На краю, где кончаются дома, над асфальтом висит марево.

В газетах писали, это самое погожее лето за все столетие, даже лучше, чем в 1976-м. 1940-м. 1914-м.

Грейс роняет недокуренную сигарету, втаптывает ее в тротуар.

Да ну их всех в жопу с их темами.

Она просто уходит.

Ей все равно, куда идти, она идет куда-то, куда угодно – прочь от мира, что куда-то катится, прочь от ревности с ее собственным маревом, висящим над Клэр, которая, наверное, запала на Тома или, возможно, на Джен, но, главное, явно заметила тот поразительный эффект, что способна произвести на любую публику статуя, внезапно оживая, когда зрители этого не ожидают, и поэтому хочет заполучить роль Грейс.

Или, возможно, ей просто нравится создавать проблемы.

Многих людей подобные вещи подстегивают.

Грейс пожимает на ходу плечами.

Секс с Томом такой, как и следовало ожидать, задачу свою выполняет. Секс с Джен неплох, Джен неожиданно страстная и целеустремленная. Немножко приходится выслушивать излияния Джен по поводу ее брата-наркомана. Но Грейс терпелива и владеет нужной мимикой (то бишь лицедейством): она ведь актриса. В любом случае полезно отдохнуть от Тома, который не может до конца поверить в свою удачу: ему дает исполнительница такой важной роли в спектакле, и последний раз, когда они этим занимались, он сказал, что любит ее и безумно в нее влюблен, от чего Грейс всегда в буквальном смысле тянет блевать.

Она проходит мимо дома, где препираются какие-то соседи. На тротуаре стоит женщина, обнимая за плечи застенчивого мальчика. Ее сын? Его мать? Женщина сжимает мальчика в тисках любви и кричит на грудастую женщину в дверях дома, а кричит она вот что:

«Это ж бордель, вы тут самый натуральный бордель развели».

Женщина, стоящая в дверях, улыбается одним краешком рта, что немножко придает ей сходство с палачом. Она говорит спокойным голосом, полным пассивной агрессии, и Грейс решает запомнить это как хороший пример, на случай если когда-нибудь придется играть подобного персонажа.

Мальчик просто веселится, миссис Маллард. Он просто развлекается.

Ему двенадцать лет, – кричит в ответ женщина на тротуаре.

Он никому никакого вреда не делает, миссис Маллард, – говорит самоуверенная женщина в дверях, пока Грейс проходит мимо.

При этом мальчик бросает взгляд на Грейс.

Она ему подмигивает. Он отводит глаза.

У него есть мать.

Он не знает, как охрененно ему повезло.

Грейс проходит через пересохшее болото с желтой выжженной травой и гудящими насекомыми. Устремляется по единственной грунтовой дороге, открывающейся справа: очень уж она заманчива. По этой дороге явно никто особо не ходит. По середине бежит полоска травы, над ней смыкаются ветви деревьев, кусты ежевики с обеих сторон тянут друг к другу свои щупальца.

«Красота», – думает Грейс.

Она отмахивается от каких-то мошек.

Тропу перелетает крохотная птичка – крапивник? Привет, птаха.

Живая изгородь.

Зелень.

Дерн, листва и трава, длинные травы с семенными шапками.

Светлое золото, темное золото полей, что раскинулись, убегая от моря, и зелень всего остального, зеленая, темно-зеленая, деревья впереди вдоль дороги, отбрасывающие длинные английские тени, – таким и представляешь себе лето.

Пятна солнечного света, который пробивается сквозь них вдалеке вдоль дороги, блестящие на ее поверхности, точь-в-точь как дорога блестит после дождя, когда на нее падают лучи солнца.

Внутренняя грамматика Грейс разваливается на части. Предложениям не нужно согласовываться. Как приятно.

Колышущееся изобилие этих деревьев.

Вот что произошло с ней всего за двадцать минут блужданий под летним английским солнцем.

Она стала такой задумчивой.

Так вот что такое для тебя лето. Лето – это когда идешь по точно такой дороге навстречу свету и одновременно темноте. Ведь лето – это не просто веселая сказка. Ведь не бывает веселых сказок без тьмы.

И конечно, вся суть лета – на самом деле в воображаемом конце. Мы инстинктивно движемся к нему, словно он должен что-то значить. Мы вечно ищем его, стремимся к нему, движемся навстречу ему весь год – так линия горизонта предвещает закат. Мы вечно ищем полностью распустившийся лист, раскрывшееся тепло, предвестие того, что скоро мы наверняка сможем откинуться назад и заполучить себе лето: скоро жизнь нас изрядно побалует. Словно и правда существует добрый финал, и он не просто возможен, а обеспечен, существует гармония природы, которая раскинется у наших ног, развернется, словно залитый солнцем пейзаж, только для нас. Как будто самым важным в нашем пребывании на земле всегда было это полное блаженное расслабление всех мышц на нагретом островке травы, с одним длинным сладким стеблем этой травы во рту.

Беззаботность.

Какая идея.

Лето.

Летняя сказка.

Нет такой пьесы, Грейс.

Не дури себе голову.

Самое короткое и увертливое время года, которое не будет принято в расчет, ведь лето не сохранится вообще, разве что отрывочно, фрагментарно, моментами, непроизвольными воспоминаниями о так называемом или воображаемом идеальном лете – лете, которого никогда не было.

Нет даже того, в котором она сейчас. Хотя, говорят, это пока что лучшее лето за все столетие. Даже когда она в буквальном смысле шагает по этой прекрасной и образцовой дороге действительно идеальным летним днем.

Короче, что имеем, не храним.

Гляньте на нее: шагает летом по дороге и думает при этом о быстротечности лета.

Даже находясь в самом эпицентре, я попросту не могу до этого эпицентра добраться.

Через десять минут дорога заканчивается поляной между деревьями с парочкой мест для машин. С одной стороны – каменная старая церковка с разместившимся вокруг зеленым кладбищем, его плиты покосились под старыми деревьями. Ворота открыты. Дверь в конце тропинки открыта. Из открытой двери доносится музыка.

Кто это играет Ника Дрейка в церкви? «Ярьче-пожже», прелестная флейта, чисто семидесятые[62].

Какой еще модный викарий считает Ника Дрейка хорошей церковной музыкой?

Он прав. Гимн нестареющей меланхолии. Гимн английскому лету.

Кладбище заросшее, куча пчел и цветов. Грейс идет по тропинке между кивающими соцветиями. Останавливается напротив двери.

Кто-то внутри церкви насвистывает под мелодию. Слышится негромкий скрип. Затихает. Возобновляется. Затихает. Так вот почему на месте для парковки стоит рабочий фургон.

У нее над головой светлый камень в стене:

НОЧЬ ПРОШЛА, А ДЕНЬ ПРИБЛИЗИЛСЯ: ИТАК ОТВЕРГНЕМ ДЕЛА ТЬМЫ И ОБЛЕЧЕМСЯ В ОРУЖИЯ СВЕТА.

РИМ. 13:12

1879

«Встарь, – думает она, – были рыцари храбры, а женщин не водилось. И обнимали дерева, коль нежности хотелось».

Старый стишок. Грейс даже не догадывалась, что он так крепко засел в памяти. Мать и отец, отец пригнал новую машину, воскресный день, восьмилетняя Грейс сидела на заднем сиденье и смеялась, потому что родители смеялись и это было смешно и приятно.

Нужно было придумать, чего еще не существовало во времена, когда рыцари были храбры, а потом зарифмовать. У отца очень хорошо получалось придумывать рифмы, хотя они в основном касались того, чем мужчины занимаются с женщинами, Грейс совсем ничего не понимала, но знала, что это должно быть смешным.

Встарь были рыцари храбры, за лифчик не сжигали. Срывали ночью их с девиц и маслице взбивали.

Смех.

Встарь были рыцари храбры, горб женщины не гнули…

Смех.

Мать закончила стишок словом «сатанели».

Встарь были рыцари храбры, дам тешили ездою…

Нет, – сказала мать со смехом. – Не смей.

А что? Я просто собирался сказать «вставали со звездою», – сказал отец.

Смех.

Грейс тоже засмеялась сзади. Они обернулись и посмотрели, как она смеется, обменялись взглядами и снова засмеялись, но уже иначе.

Встарь были рыцари храбры. «Не смейте!» – выли девы, пока их в спальни волокли направо и налево.

Смех, смех.

Давний смех.

А разве рыцари были когда-то храбры? У двадцатидвухлетней Грейс пробегает по спине холодок от каменной церковной стены, к которой она прислоняется.

Мужчина в церкви склонился над длинными нераздельными сиденьями. Кажется, он их скоблит. Возможно, чистит. Услышав шум за спиной, он останавливается, поднимает глаза и видит, как Грейс, стоящая в дверях, читает надпись на камне.

Мужчина выключает кассетник.

Привет, – говорит он.

Ой, привет, – говорит она.

Ему около тридцати, довольно интересный, немного похож на Джеймса Тейлора на обложке «Милого малыша Джеймса», но с собранными в хвостик волосами[63].

Не хочу вам мешать, – говорит она.

Как раз собирался сказать то же самое, – говорит он. – Простите, что включил музыку – не ожидал, что кто-нибудь зайдет. Обычно никто не заходит.

Он кладет шлифовальный станок, показывает на часовенку у себя за спиной.

Пожалуйста. Можете оставаться сколько угодно, – говорит он.

Нет, все нормально, мне не нужно, – говорит она. – Я здесь не потому, что это церковь или типа того.

А, – говорит он. – Ладно.

Просто мимо проходила, – говорит она, – дверь была открыта, и я услышала музыку. Мне нравится Ник Дрейк.

У вас хороший вкус, – говорит он.

Чем занимаетесь? – говорит она.

Скамью ремонтирую, – говорит он.

Он говорит, что заменил отломавшееся сиденье, а теперь чистит и зашкуривает то место, где новая часть соединяется со старой. Он смахивает мелкую древесную стружку. В сиденье щель, и с одной стороны древесина другого оттенка.

Даже стык не заметен, – говорит она. – Только цвет отличается. Очень хорошо.

Незаметный стык – в этом вся фишка, – говорит он.

А что вы будете делать, чтобы не отличалось от остального сиденья? – говорит она. – Или просто оставите так, и со временем потемнеет?

Маленькое чудо, – говорит он.

Он показывает банку морилки.

Ставит ее, достает из-за уха сигарету и предлагает Грейс.

Ладно, у вас ведь одна всего, – говорит она.

У меня здесь в кармане целый табачный магазин, – говорит он.

Он открывает банку и тут же начинает сворачивать новую.

А, тогда ладно. Спасибо, – говорит она. – Наверное, это очень здорово, когда можешь сделать сиденье таким красивым.

Самое главное, прослужит долго, – говорит он. – Десятки лет. Простые радости.

Простые радости, – говорит она. – Я как раз шла и об этом думала. Ну, о том, как хочется, чтобы радости были гораздо проще, чем они в итоге оказываются.

Он смеется.

Облизывает папиросную бумагу по краю.

Угу? – говорит он.

Понимаете, – говорит она. – Даже если что-то очень приятно, мы поневоле себя от этого ограждаем. Сейчас такое приятное лето, но, что бы мы ни делали, мы как бы не в состоянии приблизиться к его приятности.

Он жестом приглашает ее подойти к открытой двери и прикуривает обе самокрутки.

Оба стоят в прохладной тени камня.

Лето, – говорит он.

Лето, – говорит она.

А вы знаете, что так еще перемычка в здании называется? – говорит он.

Как? – говорит она.

«Лето». Самая важная балка, в плане конструкции, – говорит он. – Поддерживает потолок и пол, одновременно. Вон там есть такая, взгляните.

Он тычет в балкончик, словно висящий в воздухе у них за спиной.

Вот что я называю приятным «летом», – говорит он.

Общаясь с таким интересным мужчиной, Грейс обычно смотрела на него и делала вид, что слушает, погруженная в свои мысли. Но тут она с удивлением обнаруживает: ей очень интересно то, что он сейчас сказал.

Никогда об этом не слышала, – говорит она.

«Лето» может большой вес выдержать, – говорит он. – Поэтому лошадей-тяжеловозов тоже называют «летом».

Серьезно? – говорит она.

Он поднимает брови, пожимает плечами.

Вы все выдумываете? – говорит она. – Издеваетесь над городской?

Не-а, – говорит он. – Я и сам городской.

Странно, – говорит она, прислоняясь к неожиданно теплому камню у порога церкви и наслаждаясь его прикосновением к руке, – почему из всех времен года мы как бы сильнее всего перегружаем лето, в смысле, своими ожиданиями.

Не, – говорит он и двумя пальцами сжимает кончик своей самокрутки, пока она не тухнет. – «Лето» все выдержит. Потому оно летом и называется.

Он засовывает курево обратно за ухо, улыбается ей.

Потухла? – говорит он. – Уже не раз себя подпаливал.

Потухла, – говорит она. – Кажется.

Кофе хотите? – говорит он. – Там в задней комнате «нескафе» есть и чайник.

Хорошо, – говорит она.

Я Джон, – говорит он.

Грейс, – говорит она.

Встретимся у старой могилы в форме стола, Грейс. Она такая одна, мимо не пройдешь, там с задней стороны, – говорит он.

Ладно, – говорит она.

Сверху череп, – говорит он, – но вполне дружелюбный. Просто предупреждаю. А то вдруг вы нервная.

Да я не стремаюсь черепов каких-то, – говорит она.

Тогда увидимся там, – говорит он.

Его зовут Джон Майсон. Он столяр и профессиональный плотник. Так написано на фургоне, припаркованном у ворот: она может отсюда прочитать. Грейс сворачивает за угол, проходит между изгибами травы, садится под пестрой тенью кроны на старую могилу с плоским верхом.

Мужчина выходит с двумя кружками в одной руке. Руки у него очень красивые. Руки рабочего. Она берет кружку, которую он протягивает, и поворачивает. На боку рисунок с соломинкой в красно-белую полоску, кружка «Хамфри». «Пей скорей. Хамфри хитрей»[64]. Мужчина замечает, как она поворачивает и читает.

Дал вам самую лучшую кружку, – говорит он. – Надеюсь, без сахара пойдет?

Без сахара нормально, – говорит она.

Хорошо, – говорит он.

Мимо пролетает бабочка – белая. Потом еще одна.

Да здесь сущий заповедник бабочек, – говорит она.

Простите, что? – говорит он.

Сущий заповедник бабочек, – говорит она. – Они живут всего один день. Так по крайней мере мама говорила.

Сущий заповедник, – говорит он.

Это слова из пьесы, в которой я участвую, – говорит она.

Хорошо пристроились: свой заповедник, но при этом живут один день, – говорит он.

Чарльз Диккенс к вашим услугам, – говорит она. – Его выражение – не мое. Его сущий заповедник бабочек существует в книге «Дэвид Копперфильд» уже, э… примерно сто сорок лет.

Так вот вы чем занимаетесь? – говорит он. – Студентка?

Выпускница, – говорит она. – Я профессиональная актриса.

Простите, какого рода? – говорит он.

Она рассказывает, что гастролирует по округе.

В одиночку? – говорит он.

Она смеется.

Если бы, – говорит она. – В труппе. С труппой.

Он садится на траву, прислоняясь спиной к надгробию, смотрит на нее искоса.

Хорошо, когда есть труппа, – говорит он.

Ну да, временами, – говорит она.

А пьесы какие? – говорит он.

Она рассказывает ему про «Копперфильда» и Шекспира.

И в шекспировской я королева, муж которой сходит с ума: он убежден, что у меня роман с его другом детства, хотя это не так, и поскольку он король, то изгоняет своего друга, сажает меня в тюрьму, отказывается от своей малютки-дочери и неумышленно губит собственной злобой сына, а потом и я тоже умираю, – говорит она.

Боже правый, – говорит он.

А в конце, шестнадцать лет спустя, меня выкатывают в виде собственной статуи, и вот те на – я вдруг оживаю и больше никакая не мертвая, – говорит она.

А как же умершие дети? – говорит он. – Они тоже возвращаются?

Только один из них, – говорит она. – Вообще-то очень сумбурная пьеса, выдающая себя за комедию.

Значит, вы все время были живы и лишь прикидывались мертвой? – говорит он.

Из текста это не совсем ясно, – говорит она. – Возможно. Но еще якобы, возможно, происходит чудо из чудес, и статуя, которая должна была быть похожа на меня в старости, оживает, это и есть я в старости, хотя столько лет была мертва. Скорее волшебство, чем обман.

Скорее волшебство, чем обман, – говорит он. – Мне это нравится.

Мне тоже, – говорит она. – Очень интересно это играть. Мощь.

Типа этой истории про мужчину, который лепит модели из глины, оживляет их, знакомит с наукой, искусством и всем таким, учит пользоваться законами, быть справедливыми друг с другом, – говорит он.

Не знаю этой истории, – говорит она.

Ну да, он типа жулик, любит выделываться, лепит из глины людей, потом ворует власть у власть предержащих и дарит ее своим глиняным людям. Потом власть предержащие, разозлившись на него за то, что он дарит их власть собственным созданиям, приковывают его к скале, и каждый день орел клюет его вот тут, – говорит он, трогая свой бок.

Или, может, тут, – говорит он.

Он трогает другой свой бок.

С какой стороны у нас печень? – говорит он.

Точно не скажу, – говорит она.

С обеих сторон, для надежности, – говорит он.

Меня клюют во все бока, – поет она. – Справа, слева и с верхá[65].

Они смеются.

Хороший голос, – говорит он.

Спасибо, – говорит она.

Я думал, шекспировской пьесой для летней поры должна быть та, про фей. Сон в летнюю ночь, – говорит он.

Ох, феи, – говорит она. – Вообще-то «Зимняя сказка» целиком про лето. Она как бы говорит нам: не волнуйтесь, другой мир возможен. Если застрял в худшем из миров, важно уметь об этом сказать. Хотя бы обратить все в комедию.

Он широко расставляет руки навстречу листве и небу.

Не могу даже представить себе сейчас зиму, – говорит он.

А я, блин, могу, – говорит она. – Я через день старею на несколько лет, зима-лето-зима-лето. Когда кончатся эти гастроли, мне уже, блин, сто лет будет.

Мой отец божится, что, если в середине лета не вывернуть куртку наизнанку из уважения к феям, они будут подшучивать над тобой весь год, – говорит он.

Угу, – говорит она. – Верно.

Он делает это каждый год, говорит, его отец так делал, и отец его отца так делал, и отец отца его отца и что мы обязаны уважать предания, – говорит он.

Знаете, чего я не догоняю в этих старых обычаях и тому подобном? – говорит она. – С какой стати феям вдруг понадобилось, чтобы кто-то выворачивал свою куртку наизнанку? В чем тут смысл?

Чтобы им легче было украсть ваш бумажник, – говорит он. – У моего старика палатка на городском рынке. Фрукты-овощи. И когда кто-нибудь подходил что-то купить и у него был велосипед, который он прислонял к палатке, отец говорил мне: «Если увидишь, как кто-нибудь так делает, подлезь и толкни велик, чтобы упал». Потом он говорил покупателю: «Вот видите, феи говорят вам, чтобы не прислоняли свой велик к моей палатке». Теперь это делает для него кореш, подползает под брезент с задней стороны ящиков и толкает велик. Тот опрокидывается. «Феи». Его корешу уже семьдесят.

Староват для феи, – говорит она.

Он смеется.

Если хотят, пусть забирают мой бумажник, эти феи, – говорит он. – Мне плевать.

Что, правда? – говорит она.

Сейчас все помешаны на деньгах, – говорит он.

Он качает головой.

Делать так, чтобы новое дерево выглядело, как старое, – все, что вам нужно от жизни, – говорит она. – Вы святой. Или дурачок.

Ни то ни другое, – говорит он. – Деньги всегда приходят. Деньги – не главное.

Очень немодно, – говорит она. – Не в ногу со временем.

Уж я-то знаю о времени все, что мне нужно, – говорит он.

Он тычет пальцем вверх.

Что? – говорит она.

Слушайте, – говорит он.

И тотчас колокол на колокольне бьет три раза.

Как это у вас получилось? – говорит она.

Внутренние часы, – говорит он.

Он поет на старый мотив, который она узнает[66]:

Будет солнышко сверкать. Льды на полюсе растают.

Она смеется.

Неплохо, – говорит она.

Крем для загара. Кличет гагара. Люди в Арктике загорают.

Вы могли бы вступить в нашу театральную группу, – говорит она.

Нет, спасибо, – говорит он. – Мне нравится быть собой.

Он растягивается на траве рядом со старой могилой, положив голову на холмик.

Надеюсь, тот, кто лежит здесь внизу, возражать не будет, – говорит он. – Надеюсь, у него было не одно хорошее лето, кем бы он ни был. Такой бедный, что и камня не поставили. Или, может, ему просто был не нужен. Как людям в былые дни. Ведь кто забудет, где похоронен любимый человек? Никто, пока это важно. Знаете, во времена вашего, как его, Диккенса, в его времена было одно лето, в середине 1800-х, точно такое же приятное, как и нынешнее. Но как раз перед этим ввели систему канализации, я хочу сказать, в городе Лондоне, и у всех людей впервые появился в доме туалет, он назывался ватерклозетом, и канализационные воды спускались прямо в реку, и они отравили реку, тысячи и тысячи людей… ну, в общем, умерли.

Оба смеются.

Держатся друг за дружку и смеются.

Смеются как сумасшедшие, пока не начинают плакать от смеха.

Переводят дыхание. Грейс растягивается вдоль верхней части могилы. Стучит по ней кулаком.

Простите за смех, – говорит она, словно обращаясь к человеку в земле. – Не могла сдержаться.

Не знаю, почему это было так смешно. Но это было смешно, – говорит он.

Кто ухаживает здесь за цветами? – говорит она. – Розы пахнут изумительно.

Без понятия, – говорит он. – Но здесь очень приятно. Надо сказать, работается здесь хорошо.

Затем, лежа в траве, Джон Майсон произносит слова, которые поначалу кажутся стихотворением или заклинанием, но это всего лишь названия цветов. Цветок за цветком. Растение за растением.

Якобея обыкновенная. Черемша. Лютик едкий. Песчанка. Звездчатка. Герань. Горошек. Крапива. Герань мягкая. Плющ. Герань Роберта. Фиалка душистая. Таволга. Кипрей. Купырь лесной. Первоцвет. Примула. Подмаренник цепкий. Незабудка. Желтый архангел. Вероника. Валериана. Маргаритки. Ромашка. Аронник пятнистый. Крестовник. Одуванчик. Не забываем головку одуванчика.

Желтый архангел, – говорит она. – Красиво. Герань Роберта.

Архангел вон там у стены, – говорит он. – Цветет весной, сейчас просто похож на крапиву. Но не жалится. Его называют «алюминием» или «артиллерией». Из-за серебристого цвета. Герань Роберта тоже здесь водится. Красивые маленькие цветочки, красные, розовые. Она лечебная. Полезна для кожи и ран, говорят, полезна при облучении – надо вокруг Чернобыля посадить, – очищает почву, кислород вырабатывает. Хотя воняет жутко. Отсюда другие названия – к примеру, вонючий Боб. Воронья лапа.

Вы много знаете о цветах, – говорит она.

Люблю я их, – говорит он.

Затем они умолкают.

Какое-то время лежат там: она сверху на могиле, он внизу на земле.

На деревьях над ними изредка суетятся и вскрикивают кольчатые горлицы.

Она закрывает глаза.

Оба молчат несколько минут, цельных, полных минут.

Она никогда не была такой счастливой, как сейчас.

Затем она слышит, как он переворачивается и встает.

Эй, – говорит он. – Пошли со мной. Позавчера я обнаружил шикарнейший пустячок на старом камне, когда у меня перерыв был.

Она идет вслед за ним к задней части церкви, где он наклоняется к земле.

Посреди кустов ежевики, сразу же за участками, лежит источенный временем камень. На нем высечены слова.

Обоим приходится нагнуться очень низко к земле, чтобы прочитать слова, позеленевшие и пожелтевшие

от мха.

Вот послушайте, – говорит Джон Майсон.

«Нет, не засохнет деревце в душе. Пусть даже обращусь во прах. Оно связует дольнее во мне с горним в небесах. Нет, не засохнет деревце в душе – сравнится что с дыханием любви? Звучит мелодия несмелая во мне – небес, листвы».

Оба садятся на корточки.

Как красиво, – говорит она.

Мелодия несмелая, – говорит он.

Какие чудесные стихи, – говорит она. – Кто-то кого-то очень сильно любил. А имя есть? Даты?

Просто слова, – говорит он. – Кому нужны имя или даты, если о тебе будут помнить по чему-нибудь вот такому? Надеюсь, и меня будут, когда я уйду.

Вы не можете уйти. Вы не можете никуда уйти, – говорит она. – Это запрещено.

Он смеется.

Не уйду, если вы не уйдете, – говорит он.

Он вскакивает на ноги.

Я должен закончить скамью, – говорит он. – Если хотите, можете покрыть морилкой вместо меня. Тогда мы оба изменим ход истории.

Они возвращаются, на ходу забирая с надгробной плиты кофейные кружки.

Я приношу, кстати, жертву, – говорит он. – Любимая часть всей работы. Покрытие морилкой.

Для меня это честь, – говорит она.

Да, – говорит он.

Три десятилетия спустя Грейс помнит лишь то, что это был чудесный день, ей было двадцать с чем-то и она гастролировала с «Зимней сказкой»/«Куда катился мир» по восточным графствам, пошла прогуляться, обнаружила церковь с работающим в ней мужчиной, без затей провела вторую половину дня этим летом, которое стало слишком уж затейливым, летом, когда она усложнила себе жизнь тем, что спала со слишком многими людьми, мало ела и плохо за собой ухаживала, но, уйдя с кладбища, почувствовала себя самой собой, такой свободной и полной надежд, какой не чувствовала себя уже давно.

Вот несколько вещей, которых она не помнила:

Она не помнила, что потом пришла обратно в кинотеатр.

Репетиция закончилась. Никого не было.

Она пошла их искать и нашла всех во дворе паба, где поела печеной картошки с бобами и сыром внутри, такой незатейливой, что никак не назовешь вкуснятиной, и на тот момент ее жизни, что касается еды, это было достижением. Актерский состав спектакля «Куда катился мир» возмущался тем, что она так и не появилась. Грейс рассмеялась над их возмущением и крепко обняла каждого – Джен, Тома, Эда, всех по очереди. Она обняла даже Клэр Данн, и все слегка офигели. «Жизнь слишком коротка, – сказала она Клэр. – Уймись». «Жизнь слишком коротка, – сказала она и Джен с Томом. – Если я вам нужна, я есть у вас обоих, во всяком случае пока, и этого, наверное, достаточно. Но если для вас это слишком непросто, тогда обломитесь».

После этого лета Джен с Томом исчезли из ее жизни. Возможно, даже вдвоем.

Это принесло некоторое облегчение.

Еще Грейс не помнила, что в тот вечер в кинотеатре встала на авансцене и произнесла слова о том, как вспоминала лицо матери, так что вся постановка стала вращаться вокруг этих слов, придав спектаклю «Куда катился мир» подлинную глубину, которой он ранее не достигал. Публика встала и устроила им овацию, а затем вся труппа, ну почти, подошла к ней с блестящими глазами и крепко обняла ее, ведь произошло что-то подлинное, а на следующий день незнакомцы, жители города и приезжие, раз за разом останавливали ее на улице, чтобы поблагодарить, и глаза у них блестели так же, как блестели глаза у подошедшей к ней труппы накануне вечером.

«Ты словно в буквальном смысле стала другим человеком», – сказал в тот вечер Эд.

И что же тридцать лет спустя? Она забыла о том, как стала другим человеком, забыла навсегда. Еще она забыла, что один из тех, кто останавливал ее на улице на следующий день, оказался уэст-эндским агентом по подбору актеров, который взял ее за руку и сказал: «Вы так хорошо говорили о матерях вчера вечером, и вы так хорошо играли мать в «Зимней сказке», а у меня есть роль в будущей рекламе, которая как нельзя лучше бы вам подошла, так что, если хотите, позвоните по этому номеру и договоритесь о кинопробах».

Когда впоследствии Грейс пытается найти старую английскую церковь, которую посетила три десятилетия назад и смутно запомнила как особое место, то натыкается на массивный проволочный забор, похоже, ограждающий бóльшую часть территории.

Забор – в два ряда. Между ними – недавно заасфальтированная дорога. На внешнем заборе объявление:

ТЕРРИТОРИЯ

С ГОРДОСТЬЮ ОХРАНЯЕТСЯ

И КРУГЛОСУТОЧНО ПАТРУЛИРУЕТСЯ

«СА4А»

ВНИМАНИЕ!

ЗАБОР ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ

ВЕДЕТСЯ ЗАПИСЬ

С КАМЕР ВИДЕОНАБЛЮДЕНИЯ

ДЛЯ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ И ОБНАРУЖЕНИЯ

НЕЗАКОННОГО ПРОНИКНОВЕНИЯ

И ПРОТИВОПРАВНЫХ ДЕЙСТВИЙ

Грейс немного прошла вдоль этих заборов, все еще надеясь, что повернула не в ту сторону.

Встретив женщину, которая выгуливала замызганную собачонку, Грейс спросила, нет ли здесь поблизости церкви со старым кладбищем вокруг.

Женщина покачала головой.

Затем она сказала:

Может, вы имеете в виду Оружия?

Вполне возможно, – сказала Грейс.

Она заброшена, в смысле, упразднена. Как сказать? Распущена. Этим путем больше не пройдешь. А раньше можно было.

Почему такой высокий забор? – сказала Грейс. – Это тюрьма?

Государственное учреждение для людей, которым не место в нашей стране, – сказала женщина. – Но вы можете попасть на кладбище, если дадите крюку. Идите по дороге вон там в конце, вниз по глухому переулку и вверх по пешеходной улочке, в конце перейдите через поле и следуйте по тропинке вдоль утеса.

Грейс спросила женщину, которая наклонилась, чтобы собрать собачье дерьмо в пакет, сколько туда добираться.

Полчаса – максимум, – сказала женщина.

Затем женщина швырнула пакет с дерьмом, словно пытаясь перебросить его через забор. Пакет застрял в колючей проволоке наружного забора, порвался и повис

на ней.

Яблочко, – сказала женщина.

Грейс удивленно посмотрела на нее.

Она хотела спросить женщину, зачем она это сделала.

Затем решила, что правильнее – лучше – будет не встревать.

Повернулась и зашагала обратно тем же путем, каким пришла.

Она направилась к побережью.

Британия ставила нынче в тупик.

Может, Яблочко – кличка собаки этой женщины?

Или женщина имела в виду, что попала в яблочко, швырнув собачье дерьмо в колючую проволоку? Как ребята зашвыривают кроссовки на линии электропередачи?

Ну и она это сделала, потому что не любит иммигрантов?

Или не любит «СА4А»?

Она это сделала шутки ради? С бухты-барахты?

Выглядела женщина прилично.

Забыть об этом.

Грейс и забыла.

Смотрите, как она шагает по размывающемуся краю восточной Англии, одновременно в будущем, настоящем и прошлом. Она не сходила с новой тропинки и держалась подальше от опасного края, как велели все таблички. Тем временем другие куски из спектакля по Диккенсу, с которым они тогда гастролировали, поднимались полностью оформленными из тех закутков ее памяти, где были когда-то похоронены.

«Могу ли я сказать о ее лице, – изменившемся, насколько я помню, исчезнувшем, насколько я знаю, – что его больше нет, если оно возникает здесь предо мною в эту минуту, так же отчетливо, как и любое лицо, на которое я бы решила взглянуть на многолюдной улице?»

Грейс совершенно не помнит, как стояла на эстраде кинотеатра, в темноте и на свету, и говорила эти слова, которые Дэвид Копперфильд говорит о своей покойной матери.

Но в тот вечер, когда канувшее в Лету лицо ее собственной матери спроецировалось в памяти Грейс, пока она говорила эти слова, случилось так, что некоторые зрители расплакались, проникнутые ярким, живым возвращением в их душу того, что они считали утраченным и забытым.

Она не помнила.

Когда слова из прошлого отступили и она зашагала дальше, Грейс задумалась об отношениях между людьми.

Чего люди хотят друг от друга?

Чего хотели ее мать и отец и чего у них вовсе не получилось?

Чего она хотела от Джеффа?

Чего она вообще хотела от себя или для себя?

Что дала ему Эшли и чего не дала или не могла дать Грейс?

Чего они друг от друга хотели, к примеру, в этом голосовании, которое раскололо страну, раскололо ее собственную семью, словно сырорезкой, нарезало ломтями саму повседневность, вызвав озлобленность, с которой никто не знал, что делать; в этом голосовании, которое многие люди использовали для оскорбления других людей, как бы те ни проголосовали; в этом голосовании, которое могло теперь стать проклятием для одного ее ребенка и чем-то вроде разрешения на низменное отношение к другим – для другого; в этом голосовании, настолько важном для нее и настолько отжившем для ярких молодых людей типа этой девушки Шарлотты, что она даже назвала его мухой на трупе.

А если бы у нас все это отняли? – думала Грейс. – Скажем, Саша с ее апокалиптической интуицией будит нас в обоих домах посреди ночи, потому что Саша снова очень громко кричит во сне: видение охваченного пламенем мира, поветрие, поразившее разум ее дочери, – скажем, если все это и правда в конце концов окажется правдой?

Ну, не будь идиоткой. Этого не случится.

Ничего подобного вообще-то никогда не произойдет.

Ничего такого уж подрывающего жизнь, какой мы ее знали.

Поветрие – оно в головах, а не в мире.

Но скажем, просто скажем, это оказалось правдой. Скажем, это произошло.

Тогда какой мог бы быть во всем этом смысл?

Зачем мы здесь были?

Чтобы заработать побольше денег?

Чтобы все эти люди кричали тебе в лицо твое имя, или даже не твое, а чужое имя, как, например, знаменитой Клэр Данн, ломающей комедию на телевидении?

Неужели существование на земле и впрямь сводится к тому, что кто-то владеет деревом во дворе? К тому, что ты чувствуешь удовлетворение, наслаждение и блаженство, когда смотришь на это дерево, потому что оно твое, а когда думаешь, что оно не твое, то мечтаешь это дерево убрать?

Невдалеке слева Грейс увидела колокольню.

Грейс повернула в сторону суши. Скатилась по собачьей тропке между кустами к голым деревьям вокруг колокольни.

Но, добравшись туда, не узнала это место, словно никогда здесь раньше не бывала.

Это точно оно?

Она слегка расстроилась.

Ну, это же было так давно.

Тогда было лето.

Церковь Оружий Света. Что за странное название.

Встарь были рыцари храбры.

Мать поворачивается к ней, смеется, но взгляд обиженный.

Ворота церкви были заперты. Поэтому Грейс перелезла через небольшую каменную стенку. Пересекла под зимним солнцем могилы и распугала птиц на ветвях. Здесь было прекрасно, хотя и совсем не похоже на то, каким она запомнила это место. Так что не зря она сюда пришла, очень красиво, даже зимой, хотя здесь не было ничего, кроме множества старых могил и опавших листьев.

Грейс попробовала церковную дверь.

Заперта.

Грейс встала на металлический ящик – из тех, где хранится электрооборудование. Заглянула сквозь нижнюю часть решетчатого окна.

Внутри церкви вообще ничего не было. Просто пустое каменное помещение.

«Интересно, куда делись сиденья», – подумала Грейс.

При этом в голове отчетливо всплыло, что она, как ни странно, даже помогала чинить здесь церковное сиденье.

«То есть я это сделала!

Он заменил кусок дерева в сиденье, мужчина, и разрешил мне его покрасить за него».

(Грейс спрыгнула с металлического ящика.

Она улыбалась от воспоминания.)

«Он его ремонтировал. Мужчина разрешил мне покрасить кусок, чтобы тот был такого же цвета, как и остальное дерево, из которого сделано сиденье».

Грейс прислонилась к стене церкви и окинула взглядом осевшие надгробные плиты, голые скелеты деревьев.

«Там была могила, похожая на ящик, верно? Я сидела или лежала на ней.

Может, даже заснула на ней, разморенная жарой?»

Грейс оттолкнулась от стены церкви и обошла вокруг нее в сторону кладбища. Другие могилы, другие кусты и трава. Но там под ветвями все-таки была одна могила-ящик размером со стол или высокую односпальную кровать.

Грейс подошла к ней и прочитала надпись.

Это была могила Томаса Ламмиса и его жены Анны, а также других членов семьи Ламмис, включая малышку Марджори Ламмис, которая прожила всего восемь месяцев.

Даты. Горельеф с черепом, а над ним что-то похожее на собранные складками покрывала, театральный занавес.

Грейс ничего такого не помнила.

Но разве там не было стихов?

Она обошла каменные плиты вокруг.

Нет, никаких стихов.

Она прислонилась к могиле и закрыла руками глаза.

Небольшой красивый камень со стихами. Где-то сзади, у компостной кучи. Верно?

Но вся задняя сторона Церкви Оружий Света была огорожена.

Впрочем, проволока оказалась прорвана на высоте собаки, на высоте лисы. Грейс протиснулась в лазейку. Ткнула руку в какие-то заросли. Нащупала что-то глубоко внутри. Отломила сучковатую веточку. Остальное отпихнула. Заросли отшатнулись.

«Но тогда здесь однозначно был камень с высеченными стихами. И невероятно милый мужчина, я провела с ним, сколько? два или три часа, он был столяр, не могу вспомнить его имени. Джеймс? Джон? И мы разговаривали, просто разговаривали, обо всяких мелочах, и ничего такого не делали, просто отвисали, валялись на кладбище, словно друзья, хотя друг друга и не знали, только что познакомились, и мы даже ни разу не подумали о том, чтобы продолжить общение, и он разрешил мне помочь ему покрасить церковное сиденье, которое он чинил, чтобы оно не выглядело таким, ну, новеньким. Состарить его. Мужчина показал мне старое надгробие, которое обнаружил: без имени и даты, надгробию явно было сто, а то и пару сотен лет. И мы оба опустились прямо на землю, чтобы прочитать стихи».

Она это помнила.

А вот и камень. По-прежнему здесь. Старый и покосившийся, разъеденный непогодой и растениями. Грейс вырвала спереди сорняки. Наклонилась поближе к земле, чтобы прочитать стихи. Провела по словам пальцем.

Такие красивые стихи.

Опустила пониже телефон и сфотографировала, чтобы показать детям.

Снова выпрямилась. Она опаздывала.

Нужно было успеть на поезд. Через десять минут два разъяренных ребенка будут стоять на тротуаре.

Она пролезла обратно через отверстие в проволоке. Прибавила шагу.

И лишь на полпути к городу, шагая сквозь морской воздух по тропинке над утесом, с таким бескрайним небом со всех сторон, посмотрела на сделанный снимок и увидела, что, хотя кадр получился прекрасный, невозможно было разобрать словá на камне и, по сути, она запечатлела лишь размытые веточки, поверхность старого камня и яркий лишайник.

«Ну и, – говорит Арт, – вот так мы переживем это время».

Близится конец марта месяца. Шарлотта и Арт – на разных берегах одной и той же страны. Он – на востоке, она – на западе.

Они еще не разъезжались так далеко и так надолго, уже пару лет как, и обоим это кажется странным.

Или, возможно, лишь ей это кажется странным.

Если учесть, что Арт нашел свою любовь и так далее. Партнерша. Арт не любит слова «любовница» и «любовник». Арт и Шарлотта уже больше трех лет не партнеры. Решение не быть партнерами – один из лучших поступков в их жизни.

Но все равно стремно, во всяком случае для Шарлотты. Компания чужих людей, с которыми Арт познакомился только в прошлом месяце, магически превратилась в его родню. Точно так же стремно и то, что сама Шарлотта живет теперь с его пожилой теткой в старом доме его покойной матери в Корнуолле, а дом такой огромный, что кажется бессмысленным. Какая-то смесь чрезмерной многозначительности и бессмысленности еще и в том, что Арта здесь нет, но большинство его вещей здесь. Его книги, блокноты разбросаны по всему дому, распахнутые страницами вниз, будто он только что вышел на минутку из комнаты. Его любимая кружка так и стоит вверх дном на кухонной сушилке. Футболка, пахнущая Артом, так и висит на спинке стула здесь же в ее спальне. В его собственной спальне старая пластиковая бутылка с водой, которую он всегда ставит рядом с кроватью, чтобы попить, если проснется среди ночи, так и стоит наполненная с последнего раза. На подушке до сих пор след от его головы, когда он лежал здесь в последний раз, одеяла откинуты, словно он встал с постели минут десять назад, ведь в последний раз, когда Арт был в этой комнате, он ни секунды не сомневался, что вернется в эту постель через пару дней, после того как они завершат работу в Уэртинге и съездят в Саффолк на встречу со стариком.

Иногда все быстро меняется. Так уж бывает.

Сейчас весь мир синхронно усваивает этот урок, так или иначе.

Перемена, например, в том, что сегодня они впервые за две недели поговорили.

Шарлотта старается не обижаться. Но это была такая любовь с первого взгляда, что с самого первого момента этого взгляда он еще не возвращался к себе. Первые две недели его не было дома, он уезжал в Лондон и жил там у своей новой возлюбленной, пока университетские преподаватели еще ходили на работу, а затем приезжал вместе с ней обратно к ее матери на выходные. Когда ввели карантин, он сделал свой выбор.

Ты слушаешь? – говорит он.

Мы разговариваем по телефону, – говорит Шарлотта. – Исходя из этого, как по-твоему, слушаю я тебя или нет?

Вообще-то не факт, – говорит Арт. – Хотя с тех пор, как ты пользуешься своим идиотским джеймсбондовским телефоном, по которому только это и можно делать, я так думаю, наверное, все-таки слушаешь.

Арт бесится, потому что Шарлотта вернулась к «Sony С902» 2008 года выпуска – к телефону со специальным набором предустановленных фишек по мотивам фильма десятилетней давности «Квант милосердия», каких-то превьюшек, заставок, рингтонов, которые она никогда не слушала. Шарлотта купила его перед Рождеством, чтобы интернет не присвоил ее себе и не выполнил миссию по превращению в ее новую фантомную конечность или мозг.

На этом телефоне можно получить доступ к Сети.

Но Шарлотта сказала Арту, что нельзя, что модель слишком устаревшая.

«Шарлотта безынтернетная», – сказал Арт, когда она об этом сообщила.

Будь у тебя смартфон, – говорит он сейчас, – мы могли бы друг друга увидеть. Я мог бы увидеть, где ты. Ты где?

Сижу на лестнице, – говорит она.

Вранье.

Если б у тебя был смартфон, я мог бы увидеть, на какой лестнице ты сейчас сидишь, – говорит он.

А зачем тебе это? – говорит она.

(Он стоил дороже, чем мой телефон, – сказал Арт, когда прибыла коробка с eBay, Шарлотта распаковала его, настроила и впервые позвонила по нему Арту.

Она сидела в спальне и выглядывала во двор. Арт был в той части двора, которую они превратили в садовый участок. Они помахали друг другу во время разговора.

Не верится, что ты столько заплатила за телефон, который ничего не умеет, – сказал Арт.

Отрицательная способность, – сказала она. – Не хочу, чтобы все эти сброшенные кожи старых личностей преследовали меня повсюду, оставляя следы на всем чистеньком свежевыпавшем снегу моей жизни.

Очередное доказательство, какая ты холодная, – сказала Арт.

Кажется, ты имел в виду «модная», – сказала Шарлотта.

Нет, я точно имел в виду «холодная», – сказал Арт.

Затем он сказал, что для сетевого художника, писателя и издателя это был диспептический поступок.

Диспептический? – сказала она.

Своевольный, – сказал он.

Свое?.. – сказала она.

Гневливый, – сказал он. – Желчный.

Ты ищешь прилагательные на телефоне, пока мы с тобой разговариваем? – сказала она.

Возможно, – сказал он.

Видишь? – сказала она. – Вот почему.)

Не важно, – говорит он. – Я звоню, потому что, слушая, общаясь и оставаясь друг с другом на связи, мы уж наверняка переживем это время.

Хотя это время закончится для каждого из нас еще очень не скоро, – говорит она. – У меня такое чувство, что это время останется с нами, так или иначе.

Она садится на свою кровать, смотрит на слабый отсвет на стуле, придвинутом к двери ее комнаты.

Нет, – говорит Арт. – Времена проходят. Это нормально. Но мы должны проживать свое время как можно более обдуманно.

Пфф, – говорит она.

Поэтому у меня и возникла идея об организации нашего дня, и захотелось с тобой об этом поговорить, – говорит он.

Нашего дня, – говорит Шарлотта.

Ну, твоего дня, – говорит Арт. – И моего. И да, в известном смысле, всеобщего.

Если это заключается в том, – говорит Шарлотта, – что ты будешь указывать, чем я должна заниматься, хотя сам находишься за четыреста миль и официально считаешься чьим-то любовником…

Партнером, – говорит Арт.

Наставлять меня, – говорит Шарлотта, – как мне организовать свой день, с регулярными приемами пищи и подъемом в восемь утра, с соблюдением режима дня, с гимнастикой и так далее. Ну, все это я и так знаю вдоль и поперек. Я ведь такая же самозанятая, как и ты. Наша повседневная жизнь похожа на самоизоляцию. Разве нет?

Она надеется, что тон вполне беспечный.

Но я имею в виду не только тебя и меня. Я имею в виду нас всех, – говорит Арт. – Понимаешь? Все человечество.

Ты хочешь поговорить со всем человечеством об организации его дня? – говорит она. – Смело.

Мы теперь все в одной лодке, – говорит он.

Ну да, хотя огромная куча народу, понимаешь ли, по-прежнему ютится в трюме, – говорит она.

Ну и, – говорит он, – один из способов пережить это – просто каждый день здороваться друг с другом. Что мы сейчас и делаем, я имею в виду, лично, интимно, по телефону.

Звонить друг другу? – говорит она. – В этом твое озарение?

Специально звонить друг другу каждый божий день, – говорит он, – всего по паре минут, без напряга. А еще, врубись, это станет эстетическим упражнением. Мы специально, умышленно будем рассказывать друг другу о том, что случайно увидели или испытали в этот день.

Специально? – говорит Шарлотта.

Да, – говорит Арт.

А как еще мы могли бы рассказать друг другу? – говорит она. – Ничего не говоря?

Э-э… – говорит Арт.

И если уж ты об этом заговорил, – говорит Шарлотта, – Элизавет знает о том, что ты звонишь сейчас мне и просишь лично, интимно общаться с тобой каждый день?

Я не это… – говорит Арт.

Как там, кстати, Элизавет? – говорит Шарлотта.

Нормально. Я не это имею в виду, и ты это знаешь, – говорит Арт.

А как старик? – говорит она.

Нормально, – говорит Арт. – Слава богу. Слава богу, он здесь, потому что в доме престарелых, где он был в это время в прошлом году, многие тяжело заболели. Там никого не тестировали. Его сиделка нам сказала. Его сиделка приходит каждый день, она уйму народу обслуживает за день, не только его одного.

У нее есть маски и перчатки? – говорит Шарлотта. – Кажется, ни у кого нет.

Она купила себе маски на «Амазоне», – говорит Арт. – Ей приходится тайком надевать их перед входной дверью, потому что у нее на работе сиделкам запрещают чем-либо пользоваться, ведь никому официально ничего не выдали, а их непосредственному начальству наказали предотвращать обвинения в неравенстве и не докладывать о дефиците.

Боже, – говорит Шарлотта. – Боже правый.

Знаю, – говорит Арт. – Почему-то правительство хочет, чтобы все они были равны перед опасностью. Плюс люди, которых они навещают и за которыми ухаживают.

Как родня Элизавет? – говорит Шарлотта.

Нормально, – говорит Арт, – мать Элизавет нормально. И ее партнерша нормально. Но теперь в доме для нас всех стало тесновато. Поэтому мы с Элизавет превратили гостиную в спальню. Лучше мне слишком долго не висеть на телефоне. Так вот. Я уже сказал. Мы могли бы, в смысле, ты и я, Арт и Шарлотта, делать так каждый день, чисто символически, приоткрывать дверцу в день другого.

Я тебя услышала, – говорит она. – Ты говоришь, что я чисто символическая.

Нет, – говорит Арт.

Ты спрашиваешь, устроит ли меня, если ты будешь звонить мне или я буду звонить тебе каждый день, – говорит она. – Да?

Да, – говорит Арт. – Но… потом мы слушаем то, что один из нас говорит другому, уходим и записываем то, что другой нам сказал. Я говорю тебе о том, что подумал, увидел или что угодно, затем ты говоришь мне о том, что подумала, увидела или что угодно. Затем я ухожу и пишу то, что запомнил или почерпнул из того, что ты мне сказала, а ты делаешь то же самое с тем, что я сказал тебе. Затем мы выкладываем это в интернет, и люди, кто угодно, могут присоединиться с собственными комментариями или мыслями, если захотят. Типа мы каждый день дарим подарок всему остальному миру из своей самоизоляции. Чтобы жизнь продолжалась. Чтобы можно было отмечать дни для тебя и меня, и не только для тебя и меня.

Шарлотта смотрит на полоску света, пробивающегося из-за края шторы.

Шарлотта? – говорит Арт. – Ты здесь? Алло?

Ну и какой же подарок ты собираешься подарить мне из своей самоизоляции сегодня? – говорит Шарлотта.

Ладно, для примера, – говорит он. – Я только что увидел, как мимо окна пролетел голубь, и в клюве он держал длинный кусок веточки, и он был такой длинный, настолько больше птицы, что ей, птице, было как бы неудобно с ним лететь. Но голубь все равно летел. Ему постоянно приходилось восстанавливать равновесие, делать поправку на то, что его кренит набок. Но он летел.

Тишина.

Затем:

Это все? – говорит Шарлотта.

Э-э, – говорит Арт.

Визуальный итого твоего дня? – говорит Шарлотта. – То насущное, что ты увидел и захотел мне рассказать?

Да, – говорит Арт. – Но… Ясное дело… Потому что… потому что, увидев это, я понял, понимаю, так ведь, что голубь собирается свить из веточки гнездо. И что сейчас это имеет очень глубокий смысл в нашем мире, где кругом такой сюр и все трещит по швам, как кажется многим, особенно тем, кто завис у себя дома. Тогда как в природе живые существа спешат построить себе дома. Это имеет глубокий смысл. Да. Это обнадеживает, и это естественно. Нельзя этого отрицать.

Хорошо, – говорит Шарлотта. – И ты думаешь, что стоило бы рассказать об этом всему миру, сидящему на карантине, потому что?..

Зачем ты препятствуешь моему безобидному анализу того, что я испытал, моему решению связаться при помощи этого с другими и позволить им связаться со мной и тобой? – говорит Арт.

Я не препятствую, – говорит Шарлотта.

Что-то ты резковата, – говорит Арт. – Я уже забыл, какая ты неромантичная.

Лучше уж быть неромантичной, чем пошлым, отупевшим от любви романтиком, – говорит Шарлотта.

Ты ревнуешь? – говорит Арт.

Нет, – говорит Шарлотта.

Аж полегчало, – говорит Арт. – Когда ты такая ворчливая, я словно физически нахожусь рядом с тобой. Ну так вот. Теперь ты расскажи мне о том, что подумала или увидела. И потом мы уйдем и запишем свою версию рассказанного другим, а затем выложим оба варианта, свой собственный и чужой. А потом… думаешь, мы должны это выложить на сайте «Арт на природе»?

Шарлотта наматывает шнурок своих пижамных штанов вокруг пальца так туго, что палец начинает пульсировать. Затем она так же быстро сдергивает шнурок с пальца.

Я тут подумала, – говорит она. – Вряд ли я хочу и впредь продолжать работу над нашей площадкой «Арт на природе».

Тишина.

Я собиралась сказать, – говорит она.

Хорошо, – говорит он. – Ладно. В общем, да. Ты права. Площадка должна измениться. Она должна напрямую отвечать новой ситуации. Ну и… Может быть, нам назвать ее как-то иначе, как-нибудь по-новому? Давай «Арт в народе»?

А давай «Арт не в моде»? – говорит Шарлотта.

А, – говорит Арт. – Понимаю.

Я хочу сказать, что не желаю заниматься проектом «Арт на природе» больше вообще, – говорит она.

В смысле, ты покидаешь проект? – говорит он.

(Голос у него теперь обиженный.

Отлично.)

И в любом случае, – говорит она, – если бы мы даже занялись тем, что ты предлагаешь, никаким искусством это бы не было. Так ведь? Только не то, что ты рекомендуешь.

В каком смысле? – говорит Арт.

Просто суть искусства, art с маленькой буквы, не в этом, – говорит она.

Сидя в темноте, Шарлотта теребит ногтем большого пальца покрасневшую содранную сторону ногтя на другом пальце.

Ну тогда давай расскажи мне в очередной раз, как будто я сам не вправе знать или решать для себя, а ты единственный авторитет, в чем же все-таки суть искусства с маленькой буквы? – говорит Арт.

Суть искусства с маленькой буквы, – говорит она, – э… э… в том, что ты переживаешь какой-то момент, с чем-то сталкиваешься, и это настолько тебя изменяет, что… э… затягивает тебя в себя и в то же время вытягивает наружу, возвращает тебе твои же ощущения. Это… потрясение, которое приводит нас обратно к самим себе.

Будь это так, того потрясения, что люди испытывают сейчас по всему миру, хватило бы, чтобы превратить целый мир в крупнейший арт-проект за всю, на хер, историю, – говорит он.

Ну, – говорит она, – ну… Ну, суть искусства с маленькой буквы всегда и была в том, чтобы разобраться с такими понятиями, как смертность, хаотичность…

Мы что, и правда вступим в карантинный спор об искусстве? Прямо сейчас? – говорит он.

Хаотичность, – говорит она, – случайность и…

Она снова теребит палец, из которого уже, кажется, идет кровь.

Ага, – говорит он. – Ладно. Ты постоянно подыскиваешь громкие слова для того, что происходит со всеми нами, чтобы не думать о том, что происходит со всеми нами, да? А я сяду и поразмыслю над тем, что голубь с веточкой не столь эффектен, чтобы иметь значение, и над тем, что я тут ошибочно полагаю всю дорогу, будто искусство с маленькой буквы имеет какое-то отношение к примирению со всем тем и пониманию всего того, что мы не можем сказать, объяснить или выразить, примирению и пониманию при помощи того, что, как мы знаем, поможет нам это почувствовать, помыслить, а затем выразить, даже в такие времена, как сейчас, когда мы чувствуем, думаем и вообще говорим хоть что-то о чем-то под невероятным давлением.

За вычетом того, – говорит она, – что суть искусства с маленькой буквы никогда не сводилась к тому, чтобы кому-то помочь.

Серьезно? – говорит он. – Кто ампутировал тебе этику?

Искусство просто существует, – говорит она. – И поэтому, когда мы с ним сталкиваемся, то вспоминаем, что тоже существуем. И что однажды перестанем существовать.

Арт на другом конце зевает.

Прожив с ним много лет, Шарлотта в курсе, что обычно он зевает, когда сильно сердится.

Затем Шарлотта тоже зевает.

Я только что от тебя зевоту подхватила, – говорит она. – Вот вам и самоизоляция.

Ну да, – говорит он. – Знаешь что? Я уже слегка взвинчен. Может, поговорим об этом в другой день?

Ладно, – говорит она.

Ладно, – говорит он.

Спасибо, что позвонил, – говорит она. – И прости за то, что была немного, ну ты знаешь.

Я прощу тебя, если в конце нашего телефонного разговора ты расскажешь о том, что видела или слышала, – говорит он.

Не могу, – говорит она. – Мне пора. Хочу… э… сходить помочь Айрис с уборкой. Иначе она сделает все сама.

Только собирался спросить, – говорит Арт. – Как она?

Супер, – говорит Шарлотта.

(Вообще-то она не видела Айрис уже три дня.)

Она невероятная, – говорит она. – Гоняет на велике в город и обратно, доставляет сумки с едой и вещами людям на тридцать лет ее моложе и орет «здравствуйте» всем прохожим подряд, спрашивает, не нужно ли им чего-нибудь, и предлагает свою помощь. Я не смогла, не могу убедить ее не выходить из дома. Я пыталась. Но ее не остановить.

Нельзя указывать старушке Айрис, что делать, – говорит он. – Никому нельзя. Вы так похожи.

Сердце Шарлотты словно складывается вдвое. Внутри больно.

Я вошла со двора и увидела, как она втаскивала матрас на третий этаж, ну ты знаешь, по винтовой лестнице, – говорит она. – Я сказала: «Помочь вам с остальными?» И она сказала: «Нет, дорогая, это последний». То есть она уже подняла туда шесть остальных матрасов. Сама. Своими силами. Даже не сказав мне. Она и правда в отличной форме.

Отличная форма, – говорит Арт. – Вот хорошее название для интернет-страницы, о которой я говорю. Обсудим завтра? Когда все приходят?

В этот момент Шарлотта убирает телефон от уха и нажимает кнопку «отбой».

Она кладет телефон в карман пижамной куртки.

Глаза у Шарлотты на мокром месте.

Отчего она чуть не плачет?

Из-за чего-то совершенно неожиданного. Яркие бока поездов, разрисованных граффити, и расплывчатые пятна на внутренней стороне окон в поездах и автобусах, к которым люди прижимались носами.

Шарлотта плачет сейчас потому, что очень сильно скучает по всему этому.

Просто вспоминает. Вспоминает голубя. Как Арт увидел его с веточкой в клюве, и пятно на окне поезда, на котором они ехали еще совсем недавно, хотя, по правде сказать, это было в другой жизни. Какие-то работники в оранжевых куртках на путях станции, через которую они проезжали. Шарлотту переполняет любовь ко всему и вся, абсолютно к каждому человеку – молодым, старым, ко всем, кто когда-нибудь думал или не думал о том, как увидел пролетавшего мимо голубя, и даже оставил жирное пятно от носа, губ или пальца на окне общественного транспорта.

Чувство настолько переполняет Шарлотту, что оно выплескивается через глаза. Просто ему больше негде выйти наружу.

Шарлотта плачет от любви к Арту.

Она плачет над их бесстрашными натурами, над их разъездами, над тем, как Арт сидит рядом с ней в поезде, в автобусе, над тем, как они оба захлопывают дверцы новой машины и отправляются в путешествие: она – на водительском сиденье, Арт – распластавшись на заднем, как ему нравится, ведь это напоминает о детстве.

От избытка любви у Шарлотты уже забился нос.

Она сидит на постели, дышит ртом и скучает по матери, которая умерла в 2012-м, и по отцу, который ушел годом позже.

Боже мой.

Теперь она осталась вообще без семьи.

Живет в доме чужой какой-то семьи, не своей.

Шарлотта закрывает руками лицо и беззвучно плачет в ладони.

Перестань.

Возьми себя в руки.

Слава богу, они уже умерли и этого не застали, а ты не волнуешься из-за них, сидя здесь.

Встань. Спустись на первый этаж.

Помоги Айрис.

Шарлотта не шевелится.

Снаружи день продолжается, несмотря ни на что, множество птиц занято своими делами в воздухе и т. д.

Шарлотта сидит в темноте.

Она смотрит сбоку на палец, но в темноте нельзя разобрать, идет кровь или нет.

Шарлотта смотрит на полоску света, все еще пробивающегося из-за края шторы.

Будь у Шарлотты клейкая лента, она бы приклеила штору к оконной раме, чтобы этот свет не пробивался.

Наверное, клейкая лента есть внизу.

Но за ней придется спускаться.

Ладно. Есть два стула. Одним приперта дверь. Шарлотта могла бы взять второй, поставить на его спинку подушку и прислонить ее к шторе, чтобы штора прижалась к окну. Тогда полоска света исчезнет.

Шарлотта встает, снимает со спинки стула футболку с надписью «Руки прочь от киски Арта», швыряет ее в угол комнаты. Шарлотта поднимает стул. Переставляет его к окну. Берет подушку и устанавливает ее.

Света становится меньше.

Шарлотта. Да. Шарлотта.

Когда-то считавшая себя настоящей революционеркой.

«Все должно измениться. Все».

А теперь? Все изменилось.

Хотя Айрис и сомневается.

«Боже, но есть ведь столько всего, о чем ты должна написать в блоге», – Айрис повадилась говорить это всякий раз, когда замечала Шарлотту возле компьютера.

Шарлотта отправила трех других человек из команды «Арта на природе» по домам еще до карантина.

Зачем ты это сделала? – сказала Айрис.

Им нужно побыть с семьей, – сказала Шарлотта. – И в любом случае мы не должны сожительствовать с таким количеством народу.

Они нам нужны, – сказала Айрис. – Они могут работать из дома? Вы все должны писать о нехватке СИЗ[67]. О запоздалой реакции никчемного и рассеянного правительства, которое никогда, ни минуты, не думало о том, что в конце концов оно будет чем-то управлять. Которое думало только о том, как бы поскорее демонтировать государство. Которое думало, что все будет таким взрывом: они во власти, заколачивают кучу бабла для себя и своих дружков.

Угу, – сказала Шарлотта.

Ты должна писать о том, сколько людей умерло и еще умрет в нашей стране из-за циничной беспечности этого правительства, – сказала Айрис. – Оно говорит, двадцать тысяч смертей – это хорошо. Хорошо!

(У Айрис друзья в Италии, которые рассказали, как быстро развивалась катастрофа.)

Свяжись с командой, – сказала Айрис. – Поручи им написать. О том, что владельцы хедж-фондов уже заработали на происходящем миллиарды. Миллиарды переходят на их счета благодаря потерям других людей, пока медсестры, врачи и уборщицы вынуждены надевать на себя мусорные мешки. Мусорные мешки. Правительство обращается с ними, как с отбросами. Служба здравоохранения не довольна тем, что оставляет людей умирать. Вот и вся разница между нею и правительством, которое с радостью подсчитывает свое так называемое поголовье, как будто мы скот, а они считают нас своей собственностью и вправе отправлять тысячи на убой, лишь бы денежки продолжали поступать. Брюзгливые, полностью зацикленные на Брекзите и своей инфантильной мании принимать предложения помощи и оборудования от наших соседей. Могу поспорить на что угодно, они поручают своим дружкам-специалистам по данным, консультантам и приятелям в гугле моделировать данные о пандемии, а сами вешают всю эту лапшу про «дух Дюнкерка» на уши публике, которую они охмуряют.

Угу, – сказала Шарлотта.

Напиши о том, как люди, которых никогда не ценили по достоинству, все вместе скрепляют страну, – сказала Айрис. – Медработники и обыватели, доставщики, почтальоны и почтальонки, люди, работающие на заводах и в супермаркетах, те, что держат наши жизни в своих руках. Напиши об этом. Всесильные выпускники Итона в очередной раз посрамлены, а кроткие оказались в конечном итоге реальной силой. Поверь, сейчас все может пойти в ту или в другую сторону, нам нужно об этом задуматься, причем поскорее, и нам нужно поскорее объединиться, ведь я знаю по опыту, всесильные не любят, когда кроткие возвышаются.

Но в чем объединиться?

В самоизоляции?

Шарлотта качает головой.

Подумать только. Раньше она, Шарлотта, называла себя сетевой активисткой, а теперь поняла, что была всего-навсего лайтовой революционеркой из комедийного шоу в духе «Доброй жизни» и «Благослови этот дом»[68], – ностальгирующей революционеркой. А ведь она родилась через два десятилетия после того, как прогремели 70-е, и она узнала, прочитав бесчисленное множество книг и просмотрев бесчисленное множество фильмов, что это десятилетие было одним из самых яростно политизированных, дальновидных и раздробленных в истории, и в своей диссертации о культуре 70-х она подробно остановилась на том, почему Гилберт О'Салливан, будучи взрослым человеком, решил носить одежду школяра 40-х, пытаясь внедрить свои первые песни в популярную культуру, и о том, какое это имело значение для его последующих текстов, мест в хит-парадах и культурного наследия[69].

Шарлотта. Всего-навсего революционерочка в духе «снова один (разумеется), как бы я ни старался, почему, о почему, о почему»[70].

К примеру, единственным словом, которое она реально услышала, реально узнала в этом характерном для Айрис словоизлиянии, было слово «взрыв». Шарлотта узнала это слово, поскольку в тот самый момент прямо у нее над головой как бы взорвалась бомба, лишив ее всех чувств и когнитивных способностей, оставив накренившейся, странно оглохшей, не способной ничего возразить.

Мне очень жаль, Айрис, – сказала Шарлотта. – В последнее время я ощущаю очень сильное разобщение.

Да нет никакого разобщения, – сказала Айрис.

Айрис – тетка Арта. Шарлотте она не родственница. Она матерая левая активистка. Не говорит Шарлотте, сколько ей лет, но, наверное, за восемьдесят. Гринэм, Портон-Даун. Еще, судя по всему, много лет назад она помогала руководить своего рода коммуной в этом самом доме. Потом коммуну кто-то вытурил, и дом остался необитаемым и разрушающимся.

Затем мать Арта, женщина с деловой хваткой, сестра Айрис, которой здесь раньше нравилось, выкупила пустой обваливающийся дом и отремонтировала его. Айрис вечно вскрикивает, натыкаясь на стены, которых не было, когда она раньше здесь жила.

Затем мать Арта умерла, оставив дом со всем его содержимым Арту с оговоркой, что Айрис сможет жить здесь до самой смерти.

Затем Арт с Шарлоттой перевезли сюда свою команду «Арта на природе», чтобы она жила здесь же. Бесплатно.

Теперь, когда все изменилось, она и чужая тетка – единственные люди, живущие в этом ячеистом доме. У каждой в распоряжении один этаж. На этаже, где находится комната Шарлотты, еще шесть спален. Шарлотта уже три дня не видела остальной части дома и этого этажа, за исключением этой комнаты и соседней ванной. «Я мигом», – сказала Шарлотта Айрис. Это было три дня назад.

Каждый вечер Айрис стучит в дверь и оставляет снаружи тарелку с едой и кувшин воды.

В первый вечер она сказала:

Температуришь?

Нет, – сказала Шарлотта из-за двери.

Кашель? – сказала Айрис.

Нет, все нормально, – сказала Шарлотта. – Правда. Я здорова.

Значит, ты самоизолируешься не потому, что больна? – сказала Айрис.

Нет, – сказала Шарлотта. – Я самоизолируюсь потому, что очень хочу побыть в изоляции.

Ладушки, – сказала Айрис. – Скажешь, если станет плохо или почувствуешь какие-нибудь из этих симптомов. Или вообще какие-нибудь симптомы. Или если что-то понадобится. Я буду проведывать тебя каждый день, если ты не против. Не спеши никуда.

Шарлотте Айрис слегка напоминает живую изгородь, как бы та выглядела, если бы художник-мультипликатор придумал персонажа, который должен быть живой изгородью. Волосы у Айрис растрепаны. Она смотрит сквозь них живыми птичьими глазами. Насколько может судить Шарлотта, Айрис отчасти воспитывала Арта.

Айрис никогда о себе не рассказывает. Зато говорит что-то типа такого:

«Да, для нас здесь сейчас все это – сюр. Но где-нибудь в таком положении нет ничего чрезвычайного. Мы наивно полагаем, что обычная жизнь не такая пиздец сюровая для большинства людей, которые кое-как сводят концы с концами на этой планете».

Шарлотта не может этого сейчас принять.

Да еще когда пожилой человек так матерится, это даже немного шокирует. Это раскрыло Шарлотте глаза на собственную пошлость, ведь до сих пор она тоже считала себя активисткой. То бишь пока не встретила активистку настоящую.

«Называй меня Ярость. От ярости у меня осталось только имя – Айрис. Во мне уже никакой злости не осталось».

Возможно, как раз компетентность, практичность, организованность Айрис и уничтожили, сразили наповал невозмутимую активистку в Шарлотте?

Впервые вернувшись сюда из Саффолка, Шарлотта рассказала Айрис о том, что Арт влюбился.

Они с Айрис обе рассмеялись, обе с нежностью. Два сапога – пара.

Потом она рассказала Айрис – по глупости, понимает теперь ее эгоистичное эго, – как они с Артом ездили к заключенным в Центр временного содержания нелегальных иммигрантов «СА4А» и как умный и заботливый молодой вирусолог, задержанный на неопределенный срок, постарался объяснить им, а это было еще в начале февраля, когда мало кто в Англии принимал вирус всерьез, что грозный вирус набирает силу в различных странах и уже добрался до Англии через аэропорт рядом с Центром временного содержания нелегальных иммигрантов, в котором они сейчас находились, так что комната, где они сидели, буквально тряслась каждые несколько минут, когда над головой взлетали самолеты, и что вирус, очевидно, уже присутствует в городе на той самой улице, куда они собирались пойти и остановиться на ночлег.

Заключенный рассказал им, что, если вирус случайно попадет в этот Центр, где сам он тогда находился, все задержанные заразятся, поскольку все окна сделаны из плексигласа и металлических прутьев, ни одно не открывается во внешний мир и внутри циркулирует лишь переработанный старый воздух, проникающий через систему вентиляции.

Глаза Айрис загорелись.

«Они будут втихаря их выпускать, – сказала она. – Они не захотят, чтобы задержанные умирали и становились плохой рекламой».

Затем неделю назад появился новостной репортаж о том, как правительство освободило несколько сотен нелегальных иммигрантов, здоровье которых считалось наиболее уязвимым для подобной вспышки.

Они не будут единственными, – сказала Айрис. – Это лишь верхушка айсберга. И освобождены куда? Для чего? Куда они пойдут?

Не знаю, – сказала Шарлотта.

Куча уязвимых невиновных людей вскоре станут бездомными, – сказала Айрис, – без денег и без родных, и им позарез нужно будет где-нибудь остановиться.

Похоже на то, – сказала Шарлотта.

Теперь, когда ваши «Арты на природе» съехали, у нас тринадцать пустых спален, – сказала Айрис, – и три просторные общие комнаты. Потенциально это шестнадцать отдельных комнат. Я спрошу Арти, если он не против. Спрошу его, можно ли занять и его комнату. Тогда семнадцать.

(Это было в первые же дни, когда Арт оказался где-то с другими людьми.)

Спросить, можно ли занять его комнату под что? – сказала Шарлотта.

Вот только нужно уладить всего два вопроса, – сказала Айрис, – в смысле, до приезда людей.

Каких еще людей? – сказала Шарлотта.

Я ведь думаю, на пару месяцев еды на всех хватит, – сказала Айрис.

(Айрис до сих пор работает три раза в неделю в местном розничном магазине здорового питания, и сарай уже забит мешками со всякой чечевицей и рисом – Айрис обычно мыслит в категориях чрезвычайного положения.)

Нет, реальной проблемой, – сказала Айрис, – станет увеличивающаяся груда говна – с ним-то что делать?

Говна? – сказала Шарлотта.

В «Чэй Брес» всегда были проблемы с канализацией, – сказала Айрис, – когда здесь живет больше нескольких человек.

Что такое «Чэй Брес»? – сказала Шарлотта.

(Она решила, возможно, это название революционной группы, с которой Айрис жила здесь в 70-х и 80-х.)

«Чэй Брес» – старое название этого дома, – сказала Айрис. – В переводе с корнского – «дом мысли» и «дом, где протекает беременность». «Дом разума» и в то же время «дом матки». Когда моя сестра его ремонтировала, она забыла отремонтировать систему канализации. Вообще-то я не хочу говорить дурно о своей любимой покойнице. Но, несмотря на все блестящие способности, она никогда не удосуживалась копать глубже, чем считала нужным. Включая оснащение фундамента этого дома. Мы перегружали систему канализации, даже когда жили здесь только вдвоем. Короче, первым делом нам понадобится отстойник побольше, чем у нас сейчас.

Шарлотта спокойно кивала на все, что говорила Айрис. Тем временем она представляла себе, как сломя голову мчится в местную «ASDA»[71] и заполняет заднее сиденье машины консервами со всякой всячиной и таким количеством туалетной бумаги, какое только удается купить, а затем звонит своей прежней хозяйке узнать, можно ли снова снять ее квартиру, и если нет, мчится, превышая допустимую скорость, обратно в Лондон, чтобы максимально быстро найти подобное жилье.

Зачем туалетная бумага?

Потому что в Австралии все скупали в панике именно ее.

Ну и, рассуждая логически, она должна будет закончиться первой.

Туалетная бумага всегда будет нужна.

А почему ее прежняя квартира или что-то наподобие?

Потому что ее прежняя квартира была на одного человека и там не было места для кого-нибудь еще. И для его говна.

Шарлотта встала и потянулась.

Я мигом, – сказала она, будто просто собралась в туалет.

Она смоталась наверх за курткой, бумажником, ноутбуком, зубной щеткой и т. д.

Бесшумно выскользнула через черный ход.

Зашла за сарай, где никто не мог увидеть ее из дома, и открыла дверцу машины.

Села на водительское сиденье, оставив дверцу открытой.

Но все же включила свой ноутбук и набрала: «отстойник поставщики корнуолл».

Затем вернулась в дом и дала Айрис номер, чтобы вызвать экскаватор.

Хоть это она сделала.

Значит, в ней еще теплилась какая-то жизнь.

В этом вся прелесть Айрис. Она всегда безошибочно, неукротимо права.

«Когда они уже перестанут пользоваться военным языком, военными образами. Это же не война. Происходит нечто противоположное войне. Пандемия делает стены, границы и паспорта такими же бессмысленными, какими их знает природа».

В тот вечер, когда они полчаса смотрели бесконечную ленту новостей.

Айрис, – сказала Шарлотта, – вы в возрастной группе риска. Вам нужно самоизолироваться.

Не дождетесь, – сказала Айрис. – Самоизоляция для меня пишется так: «с», «м», «е», «р», «т», «ь». Но не волнуйся, в ближайшее время помирать я не собираюсь. Да и нет никакой возрастной группы риска. Все мы теперь в возрастной группе риска.

Вы ведете себя глупо, – сказала Шарлотта. – Ваши добрые намерения ничего не значат. Если имеешь дело с вирусом.

Одолжи-ка мне чуток здравого смысла, – сказала Айрис. – Все мы сейчас идем по разделительной линии между одной и другой эпохами. Ты же знаешь, как поется в старой песне, да?

Что за старая песня? – сказала Шарлотта.

Ее торжественно поют по всему свету, когда мы переходим из одного времени в другое, – сказала Айрис.

Она напела отрывок из песни, которую поют на Новый год, когда все держатся за руки, скрещивая собственные руки перед собой.

За дружбу старую – до дна! За счастье прежних дней! – спела Айрис. – Протянем руку, старина, за счастье прежних дней[72].

Старина? – сказала Шарлотта.

Здесь это означает «друг», – сказала Айрис. – И я знаю, прекрасно знаю, что мы не можем протянуть руку в буквальном смысле. Но мы должны выяснить, как нам протянуть побольше рук всеми возможными способами.

Старина.

Друг.

Шарлотта вышла из комнаты с телевизором. Села на лестнице с чем-то таким у себя внутри, немым и мертвым, как… что?

Рулон туалетной бумаги.

Шарлотта сильно ударила себя своей же рукой, своим кулаком, в грудь.

Больно.

Отлично.

Ударила еще раз.

Как встряхнуть свое мертвое «я», чтобы вернуть его к жизни?

Шарлотта услышала, как вошла Айрис. Она легко и ласково коснулась мимоходом ее лба. Под мышкой Айрис несла кучу белья для стирки, а во рту держала отвертку.

Айрис сбросила белье в прихожей, подошла ко входным дверям и принялась что-то делать с замком на внутренней двери.

Шарлотта увидела, что Айрис снимает замок.

Она выдвинула автоматический замок из гнезда и уронила его на пол. Затем пошла возиться с наружной дверью.

Вы их меняете? – сказала Шарлотта.

Здесь никого запирать не будут, такой карантин нам не нужен, – сказала Айрис. – Ведь люди и так уже слишком долго просидели взаперти.

Внутренний рулон туалетной бумаги побледнел у Шарлотты еще сильнее.

Отнести это белье во флигель? – сказала она.

Оно чистое, – сказала Айрис. – Но, если хочешь реально помочь, принеси все футболки, какие сможешь найти в доме.

Зачем? – сказала Шарлотта.

Маски, – сказала Айрис. – У меня здесь двенадцать своих. Нам понадобится от тридцати шести до сорока. Тридцать шесть минимум, по две на каждого, чтобы у всех была запасная. Включая тебя и меня. Принеси кухонные ножницы. Я тебе покажу.

Шарлотта пошла наверх, как человек, который идет наверх искать футболки.

Я мигом, – сказала она.

И вошла в свою комнату.

Это было три дня назад.

Она заперла дверь.

Взяла один стул и подсунула его спинку под самую ручку, чтобы нельзя было открыть снаружи.

Опустила штору.

Затем пошла и села на свою кровать.

Залезла в постель.

Натянула одеяло прямо на голову, потому что из-за края шторы все равно пробивалась полоска света.

Обхватила себя руками.

На безынтернетный телефон Шарлотты приходит эсэмэска.

От Арта.

Это происходит позже в тот самый день, когда Арт наконец позвонил, и они повздорили.

В эсэмэске говорится:

«Забыл рассказать тебе одну историю. Помнишь тех Гринлоу из Брайтона, что мы взяли с собой в Саффолк? Сегодня пришла посылка на имя Дэниэла. В посылке лежал малюсенький скрипичный футляр, а внутри футляра – малюсенькая скрипочка.

Помнишь детей? Мальчика, который по уши в тебя влюбился?

Он прислал записку: «Дорогой мистер Глюк, я подумал, возможно, вам понравится небольшой подарок из прошлого. С наилучшими пожеланиями от вашей сестры, Роберт Гринлоу». Скрипочка и впрямь – загляденье. Дэниэл не может вспомнить, о чем речь, но скрипка ему очень нравится, он от нее в восторге. Она лежит рядом с ним на кровати. Но я уверен, мать и отец мальчика не знают, что он ее прислал. У тебя есть их электронка или почтовый адрес? Нам нужно у них уточнить».

Шарлотта перечитывает эсэмэску.

«С наилучшими пожеланиями от вашей сестры, Роберт Гринлоу».

Шарлотта улыбается.

Протягивает руку и включает свет рядом с кроватью.

Вот что она помнит о том, как отвозила эту семью в гостиницу, где все они остановились, сразу после посещения мистера Глюка.

Мальчик: Почему он назвал камень ребенком?

Мать: Он старый. Старики выживают из ума.

Мальчик: Мне совсем не показалось, будто он выжил из ума.

Мать: Он настолько выжил из ума, что принял тебя за девочку.

Девочка: Ты – и похож на девочку.

Мальчик: Просто он на минуту принял меня за кого-то знакомого, вот и все. Девочка или мальчик – это не главное. Он не был выжившим из ума, когда мы говорили об Эйнштейне.

Шарлотта: Когда вы говорили с ним об Эйнштейне?

Мальчик: Он знает кучу всего про Эйнштейна. Он знает о том, что Эйнштейн в детстве играл на скрипке, и он знает, что Эйнштейн очень любил Моцарта. И он рассказал мне, что «Эйнштейн» означает по-немецки. Это не просто фамилия, а два слова. Это означает буквально «один камень» или «какой-то камень». Ну и потом мы поговорили об эйнштейновской теории камня, и об этом он тоже знает.

Шарлотта: Что за эйнштейновская теория камня?

Мальчик: О том, что реальность не такая, какой мы ее видим или какой она представляется, и это можно доказать. И о том, что наш разум очень восприимчив и мы постоянно что-то выдумываем про реальность – выстраиваем геометрическую фигуру из разноцветных камней и считаем их. Потом прибавляем еще камней, да? Но когда снова их пересчитываем, то будто ничего и не прибавляли, поскольку их количество на вид составляет в сумме столько же, сколько и раньше.

Мать: Теперь и у меня ум за разум заходит.

Мальчик: А еще мы говорили о том, как встречаются частицы, в смысле, когда две частицы встречают друг друга, и как в обеих что-то меняется. И после этого, даже если частицы совсем далеко друг от друга, когда меняется одна, меняется и другая.

Девочка: Ну да, как когда Артур встретил Элизавет. Господи. Кто-нибудь еще видел?

Мать: Ох, я видела.

Девочка: Шарлотта, вы видели?

В тот день в той комнате со стариком в постели, бодрым и обаятельным стариком, который, кажется, не помнил матери Арта, но взял Арта за руку и не хотел ее отпускать, Шарлотта увидела, как женщина по имени Элизавет увидела Арта.

Шарлотта увидела, как Арт увидел женщину.

Ну, – сказал Арт в постели в ту ночь в Саффолке, – потому что у нас… у нас много общего.

Это не было ответом на вопрос, который задала Шарлотта. Она ничего не говорила. Он просто попытался объяснить или высказать что-то вслух, вообще-то скорее для себя, чем для нее. Но она почувствовала, поняла, что должна спросить, должна поддержать общение. В общем, она так и сделала.

Например? – сказала она.

Ну, для начала, мы оба выросли без отца, – сказал он.

Шарлотта легла на спину и посмотрела на гипсовое украшение вокруг светильника на потолке. Фрукты и цветы вокруг источника света.

Каково это?

Это просто… ну, как надо, – сказал он.

Как надо, – сказала она.

Будто у меня перед глазами открылась широкая перспектива с небом на много миль над каким-то летним пейзажем, – сказал он.

Угу, – сказала она. – Как надо.

Будто… я просто… знаю, – сказал он.

Просто знаешь что? – сказала Шарлотта.

Я должен быть с ней, – сказал Арт.

Как раньше ты говорил, что знаешь про меня? – сказала Шарлотта.

Ой, – сказал Арт. – Я всегда знал, мы оба всегда знали, что я преувеличивал, когда думал так про нас.

Верно, – сказала Шарлотта.

Я не преувеличиваю, когда речь идет о ней, – сказал он. – Тут совсем по-другому. Это невероятно. Это потрясающе. Это чудесно. Это просто… ну, есть. Ты куда? Уже полдвенадцатого. Зачем ты одеваешься?

Просто охота прогуляться или типа того, – сказала она.

Хочешь, чтобы я тоже пошел? – сказал он.

Нет-нет, все нормально, – сказала она. – Просто охота немного проветриться.

Ты берешь ключи от машины? – сказал он.

Может, прокачусь, – сказала она.

Ты надолго? – сказал он.

Нет, – сказала она.

Когда, покатавшись, она вернулась, постель была пуста. Она была еще теплой после него, когда Шарлотта в нее залезла.

Он оставил записку на ее сумочке.

«Я у Элизавет. Заберешь машину завтра. Вернусь домой, когда разберусь, где я и что я делаю».

Полтора месяца спустя, целую жизнь спустя, Шарлотта сидит в луче света и перечитывает эсэмэску о скрипке.

Шарлотта хохочет при воспоминании.

Мальчик. Мальчик, который приклеил стекло к руке сестры, чтобы сестра разбила его и порезалась.

Шарлотта вспоминает, как он сказал, когда они проезжали мимо маяка по пути в гостиницу, что у Альберта Эйнштейна однажды возникла идея о том, что период принудительного одиночества – вроде того, что ежедневно переживают на работе смотрители маяка, – был бы полезен для молодых людей с научными или математическими наклонностями, поскольку давал бы им возможность непрерывно творить.

Не верьте всему, что он говорит, – сказала его сестра Саша.

Это правда, – сказал мальчик. – Эйнштейн говорил это. Он выступал с речью в Альберт-холле, тогда-то это и сказал.

Ну-ну, – сказала сестра. – Шарлотта, Роберт хочет рассказать вам все об Эйнштейне.

В октябре 1933-го, – сказал мальчик. – Я могу это доказать. Могу. Это есть в книге. Книга у меня с собой.

Шарлотта помнит, что книга и впрямь была у него с собой. На самом деле у него с собой не было ничего, кроме книги.

В тот вечер мать рассказала им в пабе гостиницы, когда они ужинали, что сын не положил в дорожную сумку ни пижамы, ни зубной щетки. Там лежала только книга об Альберте Эйнштейне.

Ну да, ведь он путешествует налегке, – сказала сестра. – В буквальном смысле: легковесно.

В этот момент оба ребенка, которые яростно спорили обо всем на свете, с удовольствием рассмеялись над шуткой, и это был такой заразительный восторг, что все в ресторане обернулись к их столику, но не так, будто желали, чтобы они вели себя потише, или считали это поведение навязчивым, а так, как если бы некое душевное происшествие объединило целый зал незнакомых людей.

Шарлотта садится в кровати.

Встает.

Снимает подушку со стула у окна и бросает ее на пол. Переставляет стул к столу. Включает другой свет.

Боже, эту комнату не мешало бы прибрать и проветрить.

Шарлотта возвращается к окну и открывает его.

Уже лучше.

Она подбирает футболку Арта. Вешает ее обратно на спинку стула. Садится.

За столом принимается сочинять ответную эсэмэску Арту на своем джеймсбондовском телефоне.

«Вспоминала тот случай, когда мы гуляли к северу от кингс-кросс вскоре после нашего знакомства, летним днем, и заметили всякую всячину, развешанную на наружной стене жилого дома, а рядом табличку распродажа, и ты купил керамическую собаку, на ней стояла цена 3 фунта 50, помнишь, а ты дал мужчине пятерку и сказал, чтобы сдачу оставил себе».

Тогда она подумала: «Вот дурак». Купил какой-то хлам. Собаку слепил кто-то либо совсем молодой, либо совсем никчемный: бело-желтая обожженная глина, тело посредине согнуто, бесформенные лапы и собачья голова, на обоих ушах видны отпечатки больших пальцев.

Со временем Шарлотта полюбила эту керамическую собаку.

Хотя, впрочем, никогда не признавалась в этом Арту.

«Мне кажется, твоя покупка стала тем моментом, когда я тоже поняла, что нам вообще-то не быть любовниками, но я все равно тебя люблю», – думает она.

Этого она не пишет. Удаляет кусок эсэмэски, который уже набрала.

«Я в ужасе. Плюс ко всему мне снятся стремные сны. Приснилось, что маска по всему моему телу превратилась в краску по всему моему телу».

Ничего такого она не пишет.

Зато пишет другое:

«У меня где-то есть электронка гринлоу. Я поищу. Интересно, эшли заговорила или нет. Как никогда хочется отправить ей ссылку на тот фильм лоренцы маццетти. Сейчас отправлю.

Спасибо за историю про голубя. Я напишу о ней и пришлю тебе написанное завтра. Ну так вот, моя история для тебя о том, что я видела, такая: я зашла в интернет и посмотрела на фотографии некоторых мест, где мы были в свое время, все они на карантине и выглядят так, понимаешь, будто с неба появилась рука, сгребла всех и убрала или будто живых людей только что удалили в фотошопе, и меня осенило. Это похоже на самый ранний период фотографии, когда все движущиеся предметы – лошади, транспорт или шагающие люди – исчезали, поскольку у камеры была очень долгая выдержка. Они становились эфемерными и полностью испарялись или превращались в размытых призраков. Потом я нашла какие-то карантинные снимки той улицы, на которой мы останавливались в париже на монмартре, помнишь, кровать так скрипела, что мы оба не могли уснуть, и потому просто сидели и смотрели, как занимается новый день? Ну так вот, я ахнула от изумления, когда увидела эту улицу, потому что на ней снимали фильм, действие которого происходит в 40-х, и когда ввели карантин, съемки прервали и оставили все таким же переделанным, как в оккупированном париже, все фасады зданий коричневые. Очень редкие люди на фотографиях напоминали призраков, попавших из нашего времени в прошлое, в пуховиках и масках, и отдельные парочки из XXI века выгуливали парижских собачонок. Ну и я поискала, съемки какого фильма были прерваны из-за карантина. Он называется прощайте мсье хаффман, и кажется, это история еврейского ювелира, который вынужден прятаться, чтобы выжить, и потому передает свой магазин молодому помощнику. Помощник просит ювелира помочь ему и его возлюбленной завести ребенка. Вначале была театральная пьеса, получившая признание во франции, я поискала ее, и вуаля, вот так совпадение. Театральную пьесу написал человек по имени жан-филипп дагер[73]. Ну и мне стало интересно, а вдруг современный драматург дагер – родственник луи дагера, изобретателя дагеротипа, человека, который сделал самые первые фотоснимки в истории, и на многих из них появлялся эффект исчезновения. Один из самых известных его снимков – фотография бульвара дю тампль конца 1830-х годов, сделанная в разгар дня, и там почти все движущееся или живое пропало, за исключением стоящего мужчины, которому начищают туфли. Все остальные исчезли! В интернете сказано, что это первая в истории фотография живого человека. Все потому, что он стоял неподвижно. Ну да, и я подумала, но ведь остальные люди все равно там есть. Просто мы их не видим. Вот о чем я хотела тебе сегодня рассказать. Знаешь, как люди постоянно говорят об этом времени, в котором мы живем: «Ох, имеем, что имеем». Скорее уж, не имеем того, что имеем».

Шарлотта потратила час, чтобы написать эту эсэмэску на своем телефоне с «Квантом милосердия».

Она нажимает «Отправить».

Телефон в руке тухнет и выключается.

Что?

Что за херня?

Шарлотта включает телефон снова.

Эсэмэска исчезла.

Она не сохранилась.

Шарлотта проверяет в папке «Отправленные».

Там ее тоже нет.

Шарлотта хохочет.

Не имеем того, что имеем!

Она начинает по новой.

«Только что попыталась отправить тебе очень длинную эсэмэску, но джеймсбондовский телефон ее конфисковал. Вот взамен покороче. Электронка гринлоу у меня *где-то* есть. Давай еще свяжемся с эшли, которая написала про почтовый ящик, и попросим у нее разрешения воспользоваться ее книгой. Мы могли бы заняться печатью. «Арт не в моде». Ха-ха. В смысле, не только электронные, но и настоящие книги. Так мы можем сообщать о том, что язык сделал и продолжает делать с нами, что он проделал перед текущим моментом и что он проделывает во время того, что происходит со всеми нами сейчас. *Как хорошо поговорить. Меня тут поколбасило пару дней, но сейчас я снова в строю*. Спасибо за голубя с неудобной веточкой и потребность свести все воедино. Пришлю тебе свои мысли об этом завтра и, возможно, еще о мальчике, приславшем скрипку. Приятная история. Плюс хотелось бы написать пару вещей о режиссере маццетти и выложить в сеть, что думаешь? А еще мы должны начать лоббирование. Айрис говорит, знакомый немецкий художник рассказал ей, что заглянул на свой банковский счет и обнаружил там 9000 евро. 9000! Откуда они поступили? От немецкого правительства всем художникам и работникам искусств этой страны безвозмездно. Думаю про вещь на арте на природе и об этом тоже».

Вот.

Она нажимает «Отправить».

Эсэмэска уходит.

Кажется, благополучно ушла.

Она в папке «Отправленные».

Шарлотта берет со спинки стула футболку и прижимает к носу. Та пахнет Артом, древесными опилками, уксусом.

Шарлотта улыбается.

С наилучшими пожеланиями от вашей сестры.

Представь, открываешь посылку, а внутри – скрипичный футляр, только очень маленький. Словно ребенок скрипичного футляра. Внутри – маленькая скрипочка, будто ребенок скрипки. Футляр обит этим мягким материалом для диванных подушек, а подогнанная форма удерживает и защищает скрипку. Все это пахнет канифолью, деревом и их сочетанием.

Шарлотта встает с кровати.

Отставляет стул от двери. Открывает дверь. Смотрит вниз.

У нее под ногами – миска супа.

Ее оставила здесь Айрис, наверное, часа два назад.

Но в супе еще сохранилась чуточка тепла.

Шарлотта садится на порог.

Суп и впрямь вкусный.

Когда в тот вечер Шарлотта спустилась на первый этаж гостиницы, не представляя, что с собой делать, не представляя, куда бежать и где она в итоге окажется, зная лишь, что должна найти собственный путь или никакого пути не будет, она увидела, что семья Гринлоу все еще сидит в ресторане, точнее, в пабе.

Грейс писала кому-то эсэмэску или читала что-то на телефоне. Дети, разумеется, спорили.

Сигнализирует о добродетельности, – сказал мальчик.

Уж точно лучше, чем сигнализировать о коррумпированности, – парировала девочка. – Мне хочется и мне нужно столько же языков, сколько у меня личностей. Тебе, кстати, тоже.

Мне нужен только английский, – сказал мальчик. – Нуждаться в чем-то или знать что-то еще – это непатриотично.

Марионетка, – сказала девочка. – И так во всем.

Что так во всем? – сказал мальчик. – Сама ты марионетка. Ты скруджиха. Ханжа. Заткнись.

Дебил, – сказала девочка. – Судя по тому, что ты считаешь это собственной инициативой и воображаешь, что так безопаснее. О, привет, Шарлотта.

О, – сказал мальчик. – Привет.

Шарлотта села за стол. Грейс кивнула ей, а затем на полупустую бутылку.

Угощайтесь, – сказала она.

Если откажетесь, она выдует всю бутылку, – сказала девочка.

Я на отдыхе, – сказала Грейс. – У взрослых так принято.

Ну да, у некоторых взрослых, – сказала девочка.

Я не буду, но спасибо, – сказала Шарлотта.

Она тряхнула ключами от машины.

Уезжаете? – сказал мальчик.

Возможно, – сказала Шарлотта. – Посмотрим. А вы из-за чего поцапались?

Ничего мы не цапались, – сказал мальчик.

Цапались, – сказала девочка. – Сначала он рассказал мне, что опарыши умеют подпрыгивать в воздух, и меня чуть не стошнило.

Они умеют, – сказал мальчик. – Они умеют кувыркаться в воздухе, подскакивая в тридцать раз выше собственной длины. Типа акробатиков.

Потом он сказал, что больше нет смысла учить разные языки других стран, – сказала девочка.

Что, типа французского и немецкого? – сказала Шарлотта.

И даже языки нашей родной страны, – сказала девочка. – Типа валлийского. Типа как Эшли разговаривает.

Языки, – сказала Шарлотта, – не существуют по отдельности. Они похожи на семью. Все постоянно друг друга подпитывают. Изолированных языков не бывает.

Мальчик покраснел.

Ну, я просто побыл адвокатом дьявола, – сказал он. – Вообще-то я так не думаю. В точности я считаю другие языки клевыми. Просто не хотел, чтобы она думала, будто обладает монополией на… на…

На что? – сказала девочка.

На меня, – сказал он.

Он уставился на ключи от машины на столе паба.

Мы завтра уезжаем очень рано, – сказала Шарлотта. – Вы еще не встанете. Часов в шесть.

Точно не встанем, – сказала Грейс.

Ох, – сказал мальчик.

Ну и я собиралась лечь спать, – сказала Шарлотта, – но тут меня осенило. Ведь мы еще не побывали там, куда ты, Роберт, хотел попасть.

Эйнштейновское место? – сказал Роберт. – Правда?

Зависит от пары вещей, – сказала она. – Во-первых, согласится ли ваша мать вас двоих отпустить, ведь уже десять минут одиннадцатого, довольно поздно для любой поездки. И во-вторых, насколько далеко это вообще отсюда?

Вы собираетесь ему потакать? – сказала Саша.

Если это не далеко, – сказала Шарлотта, – любой бы захотел съездить.

Роберт аж подскочил, чуть не опрокинув свой стул. Выбежал из паба, и они услышали, как он затопотал вверх по деревянной лестнице к номерам.

Я не поеду, – сказала Грейс. – Меня вычеркивайте. Я целиком посвящу себя общению с Валь здесь.

Подруга у вас в телефоне? – сказала Шарлотта.

Валь Поличелла, – сказала Грейс. – Как твоя рука, Саша?

Так же, как последний раз, когда ты спрашивала, – сказала Саша.

Мы сменили повязку, – сказала Грейс. – А то замызгалась.

Саша вытянула руку, чтобы Шарлотте было видно.

Болит? – сказала Шарлотта.

Только когда Роберт об этом спрашивает, – сказала Саша. – Тогда очень, очень сильно болит.

Он может поехать, если ты поедешь с ним, – сказала Грейс.

В жизни не поеду, – сказала Саша.

Роберт ворвался обратно в зал, размахивая раскрытой книгой. Он с такой силой швырнул книгу на стол, что бутылка вина покачнулась.

Рафтонская пустошь, – говорит Шарлотта. – Я правильно произношу?

Раффтон, – говорит Саша. – Роутон. Жаль, никто за этим столом не умеет говорить по-английски.

Для того чтобы туда поехать, не нужно знать, как это произносится, – сказал Роберт.

Мама говорит, ты не сможешь поехать, если я не поеду с тобой, а я в жизни не поеду, – сказала Саша.

Роберт, ты же знаешь, это пустошь, – сказала Грейс. – Ты же знаешь, там не на что смотреть. Будет темно. Куча кустов и деревьев в темноте.

Все равно, – сказала Шарлотта. – Потом можно будет сказать, что побывал там.

Но только если я скажу, что поеду, – сказала Саша. – А я не поеду.

А вы знаете, что мой младший брат по уши в вас влюбился? – сказала она из-за спины Шарлотты, занимавшей водительское сиденье, полчаса спустя, когда они остановились на обочине с серебристой в свете фар травой, чтобы Роберт помочился на живую изгородь.

Голос у Саши был серьезный.

Он очень ранимый, – сказала она.

Шарлотта включила лампочку над зеркалом заднего вида и оглянулась на Сашу.

Когда я была немного младше тебя, – сказала Шарлотта, – у меня была американская кузина, которая приехала погостить. Думаю, она до сих пор у меня есть где-то на свете, но я не знаю где, ни разу с тех пор ее не видела. Она приехала к нам в гости на лето. Кузина была на семь лет старше меня, мне было десять. И мне она показалась величайшим достижением человечества, самым интересным человеком, которого я встречала. И она об этом знала. И была добра ко мне… Позже мои отец с матерью всегда вспоминали ее приезд как что-то кошмарное, а моя кузина была для них эпатажной и проблемной, она возвращалась домой в четыре утра из ночного клуба в городе, вся в засосах, и за эту оторву им страшно было нести столь большую ответственность. Много лет я слышала, как они говорили о ком-то и тех кошмарных неприятностях, которые этот кто-то им доставил, и даже не представляла, что они имели в виду мою кузину. Лишь с годами я поняла, о ком они говорили, когда все это вспоминали. О моей гламурной доброй прикольной кузине. Сейчас мне кажется, то, что она была добра ко мне, радикально изменило всю мою жизнь.

Угу, – сказала Саша, словно подразумевая «я слушаю».

Если человек считает, что он тебе нравится, – сказала Шарлотта, – все может пойти так или этак. Когда тебе кто-то нравится или когда нравишься ты, в этом много борьбы за власть. Такая мощная связь – это шанс сделать мир для кого-то больше. Или меньше. Это всегда выбор, который у нас есть.

Угу, – сказала Саша.

Вот почему мы сейчас, в одиннадцать часов пятничного вечера, на эйнштейновской тропе, – сказала Шарлотта.

У брата куча проблем из-за кибербуллинга, – сказала Саша.

А, – сказала Шарлотта.

Это грустно вообще-то, – сказала Саша. – Какой-то гопник у него в школе разнюхал, что, когда Роберт был маленьким, он получал призы за пение. Это правда, у него был невероятно высокий голос, и брат стал как бы местной знаменитостью. Когда они узнали, то стали над ним прикалываться. Потом они стали стебаться над тем, какой он умный, потом все эти ребята в соцсетях и кучка людей, тролливших в треде, все время подбивали его покончить с собой.

Господи, – сказала Шарлотта.

Ну и его перевели в новую школу, – сказала Саша.

Слава богу, – сказала Шарлотта.

Но кто-то из старой школы написал кому-то в новой, – сказала Саша, – и тогда все это стало происходить и там.

Вот что я тебе скажу, – сказала Шарлотта. – Я хотела бы иметь такую сестру, как ты.

А кто у вас есть? – сказала Саша. – У вас есть братья?

Шарлотта засмеялась.

У меня есть Артур, – сказала она.

Но вы же с ним не родственники, – сказала Саша. – Он не ваша настоящая семья.

Ты считаешь, для того чтобы быть семьей, нужно быть родственниками? – сказала Шарлотта.

Думаю, это помогает, – сказала Саша. – И мешает.

Роберт вернулся в машину.

Что? – сказал он. – О чем вы говорили? Вы обо мне говорили?

Расскажи Шарлотте о том, как ты сделал проект «Распознавание лиц», – сказала Саша.

Нет, – сказал Роберт.

Ну давай, – сказала Саша. – Это же было так классно. Он сделал в школе этот проект «ПЕРДРЕТ» – серию постеров со скриншотами: нанес отпечатки из программы распознавания лиц типа звезд по всему ночному небу, только он сделал их похожими на связанные рисунки созвездий, понимаете, когда между звездами проходят линии, чтобы получилась картинка, ну и вы видите медведицу, ковш или Орион. Только все его созвездия были лицами, он сделал одно для меня, одно для мамы, одно для папы, он написал наши имена под каждым узором…

Кроме Эшли, – сказал Роберт.

…а потом внизу под каждой картинкой написал слоган: ПРЕВРАТИ ПЕРДРЕТ В ПОРТРЕТ, – сказала Саша.

Как здорово, – сказала Шарлотта. – А почему кроме Эшли? Я думала, вы с Эшли друзья.

Ну да, именно. Большие друзья с Эшли, – сказала Саша.

Мы с Эшли не разговаривали в дружеском ключе в этой точке траектории нашей очень недавней дружбы, – сказал Роберт.

Ну так вот, суть в том, что в школе ему влетело, – сказала Саша. – Там сказали, что он сделал серию скриншотов только для того, чтобы несколько раз повторить грубое слово на стенах кабинета рисования. Но уверяю вас, это была такая красота. Революционная. Думаю, поэтому их и не захотели вывешивать.

Шарлотта рассказала ребятам, как у нее однажды возникла идея взломать фейсбук и заменить все лица и тела на фотографиях на лица и тела покемонов. Брат и сестра расхохотались над этим, наклонились и свесились с передних сидений, сидя на задних, словно дети гораздо младшего возраста. Саша рассказала о собственном революционном плане – во время рождественской недели разгромить стеклянные двери офисных зданий по всему городу, чтобы бездомные могли пожить в тепле и с крышей над головой.

Просто она неровно дышит к одному бездомному чуваку в городе, а он очень старый чувак, за тридцать или за сорок, – сказал Роберт. ОЙ.

Ничего я не дышу, – сказала Саша.

Просто пыхтишь? – сказал Шарлотта.

Она хочет согреть ему сердце своим дыханием, – сказал Роберт. – Или что-то еще. ОЙ. Она явно не только деньги ему дает. ОЙ-ОЙ-ОЙ.

А у тебя, Роберт? – сказала Шарлотта. – Какие-нибудь планы по изменению мира?

Я реалист, – сказал Роберт.

Что это означает? – сказала Шарлотта.

Этого невозможно сделать, – сказал Роберт.

Капитулянт, – сказала Саша.

Ну да, а ты со своим представлением о мире типа «наступит день, когда все мы будем носить листья вместо одежды», – сказал Роберт.

Он наступит, – сказала Саша. – Нам придется изменить все. И листья очень важны. Благодаря им мы получаем кислород.

Чрезмерная гордыня, – сказал Роберт.

Что именно? – сказала Шарлотта.

Считать, что отдельный человек способен изменить мир, – сказал Роберт.

Говорить такое в поездке по эйнштейновским местам – тоже своего рода чрезмерность, – сказала Шарлотта.

Ну да, но это же было, в смысле, это же был Альберт Эйнштейн, – сказал Роберт.

А ты – Роберт Гринлоу, – сказала Шарлотта.

Здесь покоится Роберт Гринлоу, брат великой Саши Гринлоу, – сказала Саша.

Ну да, ведь так вообще-то и будет написано на моей могильной плите, – сказал Роберт. – Роберт Гринлоу. Пожалейте его. Когда-то он был чьим-то братом.

Роберт Гринлоу, – сказала Саша. – Когда-то он был чьим-то братом. Пожалейте ее.

Роберт Гринлоу, – сказал Роберт. – Известный тем, что сколотил сос-таяние. И его сестра – Саша Гринлоу. Известная тем, что растратила сос-таяние, раздав его бездомным на покупку ботинок.

Я же говорила тебе, ботинки у него украли, – сказала Саша.

Это отмазка, – сказал Роберт.

У бездомных всегда воруют обувь, – сказала Саша. – Эта жестокость случается с бездомными очень часто.

Или бездомные так говорят, чтобы мы давали им больше денег, – сказал Роберт.

Что такое «сос-таяние»? – сказала Шарлотта.

Состояние, которое тает, – сказал Роберт. – Мы на месте?

Шарлотта остановила машину в темноте, в какой-то глухомани.

Смотри, – сказала она.

Она ткнула пальцем в навигатор.

Слева от курсора, обозначающего их машину, на экране было написано: РОУТОНСКАЯ ПУСТОШЬ.

Шарлотта выключила фары.

Все вышли.

Встали вокруг.

Ярко светила луна.

В лунном свете они увидели раскинувшуюся однообразную темноту.

Зачем он приехал сюда еще раз? – сказала Саша.

В книге говорится, – сказал Роберт, – что нацисты раздавали плакаты с его портретом, и внизу стояли слова: «Еще не повешен». Он был в Бельгии, и кто-то сказал ему, что нацисты знают, где он, и придут за ним. Ну и он принял предложение английского чувака-политика из высших классов, который начинал как очень консервативный и считал, что Гитлер – это хорошо, а потом изменил мнение и пригласил Эйнштейна погостить у него и пожить в хижине на пустоши. Ну и Эйнштейн прожил, типа, месяц, и егеря его охраняли, и он проводил время в одиночестве и работал над теориями, а потом через пару месяцев уехал в Америку. И в тот месяц, пока он здесь жил, он ходил в деревню на почту и покупал конфеты. Можно съездить на эту почту?

Они сели обратно в машину.

Они приехали туда, где, по указаниям навигатора, находилось Роутонское почтовое отделение.

Уставились на него сквозь окна машины.

Думаете, оно такое же, как в 1933-м? – сказал Роберт.

Трудно сказать, – сказала Шарлотта.

Они проехали по дороге чуть дальше и остановились рядом с запертым пабом.

Смотри, – сказала Шарлотта. – Роберт.

Она сказала это тихо, поскольку Саша спала, свернувшись клубочком и выпростав забинтованную кисть.

Рядом с запертой входной дверью «Нового трактира» висела круглая табличка, как бы синяя табличка. На ней стояла фамилия «Эйнштейн».

Шарлотта вышла из машины. Роберт тоже. Оба оставили дверцы приоткрытыми, чтобы не разбудить Сашу.

АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН,

спасаясь от нацистских преследований, останавливался по пути в Америку и жил в хижине на Роутонской пустоши в сентябре 1933 года

Внизу говорилось, что табличка изготовлена газетой «Истерн дейли пресс» и Нориджской школой искусства и дизайна.

Искусство, дизайн и четвертая власть, – сказала Шарлотта. – Дай бог им здоровья.

Думаете, он приходил сюда? Пивка попить? – сказал Роберт.

Что-то мне подсказывает, если бы приходил, – сказал Шарлотта, – то на этом пабе висела бы табличка, где говорилось бы, что Альберт Эйнштейн, спасаясь от нацистских преследований, останавливался по пути в Америку в этом баре в сентябре 1933 года, чтобы попить пивка.

Но он ведь мог бы, – сказал Роберт. – В книге говорится, никто в деревне не знал, кто он. Он мог бы прийти сюда попить пивка, и, возможно, люди просто не поняли бы, что это он.

Пожалуй, да, – сказала Шарлотта.

Пожалуй, – сказал Роберт. – Пожалуй-пожалуй-пожалуй.

Он нарочно зашагал взад-вперед перед входной дверью запертого паба, повторяя слово «пожалуй».

Думаете, я хожу по той же земле, по которой ходил он? – сказал Роберт.

Чем тебе так нравится Эйнштейн? – сказала Шарлотта.

Помимо того что он был одним из самых блестящих умов, когда-либо думавших о чем-нибудь на нашей планете? – сказал Роберт. – Тем, что у него лицо, как у ягненка.

А, – сказала Шарлотта.

Тем, что он по-настоящему любил вселенную, – сказал Роберт.

Да, – сказала Шарлотта.

Тем, что он хотел понять архитектуру света, – сказал Роберт.

Архитектура света, – сказала Шарлотта. – Мне нравится. Похоже на название стихотворения.

Правда? – сказал Роберт.

Да, – сказала Шарлотта. – Сам придумал?

Не знаю, – сказал Роберт. – Может, прочитал где-нибудь. На меня не похоже. А если бы вы со мной, в смысле, вы и я стояли на краю черной дыры… Хотя мы и не стоим. Но если бы нам пришлось встать на краю черной дыры… И, скажем, вы бы случайно встали ближе к краю, чем я…

Ладно, – сказала Шарлотта.

Потом мы бы оба вернулись на Землю, – сказал Роберт. – Тогда я бы постарел быстрее вас, потому что стоял дальше от дыры, и к моменту возвращения на Землю мы могли бы наверстать разницу в возрасте.

Очень интересно. Спасибо, что рассказал, – сказала Шарлотта.

Они решили обойти вокруг всего здания, чтобы максимально увеличить шансы ступить там, где, возможно, ступала когда-то нога Эйнштейна.

При этом Роберт рассказал Шарлотте, что однажды видел, как мужчина, не старый, а вполне молодой мужчина, споткнулся на выходе из «Уэзерспунс», потому что был бухой в стельку, и растянулся на тротуаре, а потом прополз на четвереньках до самой набережной, со спущенными до лодыжек штанами и трусами.

И это была даже не пятница или четверг, – сказал Роберт. – Это был только понедельник. С ним даже не было других пьяных друзей, и он не веселился. Он был просто бухой. И можно было – вы могли, все могли – видеть его во всей красе.

А, – сказала Шарлотта.

Первобытный, – сказал Роберт.

Меткое слово, – сказала Шарлотта.

Я не хочу жить в таком мире, – сказал Роберт.

Конечно, мы живем в мире, где первобытное и публичное все больше и больше друг с другом сливаются, – сказала Шарлотта.

Ну да, – сказал Роберт.

Он сказал это с грустью.

Но если мы не будем уделять внимание первобытному в каждом из нас, – сказала Шарлотта, – куда оно уйдет?

Не знаю, – сказал Роберт. – В кости?

Думаю, оно всплывает на поверхность, чтобы мы решили, что с ним делать, – сказала Шарлотта. – В общем, есть тот человек, которого ты видел. А потом есть, ну… ты сам сказал. Есть еще люди, которые всю жизнь учатся, чтобы понять строение луча солнечного света.

Но что, если ты мешанина из всего этого? И если нельзя быть лишь одним из них? – сказал Роберт. – Кто же ты тогда?

Человек? – сказала Шарлотта. – Типа, знаешь… Тот, кто мог бы приклеить стекляшку к руке своей сестры? Суперклеем?

Это было не просто стекло, – сказал Роберт. – Это было гораздо больше, чем просто стекляшка.

Так что же тогда? – сказала Шарлотта.

Это было время, – сказал Роберт.

Время, – сказала Шарлотта. – Значит, это подарок, который мы получаем, чтобы передарить другим?

Роберт пожал плечами.

Не знаю, – сказал он.

Я тоже, – сказала Шарлотта. – Что бы сказал Эйнштейн?

Он бы сказал, – сказал Роберт, – что человеческий вид изобрел свои наилучшие интеллектуальные инструменты, глядя на звезды. Но звезды не несут никакой ответственности за то, как мы поступаем со своим интеллектом.

Ну и ну, – сказала Шарлотта. – Роберт. Ты сказал великую вещь.

Правда? – сказал Роберт.

Он так и засиял от удовольствия.

Но это не я сказал, – сказал он. – Это Эйнштейн.

Но ты сказал это сейчас, – сказала Шарлотта. – Ты сказал это на сегодня. Ты сказал это так, не знаю, словно попал в цель. Решающий аргумент. Как нельзя вовремя. Лунка одним ударом.

Черная дыра одним ударом, – сказал Роберт.

Они стояли под ночным небом на парковке, где сам Эйнштейн, наверное, возможно, пожалуй, когда-то стоял и смотрел на подсвеченные булавки в темноте, которые обозначали древние, изначальные и уже умершие звезды, пока сестра Роберта, проснувшись и увидев, как они оба ей машут, не натянула на плечи куртку, не вылезла из машины и не подошла туда, где они стояли на холоде, и все вместе посмотрели вверх, чтобы указать созвездия, чьи имена они знали, и отгадать те, которых не знали.

1 июля 2020 года

Дорогая Саша Гринлоу!

Большое спасибо за то, что мне написали. Это было очень любезно с вашей стороны.

Спасибо за то, что рассказали мне так много всего о птицах.

Я пишу вам сегодня, потому что увидел эту птицу и ее семью в своем небе. Я очень сильно хочу вам рассказать.

Наши друзья Шарлотта и Артур передали мне ваши два письма. Они мне очень сильно понравились. Спасибо за то, что рассказали мне истории из своей жизни. Спасибо за то, что представили себе мою жизнь. Спасибо за то, что позволили мне представить вашу жизнь. Спасибо за то, что рассказали мне легенды об имени Герой. Спасибо за смешные стихи.

На вьетнамском английском меня зовут АНХ КИЕТ. Я не знаю, как напечатать на клавиатуре компьютера букву Е в слове КИЕТ правильно, ведь над ней нужна шапочка, похожая на крышечку, а внизу еще точечка, как в конце предложения. На вьетнамском мое имя похоже на изображение широкоплечей фигуры или дома с двумя широкими крепкими крышами, расположенными одна над другой. Слова моего имени по отдельности означают:

АНХ: брат/ты

КИЕТ: шедевр

Вместе они получают значение, похожее на английское слово «герой». Я не герой! И не шедевр! Но я брат.

Сейчас я живу в доме с пятнадцатью другими освобожденными и нашими общими друзьями Шарлоттой и ее теткой Айрис. Они очень-очень добрые. Центр временного содержания нелегальных иммигрантов отпер свои двери и выгнал нас темной ночью прямо на дорогу. Шел сильный ливень, так что мы пошли в аэропорт и переночевали на сиденьях в зале вылета. Мы позвонили по телефону другу. Нам везет. За нами приехали. Друзья доставили нас сюда на трех грузовиках, продающих кофе. Очень удобно для долгой поездки!

Мои небольшие медицинские навыки немного помогают, когда люди болеют. Одного мужчину забрали в больницу, и он умер. Но сейчас все здесь в доме здоровы. Еще я слежу за тем, чтобы цветы в летнем саду были ухоженными и пышно цвели. Я хороший садовник. А я и не знал этого за собой! Я стал другим человеком. Сад здесь очень красивый. В одном его месте – сотни старых роз. Они меня очень радуют.

Ваши письма меня очень радуют. Спасибо за птичьи сообщения. Это птица всех народов. Ее словно сотворили из пепла, оставшегося от костра. Она похожа на изящное движение пепла. Хотя на самом деле она крепкая, как якорь, удерживающий в море лодку.

От всей души надеюсь, что вы и ваша семья к этому времени здоровы.

Я согласен, что лето еще не кончилось и ваша птица еще несколько недель будет парить в моем небе. Это меня очень радует.

Птица, которую я вижу в небе, птица вашей доброты в ваших письмах ко мне, полетит к вам по вашему небу в облике членов своей семьи. Они принесут с собой мои самые лучшие и самые теплые хорошие пожелания. Здоровья и удачи вам, вашей семье, вашим друзьям и вашим любимым,

моей подруге Саше Гринлоу,

от вашего друга и брата,

АНХ КИЕТА/Героя.

Слова признательности и благодарности

При написании этой книги мне помогли множество интернет-ресурсов и бумажных источников, касающихся интернирования в Великобритании во время Первой и Второй мировых войн, в особенности тексты Рональда Стента и великого Фреда Ульмана.

По ходу повествования Роберт Гринлоу ссылается на книгу Эндрю Робинсона «Эйнштейн в бегах»[74].

Из многочисленных источников о жизни стрижей, к которым я обращалась, определенно самым вдохновляющим была книга Дэвида Лэка «Стрижи на башне»[75].

Спасибо, Саймон.

Спасибо, Анна.

Спасибо, Ханна, Лесли Л., Лесли Б., Сара, Ричард, Эмма, Элис и все-все-все из Hamish Hamilton и Penguin.

Спасибо, Эндрю.

Спасибо, Трейси

и все-все-все из Wylie's.

Спасибо моему анонимному другу, который рассказывает мне о ежедневной жизни в британском Центре временного содержания нелегальных иммигрантов.

Огромное спасибо Бригид Лоу и Генри Миллеру – особенно подчеркнутое спасибо Бригид и Роберту Осборну из Zidane Press.

Спасибо Робину Бейкеру из BFI, Гэби Смит, Оливии Смит и Дональду Смиту из SFI, спасибо Джереми Спэндлеру и Феминистской библиотеке, а также отделу «Слово и образ» Музея Виктории и Альберта.

Спасибо, Кейт Томпсон,

спасибо, Лиззи, Дэн, Нэл и Бэа.

Особое спасибо Исле Кэссон

и Анне-Марии Хартманн.

Совсем особое спасибо Батии Натан и Идит Элии Натан,

и в память о Рэйчел Рознер,

за тот тип семейной биографии,

что вдыхает жизнь во все,

а также Джиллиан Бир

за ее бессмертную «Сказку о «Зимней сказке».

Спасибо, Мэри.

Спасибо, Зандра.

Спасибо, Сара.

Примечания

1

Эдвин Джордж Морган (1920–2010) – шотландский поэт, переводчик, эссеист и литературный критик, представитель шотландского Возрождения. Член Королевского общества Эдинбурга. – Здесь и далее прим. пер.

2

Ханна Арендт (1906–1975) – немецко-американский философ, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма.

3

Австралийская розничная ломбардная компания, открывшая сеть своих магазинов в Великобритании.

4

BBC iPlayer – потоковое интернет-телевидение и радио в Великобритании.

5

Шекспир. «Много шума из ничего». Акт 2. Сцена 3.

6

«Day by Day» – фолк-рок-баллада из мюзикла «Годспелл» С. Шварца и Дж.-М. Тебелака (1971).

7

Саймон Филипп Коуэлл (р. 1959) – британский телеведущий, продюсер, деятель теле- и киноиндустрии. Спродюсировал телевизионные шоу «American Idol», «Pop Idol», «The X Factor UK» и «Britain's Got Talent».

8

Член парламента.

9

Стереотип, который гласит, что афроамериканцы имеют необычайно большой аппетит к арбузам.

10

Частные образовательные центры для заключенных мальчиков и девочек в возрасте от 12 до 17 лет.

11

Ли Вэньлян (1986–2020) – китайский врач, первым сообщивший 30 декабря 2019 г. в чате WeChat о вспышке коронавируса COVID-19.

12

«British Airways i360» – смотровая вышка высотой 162 м на набережной Брайтона, открытая 4 августа 2016 г. С нее открывается панорамный вид на Брайтон, Саут-Даунс и Ла-Манш.

13

Миф об Актеоне и Артемиде.

14

Фильм австрийского режиссера Г. Пабста, снятый в 1943 г. и посвященный швейцарскому алхимику, врачу, философу и естествоиспытателю Парацельсу (Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, 1493–1541).

15

«Halfway Down» – стихотворение А. А. Милна из популярного сборника «When We Were Very Young» (1924).

16

Культура отмены (англ. cancel culture) – современная форма остракизма, при которой человек или определенная группа лишаются поддержки и подвергаются осуждению в социальных или профессиональных сообществах.

17

Гринэм-коммон – авиационная база США в Беркшире, оказавшаяся в центре внимания феминистского движения за мир в 1980-х гг. Женский лагерь мира «Гринэм-коммон» возник в 1981 г. и стал символом протеста против присутствия в Британии американских крылатых ракет. Упоминается в романе Али Смит «Зима».

Олдермастон – населенный пункт в Беркшире, где находится Научно-исследовательский центр атомной промышленности. Движение «За ядерное разоружение» ежегодно с 1958 по 1963 г. во время Пасхи проводило марш протеста против ядерного оружия («Олдермастонский поход») из Лондона в Олдермастон и обратно.

Портон-Даун – центр исследований химического и биологического оружия, расположенный к северо-востоку от села Портон, рядом с Солсбери в графстве Уилтшир. В период с 1949 по 1989 г. в Портон-Даун проводились испытания на людях, которые в отдельных случаях приводили к смерти подопытных.

18

Здесь: квантовая запутанность.

19

Лоренца Маццетти (1927–2020) – кинорежиссер, писательница, фотограф и художница. Фильм «Вместе» был снят в 1956 г. и заслужил почетное упоминание в качестве экспериментального фильма на Каннском фестивале 1956 г.

20

«Dad's Army» – ситком Би-би-си об ополчении после Второй мировой войны. Сценарии к эпизодам были написаны Джимми Перри и Дэвидом Крофтом и показаны на Би-би-си с 1968 по 1977 г.

21

Десепшен (Deception) – остров вулканического происхождения в архипелаге Южные Шетландские острова. Один из двух активных вулканов в Антарктике.

22

Аскот – населенный пункт в районе Виндзор и Мейденхед графства Беркшир в 40 км от Лондона. Начиная с 1711 г. на городском ипподроме «Ascot Racecourse» ежегодно в конце июня проходят скачки «Royal Ascot».

23

В Великобритании во время Второй мировой войны к категории «В» (category «C») относились лица, признанные беженцами.

24

Отдел криминальных расследований, детективы в штатском.

25

«Война миров». «Шелковая девушка» (нем.) – роман немецкой писательницы Ирмгард Койн, вышедший в 1932 г. в Берлине и посвященный становлению восемнадцатилетней девушки Дорис в период Веймарской республики.

26

«Olympia London» – выставочный центр в Западном Кенсингтоне в лондонском районе Хаммерсмит и Фулхэм, открытый в 1886 г.

27

Точно (нем.).

28

Глазурь. Эмаль (нем.).

29

Амброджо Лоренцетти (1290–1348) – итальянский живописец сиенской школы. Самым известным и выдающимся произведением Лоренцетти являются фрески под общим названием «Аллегория доброго и дурного правления в городе и деревне» (1338–1339), написанные им в зале Девяти сиенской ратуши – Палаццо Публико.

30

Элеанора Флоренс Рэтбоун (1872–1946) – британский политик, была независимым членом парламента, выступала за семейные пособия и права женщин.

31

Полковник Джозайя Клемент Веджвуд, 1-й барон Веджвуд (1872–1943) – британский либеральный и лейбористский политик при правительстве Джеймса Рамсея Макдональда.

32

Барбара Хепуорт (1903–1975) – британский скульптор-абстракционист. Упоминается в романе Али Смит «Осень».

33

Кливден (Cliveden) – загородный дворец на высоком холме над Темзой в Бакингемшире, построенный в 1850-х гг. Ч. Барри для герцога Сазерленда. В 1893 г. владелец Кливдена, герцог Вестминстер, продал его американскому нуворишу лорду Астору, который вложил немало средств в украшение усадьбы. Леди Нэнси Астор (1879–1964) прославилась как первая женщина, избранная в Британский парламент. При ней Кливден стал излюбленным местом собраний лондонского светского общества. В середине XX в. «кливденская клика» воспринималась левыми кругами как воплощение «мировой закулисы», а в 1960-е гг. Кливден с его великосветскими оргиями фигурировал в политическом деле Джона Профьюмо, что еще больше подпортило его репутацию. О «Деле Профьюмо» упоминается в романе Али Смит «Осень».

34

Габриэль-Максимилиан Левьель, более известный под артистическим псевдонимом Макс Линде́р (1883–1925) – французский актер-комик, сценарист и режиссер немого кино. Его творчество характеризуется переходом от примитивного, физиологического комизма пинков и падений к поиску смешного в характере и психологии персонажа, юмора нестандартных ситуаций и обстоятельств. Раннее творчество Линдера оказало заметное влияние на Чарли Чаплина, который говорил, что если на двадцать третьем году жизни у него появилось желание сниматься в кино, то причиной тому было его восхищение Линдером.

35

Джон Мейсфилд (1878–1967) – английский поэт, писатель, журналист. С 1930 г. поэт-лауреат.

36

Zwangsgemeinshaft – принудительное сообщество (нем.).

37

В июле 1940 г. пассажирское судно «Arandora Star» было торпедировано немецкой подводной лодкой и затонуло во время транспортировки итальянских и немецких граждан в Северную Америку. 805 человек, включая заключенных, моряков и охранников, погибли.

38

Рассказ «Стук в ворота» (Der Schlag ans Hoftor, 1917).

39

«Одержимый, или Сделка с призраком. Рождественская фантазия» (The Haunted Man and The Ghost's Bargain, A Fancy for Christmas Time) – пятая и последняя из «Рождественских повестей» Диккенса, написанная в 1848 г.

40

Пер. А. Кривцова.

41

«Die Rosenschale», из сборника «Новые стихотворения» (Neue Gedichte, 1907).

42

Марьян Равич (1898–1970) и Вальтер Ландауэр (1910–1983) – очень популярный фортепьянный дуэт, выступавший с 1932 по 1970 г. Изначально проживали в Вене, затем переехали в Великобританию. Во время ВМВ были интернированы на о. Мэн, Равич – в лагере Хатчинсон. После освобождения оба стали британскими подданными.

43

Innerlichkeit – душевность (нем.).

44

«Did You Ever See a Dream Walking?» – популярная песня, написанная Артом Джареттом для американской музыкальной комедии «Sitting Pretty» (1933).

45

Лет… сезон. БУГАТ… С энерголом молниеносное начало зим… (фр.).

46

«Иммигрант» (The Immigrant) – немой короткометражный кинофильм, снятый Чарли Чаплином в 1917 г.

47

О замки, о смена времен! (фр.) Искаженная цитата из книги А. Рембо «Одно лето в аду» (пер. М. П. Кудинова).

48

Клодетт Кольбер (1903–1996) – американская актриса театра и кино французского происхождения.

49

«Французы говорят с французами» (фр.) – специальная программа радиостанции «Радио Лондон», вещавшей из Лондона с 1940 по 1944 г. Передавала, в частности, зашифрованные сообщения для участников Сопротивления.

50

Неописуемо (нем.). «Дуинские элегии», Элегия четвертая (1915).

51

Цитата из стихотворного эпиграфа Гете к «Статьям и примечаниям к лучшему уразумению «Западно-восточного дивана». Пер. В. Михайлова.

52

«Плохо скованный Прометей» – повесть А. Жида (1899).

53

Джордж Перри Флойд-младший (1973–2020) – афроамериканец, убитый полицией во время ареста в Миннеаполисе 25 мая 2020 г. События этого ареста, смерти подозреваемого и действия офицеров привели к международным протестам движения «BlackLivesMatter», призывам к реформе полиции и законодательства для устранения предполагаемого расового неравенства.

54

Линдсей Гордон Андерсон (1923–1994) – британский режиссер театра, кино и телевидения, кинокритик, представитель «британской новой волны» и движения «Свободное кино».

55

Карел Рейш (1926–2002) – британский кинорежиссер, один из основателей движения «Свободное кино» в британском документальном кинематографе. Рейш родился в Чехословакии и был одним из еврейских беженцев, спасенных сэром Николасом Уинтоном. Родители Рейша погибли в Освенциме.

Сесил Антонио «Тони» Ричардсон (1928–1991) – британский кинорежиссер, сценарист и продюсер. Один из основателей движения «Свободное кино». В 1964 г. получил премию «Оскар» за фильм «Том Джонс» по роману Г. Филдинга.

56

Шарлотта Саломон (1917–1943) – немецкая художница, представительница экспрессионизма. Погибла в Освенциме.

57

«You Are My Sunshine» – народная песня, впервые записанная в 1939 г. Была выбрана одним из гимнов штата Луизиана, поскольку ассоциировалась с бывшим губернатором штата, звездой «кантри» Джимми Дэйвисом. Песня звучит в многочисленных фильмах, телешоу и рекламе.

58

«Тропы славы» (Paths of Glory) – американский черно-белый антивоенный кинофильм о событиях Первой мировой, снятый в 1957 г. в окрестностях мюнхенского дворцового комплекса Шлясхайм Стэнли Кубриком.

59

Стивен Джошуа Сондхайм (р. 1930) – американский композитор, поэт и драматург, автор многих бродвейских мюзиклов. Лауреат премии «Оскар» (1991).

60

Перевод. В. Левика.

61

Grace – благодать (англ.).

62

Николас Родни Дрейк (1948–1974) – британский певец и автор песен, известный печальными песнями под акустическую гитару. Альбом «Bryter Layter» вышел в 1970 г. и потерпел коммерческий провал, критики называли его «неуклюжей смесью фолка и коктейль-джаза».

63

Джеймс Вернон Тейлор (р. 1948) – американский фолк-музыкант и автор песен, пятикратный лауреат премии «Грэмми». Альбом «Sweet Baby James» вышел в 1970 г.

64

Слоган молочной компании Unigate, которая выпустила в 70-е годы XX века рекламные ролики с персонажами Хамфри, воровавшими молоко и оставлявшими после себя только соломинки в красно-белую полоску.

65

Искаженный текст песни «Both Sides, Now» канадской певицы Джони Митчелл (1966).

66

На мотив песни «Ты мое солнышко» (см. выше).

67

Средства индивидуальной защиты.

68

«Good Life» – британский ситком, выходивший на Би-би-си в 1975–1978 гг. Один из персонажей, Том Гуд, 40-летний промышленный дизайнер, не любит свою работу и решает стать «полностью самостоятельным».

«Bless This House» – британский ситком, выходивший в 1971–1976 гг. Один из его персонажей, 18-летний Майк, недавно окончил художественное училище, но не желает искать работу и озабочен социальными протестами.

69

Гилберт О'Салливан (р. 1946) – ирландский музыкант, автор-исполнитель, певец и пианист. Во многом успеху музыканта способствовал необычный имидж: в разгар движения хиппи он предстал перед публикой «уличным бродягой времен Депрессии» в кепке, коротких штанишках и со старомодной стрижкой.

70

«Alone Again», «No Matter How I Try», «Why, O Why, O Why» – названия песен Гилберта О'Салливана.

71

Сеть супермаркетов в Великобритании, торгующая продуктами питания, одеждой и другими разнообразными товарами.

72

«Auld Lang Syne» («Старое доброе время») – шотландская песня на стихи Роберта Бернса, написанная в 1788 г. Обычно поется после встречи Нового года. Русский перевод С. Маршака под названием «Старая дружба» немного изменен.

73

Жан-Филипп Дагер (р. 1968) – французский актер, театральный режиссер и драматург.

74

Andrew Robinson, Einstein on the Run, Yale.

75

David Lack, Swifts in a Tower, Unicorn.

Content

Али Смит
Лето

1

2

3

Слова признательности и благодарности

Примечания