Семенов Юрий Иванович

Конец "черной тропы"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Случайный взгляд Василия Васильевича на проходившую мимо немолодую женщину заставил ту вздрогнуть. Ее состояние каким-то образом передалось Киричуку. Он замедлил шаг, оглянулся. Мгновение они смотрели друг на друга.

— Василий Васильевич?! — глуховато, с оттенком удивления в голосе произнесла женщина.— Вы ли?..

Давние, теперь уже, по истечении почти сорока лет, но памятные события, происшедшие не здесь, в Донецке, а на Волыни, где ему довелось работать в конце сороковых годов заместителем начальника управления госбезопасности, возникли в сознании Киричука.

Во встреченной женщине он узнал бывшую оуновскую пособницу Марию Сорочинскую.

Сложно когда-то переплелись их пути...

2

Конец февраля сорок седьмого года в Волынской области стоял небывало снежным: за последние три дня, к удивлению старожилов, пушистые белые хлопья непрерывно падали и падали, засыпая села, поля и леса.

Величественный, первозданный покой царил в лесу. Особенно на этом березовом островке среди редких широкоствольных дубов с раскидистой отяжелевшей кроной. Казалось, слегка коснись могучего ствола, и он тут же сбросит с ветвей кипенно-белое убранство.

Именно об этом — сбросит! — прежде всего подумал Иван Гринько — он же надрайонный проводник ОУН по кличке Зубр, высунувшись поутру из квадратного лаза схрона и оглядываясь вокруг.

Стоит пришедшему связнику неосторожно коснуться припорошенных деревьев, и любой проезжий сразу поймет, что к чему. Жди тогда обкладки чекистами или «ястребками». От одной этой мысли сжались кулаки, отросшие ногти до боли впились в ладони. Зубру вовсе не хотелось ни покидать вместе с Дмитром и Алексой их последнее перед «черной тропой» убежище, где еще не успел после болезни набраться сил, ни уж, тем более, погибать.

Присев, Гринько протиснулся в узкий мерзлый проход и на четвереньках проник за дверцу. В прихожке-подсобке было свободнее, тут можно встать во весь рост. В жилом отсеке с приходом Сороки стало тесно. Сейчас тот сидел на полу возле небольшого, наподобие табурета с высокими ножками, стола, развлекая лежащих па широких нарах охранников Зубра Дмитра и Алексу:

— ...А толстая мне говорит: «Я вечером думала, приласкаешься ко мне».

Вошедший Гринько жестко посмотрел на Сороку, гаркнул:

— Хватит баб словами щупать!

Сорока вскинул к плечу открытую ладонь в знак «молчу!», при этом желваки на его скулах мгновенно собрались, напряглись, выдав истинное отношение связника к замечанию. Тут же сошла улыбка и с тощего лица костлявого Дмитра, прикрыл глаза пухленький подросток Алекса, еще не познавший девичьего поцелуя, но уже погубивший не одну человеческую жизнь.

— О Марии дозволяю рассказать,— смилостивился Гринько.— К жене брата своего не присмолился, надо думать? Тогда б Микола кишки твои на энкавэдэшном заборе развесил, не приполз бы сюда.

Петро свел густые, подбритые поверху брови, от неожиданности соображая, что от него требуется. А потом ошарашил новостью:

— Заборчик-то, друже Зубр, сменился. Неужто Мария Опанасовна не известила в тех бумагах, которые принес?

— Как — сменился? — Гринько отодвинул коптилку и взял со стола скрученные в трубочку донесения.— Ты отвечай,- когда спрашиваю.

— Так и сменился. С голубого на зеленый. Был энкавэдэшный, стал эмгэбэшный. С эмгэбэ нам теперь предстоит дело иметь. Тесная будет дружба, черт бы их побрал.

— Не будет! Запел...— склонился над привезенными Сорокой бумагами Гринько, сразу отыскав заинтересовавшую его подробность. «В областном управлении МТБ появились два новых работника, их изучаем». «В Теремновском районе чекисты провели в Лыщенском лесу операцию против одной из боевок. Вожак вместе с пятью братами погиб».

Гринько даже вскочил от удручающей новости на ноги, ему захотелось бежать куда глаза глядят. А тут еще Сорока, не ведая о возникших у надрайонного проводника тревожных мыслях, порассуждал вслух:

— Боголюбы проезжал, много военных там видел, грузовых машин. Дальше хода нет, вроде как застряли.

— Куда хода нет? — дернулся к нему Гринько.— Почему не выяснил?

— Да их повсюду понаехало, военных-то, не мне же считать.

— Ас чего ты решил, что эти, в Боголюбах, застряли? — забеспокоился Гринько.

— Топчутся без дела, не квартируются, походная кухня дымит.

Гринько простуженно прокашлялся, хрипловато бросил;

— Была бы у меня должность «директора паники», я бы тебе ее пришпилил. Хотя сорока птица тоже вредная, ты идешь, а она будто знает, куда путь держишь, наперед залетает и орет на всю округу.

— К чему это вы мне, друже Зубр? — явно обиделся связной.

— Да ты не обижайся, друже Сорока, я ж шуткую. Хотя давай кличку твою заменим, не нравится она мне.

— Меня в детстве Сорокой дразнили.

— Тем более, напорешься на знакомого. Кто же созвучно своей фамилии Сорочинский выбирает псевдо? Давай, мы тебя Барометром будем звать.

— Это в честь чего именно Барометром? — насторожился связник.

Гринько хмыкнул:

— Плохую погоду всегда предсказываешь.

На нарах засмеялись. Заугрюмившийся Зубр прикрикнул на Алексу:

— Развеселился, пустая твоя макитра! Есть хочу!

Парень мигом оказался в подсобке, стало слышно, как

он заширкал ножом об нож.

— Что же передать Марии, то бишь Артистке? — спросил Сорока, не привыкший да и не любивший величать Марью, жену брата, по псевдониму. Он уже разок получил Замечание Гринько на этот счет. Да и то сказать, псевдоним у нее — ни дать ни взять. В этом Сорока убеждался не раз, порой дивясь и не различая, где Мария сама по себе, а где играет роль, причем с наслаждением, проявляя нри этом поразительную смышленость.

— Подумать надо,— уклонился от ответа Гринько. Но после паузы порассуждал вслух: — За войсковыми кухнями день и ночь надо следить, они скорей выдадут намерения... И за чекистами — само собой.

Поел Гринько одно сало с размоченным сухарем. Жевал скучно, лениво. А потом лег на нары, сказал ворчливо:

— Всю ночь не спал. Под утро лишь вздремнул, чекисты приснились.

Прилег и Сорока. Но спать не хотелось, душу терзала обида от испытанного здесь унижения. Захотелось побыстрее уйти из этого склепа. Взгляд его остановился на преспокойно игравших в карты Дмитре и Алексе, подумалось как-то без начала: «...ждут весны, а весной подцепят пулю в лоб. А то и раньше... Да что я в самом деле такое предсказываю?»

Когда Сорока проснулся, Зубр, к его удивлению, уже стоял в полупальто и черной папахе.

— Сиди тут, Сорока, до «черной тропы», дальнейшие указания пришлю с Дмитром,— распорядился тот.

...Снегопад, кругом тихо, покойно. Гринько умышленно вышел несколько пораньше, чтобы, не спеша, переправиться к дороге и вовремя успеть к подходу лошади. Он ловко взобрался по жердине на оголившееся от снега дерево, чтобы не оставить следов рядом с лазом, и подал знак Дмитру.

И тут зло взяло связного Сороку. «Трус ты,— мысленно закричал он вслед Гринько,— а еще Зубром называешься. И зачем я тебе об этих войсках рассказал? Вот ты чего испугался, как бы сюда не нагрянули... У-у, так бы и всадил пулю в твою бычью шею!»

3

Самолет качнулся, пошел на снижение. Генерал-майор Поперека, посмотрев в иллюминатор, сказал вдруг;

— Зима дает отдых и возвращает молодость!

И на вопросительный взгляд Киричука добавил:

— А для бандитов в схронах зима губительна, после нее они как истощавшие вконец клопы. Однако с двухтрех заходов их не изведешь...

Вон о чем он, Михаил Степанович, понял Киричук, несколько удивившись тому, что заместитель министра госбезопасности республики определенно не знает, с какого захода можно окончательно покончить с оуновцами. Так он и сказал Попереке.

— Прыткий какой! — отозвался тот.— Не возражаю, если конкретно скажешь, сколько тебе нужно сделать заходов, чтобы доложить, что с оуновскими бандами в Волынской области покончено.— И тут же перешел на официальный тон: — Ориентирую на борьбу серьезную.

...Между тем из приземлившегося самолета выбросили металлическую лесенку, и первым по ней, пригибаясь, сошел могуче сложенный Поперека. Следом за ним появился Киричук. Высокий, подтянутый, он легко спрыгнул на землю, устремился навстречу начальнику управления МГБ по Волынской области Исаенко.

— Получается, Иван Афанасьевич, что я не только поддержал просьбу назначить прежнего твоего сослуживца подполковника Киричука заместителем начальника управления, но и самолично доставил его,— улыбнулся Поперека.— Однако не будем терять времени. Нужно потолковать об обстановке и наших задачах перед открытием «черной тропы» оуновцев, когда сойдет снег с полей и они активизируют свои действия. Едем к вам скорее...

— Мы уже опередили бандитов, погромили их немного,— продолжил разговор Исаенко уже у себя в кабинете.

— Вот-вот, немного,— прервал его Поперека.— Нельзя по сомнительным данным бросать силы на прочесывание леса, чтобы в результате натолкнуться на несколько затаившихся бандитов. Прежде всего нужно использовать оперативные возможности; а уж по ходу дела, если возникнет необходимость, применить прочесывание. На народ следует крепче опираться! Население давно поняло, что из себя представляют украинские националисты, узнало их, как пособников и верных холуев гитлеровских оккупантов, как палачей. Мы должны нанести решительный удар по бандоподполью, вернее, его остаткам на Волыни. Предстоит оперативно установить действующих проводников — как они именуют главарей бандитских групп, Дислокацию и численность банд, выявить связных, эсбистов, ведающих у них службой безопасности, и добиться, как этого требует партия, полной ликвидации оуновского бандитизма. Здесь надо на все сто с гарантией разработать операцию и сыграть «с кровью без крови, истерику без слез»,— машинально произнес Михаил Степанович Поперека поговорку давнего своего друга-чекиста и вдруг воскликнул:

— Постойте, постойте! Так это же Антон Сухарь голос подает, в привычное ему дело просится. Как же это я не вспомнил его сразу? Вот кто для этой цели может подойти. Хотя вы, я уверен, и здесь найдете толковых работников, способных справиться с таким сложным делом, но все-таки... Закажи-ка, Иван Афанасьевич, по срочному Полтаву, пусть позовут к аппарату капитана Сухаря.

Исаенко снял телефонную трубку.

А Михаилу Степановичу уже не сиделось. Заложив руки за спину, он грузно шагал по кабинету, рассказывая:

— Мы с Антоном Тимофеевичем перед войной такую чистую операцию внедрения провели, что он чуть ли не вплотную приблизился к верхушке ОУН. Его уже послали учиться в немецкую разведшколу под Грубешовом в Польше, да война сбила планы. Не слишком громких, но приметных удач добился тогда Сухарь.

Киричук вставил:

— Выходит, представляется возможность, имея опыт и, так сказать, оуновское прошлое, проникнуть к бандитским верхам.

Раздался глухой сигнал телефонного аппарата. Генерал снял трубку, густо произнес:

— Здравствуй, капитан! Узнал, что ли? Почему у тебя голос сиплый? Я же говорил, береги горло, а то сердце расшатаешь этой ангиной. Тебе ведь на новом месте работы с нею никак нельзя. Как, на каком новом? Я разве не сказал? Вольноопределяющимся хочу тебя сделать. Не возражаешь? Ты не забыл школу абвера под Грубешовом? В ряды «самостийников» надо вернуться. На верхотуру твой выход. Через три дня жду в Киеве. Работать начнешь на территории Волынской области. Больше ничего не скажу, потому что операцию надо еще разработать. Вместе над ней поразмышляем, у нас так надежнее выходит. Правильно говорю? Кстати, твой дядька лесник жив? Он все там же работает? Сухарь его фамилия, не ошибаюсь? Да, встречался я с ним... Ну вот, Антон Тимофеевич, опять мы с тобой на прежние довоенные места шагнем. До скорой встречи!

4

Неказистая лохмоногая лошаденка без понукания бежала довольно шустро, как будто понимала, что тем, кто в санях, оставаться на виду не безопасно.

Яростно ненавидел Гринько Советскую власть, которая лишила его мельницы да пяти гектаров земли, на которых сезонно работало полдюжины батраков.

Назначение надрайонным проводником — главарем банд в прилуцкой округе — еще усугубило эту ненависть оуновца. Гринько сразу же сменил былую кличку Волкодав на Зубр, вложив в последнюю определенный смысл.

Поглядывая на засыпанную снегом дорогу в Садовском лесу, он с успокоением думал о том, что скоро окажется в теплом жилье. Хорошо бы еще отведать наваристого борща, который умела готовить Явдоха, жена Яшки Бибы, Сморчка, под домом которого на окраине города — просторный схрон для крайнего случая.

Гринько поймал себя на мысли, что о чем бы он не думал, каждый раз на его пути вставала Мария Сорочинская, Артистка.

Подъехав к окраине Луцка, Гринько вдруг спрыгнул с саней, пошел рядом.

— Слазь-ка и ты, Дмитро-мурло,— бросил он,— сейчас у развилки свернем, так неприметней будет. А ты возвращайся,— махнул вознице.

Парень стеганул коня, и вскоре стихли и легкий храп лошади, и скрип полозьев. Только слышались торопливые шаги двоих, входящих в город.

Гринько теперь занимало одно: дома ли Яшка с Явдохой и все ли у них ладно? Об этом узнает охранник, а сам он переждет за сараем в соседнем дворе.

Дмитро же будто пробудился от обидного обращения «Дмитро-мурло», напомнившем ему неприятные моменты в отношениях с хозяином. Семнадцатилетним пошел он в батраки к старшему Гринько. В тот год и обозвал Иван Гринько нового работника мурлом. Сразу же невзлюбив парня за то, что тот был и ростом повыше, и на лицо попривлекательнее. А мурло и рыло больше подходили хозяйскому сыну, этому кривоногому недоростку с глубоко запавшими глазами, а сейчас еще обросшему и немытому.

Дмитро никогда политикой не интересовался. Жил одной заботой: как помочь парализованной матеря. И когда та умерла, Иван Гринько одолжил денег на похороны, окончательно привязав к себе бывшего батрака. Хозяин без стеснения называл его холуем, зная, что Дмитро стерпит. И тот терпел, полагая, что деваться ему некуда: либо смерть, либо тюрьма. А душа противилась и тому, и другому. Поэтому любое приказание главаря выполнял с услужливым рвением, как и Алекса, насильно уведенный Зубром в лес.

Вот и сейчас, когда тот сказал: «Иди к Яшкиному дому, если все в порядке, мигни светом в окне», бросился исполнять поручение.

Уйдя к сараям и оглядевшись, Гринько с сонным видом таращил запавшие глаза на кухонное окно, только на скулах вздрагивали тугие желваки.

Свет в кухонном окне все не мигал.- Но вдруг на крыльцо вышел худенький, с трудом узнаваемый в темноте Яшка, спустился к уложенным в штабель у сарая дровам и тихо сказал в. темноту:

— Я готов, пошли в хату.

Явдоха, увидев Зубра, всплеснула руками, что должно было означать: слава богу, живой, и я рада, будь как дома. Накрывая на стол, она словно плыла по комнате и была похожа на крупную свеклу хвостиком кверху — собранные на темени в узел волосы торчали кисточкой.

— Яков Фролыч, присядь-ка возле,— за руку притянул к себе хозяина Гринько и, взяв из его рук граненый штоф, налил три рюмки. Никому не предлагая, выплеснул из одной самогонку себе в рот, забил его ржаным хлебом, с нетерпением изголодавшегося начал жевать.

— Все ли ладно? — спросил, наконец. Потом, заметив, что Яшка и Дмитро не решаются взяться за рюмки, предложил, как приказал: — Пейте, чего скривомордились.

— Происшествиев особых нет, но и чтобы все ладно, не скажешь,— подцепив корявыми пальцами кусок огурца из тарелки, начал вступительную информацию Яшка Биба. Он всегда говорил обобщенно противоречиво, даже если все обстояло благополучно. К примеру, связной сходил, куда надо, передал, что надо, принял для вручения информацию, вернулся и отдал «грипс», из чего следовало, что задание выполнено. Яшка же вместо двух ясных слов подпустит боязливого туманцу, простое дело превратит чуть ли не в происшествие с геройским исходом.

Зная эту слабость Бибы, Гринько спешно спросил:

— Какие же «не особые происшествия» и что «не ладно»? Ты конкретнее давай, не тяни.

— Ну где же ладно, когда Артистка на базаре бабу побила, а ее мужику двухведерную кадку с остатками капусты на голову напялила.

— Может, за дело? — слегка улыбнулся Зубр, но поправился: — Незачем, конечно, к себе внимание привлекать! Ну а мужик что?

— Милицейскую свистульку в зубы и давай свиристеть, на подмогу звать.

— Совсем плохо,— хмурясь, круто качнул головой Гринько.

— Это еще не совсем погано,— подзадорил Яков.— Марья, то есть Артистка, ну так и есть артистка заслуженна, такую спектаклю разыграла на людях, за нее боязно. Куда умная дура полезла, сидела бы себе в тенечке. Серьезным делом порученным орудует, к чему ей эта физзарядка?

— Что за спектакль, куда ты разговор уводишь? — одернул Гринько.

Биба выпучил глаза — чего тут непонятного? — ответил:

—- Свисток вырвала у мужика, уцепила верзилу за отвороты шинели да так рванула вниз, двумя полосами разодрала края бортов донизу. Тут два милиционера прибежали, обхватить Марью хотели, сдержать, но не можут, она одному локтем в грудь, тот кубарем... Народ хохочет, потехой исходит, сгрудился, тут Марья-то и утекла. Вот чего ей теперь за это дело будет?

—  Ничего не будет,— зло бросил Гринько.— На вид себя выставила. Сова в городе?

—- Тут он, под тобой, в схроне. Позвать, что ли? — поднялся Биба.

— Сам спущусь к нему,— усадил того на табурет Гринько. Он обрадовался, что сможет повидать своего эсбиста Сову и узнать от него побольше информации. Выпив, еще рюмку, приказал Якову:

— Артистку мне до завтрашнего утра доставь. Да чтоб без ее Миколы, пусть не болтается тут возле дома. Сам присмотришь. А теперь проводи нас с Дмитром в подпол.

...Просторный схрон под сенями и сараем Бибы Гринько считал самым уютным. Сюда затащили даже кровать. А главное, тут имелась отличная вентиляция одним каналом в угол сарая, а другим — пошире — в колодец: проход на случай опасности. Ну и, конечно, лаз — вход из сеней, надежно скрытый, снабженный лестницей.

«Тут, пожалуй, и Марья пролезет»,— подумал Гринько.

Яков зажег семилинейную лампу, и Гринько увидел на койке спящего в телогрейке и сапогах Сову. На столе стояла бутылка с остатком самогонки.

— Нажрался, скот... Зачем, Яков, дал? — напустился надрайонный на Бибу.

— Так Сова же с собой принес, бутылка не моя,— оправдывался тот, раскрывая шкафчик.— Моя вот, немецкая, пузатая, это энзэ, я ему так и сказал, неприкосновенный запас.

— Отчего же в ней половпна? — затормошил спящего Гринько.

Эсбист вскочил с постели лохматый, большелобый, со сплющенным кривым носом и неестественно узким, будто в насмешку срезанным подбородком.

— А-а?! — дико рыгнул он, утер ладонью губы и так довольно ощерился, узнав Зубра, что, казалось, готов был броситься в объятия. Да вовремя успел сообразить, что от него разит перегаром. А потому только сделал приглашающий жест присесть, простуженно говоря:

— Надо же?! Не думал, не гадал. Друже Зубр! Вовремя! Как же вы вовремя! Голова кругом идет...

— Пить надо меньше,— жестко бросил Гринько, присаживаясь на короткую лавку.— Тебя же голыми руками бери.

— Учту, виноват...— покаялся эсбист.— Простудился, решил полечиться.

— Я так и подумал, друже Сова,— примирительно заключил Гринько и все же предостерег: — Повторов избегай, не допущу я, чтобы моего знающего помощника потрошили чекисты.

— Резон есть,— согласился тот.

— Сверху не слышно чернотропных указаний? — поинтересовался Гринько.

— Артистку попытайте, через нее ведь связь к краевому проводнику,— тонко хихикнул эсбист, добавив: — Может, у нее с Хмурым поближе контакт.

— Ты мне это брось! — возмутился Гринько, но тут же заинтересованно спросил: — Что-нибудь известно тебе?

— Ни-и, шуткую,— замахал руками Сова, поняв, что сболтнул не просто лишнее, но и опасное для себя.

Об этом же сказал ему и Гринько:

— Ты учти, ночная птица, Хмурый не переносит любопытных, поэтому твои догадки могут сильно напортить тебе. Я не скажу, другой выслужится... А теперь опохмелись на здоровье, если охота есть, да спать будем. Кровать моя. Все! Гаси свет.

5

Отправляясь представить своего нового заместителя первому секретарю обкома партии Профатилову, полковник Исаенко говорил Киричуку:

— Учти, Василий Васильевич, будешь говорить с Ильей Ивановичем, помни, он человек опытный, отлично изучил местное население, знаком со множеством людей. И главное — всегда чувствует и знает обстановку. Обрати внимание: чувствует! Ты с этим столкнешься не раз... Во все вникает, но не распыляется по мелочам. Так что от тебя уже сегодня требуется широта познания и глубина мышления в новом качестве.

— Я еще в курс дела не вошел,— напомнил Киричук.

— Принял командование, значит, за все и в ответе. Бандитам все равно, когда мы приходим и когда уходим. Кстати, припомни-ка, что говорил твой наставник юности

Наумцов: «Чекист с четверти оборота должен подключаться к любой оперативной скорости».

У Киричука потеплели и оживились глаза.

— Смотри-ка, помнишь,— удивился он.— Федор Владимирович при этом еще добавлял: «Не теряя ориентировки».

— Разумное дополнение,— поддержал Исаенко и спросил: — Тебе известно, где он сейчас?

Этого Киричук не знал и был рад, услышав, что Наумцов жив и здоров, работает в Запорожском управлении МТБ. Да и как было не обрадоваться вести о чекисте, по которому сверял меру человеческой порядочности и крепости духа в людях.

Они познакомились в начале тридцатых годов, обучаясь в Винницком гидромелиоративном техникуме. Киричуку было семнадцать, а коммунисту Федору Наумцову все двадцать пять, он уволился в запас младшим командиром из кавалерийского полка корпуса червонных казаков. Влияние старшего на формирование личности вступающего в жизнь смышленого паренька было огромным как в понимании долга, дисциплины, так и щепетильной обязательности во всем.

Они разъехались из Винницы в разные стороны. Киричуку предстояла работа по специальности в Казахстане. Переписывались. В одном из писем Федор Владимирович сообщил о том, что стал сотрудником ОГПУ.

В школьные годы Василию Васильевичу приходилось встречать военных с овальными знаками со щитом и мечом на гимнастерке. Забывая обо всем на свете, шел за ними по улице. Чекисты вызывали к себе трепетное уважение: они боролись со шпионами, с врагами. И вдруг хорошо знакомый человек стал чекистом. Нестерпимо захотелось последовать его примеру. Наумцов одобрил это желание, предупредив молодого друга о том, что в предстоящей работе у него до конца дней должны быть горячее сердце, холодная голова и чистые руки. Тогда Киричук еще не знал, что это слова Ф. Э. Дзержинского.

В сентябре 1933 года по путевке Южно-Казахстанского обкома комсомола Киричук стал сотрудником органов госбезопасности. Войну встретил на посту заместителя начальника управления НКГБ Ферганской области. А осенью чекистская судьба свела его с Исаенко в военной контрразведке при формировании 53-й отдельной армии. Тут-то им и довелось узнать врагов иного рода — оуновцев.

Исаенко не забыл, как умело разоблачал Киричук законспирированных бандеровцев, которые по заданию их главарей стремились проникнуть в действующую армию с целью сбора шпионских сведений, убийства командиров и политработников, рассчитывая затем перейти на сторону врага.

Поэтому после войны, когда ему потребовался заместитель, непосредственно руководящий борьбой с бандоуновским подпольем, полковник Исаенко вспомнил о Киричуке. И в этой новой должности Василий Васильевич должен был сейчас представиться первому секретарю обкома партии.

Профатилов встретил руководителей государственной безопасности на Волыни, привычно выйдя из-за стола. Небольшого роста, плотного телосложения, он был словно влит в темно-синий френч, какие носили партийные работники довоенной и послевоенной поры. В галифе и хромовых сапогах, первый секретарь почему-то показался Киричуку похожим на партизанского командира. Это впечатление подкрепляли и острый, волевой взгляд, и твердое рукопожатие, и широкий, приглашающий садиться жест.

— Я достаточно осведомлен о вас, Василий Васильевич, обо мне вам полковник Исаенко, уверен, уже рассказал, так что, будем считать, знакомство состоялось.

— Вы правы, Илья Иванович, пуд соли все равно за присест не съедим,— поддержал Киричук.

— За присест не надо, а в принципе я за то, чтобы мы с вами дольше работали.

— Желательно, конечно.

— Это зависит и от вас, подполковник. Не скрою, мы рассматривали кандидатуры на должность заместителя начальника управления из числа местных товарищей. Однако полковник Исаенко отстоял вас. Если хотите, убедил нас.

— Спасибо за откровенность. Это повышает мою ответственность.

Профатилов доброжелательно кивнул головой.

— Для начала я не стану пускаться в наставления. Поживите, оглядитесь. Помните о том, что задержка с ликвидацией вооруженных банд ОУН сдерживает осуществление важных социальных, экономических и политических мер, предпринимаемых в перестройке хозяйства. Нам необходимо укрепление местных органов Советской власти, правопорядка, осуществление других мер, вытекающих из задач строительства нового для волынян социалистического общества. Работа преогромная. Она требует полной самоотдачи.

— А иначе работать нам не приходилось,— выразил привычную готовность Киричук.

— Знаю. Но стоящие перед нами задачи требуют еще энергичнее вести борьбу с остатками банд. Вам надо, Василий Васильевич, прежде всего уяснить, что чекистская работа в западных областях Украины совершенно отличается от той, которая ведется, к примеру, в России и даже на остальной территории Украины. Там война отдаляется годами, восстановлением разрушенного народного хозяйства. Тут же заново ведется строительство новой жизни, и при этом продолжают гибнуть люди.

Исаенко вставил:

— Гибнут, прежде всего, самые активные созидатели этой жизни.

— К сожалению, да,— поддержал Профатилов.— Оуновцы мешают населению жить и работать в полную силу. А у крестьян не всегда хватает духа дать решительный отпор недолюдкам. Прошлой осенью бандиты совсем обнаглели, начали охотиться за «ястребками». Имейте это в виду, чтобы не повторились уроки прошлого. Напомните об этом и майору Рожкову.

— Учтем! — сделал пометку в блокноте Киричук и заверил: — Возьму на контроль.

— Необходимы, товарищи, большая организованность населения, убежденность людей в правоте нашего дела. А для этого, какие мы усилия должны проявлять постоянно? — вопросительно посмотрел на Исаенко и Киричука секретарь обкома.

— Известно, какие,— живо откликнулся Исаенко.— Все свои способности, энергию отдать на то, чтобы покончить с националистическим бандитизмом.

— Нет, этого недостаточно,— решительно возразил Профатилов.— Я имею в виду постоянное участие чекистов в пропагандистско-разъяснительной работе среди населения. В идеологической борьбе мы не должны терять души людей ни при каких обстоятельствах.

Киричук счел нужным высказать свое мнение:

— Насколько я понял, Илья Иванович, чекист обязан использовать любую возможность разъяснять населению сущность социалистических преобразований.

— И непременно раскрывать суть украинского буржуазного национализма, для чего необходима соответствующая подготовка,— задержал взгляд на Киричуке Профатилов.— Это, Василий Васильевич, касается не толы Ко вас, как новичка на Волыни. Я, например, также постоянно читаю соответствующую литературу и нахожу кое-что любопытное. Да вот хотя бы взять небезызвестного прислужника Гитлера митрополита Шептицкого, того самого, который в сорок первом году написал об Украине, как о подневольной фашистам территории, народ которой не имеет права на свободу и свою суверенную державу. Не стану касаться известных его изречений о том, что властвовать могут «богом избранные единицы», что наемный работник не имеет права на собственность и тому подобных. Все это мы в разных вариантах слышали. И вдруг обнаруживаю введенное Шептицким понятие вместо «украинская держава» — «национальная держава», этакий смысловой выверт типа «ридна хата», «всенациональная хата».

— Вот тебе и самостийная Украина,— оживленно подхватил Исаенко.— А все оттуда же, от куркульства: навоз возле хаты — мой! Тронь — на вилы подымет. И государственность у националистов, униатских священников в том же духе: Украина для украинцев. Прежде всего собственность! Единоличное представление своего хозяйства и государства.

— Так что, Василий Васильевич, вам на ходу придется познавать тонкости реакционной националистической идеологии украинских собственников — злобствующих врагов коренных интересов трудящихся,— закончил секретарь обкорма, добавив: — Мы должны поскорее дать людям возможность спокойно трудиться.

6

Не восхищаться своим чутким слухом Зубр не мог: верный страж его ни разу не подвел. Вот и сейчас, едва скрипнула ляда — деревянная крышка лаза, Гринько тут же пробудился, навострившись, потом по тихим, приближающимся шагам узнал Яшкину походку, неспешную и даже как будто с сонной ленцой, не дающей повода к беспокойству.

Медленно приоткрылась дощатая дверь в схрон, и прежде чем вспыхнул трехцветный немецкий фонарик, настроенный на спокойный зеленый луч, раздалось предупредительное, вполголоса, пожелание доброго утра.

— Друже... Я это... это я с делом,— чуть ли не у самого носа Гринько вспыхнул, ослепив, фонарик. Тот руками отбрыкнулся, зло обругал:

— Слепишь, паразит! Тюкну я тебя, Сморчок, наведешь ты меня на грех.

— Так это, вчера-то вы сами и велели... до утра чтоб, Вот я и говорю, тут она, в боковушке ждет, сердитая, а улыбается.

— Артистка! — с придыхом вырвалось у Гринько, схватившегося за небритый подбородок.

— Буди, говорит, Ивана... вас, значит, удача мне подвалила.

— Какая удача? — неспокойно спросил Гринько, надевая пиджак и по привычке проверяя, все ли цело в карманах. Уточнил: — Она так и сказала «Ивана» или как иначе?

— Да, так и повеличала, как же еще,— говорил Яшка, сам не зная почему скрыв произнесенное Артисткой: «Буди Ваньку, некогда мне ждать... ночью, видите ли, доставь.., что я ему? Зови, говорю, а то уйду. Он тут должен был сидеть и терпеливо ждать». Властная женщина засмеялась, и непонятно стало Бибе, всерьез ли говорила или шутила.

— Это само собой,— кивнул Гринько и привычно распорядился: — Иди живо, приготовь мне побриться, чистую получше рубаху, гребень не забудь, второй месяц пятерней причесываюсь. А сама пусть в боковушке сидит, пока не явлюсь.

И уже подымаясь по лестнице вслед за Яшкой из подпола, добавил:

— Явдоха пусть столик накроет, винцо там, яблочки... С дамой все-таки, они это ценят, тем более такая помощница.

В прихожке он даже подмигнул Явдохе, несшей начищенный до яркой желтизны самовар, и та, раздовольная, расплылась в улыбке.

Яшка принес полотенце, бритву, сам поправил ее на оселке, манерно, откинув мизинец, подал Гринько. Тот уже намылился и, задернув мешковатую занавеску в закутке у печки, где висел рукомойник, сунулся носом в увеличительно искажающий осколок зеркала, должно быть, от прожекторного рефлектора, твердой рукой ловко заработал шуршащим лезвием.

Из закутка вышел посвежевшим и, тихо приблизившись к приоткрытой двери в боковушку, прильнул к щели, прямо-таки впился глазами в преспокойно сидящую на табуретке обожаемую женщину. Мария мечтательно смотрела в окно. Никогда еще Зубр не видел лица Артистки таким одухотворенным, загадочным, будто перед ним сидела не бойкая, давно известная ему игривая хохотунья с кудельками на висках, а совершенно другая, незнакомая женщина.

«У, сатана!» — мысленно вырвалось у Гринько, и он распахнул дверь с возгласом:

— Слава Украине!

— Героям слава! — чуть приподнялась она со скрипучего табурета.

— Здравствуй, Артистична. Рад видеть тебя в добром здравии.

— Будь и ты здоров, Зубр. Что-то не нравится мне твоя личность, болел, слышала.

— Личность моя крепко здорова, к ней хвороба не причастна!

Зачем позвал? — вдруг непривычно строго спросила Мария и добавила вовсе не по рангу поучающе: — Не надо бы превращать хату Сморчка в расхожий постой. Очень даже зря... Заследили главный запасник Хмурого. Не одобрит он.

В этот момент с улыбчивым «извиняйте» вплыла Явдоха, высоко держа в руках самовар, а следом за ней, пружиня на хворых ногах, торжественно нес перед собой граненый штоф с вишневой настойкой и тарелку моченых яблок шустрый Яков, успевший раньше хозяйки поставить угощенье на стол да еще выложить из кармана кулек с конфетами.

Когда хозяева ушли, Гринько взял с этажерки две чашки, протер их полотенцем, налил вина. Он делал все это молча, по-домашнему деловито, не глядя на Марию. А та наблюдала за ним с тем любопытством, с каким присматривают за ребенком, взявшимся за непривычное занятие.

— Будь ласка, выпей за нашу удачу! — предложил Гринько и, подождав, пока Мария подняла чашку, залпом выпил.

— За удачу! — охотно подхватила она и, сделав несколько глотков, отставила чашку. Заговорила напористо, властно:

— Задачей номер один Хмурый ставит перед «черной тропой» уточнить и доложить численность оставшихся боевок, потери за три зимних месяца, наличие оружия и боеприпасов, возможность их пополнения, а также все о дезертирах, сомнительных лицах.

— Об этом наверняка в «грипсе» сказано,— испытывающе посмотрел в глаза Марии Гринько, принимая от нее послание Хмурого.

— Не знаю я, что в «грипсе», не любопытна, говорю то, что велено передать на словах.

— Кем велено? — резко спросил Зубр.— Не Хмурый же облагодетельствовал тебя личным вниманием.

— А почему бы и нет? — с вызовом бросила Артистка, спохватившись вдруг, что Зубр с ревнивым чувством принимает ее словесные выверты за чистую монету, и как бы тут не заиграться, не накрутить на свою шею удавку. Поэтому встала, прошлась по комнате, поигрывая округлыми бедрами — знала, бестия, чем сбить, стушевать недовольство мужика, который и в самом деле не мог оторвать от нее глаз, пока она не повернулась к нему, сказала как можно успокаивающе, душевно: — Хмурым велено. Только я, Иван, чай с ним не распивала и не сидела вот так. В глаза его не видела. Говорю, велели передать. В следующую пятницу с темнотой явишься на хату Шульги в Боголюбы известной тебе дорогой, строго обязательно. Кумекай сам. С данными, о которых говорила. А завтра вечером я тебе принесу кое-какие известия о причине ареста наших трех людей в Луцке. Пока сходимся на одном: чекисты расшифровали «грипсы», захваченные в схроне Ворона. Но ведь там фамилии не упоминаются. Наверное, по тексту кто-то из них выплыл... Самой не по себе, как бы не подцепили, потому и рассерчала, когда позвал меня. Еще бы йе хватало тебя завалить. Проходными дворами круг дала.

Высказанная Артисткой забота о Зубре была фальшивой, и они оба понимали это. Уловив тревогу во взгляде Гринько, Артистка плеснула масла в огонь:

— Добра не жди!

— Какого добра?! От кого? — повысил голос Гринько, успевший распечатать и прочитать небольшой по содержанию «грипс»: «Друже Зубр! Жду. Бог. Брат Ш. 4.22.Х.1224», что означало: «Жду в Боголюбах у брата Шульги в четверг 22 числа Хмурый».

Артистка молча поднялась, не ответила.

— Больно ты осведомлена, вижу. Своим умом дошла, или как?

— Ты меня вроде бы за глупую не считал. Чего же сейчас дуришь? — убедительно просто ответила Мария и деловито спросила: — Сюда тебе принести свежие новости, что разузнаем об арестованных, или в тайник у грушки положить?

Зубр тяжело, исподлобья посмотрел на Артистку, не зная, что ответить, и вдруг решительно сказал:

— Принесешь сюда. Буду ждать.

7

В полдень капитан Антон Тимофеевич Сухарь переступил порог кабинета генерала Попереки. Их встреча была накоротке: обнялись, оглядели друг друга, оба рослые, Даже будто бы внешне очень похожи, если не брать во внимание глубокие залысины, напористость во взгляде старшего и густую темную шевелюру, открытую улыбку младшего.

Внутренне их многое роднило. Начиная с той предвоенной весны, когда Антон Сухарь только приступил к чекистской работе. Вскоре он получил ответственное задание внедриться в ряды оуновцев, что успешно и осуществил — оказавшись в немецкой разведывательной школе под Грубешовом в «Генеральном губернаторстве оккупированных польских территорий», как тогда Польшу называли фашисты. Только раз ему, Цыгану, перед самой войной довелось прийти из-за границы с устным секретным приказом оуновцам готовить большой сбор. Тогда чекисты воспользовались возможностью подсунуть дополнение к этому приказу, обязывающее бандглаварей Львовского приграничья собраться для получения боевой задачи в Самборском лесу, где они и были обезврежены. Трижды за первое военное полугодие фашистский абвер забрасывал разведывательно-диверсионные группы во главе с Антоном Сухарем в тыл обороняющихся частей Красной Армии. И каждая из этих групп «успешно выполняла» свои задачи и гибла «геройски»4 в не вызывающей сомнения ситуации, позволявшей спастись лишь немногим, в том числе руководителю. Учитывая, что очередное такое «спасение», вероятнее всего, привело бы к нежелательному концу, лейтенант Сухарь больше не вернулся в абвер, его оставили работать в особом отделе Юго-Западного фронта. После ранения и излечения в госпитале судьба снова свела его с Поперекой в особом отделе вновь созданной 6-й армии генерала Малиновского на Южном фронте. Потом служебные пути их разошлись. И вот впервые после пятилетнего перерыва соратники по нелегкой чекистской судьбе снова встретились.

— Хорош, хорош! — по-родственному мягко смотрел па Сухаря Поперека. Полюбовался им какое-то мгновение, удовлетворенно хлопнул по плечу:

— Один или с Таней приехал?

— Вдвоем устраиваться не езжу. Пребольшой привет вам послала и байку меда, чтоб сердце не болело.

— Так у меня ж, слава богу, не болит.

— Чтоб не заболело,— присел к приставному столику Сухарь.

— Это другое дело. Где же мед, давай, — протянул обе руки Михаил Степанович и добавил: — Это она мне за то, что я тебе снова не очень сладкую жизнь уготовил. Редко будешь видеться с семьей, совсем, может быть, не придется в этот год.

Что за работа? — любил определенность Сухарь.

Поперека распрямился за столом, вздохнул, будто миновав крутой рубеж, ответил исчерпывающе:

— В ОУН нужно войти с черного хода и выйти из парадного. Может быть, с одним из главных бандитов. Ты готов для такой роли?

Капитан Сухарь понял свою задачу.

— Уж не на главаря ли центрального провода задумка вывести меня?

— Нет, не на него, Антон Тимофеевич, но, как говорится, чем черт не шутит. Словом, ориентир верный берешь. Цель нашу пока обобщенную наметим: выход на члена центрального провода. И начинать тебе придется со вживания в их среду. Наметка тут у меня одна звонкой струной должна прозвучать. Из нашего с тобой старого багажа... Ты где остановился?

— В гостинице. Я что-то, Михаил Степанович, пока не вижу связи между моим вживанием в ОУН с выходом на центральный провод. Ну, как бы это сказать, будто предстоит мне скоротечное продвижение из солдата в генералы. Так не бывает. Да и рядовым-то бандитом при их жесткой конспирации меня не враз примут, проверку учинят. Убить кого-нибудь предложат.

— Никакой ты для них не рядовой,— отмахнулся Поперека,— а свой человек с высшим разведывательным образованием, преподнесенным тебе в абверовской школе, которая по нынешним временам здорово ценится оуновца- ми. Войти к ним ты должен со звонким прикрытием, чтобы убедить в своей бандитской хватке и исключить возможную проверку. Все это мы сделаем с тобой как нужно. И продвижение твоего солдата хотя бы в адъютанты генерала нас устроит на все сто.

— По-ни-маю,— губы Антона Тимофеевича сложились трубочкой.— На адъютанта я, пожалуй, при соответствующих условиях вытяну. Что там за наметка? Говорите, из старого нашего багажа? Ну та, что звонко должна прозвучать?

Поперека расплылся в улыбке.

— Будет толк, капитан! — сказал он, словно в чем-то окончательно убедившись.— Ты помнишь фамилию Дербаш?

— Дербаш... Дербаш? — повторил Сухарь.— В абверовской разведшколе под Грубешовом долбил нам средства связи и способы диверсий на ней. Разок от пограничников Удирали с ним, я его, можно сказать, спас.

— Он самый, молодец! — похвалил Поперека.— Так вот он в верхах у бандитов... Фамилия знакомая, вижу, по материалам проходит. Какой он из себя?

— Небольшой, сутулый и челюсти-салазки расперты, как у дохлого окуня. Колючий, увертливый мужик... Ты смотри-ка, живой!

— Эсбист центрального провода, фигура значимая, тебя он должен помнить и, будем рассчитывать, поддерживать. А легенду мы тебе наиправдивейшую сложим. Теперь ты понимаешь, Антон, какого я тебе покровителя выискал?

— «Учителя» моего! — ничуть не преувеличил Сухарь, осознав сложнейшую ответственность, которую возлагали на него. Добавил: — Считайте, я вхожу в роль, дрожу, как английский сеттер перед выстрелом.

— Только без азарта, не увлекаться, капитан. Ни эмоций, ни расслаблений ни на мгновенье,— счел нужным сразу предупредить подчиненного и друга Поперека.— Сегодняшний вечер и завтрашний день даю на подготовку, почитаешь кое-какие материалы, они сориентируют тебя вообще и по легенде внедрения. Ну а как и где станешь вживаться, это мы обсудим позже.

8

Подполковник Киричук стал замечать: стоило ему зайти к кому-либо из сотрудников в кабинет, как тут же шел к окну и какое-то время разглядывал ближние и дальние дома, будто изучая окружение.

— Что вы там углядели? — тоже подошел к окну Чурин и указал рукой в сторону справа: — Во-он за углом через дорогу монастырская постройка с колоннами, видите, крыша как на куличе, полукружьями. Там духовная семинария. А рядом...

— Так что вы «раскусили» в зашифрованном «грипсе»? — перешел к делу поважнее Киричук.

— Да вот,— Анатолий Яковлевич достал из ящика стола топкую папку, раскрыл. Оба склонились над ней.

— Вроде бы просто,— заметил Киричук.— И нужные сведения они достают без подкопа. Застращают человека, он им на все вопросы даст ответ.

— Ларчик-то, верно, легко открывается. Не с одним из таких пособников я говорил, спрашивал, зачем он помогает оуновцам. Ответ один: за эту помощь вы, то есть Советская власть, на худой конец только лишите свободы, а за помощь вам, если узнают бандиты, уничтожат всю семью, спалят хозяйство. Вот и весь аргумент.

— Но как ни страшится бандитской пули население, однако нам охотнее помогает, без чего мы бы не смогли работать,— подтвердил для себя какую-то тонкость Киричук, и Чурин в тон ему добавил:

— Это бесспорно. Помощь оказывают в самой различной форме: и личным приходом в органы госбезопасности, кстати, ко мне даже на квартиру приходили с рассказом о местах укрытия бандитов и письмами.

— Да, надо эти отношения укреплять,— заключил Василий Васильевич. С его лица сошла озабоченность. Доброе мнение’ об этом работнике в нем окончательно утвердилось.

9

В Железнодорожном переулке, что рядом с вокзалом в Луцке, минута в минуту с приходом утреннего поезда из Киева остановилась обшарпанная полуторка с металлической бочкой в кузове. Худощавый, ничем особо не приметный на лицо шофер остался за баранкой, наблюдая через обзорное зеркало за прохожими. Среди них он пытался отыскать высокого мужчину средних лет в шинели без погон и в кирзовых сапогах, у которого аж с синим отливом волосы. В руках тот должен держать серый потертый чемоданчик.

Ожидаемый появился совсем неожиданно и не со стороны вокзала, а сбоку, стремительно выйдя из открытой калитки двора, напротив которого стояла машина. Привычным движением распахнул дверцу, сел в кабину, положив чемоданчик на колени:

— Доброе утро, Василий Васильевич! Я — Сухарь.

— Здравствуйте, Антон Тимофеевич! — откликнулся подполковник Киричук, тронув машину.— Полный порядок... Но какая необходимость была добираться сюда проходными дворами? Все, что ли, их в Луцке знаете?

Сухарь терпеливо выслушал и оправдался:

— В нашем деле лучше появляться не с той стороны, откуда ждут. Это, Василий Васильевич, я вспомнил предвоенное наставление Михаила Степановича Попереки, моего первого чекистского наставника.

— И он отзывался о вас уважительно,— ответил Киричук.

— А в Луцке я не был с довоенной поры. А как неприметно оказаться возле нужного объекта, сами знаете, дело не хитрое.

— Будем считать, что знакомство состоялось.— Василий Васильевич перевел разговор к делу: — Довезу вас до края лесочка у села Баева. А там уж сами добирайтесь к своему дядьке Мохнарыло. Он действительно ваш родственник?

— Никифор Лексеич-то? Брат матери, конюхом в колхозе. Его жена, тетка Ивга, меня одиннадцатилетним привезла к себе. Так что с радостью сейчас к ним,— не стал увлекаться подробностями Сухарь, спросил: — Как будем контакт держать? Это для меня поначалу очень важно. Может сложиться так, что сразу удастся установить связь с бандитами, выйти на них или они сами наткнутся на меня. Пару дней на обживание и, так сказать, естественное вхождение в роль. А там видно будет, когда в лес уйти.

— Связь для надежности предусмотрим личную. Контакт приказано держать только со мной и строго конспиративно. Встречи в полночь в дубках, что пониже мостка через речку, ежедневно.

Машина быстро шла под уклон, Киричук даже притормозил малость — вот-вот надо было сворачивать на полевую дорогу к лесу, за нешироким клином которого — место расставания.

— Почему вы с генералом решили усложнить ввод к оуновцам? — спросил вдруг Киричук.— Не проще ли и вернее было сразу отправиться к своему дальнему родичу леснику, ведь ваше, так сказать, бандитское прошлое, сотрудничество с абвером вроде бы солиднее всех дополнительных накруток и в проверке не нуждается.

— Потому и усложнили, что нуждается. Я воевал в рядах Красной Армии, был в плену, репатриирован американцами из лагеря перемещенных лиц. Затем около года проходил проверку, благо, служил и остался под своей фамилией. Наконец отпустили домой. А где мой дом? Ехать на Львовщину в Самбор и на кого-нибудь там напороться, чтоб старое мне вспомнили...

— Так налететь-то вам и здесь легко,— проверял и фактическую, и тональную верность легенды Киричук, признав при этом, что он и сам чисто воспринял предложенную игру.

— А что делать, когда меня к «своим» тянет. Не может быть, чтобы ни души не встретил.

Очень уж убедительно прозвучало в исполнении Сухаря «к „своим“ тянет». И Киричук не стал далее развивать этот разговор, решив, что опытнейший Поперека, знающий чувство меры в чекистских делах, зря усложнять не станет.

Подымаясь на пригорок к селу Баево, Сухарь пристально рассматривал хаты и почерневшие от старости сараюшки, не известно как уцелевшие после такой всеиспепеляющей войны. Рядом с селом темнел сбросивший остатки снега лес. Это на северо-западе. С востока село петлей огибала небольшая речка — неширокая, чистая.

Только теперь, перед встречей с дядькой Никифором, Антон Тимофеевич забеспокоился: насколько тот осведомлен о прошлом племянника с начала войны? Не написала ли мать своему братцу, что ее любимый сынок Аптон работает в госбезопасности?

«Вот так фокус выйдет»,— встревожился Сухарь, подходя к приземистому, по-родному близкому домику. Он постучал в кухонное окно, в которое моментально сунулась остреньким носом сильно постаревшая тетка Ивга. И, забыв обо всех тревогах, Антон, как бывало в детстве, бросился в сени. Он помнил: тетка его шалела.

Она признала его не сразу, даже ойкнула, когда племянник подхватил и поднял ее, сухонькую, как ребенка, перед собой. И лишь когда назвал себя, вдруг провела морщинистой ладошкой по его лицу, весело, по-девичьи хмыкнула, зашевелилась, просясь на пол, звонко крикнула:

— Никифор! Да ты что разлегся, глянь-ка, кто приехал! Антон!

А Никифор Алексеевич, кряхтя, уже вставал с постели, было видно, не сразу сообразив, о каком Антоне так радостно воскликнула его старуха. Но признал гостя, едва тот подошел, обнял, пустил слезу, вспомнив своего погибшего сына, только и сказал для начала: «Живой!».

— Вы, наверное, считали меня погибшим? — спросил Антон не без умысла, желая сразу сориентироваться, как вести себя.

Да уцелеть-то у таких, как ты, шансов мало было. Нынче удивительно не когда убьют, а когда жив.

— У каких таких-сяких? — навострился Сухарь, смотря в бесхитростное лицо дяди.

— С твоего, Антоша, года, поди один на сотню с войны домой воротился. Скидывай шинельку, приглашения не жди.

— А ты пригласи, гость он,— из-за печки тоненько упрекнула тетка Ивга.

— Ранен был или обошлось? — поинтересовался старик, наблюдая, как раздевается племянник.

— Два раза меня зацепило, но здоров,— Антон повесил шинель на гвоздь, выпил из ведра воды и вернулся к столу, заметив, что родич неспроста не отрывает от пего глаз.

— Правильно делаешь, что не носишь ни наград, ни знаков,— сам ответил старик на возникший у него вопрос.— А то неспокойно у нас тут.

Антон не захотел показаться непонятливым, к тому же ему до тонкости не ясно было отношение дядьки к бандитам.

— Меня не тронут,— уверенно успокоил он и пояснил: — После плена я полтора года сидел, проверяли, вот отпустили. Что я им, этим бандюгам. Ни вреда, ни пользы. Настрадался, хватит, наверное, с меня, будет,— медленно говорил Антон, так и не уловив ни худого, ни доброго оттенка в цепком взгляде Никифора Алексеевича. Бывает же так, и родной человек становится загадкой. Хотя особо-то разгадывать своего дядьку Сухарю вроде бы ни к чему было, потому как получил о нем исчерпывающую информацию: с бандитами связи не имел и не имеет. Дважды предупреждался ими о возможной каре — за участие в лесозаготовках и в охране сельмага.

— Они вред найдут, если ни к ним не идешь, ни еды им не несешь.

— Ну это мы еще посмотрим...

— Ничего ты не насмотришь,— перебил Никифор Алексеевич и вдруг спросил: — Чего домой не поехал? Я это не к тому... живи на здоровье, нам даже лучше, места хватит.

— Нет дома, разве не знаешь? Отец номер, мать к Евдокии уехала. В Самборе никого из наших.

— Когда же Тимофей помер-то? — с фальшивинкой в голосе и вытаращенных глазах, изображавших сожаление, спросил Никифор Алексеевич и сам заметил наигрыш, поднялся из-за стола, взял из рук тетки Ивги миску с квашеной капустой и солеными огурцами, поставил перед гостем. Переспросил: — Погиб или помер?

Сухарь окончательно понял: дядька крутит, проверяет его.

— Ты же, дядя, ездил на его похороны ровно два года назад по весне.— Племянник ожидал, что старик безмерно смутится либо, ошарашенный, будет отнекиваться, тогда ему было бы сказано: а кто же после поминок залез в ванную и блаженно разлегся в ней: «Боже ж ты мой, то ж настоящая люлька, я спать в пей буду. Какая же она удобная». И действительно, проспал в ней ночь, мать Антону об этом рассказывала.

Но, уличенный во лжи, старик не смутился.

— Соврал,— не моргнув, ни капельки не усовестившись, признался он и легко повторил: — Взял и соврал.

— Нынче без этого нельзя,— решил подладиться Сухарь.— Тем более если ложь не в ущерб людям, а на пользу.

— Вранье оно и есть вранье,— резко отмахнулся Никифор Алексеевич; и этот с чувством жест не только напомнил, но и подтвердил племяннику, насколько родич его не любил и до сих пор не переносит лжи, за что вправе рассчитывать на уважение к себе.

— Нет, не испортился ты, дядя, за войну,— прикоснулся к его руке Антон Тимофеевич и добавил: — Какой был!

— Ты чего приехал? Не таись, свои помогут,— поняв и оценив сказанное, с мягкостью заговорил Никифор Алексеевич.

Начала такого разговора ждал Сухарь. Ему нужно было выговориться по своей легенде, попробовать поимпровизировать вокруг нее, послушать собственную интонацию и меру нажима в голосе для правдоподобия, что в целом должно придать ощущение уверенности перед встречей с бандитами. Первое впечатление всегда очень важно, хотя известно, что оно бывает и обманчивым.

— Случайная необходимость заставила, дядя Никифор. Когда проверку проходил после плена, написал в анкете, что отец умер, а мать уехала к дочери, моей сестре, адреса ее не знаю...

— Да как же это ты, в Орехове она Запорожском,- живо вставил Никифор Алексеевич, и по лицу его было видно, говорил участливо, не заподозрив обмана.

— Тогда-то я не знал... Ну а в графе, к какому месту жительства отправляюсь, надо было указать адрес. Чей же еще я, кроме вашего, напишу? Вот мне и выдали приписное и проездные документы через Луцк в Баево.

— И тут твой дом,— согласно кивнул дядя Никифор и сунулся к окну — кого-то увидел во дворе,— сообщил: — Мирон семенит. Пронюхал уже, видать, о тебе, Антон, ему всюду бандюги мерещатся.

— Кто такой?

— Кормлюк-то? Мирон Иваныч? Секретарь сельсовета.

— Ну-у!..— уважительно поднялся Антон Тимофеевич, считавший любого на этой должности в здешних краях человеком отважным. — Ему по должности положено порядок блюсти.

Новый гость без стука вошел в приоткрытую дверь, присел на лавку и, ни на кого не обращая внимания, уставился в кухонное окно.

— От кого-то бежал, что ли, Мирон Иваныч? — подковыристым тоном задел его Никифор Алексеевич.— Да куда ты глазеешь? Что случилось?

— A-а... Думал, он увяжется за мной.— Секретарь сельсовета оглядел сидящего за столом Сухаря, сказал с удивлением: — У тебя тоже гость.

— Еще какой! Племянник приехал.

— Это хорошо, когда племянник. А то тут вот субъект в Баеве объявился: рожа страшней некуда, бледная, зиму, видать, в схроне проторчал, раненая рука на перевязи. Спокойный такой, как у себя дома. И еще, говорит, инструктор райкома.

Антон Тимофеевич вглядывался в лицо секретаря сельсовета, потом заметил искалеченную с тремя пальцами ладонь.

— Интересу мало,— уловив его изучающий взгляд, сказал Кормлюк.— Пальцы что? Кишки на куски чуть не искромсало под поездом. Из плена бежал. В тот раз не убег.

— Я тоже бегал,— охотно подхватил Сухарь.— Да неудачно. Чуть богу душу не отдал, американцы освободили.

— Ну, понесли, друзья по несчастью,— остановил разговор Никифор Алексеевич и дал знак племяннику, чтобы тот не распространялся насчет плена.

А Сухарю хотелось сообщить побольше информации о себе, авосъ, пригодится, пойдет по селу.

— Вовек его не забудешь, плен-то,— посетовал. И участливо поинтересовался: — Как вы-то тут живете? Банды прикармливаете?

— Черт бы их, оглоедов, кормил,— сердито проворчал Никифор Алексеевич.

— Вошь тоже сама кормится,— сухо сплюнул Кормлюк и поднялся из-за стола, властно пригласив:— Пошли-ка проверим этого субъекта, я вас вроде актива приведу.

— Чтобы он нас кокнул? — так, между прочим, воспротивился Никифор Алексеевич, доставая сапоги.

Они вышли на дорогу, но Кормлюк не захотел идти по ней, ловко перепрыгнул кювет и засеменил по оттаявшей земле, говоря шагавшим следом помощникам:

— Через две хаты, у дядьки Парамона, сидит. Чуть сигнал дам, хватайте его. Не бойтесь, револьвер со мной.

В неказистой хате дядьки Парамона, у которого, говорили, два сына в банде, собрались люди. Инструктор райкома партии Беловусько Федор Ильич, как представился приезжий, говорил:

— ...Земельное общество вас самих в конце концов не устроит. Здесь нужна инициативная группа по созданию колхоза, потому как необходима более крупная организация хозяйства, чем парные супряги. Ну объединились Иван с Павлом, имеют они два коня, четыре бороны, плуг. Семян набрали. Но много ли таких? Объедини-ка безлошадных, что с того выйдет?

Пришедшие с секретарем сельсовета «активисты», слушая «бандита», у которого собрались проверить документы, переглянулись без опаски, не найдя ничего подозрительного в простом на вид, большелобом человеке, одетом в телогрейку и армейскую шапку, с раненой рукой на перевязи.

— С какого же перепугу ты мырнул от него? — шепнул Никифор Алексеевич Кормлюку.

— С чего ты взял? — привычно ответил на вопрос вопросом секретарь сельсовета.— Вот наш актив... Тебя недоставало, Никифор. В председатели колхоза хочу тебя рекомендовать.

— Что, новый фокус выкинуть собираешься? — отмахнулся Никифор Алексеевич.— Партизана Фрола угробили, его предшественника поуродовали. Ты вроде бы дядьку Парамона хотел рекомендовать в председатели, его не тронут бандиты.

— Эту кандидатуру прибережем до лучших времен,— серьезно ответил Корм люк, и вдруг его осенило: — Антон Тимофеевич! Ты почти что нашенский, вроде как баевский. Впрягайся-ка в председатели, народ поддержит.

— Он-то поддержит... А стрельнут в кого? — воспротивился Никифор Алексеевич.

— Что тебе далось это «стрельнут»? И меня могут уложить, да ничего вроде, бог миловал.

— Спасибо, Мирон Иванович, не для меня это,— наотрез отказался Сухарь.— У меня головные боли...

— Ну смотри. Ты куда нацелился, уходишь? Нет, погоди, все-таки помоги нам документики проверить у этого инструктора. Поприсутствуй только.

Инструктор райкома охотно достал документы, подал их Сухарю, но тот кивком указал на секретаря сельсовета. Кормлюк прочитал предписание Торчинского райкома партии о направлении Беловусько Ф. И. в село Баево для организации колхоза, полистал новенький паспорт и военный билет, справку о ранении. Спросил:

— Удостоверение райкома есть?

— Еще не получил, не успел, а работа не ждет. К вам У меня первое поручение.

— Кормлюк вздохнул:

— Вы хоть знаете, что за обстановка у нас тут? О бандах слышали?

— На вокзале у кассы говорили мне.

— Какой вокзал? — изумился секретарь сельсовета, уже не сомневаясь в искренности приехавшего представителя.— В райкоме-то вам дали инструктаж?

— Беловусько по-детски улыбнулся и рассказал:

— И дали, и не дали... Я после госпиталя с женой приехал в Луцк к сестре и сразу в обком к секретарю по кадрам насчет работы. Я в партии еще с довоенной поры. Мне предложили ехать в район, говорят, в какой хочешь. Согласен, отвечаю, в любой, где тут же дадут квартиру. Назвали Торчинский. Приехал один, зашел в райком, представился, мне дают направление к вам...

10

Установились светлые погожие дни. А сегодняшний — особенно солнечный и пахучий, будто не от земли, а с выси тянуло молодой зеленью. Было ее еще немного, трава едва пробилась, да треснули почки неприхотливых кленов и нежных ив. Они пополнили воздух живой лепестковой свежестью.

Киричук широко шагал по краю поляны за расторопным майором Тарасовым, начальником Торчинского райотдела МГБ. Час назад, когда подполковник начал знакомиться с организацией работы в райотделе, пришло известие об обнаруженном в лесу под Смолиговом схроне. Туда сейчас и направлялись чекисты.

Киричук с пониманием сказал начальнику райотдела:

— Самый тревожный, оказывается, ваш, Торчинский район, больше всего в нем за прошлый год совершено бандитских преступлений.

Майор Тарасов спокойно ответил:

— Район как район. А частые бандитские акции вызваны тем, что и колхозов у нас больше, чем у других.

Василию Васильевичу понравилась сдержанная рассудительность начальника райотдела. Он решил поручить ему разработку операции с двойным заслоном-засадой.

Широколобый сурового вида лейтенант Кромский сдвинул деревянную ляду с лаза в схрон, доложил, указывая на берег речки:

— Вон там, у ивы, мы нашли консервные банки, кости. Это у речки-то после зимы! Ясное дело: где-то здесь бункер. Полдня елозили, пока лаз в него нашли. Ракетами туда дыма напустили. Молчок. Потом уже спустились вниз. Кто-то прятался тут вдвоем или втроем. По лежанкам видно. И ушли недавно: колбасные очистки еще не высохли, вода в кружке не застоялась.

Лейтенант спустился во входной колодец, который оказался ему по плечи, и сразу исчез. Следом за ним проник в схрон и Василий Васильевич. Там уже Кромский включил фонарик и поставил его на короткий из широкой доски стол. Свет падал на двойные нары, прикрытые полушубком. На полу, в углу, темнел металлический ящик, и подполковник сразу потянулся к нему рукой.

— Стойте! — ухватил его за локоть майор, только что влезший через проход в схрон.— Нельзя так! А вдруг ящик минирован, граната с наживленным кольцом под ним.

Лейтенант сел на нары.

— Да нет,— успокоил он,— проверен уже, фугаски нет.

Только сейчас Киричук обратил внимание, как низок потолок схрона, как сыро и заплесневело давит в ноздри застоявшийся воздух.

— Несите ящик наверх,— распорядился майор и прошелся ладонями по земляной стене: — Тут ниша, а то и две должно быть для особо секретных бумаг: шифры, способы чтения кодированных «грипсов», указания сверху. Смотря кто в схроне сидел.

— У вас имеются такие бумаги? Надо бы познакомиться с ними,— тоже прощупывая стену, говорил Киричук и вдруг наткнулся рукой на квадратную нишу.— Нащупал, вот-те на... Дайте-ка, майор, фонарик глянуть, что здесь есть. Шкатулка резная!

— С ценностями, бывает, прячут,— вплотную приблизился Тарасов, увидя в руках подполковника находку из дерева.

А Киричук в мгновение извлек из шкатулки прошитые на уголке листы из тонкой светлой бумаги, перебрал их, задержал взгляд на небольшой, наподобие брошюрки, тетрадочке с отпечатанным на машинке текстом. Бросился в глаза украинский орнамент, крупные буквы из крестиков броско выделяли на титульном листе с угла на угол название: «Конспирация».

— Старье! — небрежно отозвался Тарасов.— Я бы эту пространную инструкцию уместил в одном предложении: молчание — лучшее средство конспирации. Не шибко оригинально, как видите.

— Ну а как на деле? Все ли они между собой никого не знают дальше своего главаря?

— Чуть дальше действительно не знают, за редким исключением,— подтвердил майор и предложил лейтенанту: — Займитесь схроном, чтоб никаких писаний тут не осталось. А я с подполковником Киричуком в отдел. Засаду отменяю, нас видели. Нечего на авось караулить. Закончите — отправляйтесь домой.

Уже в машине, крытом грузовике, Василий Васильевич с любопытством перебрал в шкатулке другие «грипсы» — тонкие, хорошо сохранившиеся листки с зашифрованным текстом, обнаружив на одном из них прямое обращение «Друже Угар!» Он показал бумагу майору, и тот охотно пояснил:

— Подлинная фамилия районного проводника Угара — Сжоба Лука Матвеевич. Ему тридцать четыре года. Из торговцев. Орудует и скрывается пока что ловко, как у нас говорят, успешно. Вот наскочили, но их уже нет. Опередили нас. Возможно, случайно, пришла «черная тропа». Может, и нет.

— Какой же это успех? — удивился Киричук.— Как волки бегают. Инициатива целиком наша, надо только поэнергичнее ставить ловушки, заслоны.

— Это теоретически, Василий Васильевич,— не мог целиком согласиться с начальником бывалый Тарасов и для большей убедительности добавил: — Пока что мы с вами, случается, ищем ветра в поле.

Въехали в село Смолигов. Машина остановилась у церковной ограды. Пятеро солдат с сержантом спрыгнули из кузова на землю. Следом за ними спустились подполковник с майором.

— Часок можете смело вздремнуть,— сказал майор сержанту.

— Мы в сельсовет... Наблюдателя выставьте, мало ли что.

— А мы вот тут на лужайке у церковной стены укроемся,— облюбовал место сержант.

— Устраивайтесь,— одобрил Тарасов, увлекая Василия Васильевича в село.

С возвышенности была видна полоска речки. Оттуда, от широкого сарая с дымящейся трубой, доносился однообразный стук наковальни. Бегала детвора, копошились куры, далеко впереди маячила лошадь с телегой да женщина, держа коромысло на плече, несла воду. Кое-где на огородах были видны склонившиеся к земле люди.

— Сам бы сейчас взялся за лопату,— вздохнул Василий Васильевич и пояснил: — Люблю сельские запахи, звуки.

— Вы из деревни?

Киричук отрицательно мотнул головой.

— Из Винницы я, в Проскурове детство прошло. У деда бывал на селе. Памятно!

Встречный мужичок приподнял шапку, здороваясь, и двое чекистов в гражданской одежде от неожиданности смутились, ответили торопливо, с поклоном. В услышанном «Добрый день!» Василий Васильевич уловил столько приветливого расположения, что даже село перестало казаться настороженно притихшим.

— Приятно, знаете ли,— признался Киричук.— Прохожий вас знает?

— Как не знает. Его сын Филимон группой «ястребков» тут руководит. Вон его хата у колодца с журавлём.

— Это первый «ястребок» будет на моей памяти,— сказал Киричук. Для него сейчас многое происходило впервые. Напомнил: — Вы что-то не досказали о районном проводнике?

— О нем досказывать можно много. Я Угара лично не видел, но по отдельным материалам, по фотографии хорошо представляю. Кучерявый, глаза большие, будто удивленные, лицо глядится, девки, говорят, табуном ходили, пока он в Канаду со старшим братом не подался. Семь лет за океаном прожил и отчего-то вернулся перед войной на родину. Английский в совершенстве знает, может прикинуться иностранцем. Стремительный, ловкий, на одном месте сидеть не любит. Первый помощник у него, ведающий безопасностью, Шмель — ядовитый бандит.

В калитке появился рыжеволосый, конопатый парень высоченного роста с двумя вооруженными «ястребками». Он широко улыбнулся, казалось, всеми своими веснушками на тугих щеках, которые будто рекламировали здоровье хозяина.

— Здравствуй, Филимон! Что нового, докладывай. Это наш товарищ,— скороговоркой обратился Тарасов.

— Здравствуйте, товарищ майор. С позавчера тихо было, а ночью на хуторе у млына двое с оглядкой прошли, Скворца в одном признали, чуете? А коли чуете, Угара на хуторах шукайте.

— Скворец — связной Угара и его телохранитель,— пояснил майор Василию Васильевичу. И к Филимону: — В село не заходили?

— Нет, не слыхать было. А на хутор я отрядил трех «ястребков», принесли весть: бандиты на полчаса заходили в хату Ганки Кули. Приглядеть за ней покрепче надо, Польку свою то за речку, то к лесу гоняет. Вы и приглядите, не мне ж из райцентра присматривать,— порекомендовал Тарасов и спросил: — Сколько у вас на сегодня «ястребков»?

— Шестнадцать числится.

— Это прилично.

Уголки губ Филимона поползли вверх, только неизвестно было, чему он собирается улыбаться.

— Новеньких вовлекать надо, ребята подрастают.

— Не проглядеть бы, чтобы их в банду не заарканили, и то польза... А новеньких привлекаем.

Киричук с Тарасовым направились к сельсовету. Между тем солдаты, облюбовав пригретый солнцем нежно-зеленый бугорок у церковной ограды, разбросались, сморенные усталостью: вчера до полуночи патрулировали шоссе на Львов, а сегодня чуть свет выехали к лесу за селом Смолиговом. Сержант дремотно поглядывал на лежащих, поджидая возвращения солдата, которого послал за водой. Тот появился неожиданно.

— Товарищ сержант,— тихо позвал он,— держитесь ближе к стене церкви, в ней наверху кто-то есть.

— Видели кого-нибудь?

— Что-то мелькнуло в оконце, где колокольня...

Сержант показал на землю рукой:

— Что это за газетные комки?

И не успел он досказать, как солдат живо схватил что-то скомканное в газете, развернул и, сплюнув, отбросил в сторону, возмутившись:

— Нашел чем шутить. Тьфу, гадость какая!

—  Замолчи! — ухватил его за грудки сержант.— Вон еще валяются. Чьи они?

Ближе к ограде лежали еще два пришлепнутых газетных «сюрприза». Они чуть раскрылись, ударившись об землю, выдавая, что упали сверху.

—  Оттуда швыряют...— добавил сержант, задрав голову.— Приспичило, а поганить церкву не могут, хотя она и не действующая. Выходить же днем наружу, видать, не хотят.

—  Думаете, бандиты там? — начал понимать, в чем дело, солдат.

—  Пальнут, вот и думать нечем будет. Пошли-ка скорей.— Сержант живо зашагал к отдыхающим солдатам, спокойно сказал им: — Ребята! Без паники... На колокольне враг!

Все перешли под укрытие каменной ограды. А немного погодя из-за ближайшего поповского дома показались Киричук, Тарасов и Филимон. Сержант доложил о своей

находке. И вот они уже гуськом бегут к выходным воротам, взволнованные неожиданной вестью.

Едва остановившись, майор Тарасов официально обратился:

— Товарищ подполковник! Здесь мой участок, и командовать позвольте тоже мне.

И, получив разрешение, бросился к побитой паперти.

— Сержант! По одному все за мной!

Выстрелов не последовало. За считанные секунды вся нижняя часть церкви была занята.

Киричук тоже проник в заброшенное помещение с пистолетом на боевом взводе и увидел, как Тарасов напрягся весь, намереваясь преодолеть виток чугунной лестницы, чтобы выскочить на первое дощатое перекрытие. Забеспокоился, как бы там не подстрелили чекиста: весь окажется на виду. Не знал еще подполковник, что тот принимался выкуривать бандитов из четвертой по счету церкви, одна из которых оказалась действующей. И сейчас майор по известным ему приметам выбирал момент для рывка, чтобы, выскочив наверх, одним движением оказаться за изгибом лестницы, где его уже ниоткуда пуля не достигнет. И когда удалось это сделать, под куполом прогудел его властный голос:

— Тарасов приказывает: сложить оружие, выходить по одному! Минуту на размышление!

Киричук решил, что ему самое время понаблюдать за обстановкой снаружи, поэтому вышел из церкви, обошел ее, задрав голову. Но ничего подозрительного не заметил. И вдруг увидел спешащих к церкви парней с винтовками, благо, сразу различил среди них Филимона, одобрительно подумал: «Народное войско на подмогу летит».

Раздались два одиночных выстрела. Там, наверху, казалось, загудел купол.

Василий Васильевич бросился к паперти и мигом проник в церковь. Увидел, как скрылись наверху двое солдат, и сам начал подыматься по винтовой лестнице.

— Странно, будто постреляли один другого,— недоуменно сообщил Тарасов, успевший слазить наверх к звоннице и вернуться на нижнее перекрытие.— Сейчас снимут их. Пошли обратно.

Неприятное и грустное чувство испытал Василий Васильевич при виде убитых молодых парней. За что сложили головы? Кто обманул их?

— Погодь-ка! — отстранил «ястребка» и склонился над окровавленным лицом парня Филимон.— Так он же жив, веки дрожат. Товарищ майор, глянь-ко. Это же Скворец к Ганке Куле на хутор ночью вот с этим, выходит, на пару заходил. В село явились дневать.

Киричук прощупал пульс и велел осторожно перенести тяжелораненого в машину.

— Скорее в ближайшую больницу! — поторопил.— Связной Угара!

11

Привыкнув работать допоздна, Сухарь не мог заставить себя уснуть рано. Вот и сейчас, улегшись в закутке на лежанку — от кровати в переднем углу отказался,— мысленно торопил время, когда должен встретиться с подполковником Киричуком в дубках, что пониже мостка через речку.

Задолго до полуночи Антон Тимофеевич, набросив шинель, тихонько выбрался из дома, посидел на лавочке — пригляделся к кромешной темноте и, осторожно ступая, пошел по обочине дороги к шоссе, по которому ему пройти до поворота, а дальше — за кювет, под горку, к самому мосточку у речки.

Так и шел, не испытывая ни тревоги, ни страха. Подумать подумал о возможном присутствии оуновцев, но отдаленно. Оставался собранным и внимательным. Хладнокровия ему не занимать было. И все-таки, войдя в дубки, вздрогнул, услышав:

— Здравствуйте, Антон Тимофеевич!

Они опустились на землю, чувствуя друг друга рядом.

— Думал, вы еще на подходе,— признался Сухарь.

— Нетерпение у меня, да и вам, чую, не сидится. Что на селе говорят о бандитах?

Сухарь от этого вопроса чуть не засмеялся, вспомнив встречу с секретарем сельсовета, ответил:

— В каждом новом человеке мерещится оуновец. Вчера днем инструктора райкома партии приняли за бандита. Нехорошая ошибка. Напряжены люди, поперек горла им эти бандиты, мешают жить, ведь крестьяне потянулись к коллективному труду.

— В том-то и дело,— вырвалось с сожалением у Киричука.— Других новостей, вижу, нет. Приглядывайтесь, как люди живут на селе, навестите кого-нибудь из старых знакомых. Есть такие?

— Должны быть, конечно.

— Тогда больше не задерживаю. Если придется уйти, стремитесь к своему дяде леснику или постарайтесь известить его, где вы. Завтра в полночь встретимся здесь же. Но этому не суждено было сбыться.

Еще в первый вечер, обходя село Баево, Сухарь увидел возле сельмага женщину, показавшуюся ему знакомой. У нее были русые, заплетенные в одну косу волосы, лицо овальное, прямоносое, которое немножко портила вздернутая от шрамика верхняя губа. Но и без этой бесспорной приметы Антон Тимофеевич узнал Наташу Хряк, когда-то бойкую задиристую девчонку, со старшим братом которой водился в юную пору. Вчера он понаблюдал, куда пойдет Наталия — его она не признала. Обнаружил, что ее хата под черепицей богатенько глядится на фоне осевших по Соседству развалюх, которые, казалось, хотят сползти в речку.

Сегодня Сухарь с обнадеживающим удовлетворением приметил во дворе Натальиного дома здорового мужчину, в котором признал Митьку-голубятника, когда-то самого сильного из подростков в Баеве.

К ним в гости и решил наведаться около трех часов дня Антон Тимофеевич. Подоспела тетка, спросила:

— Ты к Готре?

«Готра! — вспомнил Сухарь фамилию Митьки-голубятника.— Но откуда тетка Ивга узнала, куда я собрался в гости?»

— Почему ты решила, что я к Готре?

— А то к кому же? Приходил, спрашивал о тебе. Кто-то ему сказал...

— Вот в чем дело. Выходит, я, можно сказать, приглашен.

Идти до хаты Готры было нелегко. Антону Тимофеевичу повезло: неподалеку от калитки он нагнал с ведром воды Наталью, выхватил из ее руки ношу.

— Ой, напугал! — всплеснула она руками.— Если бы Митя не сказал о тебе, подумала бы — налетел бандит.

— Что, такой уж я страшный?

— Да и они по роже не больно страшны. Ты, говорят, в плену был?

— Кто говорит?

— Ну кто-то Мите сказал.

— Был, везде я успел. Дмитрий-то дома?

— Где же ему находиться? А ты гладкий, справный.

— Ты тоже не отощала.

— Будет тебе смешить, разнесло, хочешь сказать. На воде и хлебе сижу. Говорят, с воды тоже толстеют.

— Не толстеют, а пухнут,— отшутился Сухарь.— Я косу твою увидел и, знаешь, что вспомнил?

— Что? — широко улыбнулась она.

— Бывало, в юности, когда у тебя волосы в одну косу заплетены оказывались, говорил: «Сегодня Натка опять проспала в школу».

Лицо Наталии вспыхнуло в улыбке, ей было приятно, что кто-то сохранил в памяти такую трогательную подробность из ее детства.

— Ой, Антон! — обхватила она его крепкими работящими руками за шею, поцеловала в щеку и бросилась в калитку, крикнув весело: — Сегодня я не проспала!

Набычившись, у ограды стоял Дмитрий. Крупное лицо презлющее, губы подобраны, а из глубоких глазниц сверкали два распаленных огонька. Сухарь, конечно же, понял причину такой реакции, однако приветливо вскинул руку, и Готра, спохватившись, приглашающе открыл пошире калитку:

— Заходи, Антон, гостем будешь.

Они пожали друг другу руки и в излишне крепком рукопожатии хозяина, увлекающем гостя в сторону дома, Сухарь уловил какую-то настораживающую неестественность. Уж не сцену ли ревности задумал тот устроить?

— Я заходил к тетке Ивге, тебя не застал.

— Откуда узнал, что я приехал?

— Видел, как из хаты дядьки Парамона выходил. Подумал, неужто ты?

— Что же не окликнул?

— Да как-то неожиданно все, не поверилось даже. Столько лет. И еще каких! Потом...— почему-то стушевался хозяин.

— Потом что? Договаривай, мы ведь с тобой как-никак ровня, друзья детства,— захотел основательней завязать разговор Сухарь.

— Было и сплыло «потом». Ты правда в плену был? Кормлюк рассказывал,— с недоверчивостью в голосе спросил Готра.

«Что-то он знает обо мне,— мелькнуло в сознании Сухаря.— Иначе почему бы ему подвергать сомнению мой плен?»

— Довелось.

Насмешливо скосив глаза и без слов подтверждая свое недоверие к услышанному, Готра вдруг вышел во двор. Антон Тимофеевич видел через окно, как он скрылся за

дверью сарая и вскоре вышел оттуда не один, а с горбатеньким старичком, продолжая что-то наставительно говорить. Тот часто кивал плешивой головой, порываясь идти.

— За коровой на пастбище деда послал,— объяснил Готра, вернувшись.

Сидели молча, будто не зная, как продолжить разговор.

— Ты отца моего помнишь? — неожиданно и с недоброй интонацией в голосе спросил Готра.

Сухарь отрицательно покачал головой, ответил:

— Увидел бы, может, и вспомнил.

— Едва ли, не признал ты его однажды. Мой отец столкнулся с тобой разок перед самой войной, по копне вороных волос выделил среди дружков твоих, только неудобное время и место подвернулось, так он рассказывал.

— Где же это? — как можно спокойнее поинтересовался Антон Тимофеевич, бросив взгляд на увеличенную фотографию на стене, похоже, отцовскую, в красноармейской форме.

— В Самборском лесу,— произнес, как будто не сразу решившись, Готра и вопросительно уставился на гостя.

— Ну и что? — не смутился Сухарь.— Грибы перед войной я там собирал.

— Какие грибы, что придуряешься? — сердито отмахнулся Готра и спросил напрямую: — Ты сейчас-то не из леса вышел?

— Ах, вот ты о чем,— вполне удовлетворил Сухаря вопрос, и он еще подзадорил: — То было давно и неправда.

— Неправда, говоришь?! — двинулся на гостя возбужденный Готра.— Моего отца не ты тогда подстрелил? Признал он тебя среди бандитов, когда его на хутор везли.

Последние слова он произнес, когда в сенях хлопнула дверь и на пороге появился бойкого вида «ястребок» в заломленной на голове папахе и с наганом в кобуре на боку.

«Этого еще не хватало»,— про себя ахнул Сухарь, враз собрав всю свою выдержку. Вон за кем он старика посылал. Надо было искать выход из создавшегося положения.

— Проверь-ка, Люлька, этого бандита, задержи, пока милиция приедет,— ухватил было Сухаря за борт пиджака Готра, но тот резко двинул локтем и отступил в угол.

Ожидая, должно быть, сопротивления, «ястребок» выхватил наган и возбужденно скомандовал:

— Стоять! Ни с места! Ощупай его, Дмитро, нет ли оружия.

Сухарь дал обыскать себя, успев понять, что это задержание, приезд милиции, которую вызвал Готра, ему ни к чему и может только навредить проникновению к оуновцам, ведь его, в конце концов, отпустят, а потом надо будет объяснять бандитам, почему милиция освободила его, простила старые грехи. Как же тут выкрутиться?

— Бандит? — спросил Люлька в упор.

— После плена к дяде родному приехал, меня тут знают.

— Мало ли кого мы знаем, кстати, и тех, кто по ночам ходит,— рассудил Люлька и решил: — Пошли! Посидишь в чулане, милиция разберется.

— Глупый ты, Дмитрий,— только и сказал Сухарь Готре, направляясь под дулом нагана к выходу.

— Ты думал, шито-крыто, а отец-то мой остался жив.— Задержал на мгновение Антона Тимофеевича торжествующий ответ. Люлька, бросив взгляд на говорившего, отвлекся. Того, что случилось в следующий миг, никто из троих не ожидал. Увидя возле своей груди наган, Сухарь ухватился за него обеими руками, рванул и с оружием, которое продолжал держать за ствол, выскочил во двор. Он сразу бросился было к калитке, но передумал и метнулся за сарай, в возбуждении легко перемахнул через плетень. Только тут оглянулся, на всякий случай для пересудов два раза пальнул из нагана в воздух и прямиком направился к подступающему лесу.

12

Для Ивана Николаевича Весника хуже наказания, чем дежурство по управлению, не было. У него на сутки останавливалась должностная работа, на которую и без того всегда недоставало времени, и он урывал его за счет сна, зачастую задерживаясь на службе.

На этот же раз помощник Киричука по оперативной работе увлекся до того, что попросил сменяющегося Кромского повременить, «как требуют того обстановка и необходимость анализа ситуации», продолжая насаживать на карту миниатюрные зеленые флажочки с обозначением кличек вожаков банд.

Эти-то флажки прежде всего и привлекли внимание Василия Васильевича Киричука, когда подполковник утром пришел на работу. Удивился:

— Банда Кушака, смотри, у Марьяновки вчера была, на границе с Львовской областью, а теперь на полсотню километров к Луцку махнула. Что это она возле Баева забыли? Банда уже ушла из Баева на юго-запад, наверное, обратно к Марьяновне. На рассвете дом нового председателя колхоза Бублы подожгли, его ранили, дочь убили.

— В Баеве?! Когда это случилось?

— Под утро. Раненого бандита захватили. Группа «ястребков» ушла преследовать банду.

— С этого и надо было доклад начинать. Я отправляюсь в Баево,— решил подполковник и, прихватив с собой майора Рожкова, через несколько минут мчался по шоссе на запад.

— До Баева у меня как раз руки-то и не доходили,— признался Рожков.

— А у меня до вас, Сергей Иванович. Будь наоборот, бандиты бы ни в Баево сегодня не сунулись, ни на председателя колхоза не напали, ни даже, возможно, ноги бы свои не унесли.

— Вероятно, Василий Васильевич. Только мне известно, что в Баеве крепкая самооборонная сила, под ружьем восемнадцать «ястребков», не считая актива и добровольцев на случай чего.

— Какая же это сила, когда убивают? — возразил Киричук.

— Бандитам большого труда не надо, чтобы подстрелить,— парировал Рожков.— За Баево я был спокоен, командир у «ястребков» там надежный хлопец, Микола Люлька его зовут.

— У меня иное мнение об этом ротозее,— со скрываемым удовлетворением возразил Киричук, осведомленный о вчерашнем происшествии с Сухарем в селе Баеве.

Микола Люлька с Кормлюком подошли к машине, когда она остановилась возле пожарища.

— Почему в селе, почему не преследуете бандитов? Или переловили всех? — напустился на Люльку Рожков.

— Упустили,— виновато ответил командир «ястребков».— Все я предусмотрел, даже ночевать остался в хате Бублы, председателя колхоза, но, оказалось, и себя, и людей подвел, подожгли они. А мои двое ребят на другом конце села патрулировали.

— Как — патрулировали? — удивился Киричук.— Так вас всех до одного перестреляют. Соображать надо! В засаде сидеть должны «ястребки».

— Да нигде они не патрулировали,— совершенно не поверил словам Люльки Рожков.— И ты, Микола, отвыкай оправдываться, когда по уши виноват.

— Мы бой держали, в бегство обратили бандитов.

— Еще бы, иначе бы они вас вверх ногами на столбах повесили или, как нынче в селе Сарпиловке, изуродовали трех «ястребков»,— не стал досказывать подробности страшной новости Киричук.

Рожков предложил Люльке:

— Созови-ка в сторонке своих «ястребков» и подходящих на эту роль ребят, поговорить надо. Воспитывать на живом примере требуется, к чему приводит безответственность.

Бублу отправили в больницу. Раненого бандита под охраной тоже.

«Ястребки» оказались под рукой, Люльке не привелось бегать созывать их. И Рожков начал короткую беседу:

— Не митинговать я вас позвал, не убеждать. Совесть пристыдить. На вас люди надеются, ложась спать. А вы безответственно ставите их под удар своей бездеятельностью.

«Ястребки» притихли, прятали глаза.

Народу понемногу становилось больше, и Василий Васильевич тоже счел нужным выступить на стихийно образованном митинге, ждал, пока Рожков закончит «разгромный» инструктаж «ястребков»:

— Организованный отпор бандитам и днем, и ночью — лучшая гарантия успешной трудовой жизни. Умейте охранять себя, умейте постоять за себя и за ближнего.

— Товарищи! — вскинул руку Василий Васильевич.— Мне захотелось сказать вам несколько слов. Бандиты, как видите, злобствуют. И чем ближе их конец, тем они становятся коварнее: едят наш хлеб, плоды вашего труда, и препятствуют растить этот самый хлеб. Тифозная вошь пристраивается к вам на тело. Ей дела нет, что сеет смертельную болезнь. Мы вытравим ее, предоставим полную возможность свободного труда на пашнях, на заводах и стройках. Много у нас дел после небывалой войны. И уж коли одолели такого жестокого и сильного врага, как фашистская Германия, будьте уверены, Советская власть очистит землю от явных и тайных врагов, под какой бы маской они ни скрывались.

— Вопрос можно? — вскинул руку белоголовый дядько Андрон.— Носют тут по семьям-хатам, как налогом обкладывают, ну эти, что из леса, навязывают квадратные талоны с цифрой — бофоны называют, вроде заема. Мне на триста целковых этот заем угодил, плати, говорят, без разговору, а пикнешь, не дашь гроши, считай, дух из тебя вон. А с ними пока шутки плохи, сами нынче видели, последние штаны снимешь. Как вот тут быть?

— Ну коли штаны готовы снять, снимайте, пусть бандиты высекут вас,— махнул рукой Киричук.— А кто не желает, пусть борется. Уж сказано: организованный отпор — гарантия спокойной трудовой жизни. При коллективной организованности ни один бандит не сунется.

— Суются...— потише, будто для себя, произнес дядька Андрон.

— Ничего подобного,— не принял реплику Киричук.— Повторяю, там, где сообща защищают свои интересы, подальше эти места обходят бандиты. Баево в этом отношении должно быть примером. Стоящий перед нами майор Рожков окажет вам организационную помощь.

— Спасибо, растолковал,— удовлетворился Андрон.— А то ведь я думал, ты увильнешь, дескать, старайтесь не давать, то да сё. Но ты с жизненным пониманием.

— Правда ли, что снижение цен будет? — тоненько полюбопытствовала Наташа Готра.

— Это решение правительственное, мы его одинаково узнаем.

— Значит, опять мы без председателя,— донеслась реплика.

— Кто вам сказал, что без председателя? — задрал кверху остренький носик Кормлюк, выставив перед собой покалеченную руку.— Захар Иванович к вечеру вернется, велел мне передать, чтобы работы шли своим чередом — инвентарь готовили, зерно перебрали. Так и велел сказать: сплочением чтобы ответили крестьяне на его горе.

Он и сам заметил, что завернул лишнее, но по простоте душевной решил, что призыв сойдет, большого греха тут нет.

Долго еще приезжих забрасывали вопросами. А их набралось здесь, как у познающего мир ребенка.

13

Мария любила доить корову во дворе. Каждое утро, спускаясь с крыльца, она девичьим голоском протяжно звала «Хи-ив-ря-я!» и несла низкий табурет с подойником к столбу в углу двора. Надежно усаживалась и терпеливо ждала, пока неторопливый муженек ее Микола не выведет из хлева низкорослую коровенку с темными пятнами на боках, которая возле хозяйки становилась будто бы и вовсе маломерком. Говорили, нет слаще и жирнее молока, чем от коровы Марии Сорочинской. Хозяйка продавала его не всякому, а по собственному выбору.

Хивря была для бездетной Марии залогом доброго утреннего настроя, возле нее она успевала обдумать предстоящие дневные дела и мысленно помолиться за свою удачу.

Процедив молоко в бидон, она ловко, единым выплеском наполнила две кружки, отрезала от каравая ломоть хлеба и начала есть. Микола угрюмо последовал ее примеру. Для него это было обычным состоянием. Для Марии же чем-то вроде разминки к общению, которое начиналось с поручения на день, беспрекословного, как приказ:

— Займешь место на базаре — сегодня поторгую твоими свистульками. Днем сходишь подоишь Хиврю, ошейник с колокольцем сменишь, повесишь его в сенцах на гвоздь с веревками. В два часа зайдешь к Шурке-сапожнику, возьмешь починку и что передаст. Если скажет: «Гони!» — живо разыщи меня. А я пошла,— подхватила она бидон.— Чего глаза вытаращил? Слов, что ли, нет?

— Молчание — золото! — изрек Микола одними губами.

— Мне это золото в ушах проржавело. Со своими глиняшками - поделками балясничаешь, слова добрые находишь, а со мной совсем говорить перестал.

— Когда ж с тобой? Ты больно деловой стала, до рассвету начала шататься.

— Ну будет, Микола, не шуры-муры скрываю, втравил, а теперь не лезь. Мы договорились. Что же это Коськи-то долго нет? Ай не придет, самому тебе тогда Хиврю вести.

— Я здесь, тетя Маша,— стоял у порога соседский подросток Костя.

— Ну, племянничек золотой, ешь давай и веди Хиврюшку-милушку.

Мария взяла с окна приготовленный ремешок с колокольчиком и, выйдя в сени, положила в его прорезь туго сложенную записку.

Костя повел буренку на пустырь.

Микола еще оставался дома, когда Мария, взяв бидон с молоком, отправилась к своим клиентам. Не давало покоя поручение Хмурого, приказавшего ей с «доступной обрисовкой» составить мнение о прибывшем подполковнике, обозначенном прозвищем Стройный.

И тут на память Марии пришел день, когда началась ее связь с «тайными людьми», как она звала оуновцев в самом начале, впрочем, еще даже не зная, как их именуют. А случилось это послевоенной осенью, когда Микола, повредив ногу, попросил жену отнести добытую коробку с медикаментами к тому самому Шурке-сапожнику, к которому сегодня к 14 часам Мария велела сходить своему посыльному — законному муженьку. Немало воды сплыло с тех пор, как стала она связной краевого главаря ОУН, получила псевдоним Артистка. Хмурый уже счел возможным поручить ей сбор доступных сведений об одном из руководителей государственной безопасности на Волыни. Но это доверие не радовало ее, а только вселяло тревогу.

Однако стоило Марии выйти за ворота, как вся хмурость сошла с ее лица, в мгновение ожили улыбчивые губы, беспечная радость заиграла в глазах. Она шла энергично, с привлекательной гордой осанкой. Ей нравилась эта раскованность, без которой, казалось, она не могла бы прожить и дня. Снова вспомнила о чекисте, разузнать о котором ей было поручено. Теперь Артистка и сама не могла понять, почему впервые после многих тайных заданий забеспокоилась. Раньше подобного с ней не случалось. Она охотно принимала любое поручение и с легкостью, даже с воодушевлением стремилась исполнить его.

Возле табачного киоска Мария на минутку остановилась, подала монетку, взяла коробку спичек, успев при этом сообщить: «На Котовского, восемь, с вечера занято». И пошла своей дорогой.

Отсюда ей хорошо был виден дом возле магазина, где вчера поселился чекист Стройный. Во дворе Мария заметила женщину и рослую девчушку. И сразу же подумала о том, что разузнать о них сможет у жившей неподалеку своей клиентки Вари, которой носила молоко.

Мария вошла в притемненную кухню и застала Варвару у печки.

— У-у, хлебный пар какой духмяный! — восхитилась, подвигая к себе кружку и наливая в нее молока.— Дай-ка мне горбушку и наливай себе, пожуем.

— Тебе нельзя много хлеба, это мне еще не грех поправиться.— Стройная хозяйка, доставая посуду, глянула через плечо: — Цветешь ты, Маша.

— Мой мужик мне не говорил этого,— живо подхватила Мария, и в глазах ее вспыхнула искорка.— Вчера на базаре один подполковник — второй уж день прицеливается — шепнул мне на ухо: «Милушка! Если бы вы встретились мне в не такой уж отдаленной юности, я бы давно сошел с ума». А сейчас вы не сумасшедший, спрашиваю. Пока пет, говорит. Иду с рынка, а он мне, серьезный такой, вежливый, разрешите, говорит, проводить. Ты дашь мне горбушку?

— Ой ты, неужто разрешила? — торопливо спросила Варвара и, схватив горячую краюху, отломила исходившую паром горбушку, протянула гостье и опять: — Ну, разрешила, что ль?

— Кто же так, с ходу-то,— аппетитно откусила душистого хлеба и запила молоком Мария.— Говорю, нечего меня провожать.

— А он? — аж взвизгнула от нетерпения Варвара.

— Вовсе прилип. Какая вы, шепчет, необыкновенная, и голос у вас девичий. А я ему: такая уж есть. И прошлась вперед, бедром вильнула,— Мария показала, как она это сделала.

— Ой, здорово, Маша! Он, поди, ошалел?

— Он-то не знаю, а я вроде как влюбилась. Интересный мужчина, складный, глаза чистые, влюбчивые.

— Ну и давай... чего там. Не бойся.

— Да я и не боюсь,— заговорщически шепнула, склонившись к Варваре, Мария и доверительно поделилась: — Мне бы о нем поразузнать," кто он, есть ли жена и где она. Такой не должен бы бегать, работа у него — ой-ей-ей. Да вроде не трепач, но прощупать его надо, откуда сам, какой характер, что любит, а чего нет.

— Глянуть бы на него,— размечталась чувствительная Варвара.— А сколько ему лет-то? Не о старом вроде говоришь.

— Вот бы и узнать мне, сколько ему годов. За тридцать пять, думаю.

— Так он младше тебя?

— По-твоему, это плохо?

— Да нет,— повела плечами Варвара.— Плохо, когда никого нет. Тебе это не грозит.

— Он живет через два дома от тебя, вчера поселился у тетки, у которой сын утонул.

— У Степаниды? — без особого удивления уточнила Варвара.— Зайду к ней по-соседски завтра, посмотрю, поспрашиваю.

— У меня, может, нынче вечером с ним встреча, надо же знать, обнадеживать его или как.

— Узнаю все, Маша, вплоть до того, храпит ли он ночью, а то от моего мужика хоть беги.

— Ой, Варя, расчувствовалась я, заболталась. Давай-ка посуду под молоко,— заторопилась гостья.— В полшестого вечера я забегу. Побольше, понастырней мне все узнай, как для себя. Ладно?

Базар Мария любила. Здесь, можно сказать, и выросла. Без него ей чего-то не хватало. Как бы главного — ощущения присутствия всего города, где можно и на людей посмотреть, и себя показать, и услышать разные новости, узнать, чем довольны и чем расстроены горожане, встретить нужных ей людей и самой оказаться полезной кому надо. Сейчас для Артистки это было особенно важно.

Она знала базар с детства. Бывало, чуть свет шла занять место за дощатым прилавком, куда потом являлась и мать с рассадой ли, с первой ли черешней, с молодыми малосольными огурчиками — всем тем, что давали свой огород и фруктовый сад.

Былое отцовское хозяйство было разделено между шестью сыновьями. Выйдя замуж, Мария получила от братьев денежную долю наследства, по девичьей наивности возмечтав вскорости самой разбогатеть на мужнином доходном ремесле. Ее Микола унаследовал от отца несложное производство глиняных, крытых глазурью игрушек — свистулек, о чем мать ее, бывало, говорила с почтением, похваливая будущего зятя: «Золотые руки у парня, приработок имеет, всегда лишняя копейка в доме, с ним не пропадешь, глины на его век хватит». Но не учла будущая теща ленивости зятя, который не только сам редко ходил за глиной, но и принесенную соседским мальчишкой Костей месил без охоты, да и то после тройного напоминания жены.

Микола работал грузчиком на хлебозаводе в три смены, от свистулечного промысла начал отходить, расчета не видел. Марии и самой надоело торговать «самодельным уродством», но это занятие позволяло ей в любое время торчать на рынке не с пустыми руками. Главное же дело хранилось в тайне, и каждый день поручалось новое. А сегодня — небывало новое.

После ареста в Луцке подручных краевого проводника Мария приняла меры, чтобы уберечь своих людей, кого знали арестованные и могли выдать. Всех предупредили, и они на время исчезли. За жильем скрывшихся она установила присмотр. И вот вчера вечером буренка Хивря принесла в ошейнике с колокольчиком записку, в которой сообщалось, что квартира врачихи Моргун на Котовского, Дом 8, «занята».

Без труда Артистка определила, кто выдал врачиху, снабжавшую оуновцев лекарствами. О Моргун знал арестованный Дорошенко. Он сегодня должен был взять у нее приготовленную коробку и передать на рынке в два часа Дня связному Ложке. Следовало думать, Дорошенко выдал эту явку, и чекисты не упустят такой возможности.

Ради этого дела и торчала на рынке Мария, держа подле себя верного посыльного Костю, совсем отбившегося от родного дома. Правда, родители его и не возражали — пусть кормится и трудную пору возле соседки, коли ей помощник нужен.

После полудня Артистка оставила мальчишку с товаром, а сама пошла по толкучке, беспечная, с веселыми смеющимися глазками, которые умели все видеть словно бы вторым зрением, сортируя встречных на людей обыкновенных, базарных и залетных, требующих к себе особого внимания. Их она накрепко примечала.

Нет, Ложка не болтался по толкучке. Не появлялся он и возле ларьков, среди овощных рядов. Не заметить его было невозможно: рослый, большеголовый, с одутловатым лицом.

Артистка занервничала. Вернувшись к неходовому товару и предупредив непоседливого Костю, чтобы никуда шагу не отходил, она заработала руками: наливала в свистульки воды, свиристела ими на все лады. И тут заметила у края толкучки чекиста в гражданском, которого видела со Стройным на улице в форме капитана и прозвала его Благим. Марии не стоялось на месте, она пыталась хоть краешком глаза уловить полупрофиль стоявшего с ним сутулого мужичонки в кепке и телогрейке, энергично размахивающего рукой, что-то предлагая на продажу.

Марии очень захотелось пробраться к ним, постоять рядом, послушать разговор. Да не решалась оставить удобный наблюдательный пост на возвышении, с которого хорошо видны входные ворота. Подозрительный человек неожиданно повернулся к ней в полный профиль — длиннолицый, широконосый, с глубокими морщинами на плоском лбу. Нет, его она видела впервые. И по привычке первого знакомства тут же дала ему прозвище Напарник. Придуманных кличек она не забывала, они проходили и в ее донесениях, шли в обращение.

Чуть было не сорвалась с места Мария, чтобы протиснуться к «объекту» своего наблюдения, как вдруг увидела в воротах грузную фигуру Ложки. Он, как верблюд, поводя головой, проплыл к ларьку с края толкучки, удаляясь от чекистов, которые топтались на месте.

— Костя! — ухватила за руку мальчишку Артистка.— Видишь вон у края ларька толстого дядьку? Армейская фуражка на башке еле держится.

— Та вижу, цигарка в зубах.

— Живо иди, передай ему вот этого однорогого козла и скажи: «Тетка велела бегом отнести. Дорошенку хоронят». Понял? Давай скорей!

И она пошла, пошла к гомонящей толпе, веселая, улыбчивая, будто увидела разжеланного человека, которого торопилась по меньшей мере обнять. Совсем рядом оказались те двое чекистов. Напарник вертел в руках часы, а Благой, видимо, приторговывал их.

«Пойте, пойте, голубчики»,— во все лицо улыбалась Артистка, видя, что чекисты остались ни с чем: грузный Ложка уже скрылся. Она готова была созоровать, пойти в пляс, но тут обнаружила в руке глиняного петушка с водой, приложила его к губам и, озорно свистнув «милицейской» трелью, вдруг со смехом сунула игрушку в разинутый рот стоявшего рядом дядьки и тоненько, по-девичьи крикнула:

— Ду-ди-и! Пароход ушел!

И тут вовремя подоспел ее Микола, за руку увел на прежнее место, к товару сказав всего одно слово:

— Баламутка!

И мгновенно улетучился из Марии игривый запал. Она поправила налезшую на глаза прядь волос и спокойно спросила мужа:

— Что Шурка-сапожник?

— Ничего. За починкой велел завтра прийти в это же время.

— И все, ничего не передавал?

— Нет, завтра, сказал.

— Ну и хорошо,— зевнула Мария и распорядилась: — Ты поторгуй, Микола, а мы с Костей пойдем домой.

Отпустив мальчишку, она свернула в противоположную от дома сторону, за железнодорожное полотно к пустырю, где побрякивала колокольчиком ее ненаглядная Хивря.

Темнобокая коровенка дремотно лежала, не чуя своей хозяйки, которая устало присела невдалеке на трухлявое дерево. Было по-весеннему ярко и тепло.

После базарной суеты и минутного шутовства Марии захотелось покоя и уединения. В последнее время ее частенько влекло замкнуться, чего не случалось очень давно, можно сказать, с молодости. Но мечтать вообще женщина не умела. Ей нужна была конкретность, от которой бы она отталкивалась или к которой бы шла. И вдруг этой конкретности будто бы не стало.

Артистка чувствовала, что живет как-то не так, не туда ее заносит, но как вернуться на «круги своя», не знала. Ей до боли захотелось определенности. А где ее взять, если не может пи с кем поделиться своими сомнениями. Значит, надо молчать, смириться.

Ей вдруг захотелось петь. Она всегда пела, когда бывало тоскливо. И тут сразу взяла высоко, громко:

Приихали три козаки...

Протяжно, жалобно откликнулась Хивря, узнав по голосу хозяйку.

Расчувствовавшись, Мария, бросилась к ней, с разбегу схватила за уши, хотела чмокнуть в лоб, да не успела, буренка от неожиданности метнулась в сторону, набычившись и вылупив удивленные глаза.

— Ты чего вспугнулась, дуреха моя, Хивря,— протянула к ней руку Мария, погладила между рогами.— Куда нам с тобой шарахаться? Обе мы на привязи, с петлей на шее. У меня она, поди, скорей затянется.

Артистка привычно, будто машинально, прощупала ремешок на шее коровы, оглянулась и изъяла из тайничка складную металлическую пластинку, а из нее сложенный в полоску «грипс». Водворив пластинку обратно, спокойно развернула бумагу, прочитала: «В больницу Торчина доставлен Скворец — связной Угара. Пулевое ранение в голову. Сделана операция, живой. Под охраной безпеки. 1040».

Сложив донесение и завернув в шелковый, из парашютного полотна, платочек, Мария сунула его в привычное место, где уже лежало другое сообщение, поважнее, полученное ею утром в спичечном коробке от продавца табачного киоска.

«Застану ли Зубра? Неужели смотался после встречи со мной»,— думала Артистка, рассчитывая передать с ним для Хмурого и четко выполненное поручение о подполковнике Стройном — она не сомневалась, что Варвара добудет нужные ей сведения о чекисте,— и важное сообщение о расположившейся в Луцке воинской части.

С чувством исполненного долга Артистка раньше срока подходила к дому Варвары, игриво напевая: «Светит месяц...»

— О, веселая ты какая, как всегда, любо-мило с тобой, все болячки спадут,— встретила ее Варвара.— Легко живешь, Маша, завидно аж. А тут, тьфу!

Зло отставив чугунок с кашей, Варвара села на табурет, опустила руки, устало сгорбилась, уныло и как-то безучастно посмотрела на Марию, что та даже не решилась завести разговор о том, зачем пришла.

— Правда, что ли, базар теперь будет не до пяти, а до семи вечера? — удивила вопросом Варвара.— Постановление, говорят, властей есть, чтобы народ после работы мог поесть купить. Карточки, вроде, собираются отменить.

— Не слышала,— соврала Мария, не желая тратить время попусту, однако заметила: — Тебе-то что, дня мало? Да и бываешь ты на базаре не каждую неделю.

— А я, может, хочу, как и ты, свободней жить — на людях веселей!

— Дура ты, дура, Варвара! Базар — не цирк, какое там веселье,— и перевела разговор на нужное ей: — Ты ходила, что там мой подполковник?

Поджав губы, Варя некоторое время сидела молча. Потом поставила чугунок на шесток, повернулась к Марии.

— Верно, он там работает, в безпеке, подполковник,— заговорила она, щуря глаза, как бы припоминая.— Живет у Степаниды со вчерашнего дня, много не болтал о себе, жена у него красавица, дочка девица большая.

— Откуда известно, жена какая? Он же тут один, никого не привез,— напористо выразила сомнение Артистка.

— Степанида говорит, он с портретом жены приехал, как с иконой вошел к себе в комнату. Посуди, любит или нет.

Мария испытывающе прицелилась к Варваре, глаза ее полумигнули и догадливо раскрылись.

— Она заподозрила, что ты влюбилась, этакую фантазию и подсунула, чтобы отшить,— поверила в свое подозрение Мария. И тут же усомнилась: — А там кто его знает, может, у военных его породы так заведено — вместо иконы. Ты давай, говори.

— Ну серьезный, обходительный, все верно. Степанида подтвердила. Чай любит. Чистоплотный. Утром бреется, наверное, одеколонится. Не храпит.

— На кой мне черт его храп? Откуда он, зачем тут, какое настроение, не жаловался ли па что,— нетерпеливо оттараторила Мария и сбавила тон, плеснула улыбкой, мягко попросила: — Ты, Варя, говори, говори, у меня ведь, понимай, нетерпение. Скоро на свидание, а мне уж чего- то и неохота.

— Ты и не ходи, посиди у меня. Разбередила сама себя.

Мария поднялась.

— Пет уж, пойду, провожу своего в ночную и как раз успею. Думаю, малость подождет. А когда он на работу уходит, не спросила?

— Какая разница, он же тебе не с утра, а вечером нужен. К тому же твой подполковник уехал на машине. Забежал домой и уехал. Трое еще с ним были. В гражданском. Он, видать, переодеться приезжал. Зеленая машина, военная легковушка. Не веришь, я номер специально запомнила: «ЛН 08-71».

— Он мне говорил,— медленно произнесла Мария, сдерживая восторг,— ну, что если уедет, тогда завтра, в то же время встретимся. Спасибо тебе. Пойду, а то мой проспит.

Варвара проводила ее, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. И все же рассмеялась, когда хлопнула наружная дверь. Считала, что здорово разыграла молочницу насчет любимой жены подполковника, потому что к Степаниде не заходила — некогда ей было. Но мельком видела, как та провожала своего постояльца. А номер машины она запомнила, сама не ведая, зачем.

14

Поспать Зубр любил. За нынешнюю крутую зиму так разбаловался, что поражал своих охранников. Одно время он, казалось, спал круглосуточно и не высовывал носа из лаза бункера. Правда, для этого была причина — болел.

Назавтра в ночь Гринько собрался идти на встречу с Хмурым. Предстояли нелегкие ночные переходы, а впереди — не известно еще какое устройство на «временное жительство», потому Зубр заранее набирался сил.

Он не велел Яшке будить его, в схрон не полез, а завалился, не раздеваясь, в маленькой боковушке и надрывно захрапел. Лишь к вечеру утих и с темнотой поднялся бодрый, сдержанный.

Вообще за эти несколько дней с него сошла зимняя схронная желтизна, выглядел Зубр вполне сносно — так и отметил он про себя, глядя в зеркало. А из головы не шла предстоящая встреча с краевым проводником Хмурым, к которой он уже достаточно подготовился, чтобы выглядеть осведомленным и деятельным.

Еще вчера Яшка доставил из тайников связи «грипсы» с информацией. Да еще оставалась надежда получить свежие вести от пронырливой Артистки.

— Сова вернулся? — спросил Гринько у подвернувшейся Явдохи.

— Туточки, в низочке. Позвать?

Увидя вошедшего в боковушку Сову, Гринько аж поморщился: тот был лохматый, с помятым немытым лицом, да еще с седловидным носом — кнопочкой, над которым навис мощный лоб.

— Будь здоров, друже Зубр! — поприветствовал Сова, дернув назад плечами.

— Здоровъичка и тебе. Садись. Пил вчера?

— Не здесь же оставлять,— не подымая глаз, откровенно ответил эсбист.

— Ну смотри,— с угрозой произнес Гринько и сразу о деле: — Видел? Докладывай!

— Привел, в схроне почивает. Кра-си-вая! Муська- муха. У нее талия, как у осы.

— Ты мне прекрати кобельи замашки в докладе! По делу говори.— Зубр слышал о привлекательности чернявой врачихи, и сейчас захотел ее увидеть, принять спасительное участие в ее судьбе — тридцать лет бабенке! Он и дальние виды имел на нее.

Сова подобрался.

— Привел в сохранности, не расспрашивая, это дело ваше, хозяйское.

— Ну, будет! В схрон не спускайся, полезай на горище, понаблюдай. Артистка вот-вот должна прийти, не мешай. Через два часа уйдем, понял?

Алекса всхлипнул и с кулаками набросился на Дмитра, когда тот, долговязый, наполовину влез в схрон. Но ударил слегка, а потом ухватил под мышку своего, можно сказать, единственного на белом свете дружка и засуетился, изливая:

— Бросили, думал. А куда я? Тут с ума один сойдешь. Есть будешь? %

— Давай,— уселся на место Зубра в уголке Дмитро. Его снисходительное старшинство, покровительственный тон в голосе Алекса охотно принимал — без верховодства не знал куда шаг ступить.

Ради такого случая он, обрадованный, достал колбасы, припрятанный кусок рафинада, несколько уцелевших, по краям разрушившихся сухарей, машинально извлек опротивевшее изжелтевшее сало.

— Как там на людях? — поинтересовался он.

— Каких людях? Я не был на них,— ощипывая с колбасы густой белый налет, ответил Дмитро.— Тут вроде дома, привыкли с тобой. А там пошикарней, да звуки вроде не те, уши на макушку лезут.

Оба голодно чавкали.

— Куда пойдем, мне можешь сказать? — решился спросить Алекса и в оправдание любопытства добавил: — Все равно ж скоро выходить.

— Почему же не можно, сам Зубр велел сначала обговорить все в закутке, чтоб наверху, когда пойдем, ни звука.

кроме сигнала для связи из угла губ, вот так,— водянисто, будто в мундштук трубы, дважды коротко прыснул Дмитро и уточнил: — Ночью далеко слышно, громко больно не надо.

— Мы что, врозь пойдем, зачем сигнал? — не понял Алекса.

— Не торопись, объясню. Пойдем ночью, проход проверим полем и лесом. Надо прощупать, нет ли постов-засад. Идти будем заходным манером: то я тебя обхожу, то ты меня. Оторвался — стой, слушай. Не уверен — звук подай. Больше пятидесяти шагов не делай. Скользи живо, как нож в масле. Не забегай и не отставай.

— Ясно, друже, Зубра поведем,— вырвалась догадка у Алексы.

— Этого я тебе не говорил и от тебя выпытывающих слов не слышал. Погоди-ка,— спохватился Дмитро.— А где длинноногий Сорока, ему Зубр велел по шее дать и гнать отсюда с темнотой. Да он смотался, вижу.

— Утек, сволочуга, одного оставил. Я ему чуть было не всадил пулю, да схрон выдавать не хотел. Прибить надо было, не нравится он мне.

Труднее занятия, чем писать письмо, а тем более составлять донесение, что иногда Артистке приходилось делать, она не знала. Писать умела, но выразить свои мысли на бумаге коротко и последовательно не могла.

И все же решила лично доложить Хмурому о выполнении его поручения. Поэтому быстро вернулась от Варвары домой, заперла дверь и села писать. До темноты времени оставалось достаточно, а раньше в доме Яшки Бибы ей появляться было нельзя.

От одной мысли, что сам Хмурый будет читать и вдумываться в содержание написанного, Артистка трижды начинала выводить слова на страничке из ученической тетради, но каждый раз бралась за новый листок: то написала без должного обращения, то не упомянула, о ком идет речь, то строка поползла вкривь. И уже в сердитом напряжении она, наконец, сносно вывела первые строки и пошла, пошла, не останавливаясь: «Друже Хмурый! Интересующий подполковник получил прозвище Стройный, прибыл неделю назад без семьи, имеет жену красивую, дочь, живет временно на квартире Степаниды на Лесной улице, 4, во дворе огород, небольшой сад, в углу уборная, возле крыльца кобель в будке. У Степаниды есть дочь, а сын утонул. Стройный с утра до ночи на работе в управлении безпеки, иногда приходит под утро...»

Артистка прервала письмо, решив, что слова «иногда приходит под утро» надо заменить, потому как чекист всего ночь провел па новой квартире, а до этого из управления почти не выходил, значит, и ночевал там. Иначе ее могут заподозрить в неточности, а это поставит под сомнение правдоподобность всего, что дает в донесениях.

И она исправила: «С утра до поздней ночи мотается по делам безпеки и сегодня в 16 ч. 40 мин. выехал с тремя своими сотрудниками в неизвестном направлении на зеленой легковушке под номером ЛН 08-71».

Артистка подумала, что бы еще написать, и добавила: «На этой машине он дважды замечен в городе. В одиночку его не видели. Внешнее впечатление от него: быстрый, взгляд тяжелый, такой не может без жестокости. Подчиненные перед ним трясутся, трое в машине ждали его, не шелохнувшись, один закурил, на него цыкнули, тот бросил папиросу. Но и за это ему досталось от Стройного. Видно, держит в напряжении своих работников, от него никому покоя не будет. Он допрашивал жен арестованных».

Поджав губы, Артистка решительно зачеркнула незаконченную подробность насчет жен арестованных, решив, что эта ее выдумка ни к чему, проверить могут. Перечитав все написанное, не поленилась переписать донесение. А когда закончила, ей показалось, что совершила что-то небывалое. И сознание своей значимости вновь вернулось к ней.

Когда пришла в дом Яшки Бибы, властно сказала встретившей ее Явдохе:

— Позови Зубра, и живо!

Тот к удивлению Артистки сам вышел на голос.

— Рада, что могу тебя еще раз повидать.

— Я больше, чем рад. Еще бы немного, и не застала.

— Тогда давай живо о деле. Вот это передай. Хмурому, что он поручил мне,— сделала она ударение на «мне»,— выполнила молнией, а с этими двумя «грипсами» можешь ознакомиться.

Зубр не выдержал:

— Я знаю, что мне следует читать, а что нет. Прочту о деле без рекомендаций.

— Я рекомендую, значит, стоит познакомиться, советую,— смягчила она,— а то поленишься или не догадаешься, пользу свою упустишь.— И стала рассказывать о предательстве Дорошенко, о том, что связной Угара Скворец в больнице, как выручила врачиху Моргун и связного Ложку. Она еще не знала, что тот арестован.

Зубр обнял ее за плечи и довольно искренне похвалил:

— Труженица ты незаменимая! И за это я люблю тебя. Буду ходатайствовать о твоем поощрении.

— Слава богу! — как-то невольно вырвалось у польщенной Артистки, понявшей вдруг преждевременность возгласа.

— Я постараюсь,— выдав в некотором роде вексель, сказал Зубр и успокоил Марию сообщением: — Ты о Сороке волновалась. Жив твой родич, в Торчинскую больницу его уволокли с аппендицитом. Сова разнюхал.

— Я и не думала, чтобы ты его обидел.

— Да лишь бы не накликать твой гнев, я не знаю что сделаю.— Достал он вдруг из кармана приготовленную коробочку в черном атласе, раскрыл и, взяв две золотые сережки с красным рубином, без слов привлек к себе Артистку и продел ей в уши подарок, сказав как-то официально: — Вручаю тебе от меня, Мария!

Все это он проделал так быстро, что Артистка не успела даже слова произнести. Пальцами потрогала сережки и вдруг сграбастала Зубра сильными руками, уткнув его носом себе в грудь, а потом заломила голову и поцеловала в губы.

— Ой, с ума сойти можно, красавица ты моя ненаглядная,— вырвался из крепких рук Артистки Зубр и, выскочив из комнаты, выдохнул: — Живи тыщу лет! Тебе надо!

Когда Мария ушла, Гринько помедлил спускаться в схрон, прошелся из угла в угол, нервно сел на лавку, сгорбился, обхватив руками голову, и несколько минут сидел так, будто бы все еще отходил от поцелуя Артистки.

Но Зубр думал уже совсем не о ней. Он никак не мог решиться взять врачиху Моргун с собой. Слишком секретный предстоял переход, где ни единого ненадежного человека быть не должно. К Хмурому путь! Нарушишь жесткие правила конспирации — поплатишься головой. Тайком провести Муху с собой невозможно. А оставлять ее у Бибы он не хотел. Желал побыстрее приблизить женщину к себе, не задумываясь о согласии — оно ему не требовалось.

Зубр вдруг резко поднялся, с решимостью пошел к лазу.

15

Над Ступинским лесом ярко взошла луна. Можно было продолжать путь. До лесничества оставалась самая малость: выйти напрямик к берегу речки и дальше вниз по течетгию не больше километра. Антон Тимофеевич Сухарь, низко пригибаясь, отправился скорым шагом через просеку.

Эта перебежка вдруг напомнила ему точно такой же путь в лесу, у самой границы на Львовщине, в канун войны. Тогда он тоже шел на встречу с оуновцами из-под Грубежова на польской территории. Доставил им приказ об организации вылазок и нападения на части Красной Армии в случае войны. С содержанием этого приказа прежде других ознакомился Поперека, бывший в то время старшим батальонным комиссаром, заместителем начальника особого отдела 6-й армии КОВО.

Держа на всякий случай оружие наготове, Антон Тимофеевич старался неслышно скользить подошвами по мягкой травянистой земле. Треснувшая под ногой ветка вспугнула его, и он замер на полшаге, прислушался. Сквозь глухую тишину доносилось журчание воды. В этой неширокой речке он в детстве ловил раков и знал, что если возьмет чуть левее, то выйдет на лесную дорогу, а по ней прямо к дому лесника.

Волнение охватило Антона Тимофеевича, едва постучал в слабо освещенное окно.

Дядька Селиван, кряжистый, как и батько Антона, белоголовый старик встретил племянника с восторженным причитанием, засуетился у стола, не зная, чем и угостить желанного гостя, уцелевшего в жестокой войне.

— Бабка вчера к Маньке умотала, та шестого родила. Ну а ты, ты-то как? На похороны Тимоши я не попал, месяца два спустя узнал. Да и ты, слыхал, батьку не хоронил. Вот она, жизнь-то, околеешь тут под деревом, зайцы стороной обходить станут, люди не скоро сыщут.

— Да что же ты себя хоронишь, здоровый такой. Нытиком вроде не был.

— Заноешь, когда нутро дерет.

— У врача был? Что он говорит?

— А-а...— отмахнулся старик.— Садись, поешь да рассказывай. Иль с дороги поспать охота? Отоспишься в моей глуши.

Антону Тимофеевичу вовсе не хотелось спать, он достаточно отдохнул в дороге. К тому же не терпелось поговорить, рассказать «все» о себе, узнать обстановку, войти, как говорит Поперека, в атмосферу жизни.

И он поведал дяде о своей горькой судьбине, связанной с пленом, не забыв упомянуть и о происшествии в Баеве, откуда ему пришлось сбежать, отстреливаясь. Дядька Селиван вздыхал и охал, потом вышел во двор, прикрыл ставни. А вернувшись, не знал, что сказать, скорбно поглядывал на племяша.

— У меня, конечно, не найдут,— начал он осторожно.— Милиция, говорю, не доберется, что-нибудь придумаем. Но тут другая, понимаешь, на пути пень-колода. Ходют разные люди, которые скрываются в лесу, наверное, знаешь, о ком я говорю, прознают, к себе увлекут. А у них и вовсе гибельно.

— Бандиты, что ли? — не ахти какую догадку высказал Антон Тимофеевич, довольный, что все пошло как надо.

— Не вздумай при них ляпнуть «бандиты», кишки выпустят. Они заходят иногда. Да вот вчера были.

— Дядь! У тебя с ними дела какие?

— Никаких делов. Иногда прячут здесь продукты, переднюют, раненых пару раз оставляли. Возразишь, брыкнешься — башку оторвут. Что я тут один с ними в лесу? Ладить приходится. Нынче, видать, придут, днем тут один кабана в погреб на снег положил.

— Смотри, дядька, как бы тебе чекисты не накостыляли.

— И они заходят.

— Со всеми ладишь,— уже тоном упрека сорвалось у племянника.

— Лажу, - простодушно признался старший Сухарь. У него пропал интерес продолжать разговор. Предложил, беря лампу: — Пошли спать. Разберешь себе в передней.

— Спасибо, иди сам туда. Мне нынче охота на печке, забыл уж, когда валялся на ней. Вот и полушубок, кстати, постелю.

— Шел бы ты, Антон, в горницу,— просяще предложил дядька Селиван.— Вдруг явятся эти, ну из леса которые, тут сразу доглядят, давай ответ, кто да что. А туда они редко суются.

— Не беспокойся, не съедят они меня. Можешь рассказать, кто я и чего прибежал к тебе. Они с документами могут помочь. Иначе труба мне.

— То-то и оно. Беда-то какая! Ума не приложу...— запричитал дядько Селиван, ложась тут же, возле печки, на топчане, будто бы не желая оставлять племянника один на один со своей бедой.

А тот уже горевал не только за дядьку Селивана, но и за тетку Ивгу и Никифора Алексеевича, переживающих за него, «непутевого». Знал: они не проклянут его, тем мучительнее боль сжимала сердце.

Вот ведь как все складывается. И правду открыть им нельзя. В родне Антона считали башковитым, возлагали на него большие надежды.

Под утро в окно постучали сильно и требовательно. Не зажигая огня, дядька Селиван открыл дверь. В прихожку шумно ввалились трое, и по тому, как один из них зажег спичку, ловко, привычно снял стекло с лампы, подпалил фитиль, было видно: бандиты тут не впервые. Антон Тимофеевич вполглаза наблюдал за ними из-за печного полога.

— Мы ненадолго, Селиван. Принес Кривой кабана?

— Доставил, в погребе на снегу.

— Добре. Жалко, ты, старый хрыч, не умеешь колбасу делать. А тут спешить надо, напоролись мы нынче на «ястребков», как бы сюда не пришли. Уйдем, не трясись, я посты расставил.

Говоривший был среднего роста, крепкого сложения, угрюм, со скрипучим хрипловатым голосом. Он присел было у стола, пока двое других пошли за тушкой борова, как вдруг заметил выглядывающую из-за печного полога черноволосую голову. Живо подошел к спящему, оглядел.

— Кто это?!

— Свой, племяш, сын моего брата. Дурак, чего-то натворил в Баеве, схватили его, а он обезоружил «ястребка» и убежал со стрельбой, может, говорит, и убил кого.

— Куда же он метит? Тут ему ни к чему отираться, завалит наш постой. Разбуди-ка!

— Хочу вечером отправить. Забота еще мне, пень-колода.

— Так куда же он метит?

— К дочери моей в Тернополь, к Маньке, там и старуха моя. Переждет.

— Поймают в городе. Как кликать-то его? Буди давай!

— Антон. Сухарь Антон.

Племянник сделал вид, что только проснулся, ничего не понимая, вяло спустился с печки.

— Милиция пришла! — скрипуче выкрикнул бандит и подскочил на лавке.— Тюкну сейчас гирькой по башке, мигом зенки раскроешь.

— Чего надо? — спросил Антон Тимофеевич и к дядьке: — У тебя там похмелиться не найдется?

Лесник вытаращил на него глаза, зато сразу же откликнулся верховодящий бандит, заговорил с ухмылкой:

— Дак он с похмелья, паразит! Ничто не мило ему и тюрьма не страшна.— Он достал фляжку и плеснул в кружку самогонки.— Хватани, герой, ты заслужил.

«Дернуло с языком, напоролся»,— клял себя чекист, изображая удовольствие от выпитого. А потом пришлось рассказать все, что произошло в Баеве.

— А попал хоть ему в башку-то, «ястребку»? — уточнял бандит.

— Мне бежать надо было, а не разглядывать.

— Жаль, если не попал. Давай знакомиться. Кузьма Кушак, а это мои хлопцы,— кивнул он на вошедших.

— Меня — Антон, фамилия Сухарь.

— Псевдо успеешь себе придумать, если возьмем к себе. Собирайся живо, нельзя тебе в Тернополь.

— Мне и тут хорошо.

— Собирайся, говорю, пойдешь с нами. Сюда НКВД вот-вот может налететь. А ты уже в розыске, хоть обрейся и нос набок свороти — найдут.

Не в правилах Зубра было возвращаться в схрон, из которого ушел, тем более с опасением, как бы не накрыли. Но делать нечего, пришлось ночью свернуть с маршрута, чтобы укрыть Муху. Вконец застращал ее Зубр чекистами и тюрьмой.

Прощался с ней в схроне с покровительственным поцелуем в лоб, наставляя:

— Неделю потерпи одна, пришлю за тобой, с комфортом заживешь. Тут и еда, и покой. Не вздумай уйти... Не вздумай!

По лесу группа отправилась напрямик в сторону Боголюб: впереди Дмитро, за ним через сотню шагов Сова, постоянно сходясь и расходясь, сверяя направление. А уж за ними в некотором отдалении шел надрайонный проводник Зубр со своим телохранителем Алексой.

Лесистые холмы подсказали, что вышли южнее села Смолигова. Прилично отмахали на одном дыхании — больше двадцати километров, присели накоротке. И только тут успел пожалеть Гринько, что не оставил Муху в Смолигове у рябого Помирчего. При этом Зубр как-то даже и не вспомнил о главном препятствии, которое не позволяло устраивать у Помирчего разыскиваемую женщину; в просторном схроне под домом находилось пропагандистское гнездо.

До рассвета оставалось около двух часов, можно ещэ успеть преодолеть огромное поле и проникнуть в Боголюбский лес. Дмитру с Алексой и в непроглядную темень вдесь, на кочковатой полянке, все было знакомо на ощупь - в Пятнадцати метрах под березой находился лаз в схрон, в котором они жили с Зубром в начале ушедшей зимы.

Без труда выйдя к березе, Дмитро сразу наткнулся на Присыпанную землей ляду. Из-под корня ствола извлек металлическую коробку, в которой лежал скрученный «грипс».

Укрывшись пиджаком и включив фонарик, Зубр прочитал предназначенное ему и подписанное Рысью — эсбистом краевого проводника — короткое предписание.

В «грипсе» указывалось, чтобы друже Зубр приказал своим спутникам укрыться в бункере возле горелой поляны,. сдал им оружие и отправился на запад. Пройдя полтысячи шагов, он должен остановиться и подавать условные сигналы. О селе Боголюбы в «грипсе» не было ни слова.

«Что это может значить?! — забеспокоился Зубр.— Служба безопасности... Она с добром никогда не вмешивается. Не удавкой ли тут пахнет?»

Гринько еще никогда не предлагали сдать оружие. Именно это прежде всего и встревожило. И Зубр засомневался, стоит ли ему идти одному на запад эти полтысячи шагов. Но с СБ шутки плохи, она и невиновных на тот свет отправляет.

Подозвал к себе попутчиков.

— Вы остаетесь здесь в схроне до моего возвращения,— не очень уверенно произнес он и с нажимом добавил: — Нате, возьмите мое оружие, у нас новые порядки заведены.

16

Павел Гаврилович Проскура проявил энергию и смекалку не только в разработке операции по внедрению в оуновский канал связи, но и даже успел где-то раздобыть на всякий случай френч с накладными карманами.

Экипировавшись, явился в кабинет Чурина, оглядел углы, пошарил на столе, спросил властно:

— Ты, дядька Пересядько, чего зенки таращишь? Не узнаешь? А со Скворцом тоже не признал бы? Блохи водятся в доме?

Чурин вспомнил пароль, упоминавшийся в показаниях арестованного бандита, принял игру лейтенанта, ответил:

— Есть блохи малость, к лету разведутся.

— Летних мы еще успеем покормить. Дай-ка сперва дожрать,— придвинул он к столу стул, сел и повысил голос: — Я кому сказал, шевелись! Туточки подам... И сальца, и ковбаски,— двинулся из-за стола Чурин, а сам, рукой показывает, дескать, присаживайся к столу по-настоящему.

— Да не тревожьтесь, товарищ капитан, надо будет, котел каши съем, чтоб убедить, какой голодный.

Чурин в это время придирчиво оглядел Проскуру, получившего «бандитскую» кличку Прок, предложил:

— Распрямись-ка, не сутулься, чтоб грудь колесом! Свысока гляди. А то как затюканный писарчук. Во! Губы подбери, на Хмурого целишься. Ты, Паша, все время на физиономии эту маску держи. А сыграл экспромтом ничего.

Ночь пришла морозная и сырая, какие нередко бывают по весне на Волыни.

Несладко сейчас было Проскуре — Проку. Он лежал, затаившись с подветренной стороны за стожком, откуда различалось входное крыльцо с навесом в хате Кули. Незамеченным нельзя ни войти в дом, ни выйти из него.

Время медленно ползло к полуночи. Одетый в простой хлопчатобумажный пиджачок и штаны, он продрог насквозь. Но заходить в хату Кули раньше полуночи Скворец не велел. Точность — пароль Угара, сам ли он приходил, или являлись от его имени.

Проскура решил начать действовать с Ганны Кули, потому что через нее, бесспорно, была связь с районным проводником. С нею поддерживал контакт захваченный Скворец, который рассказал о симпатии молодой женщины к Угару, дав тем самым понять, что для него она сделает все, что сможет. О конкретной роли Кули в пособничестве бандитам Скворец умолчал, ответив всего лишь: «Та что попросишь, то и сделает». И проговорился о своем последнем посещении хутора, упомянув о двух «грипсах», взятых то ли в тайнике, то ли у Кули. Скорее всего у нее, иначе зачем бы он заходил в хату. Угар не пошел за ним, это Скворец подтвердил, тот поджидал связного в стожке, возле которого сейчас был Проскура.

И полуночный час настал. Прок поднялся и не спеша пошел к хате. Как было подсказано Скворцом, постучал по раме среднего окна и, обнажив голову, стал ждать.

Павел Гаврилович видел, как слегка дернулась занавеска, донесся ответный стук в стекло — значит, все шло как и ожидалось, и он уверенно направился к двери. Ее открыли, ни о чем не спрашивая.

— Проходи! — уверенно произнесла хозяйка.

— Кто дома? — гортанно прогудел Проскура, переступив порог.

— Никого. Не греми,— пропустила она его и заперла дверь.

В маленькой комнатке горела лампадка. Лики образов смотрели на вошедшего отрешенно. Куля встала в проходе — худенькая, с хитровато настороженными глазами.

— Я Прок. От Рыси. Разобраться пришел.

— Не знаю я ни Прока, ни Рыси. До разборов твоих мне дела нет,— устроила она руки на груди.

— Я назвал себя, чтоб знала,— подошел к ней Павел Гаврилович.— А разбираться с тобой буду по делу, к которому причастна. Почему, к примеру, после твоей хаты на Угара с его охраной налетели чекисты? Где они их прихватили, надеюсь, знаешь?

— Кого таких? — безразличным тоном спросила Ганна, и вдруг резко: — Почему молча переступил порог?

Проскура вместо того, чтобы сплюнуть от досады — промашка вышла, подпустил ухмылку, дескать, ему не так уж важна такая процедурная мелочь, ответил удачно:

— Здравствовать дому твоему пожелать успею, прежде гибель братов уяснить хочу.

— Так бы и сказал.

— Это уж ты меня не учи. Отвечай, куда от тебя пошел Скворец в последний раз?

— Мне это знать ни к чему.

— Что тебе известно и что говорят в Смолигове об убитых чекистами в церкви?

— Поболтали и перестали. Видел кто-то Угара, «ястребки» мечутся, ко мне приходил Филимон с оравой, шарили тут. А ничего, с тем и ушли.

— Кому ты говорила, что Скворец был у тебя?

Ганна опустила руки на живот, сощурилась колюче.

— Какие такие права у тебя допрашивать меня? — больше упрекнула, чем спросила она.— Что надо? Говори и уматывай!

Проскура взял ее за плечи и усадил на стул с подчеркнутой деликатностью.

— Я еще не решил, голубушка, с собой тебя взять или тут оставить. Может быть, и тащить-то тебя нет смысла. Поняла?

— Я ничего не знаю. Скворец пришел и ушел, куда — не знаю. Никогда они не говорят, всем известно, не говорят.

— Но ведь от тебя ушли, забрались на отсидку в церковь, никто их не видел. Как же чекисты разнюхали?

—            Это их надо спросить. Я надежно выручала всегда.

— Кто приходил к тебе после Скворца до рассвета в тот

день? — жестче спросил Проскура и ухватил Кулю за руку.

— Игнат был. Ой, я его по-старому, ну, Шпигарь приходил.

—  Шпигарь?! — повторил Проскура.— Зачем он приходил? У него же завтра со Скворцом намечена встреча у тебя.

— За тем приходил, что и вы. Узнали о гибели Скворца, звено связи нарушилось. Велел выяснить до завтра, как быть. В тайник к грушке отнесла ему «грипс» к Угару, завтра с утра пойду за ответом.

Дроскура весь напрягся.

— Так вот, вместо Скворца пойду я. Будешь иметь дело только со мной. Иногда. Наш пароль...— Проскура сделал паузу, повторил: — Наш пароль: стук в половине первого ночи в крайнее от крыльца окно прежними пятью ударами, пароль через дверь, если нет опасности: «Не могли прийти вечером?» Отклик: «Прийдем на зорьке». Поняла?

— Поняла,— с задумчивым спокойствием отозвалась Куля.

— Так как же понимать? Шпигарь изменил явку или она завтра состоится? —* спросил Проскура.

И тут произошло такое, отчего Проскура вздрогнул и на мгновение оцепенел, услышав позади себя:

— Состоится сейчас. Я — Шпигарь!

Проскура и сам не знал, как совладал с собой и не метнулся в сторону, чтобы успеть вскинуть оружие.

— Что?! — в предельном напряжении, медленно, как бы вяло повернул голову и посмотрел через плечо Проскура, увидев прежде не заросшее, усатое лицо угрюмого бандита в дверном проеме, а опущенную руку с пистолетом. И первым спрятал свой безотказный наган. Подошел, подал руку, сказал энергично: — Прок!

— Шпигарь! — ответил на приветствие немолодой, с сединкой в бороде и висках связной, представляющий неизвестно кого.

— Ну и добре! — миролюбиво произнес Прок и улыбнулся Куле, что означало: спасибо за сюрприз, мои нервы оказались крепче, чем я думал. Спросил: — Чей будешь, Шпигарь?

— Мы псевдо сменили не для трепа, друже Прок. Соображай...

Проскуру задел ответ.

— Я выполняю поручение эсбиста Рыси, а это значит, приказ Хмурого! Он тут главный, по чину ты мне доклад начинай, друже Шпигарь. С чем пришел? — Павел Гаврилович опустился на лавку.

Куля присела на кровати. Шпигарь устроился на низкой табуреточке. Что-то соображая, он медлил, и тогда Проскура резко наставил на него наган.

— Значит, ты сообщил чекистам, где находится Угар!

Ничуть не смутившись, Шпигарь ответил:

— Друже Прок! Как я мог сообщить в МГБ о том, о чем мне рассказал сам Угар, сбежав из церкви? Ганка соврала, я не был у нее той ночью, когда приходил Скворец.

— Я нынче вечером с темнотой пришел, доставил «грипс» от Угара, а ты мне за него... Ненормально выходит.

— Давай «грипс»!

— Ганка! Вручи! Я бы еще побыл малость и ушел.

— Не было у нас гарантии, что Угар жив. Дошло, что его с охраной накрыли и вроде убитым видели.

— Двоих кокнули, верно. А Угар ушел. Везучий! Только напуган. Кругом ищут.

— В Смолигове поди, отсиживается? Как доложить Рыси? Пусть Угар нам напишет, как он вырвался с колокольни. Пусть докажет, что его не схватили, а упустили. Понял, друже Шпигарь?

— Вот он какой оборот вышел,— с просветленным от догадки лицом проговорил связной и зашептал на ухо Проку: — У Хрысти Угар, на дальнем порядке Смолигова, вторая хата с краю. Я тоже что-то не поверил в его побег с колокольни. Сбивается, рассказывая.

Проскура слушал Шпигаря, напряженно думая: отпустить его или доставить в управление? Если он не вернется до утра, куда надо, Угар может насторожиться и уйти. А отпустить бандита — окажется лишний ствол в охране районного проводника, труднее будет брать его после рассвета.

— Слушай меня, друже Шпигарь,— вроде бы принял решение Проскура, надеясь за разговором выяснить дальнейшие намерения связного.— Покажешь тайник, чтобы я знал. Завтра там будет указание для Угара. Не исключено, Что Рысь захочет видеть его лично. Было такое намерение, так ему и скажи. Тебе когда велено вернуться?

— У меня еще дело, завтра об эту пору буду. Ну, мне скорей надо, задержали. Идем, тут недалеко, покажу.

— Пошли. Из дома, Куля, нынче никуда,— погрозил пальцем Прок и вышел вслед за Шпигарем на крыльцо.

О возможности захватить Угара живым Василию Васильевичу Киричуку доложили около четырех часов утра. Проскуре удалось подбросить арестованного Шпигаря . в управление на попутной машине.

— Очень хорошо, одобряю, Иван Николаевич,— заключил, выслушав доклад, Киричук.

Долгим взглядом проводил Павел Гаврилович Проскура отправлявшуюся на выполнение задания оперативную группу. У него своя задача.

Оперативная группа во главе с подполковником Киричуком медленно продвигалась от хаты к хате, обыскивая подвалы и чердаки. До темной развалюхи с осевшей крышей тетки Хрысти оставалось три двора, затем два и, наконец, последняя хата, однако никаких признаков присутствия бандитов па отшибе села не было.

«Неужели арестованный Шпигарь соврал или Угар успел испариться до рассвета, когда чекисты были далеко отсюда, а оцепление у леса еще не заняло своего рубежа?» — размышлял Киричук, подходя к хате тетки Хрысти, возле которой ни разу никто не появился. Это обстоятельство и навело на мысль, что кто-то не позволяет хозяйке выйти во двор. И поросенок не зря кричит голодный, и куры не выпущены.

— За мной! — скомандовал подполковник, выходя низиной за огородом к ветхому домишке и цепко разглядывая его. Он не боялся, но и не исключал неожиданного выстрела, даже автоматной очереди. За Киричуком цепочкой шли Кромский, Близнюк и Сыч. Еще трое солдат с улицы приближались к воротам.

Миновав опасную зону, опергруппа рассредоточилась возле дома, сторонясь окон. Киричук с Кромским сразу кинулись в сени, следом за ними — двое солдат. Близнюк с Сычем принялись осматривать сарай.

В хате было светло. Посреди кухни стояла тощенькая старушонка, хозяйка. Она обхватила натруженными корявыми пальцами подбородок и подперла локоть рукой, при этом, казалось, дремотно застыла, и нет ей ни до чего дела.

— Здравствуйте, хозяйка! — поздоровался Киричук, оглядывая углы и запечный проход.

Кромский с солдатом проскользнул в комнату.

— Здравствуйте! — повторил Киричук.— Извините за вторжение. У вас посторонние есть в доме?

— Одна я с внуком,— хворо пропела женщина и, подняв лицо к потолку, указала пальцем вверх, дескать, они там: — Да и внук сбежал, помощник золотой.

Лейтенант шагнул из кухни к сеням, показывая рукой подполковнику, что он первым пойдет на чердак. Мигом оказался на лестнице, дав поверху автоматную очередь.

Василий Васильевич услышал, как затрещали доски и мощно простучал гулкий автомат лейтенанта. На чердаке, куда поднялся подполковник, уже не было ни души. Сквозь сдвинутые доски в крыше просачивался дневной свет. Значит, через образовавшуюся щель ушли бандиты, а следом за ними, надо думать, сиганул и Кромский.

Быстро спустившись вниз и перемахнув через плетень, Василий Васильевич побежал вслед за солдатами. И тут увидел впереди слева топчущегося на месте Кромского. Тот рассматривал уткнувшегося лицом в землю бандита. Чуть подальше, впереди, разбросался второй.

Со стороны леса цепью приближались солдаты. Киричук поспешил к взводному:

— Осторожней! Бандит исчез! — подумал про себя: «Как в воду канул. Да что же это за чудотворец. Угар?! Мышь не проскочит. Не в комара же он превратился». И крикнул с досадой: — Искать! Повсюду!

Но следов Угар не оставил. Он где-то проскользнул, затаился и, возможно, сейчас наблюдает за поисковой группой из укромного места где-нибудь в соседнем дворе. Или, воспользовавшись погоней чекистов за двумя бандитами, проскочил огородами вдоль села в противоположную от солдатской цепи сторону и в эту самую минуту открыто шагает куда-нибудь в восточном направлении.

Киричук выяснял у тетки Хрысти:

— Когда бандиты пришли к вам?

— Третьего дня, господарь. Стемнело, и пришел.

— Кто пришел? Один?

— Сперва один, постарше который. Потом эти двое, и с ними еще один, что с бородой, тот вчера к ночи ушел.

— Так их было четверо, а вы говорили сначала, что трое. Может, еще больше?

— Нет, больше не заходил никто.

— Кого-нибудь из четверых раньше приходилось видеть?

— Старшего будто замечала где-то, а вспомнить не могу.

— О чем они говорили, кого называли?

— Мне сказали, ты, бабка, не подслушивай, а то ухи варом зальем. Шутковал все старший и ругался сразу. Не в духе он был. Да, рогатого этого называл, изюбра, где он, говорит, днюет и ночует. Я думала, на охоту его тянет, как моего покойного Игната. А тут, слышу, о человеке будто балакает. Когда бородатый уходил, наказывал ему: скажи, мол, чтобы изюбр позвал меня, поговорить с ним нужно.

«Надо допросить Шпигаря, что наказывал ему Угар и каким образом связной собирался установить контакт с Зубром»,— подумал Киричук.

— Спасибо за привет, тетка Хрыстя. Будьте здоровы! — поклонился подполковник.

Василий Васильевич отдал команду, чтобы прекратили поиск бандита. У него начал созревать интересный замысел.

17

Кушак вел свою группу глухим бестропьем, куда не всякий дорогу найдет. Так Кузьма заверил Сухаря. Антон Тимофеевич приметил, что главарь банды не отпускает его далеко от себя. Понемногу выпытал обо всем и начал уточнять — перепроверять:

— Ты в американской зоне после плена сколько был?

Сухарь ответил без задержки:

— Около семи месяцев.

— Что же они так долго держали?

— Держали, и все.

— Учили чему-нибудь?

— В смысле разведывательному делу?

— О! Понятливый. Значит, учили. А мы знаем, чему там учат и для чего.

— Ничего ты, сопляк, не знаешь. То, что ты только начинаешь понимать, я давно забыл,— решился круто оборвать Сухарь, сочтя момент самым подходящим.

Кушак вскочил, разъяренный.

— А ну лижи сапоги! — схватил он с земли винтовку и загнал патрон в патронник.— До трех считаю.

— Сопляк, повторяю! Немецкий абвер меня учил. А ты на американском подловить хочешь. Сам не смыслишь ничего. Опусти винтовку, вояка!

Ствол винтовки стал вяло клониться вниз.

— Проверим,— произнес нерешительно Кушак и приказал завязать глаза подозрительному типу и отобрать у него наган.

Сухарь вскоре уснул, а когда пробудился, машинально сбросил с лица повязку. Темнело, было свежо и покойно. Очень не хотелось снова напяливать тряпку на глаза, но Кушак сам туго затянул ее, пригрозив:

— Нарушишь мой приказ, пристрелю как собаку. Запретная зона пошла. Для тебя.

Сначала Антон Тимофеевич шел, держась за палку, потом его везли по ухабам на телеге. Наконец, остановились.

Кушак повел свой «трофей» в дом, усадил на лавку, по повязки не снял.

Кто-то шнырял рядом, задевая за колени, в углу противно чавкали, а под боком кто-то бряцал затвором. Потом все стихло. И тут с глаз Сухаря сдернули повязку.

Освещенные лампой, перед ним за столом сидели двое. Один в светлой украинской рубахе, с холеным чисто выбритым лицом и аккуратно зачесанными назад темными маслянистыми волосами. Другой выглядел намного старше, с тощим вымученным лицом, с жиденькими седыми кудряшками на голове и в бороде, с накинутым на плечи френчем польского покроя. На впалой груди его поблескивал крупный крест с распятием. Видать, бывший церковный служитель. Колючий, пронизывающий взгляд бросал он на Сухаря. Возле стола переминался Кушак с таким видом, будто хотел сказать: сейчас мы тебе покажем! В руках у него Антон Тимофеевич заметил кольцо из колючей проволоки. Понял— удавка.

— Говорят, «ястребка» ты убил вчера? — спросил прилизанный чистюля.

— С кем имею честь? — вопросом ответил Сухарь, напряженно соображая, как бы не переборщить.

— Ты нарушаешь нашу заповедь. Но она тебе не знакома, поэтому мы немного потерпим.

— Я ее знаю с давней поры. А излишним любопытством никогда не страдал. Спрашиваю, потому что хочу знать, могу ли я доверить свою тайну.

За столом переглянулись. «Церковник» согласно кивнул, прилизанный продолжал:

— Вопросы пока задаем мы. Я повторяться не люблю. Убил «ястребка»?

— Вроде того. С приятелем юности встретился. А тут этот откуда-то подвернулся. Деваться было некуда. Да и старых грехов много.

— Какие же это старые грехи? — задал новый вопрос прилизанный.

Сухарь помедлил, делая вид, что колеблется с ответом.

— Хорошо,— дал понять, что принял решение, и предложил: — Прошу удалить Кушака.

За столом снова переглянулись. На этот раз «церковник» сказал:

— Друже Кушак! Выйди на час.

Тот покорно ушел, оставив, однако, удавку на столе.

Сухарь подтянулся, козырнул двумя пальцами и, почувствовав себя вошедшим в роль, торжественно произнес: — Слава Украине!

— Героям слава! — слегка приподнялись за столом.

— Я — Цыган, состою в ОУН с весны сорокового года. Закончил разведшколу абвера, в войну действовал. Потом был в плену в американской зоне оккупации, репатриирован, проходил проверку, пять дней как освобожден, вот мой документ,— положил он на стол развернутую бумагу.— Обо мне прошу сообщить по вашим каналам эсбисту центра Комару.

Справку прочитали и вернули Сухарю. Пошептались.

— Откуда знаешь псевдо Комара?

— Со Станидом встретился в Германии. Он выцеживает наши старые кадры. А Комар учил быть верным до конца. Я рад, что снова среди своих.

Передав Цыгана под покровительство Кушака, эсбист краевого провода Рысь и отец Хрисанф принялись обсуждать факт появления кадрового оуновца с абверовским образованием, знающего слишком много.

— Проверим,— заключил Рысь.— Отправлю нынче же «грипс» Комару по первому каналу, пусть сам распорядится, за какую кишку тащить Цыгана. По-моему, ты, пресвятой Хрисанф, к отцу Иннокентию рвался в Баево. Учти, там колхоз-таки налаживают, актив расшевелился шибко. Вразумить надо. Бери боевку своего Кушака. Заодно и выяснишь, что известно об убитом «ястребке», с кем скандалил Цыган, словом, подтверждение нужно. И побыстрее, больно хлопотно присматривать за ним в лесу.

— Работать заставь, мало ли дела.

— Когда ты, ушлятина-дьяк, поумнеешь,— кольнул Хрисанфа обидным Рысь.— Нам с тобой надо смотреть, как бы не пришиб самих до смерти этот Цыган. Вот что на сей момент важно.

Остаток ночи и весь день Шпигарь метался по камере. Он последними словами клял чекиста и самого себя, громыхал кулаками по двери, падал на койку, рыдал и метался. К вечеру стал умолкать, попросил пить. Кружку с водой взял, а к миске с супом и к хлебу не притронулся, но и не швырнул, как это сделал утром и в обед.

Узнав о переменах в поведении арестованного, Киричук распорядился привести его и позвал Проскуру с Чуриным поприсутствовать при беседе.

Шпигарь вошел в кабинет уверенной походкой, не дожидаясь приглашения, сел на стул в углу и стал разглаживать бороду. По внешнему виду и по тому, как он с любопытством смотрел на присутствующих, Киричук понял, что в нем что-то надломилось и пришло заметное успокоение. С чего бы это?

Василий Васильевич решил, что буйство Шпигаря утихомирила какая-то недобрая задумка, не иначе. И за ним надо смотреть не в оба, а во все четыре. Чем-то выдаст себя, переиграет.

— Я не привык называть людей по кличкам,— тихо — начал Киричук.— Как ваше отчество, Игнат?

— Фадеевич.

— Так вот, Игнат Фадеевич, хитрить с вами мы не собираемся, в свою веру обращать — тоже. Поймете бессмысленность, противонародность своих деяний, значит, убережете от гибели себя и еще кое-кого. Раскаявшихся, вышедших с повинной мы не караем. Примеры вы знаете. Не сложите оружия — уничтожим.

— Ну что же, подполковник, буду с вами говорить в открытую, без вранья. Хотите знать, почему я облюбовал себе псевдо Шпигарь? Не гвоздь, не шуруп, а шпигарь! Потому что им крепят сваи-балки, вбивают надежно, насовсем и никогда не выдергивают. Можно, конечно, его вбить и вторично, чтобы закрепить на нем, к примеру, бельевую веревку, но тогда это будет не шпигарь, а цеплялка. Так что, надеюсь, понимаете, с кем имеете дело.

— Ну и что же вы собирались крепить? Кому служить? Во имя чего загубили столько жизней своих земляков? Об этом и подумайте. Человек вы мыслящий, должны понять.

— Хорошо, поразмышляю.

— А теперь скажите, о каких тэренах идет речь в этом «грипсе»? — Киричук положил перед арестованным отобранный у него документ на тонкой папиросной бумаге, в котором говорилось: «Друже Зубр! Срочно! Испытываю потерю связи. Крайне нужна смена тэрепа, дважды еле ушел от чекистов. Предлагаю третий тэрен, второй опасный тоже. Дайте канал связи с моим третьим запасником. Нужно повидаться. Жду свежих указаний. На пасху уйду. На крайность использую связь первого канала. Угар».

Шпигарь, читая, почесывал в бороде, дважды бросил короткий взгляд на подполковника, спокойно, как о давно известном, сказал:

— Второй тэрен в Торчинском районе, там Тарасов вовсю шурует, санкцию на него запросили «убрать!», а третий тэрен в Затурцевском районе, там потише.

— Покажите на карте границы тэрена,— предложил Чурин.

— Этого не покажу, даже если бы знал.

Киричук продолжал:

— Что значит «третий запасник»?

— Тот же тэрен в Затурцевском районе для нас сейчас запасник, раз мы обитаем в тэрене Луцкого района.

— Понятно, спасибо.

— Не, подполковник, «спасибо» на зуб не положишь. За эту мою консультацию подайте мне курку и шмат сала для успокоения нервов. Будет?

Василий Васильевич улыбнулся, пообещал распорядиться.

— Ну а связь по первому каналу что значит? — продолжал Киричук.

— Главная специальная связь.

— Как ею пользуются? Где она проходит?

— На сегодня будет, я думаю, подполковник. У меня живот сводит. Это хорошо, что появился аппетит.

— Еще последний вопрос: куда вы собирались идти нынче ночью, с кем встретиться и где отсидеться днем, потому что обратно рассчитывали вернуться через сутки.

— Вопрос большой, ответ короткий: в бункер собирался. О нем потом, никуда бункер не денется. Пожую, подумаю...

— Хорошо,— не стал настаивать Киричук, почувствовав и сам, что надо сделать перерыв.

Когда Шпигаря увели, Проскура живо поднялся, беспокойно заговорил:

— Машину скорей надо, можно успеть. Как это я сразу не сообразил: на сегодняшний вечер Шпигарь оставил Куле для передачи «грипс». Ну конечно же, сегодня с темнотой надо ждать связного.

— Прийдет ли? — засомневался Чурин.— После такой обкладки в Смолигове с солдатами, да к тому же Угар ушел.

— Гадать нечего, отправляйтесь, Прок, и возвращайтесь по необходимости. Опасности для вас пока нет.

Чурин спросил:

— Павел Гаврилович, ну вот придет связной, возьмет «грипс», вероятно, оставит свой. А дальше что?

— Смотря по обстоятельствам. Брать, наверное, надо, как Шпигаря.

— Так мы троих, пятерых связных возьмем, и крышка. Связных новых пустят, явки изменят.

— Ну и что? — не принял предостережения Проскура.— Мы не только возьмем бандитов с поличным, но и нащупаем каналы связи. По-моему, вариант подходящий.

Киричук поддержал Проскуру и добавил:

— Но если поймете, что есть смысл отпустить связного до следующей встречи, не задерживайте. С женщиной этой, Кулей, понемногу беседуйте, не раскрывая себя. Случай предоставил нам, считаю, удачный вариант в игре с Угаром. Ушел, ладно, сам себя скомпрометировал. Над этим мы сейчас с майором Весником работаем. О Сове Проскура уже подсунул им ложную информацию, клюнуть должны. Интуиция подсказывает мне: в точку целим. Удачи вам, Проскура!

И сразу к Чурину:

— Вернемся ради одной детали к Шпигарю: о бункере. Тут надо подумать. Не стал я задерживать Проскуру этим разговором.

— У нас с вами уже выработалась одинаковая реакция,— заметил Чурин.— Когда вторично Шпигарь упомянул о бункере, думаю, вот он на что делает ставку.

— Вот-вот, первый раз, он тонко намекнул об этом, мы не отреагировали на приманку. А второй-то, второй раз как выпукло преподнес: «Говорю, в бункер еще надо было...» Дескать, что вы, глухие, я вам такое говорю.

— И правильно сделали, что не обратили внимания. Он еще раз напомнит,— решил Чурин.

— Не напомнит, сами спросим. Уж не надеется ли он сбежать, когда поедете показывать укрытие? Пожалуй, рассчитывает.

— Пусть мечтает. И в этом для нас есть польза.

— Есть! — согласно кивнул Киричук, придвинув к себе чистый лист бумаги,— Так с чего же начнем наше послание Угару?

18

Давно Зубр перестал бахвалиться тем, что он лишен страха и в этом его сила, живучесть, потому как с испугу человек чаще творит глупости. Он достиг желаемого, о нем стали говорить так, как ему хотелось. Но смелости от этого не прибавилось, даже наоборот: с каждым днем он все острее чувствовал, как страх словно подтачивает его изнутри. И то, что его обыскали самоуверенные подручные Рыси, пуще прежнего разожгло в нем подозрительную мнительность, боязнь. Зубру даже показалось, что его арестовали, но не связали только потому, что он своим ходом доберется до явки быстрее и без лишних хлопот.

Теперь же шел лесом в сопровождении двух здоровенных детин, тревожно соображая, за что к нему проявлена этакая обидная бесцеремонность. А стоило вспомпить пистолет, отобранный у него доверенными людьми краевого эсбиста, как сразу становилось душно.

На рассвете вышли, наконец, к лесной сторожке, где расположились передневать. Но не успел Гринько и отдышаться, устало опустившись на стылую поутру землю, как узнал в идущем к нему человеке краевого эсбиста Рысь.

— Здорово, друже Рысь! Обижают ваши люди.

— Чем обижают? Кто посмел?

— Пистолет отобрали, доверия лишили. Как под конвоем ведут.

Рысь слегка улыбнулся:

— Почет тебе оказали, эскорт выделили, чтоб жизнь не подвергалась опасности,— пояснил он.— А пистолет попросили опять же для общего спокойствия, чтобы на каждом шагу не объяснять где можно стрелять, где нет.

— Я Хмурому жаловаться буду.

— Ты мне пожалься, больше пользы выгадаешь.

— Друже Рысь, в чем дело? Мне будто не доверяют. Куда мы идем?

— А вот это тебе и по рангу не спешить бы спрашивать. Что-то ты наперед забегаешь, подмечаем. Куда торопишься? Вот что сомнительно.

— Во мне сомнение? Тут какая-то ошибка. Зачем терзаешь, ты же мне друг.

— Какой я тебе друг, Зубр? Разве что на одних нарах пару недель провалялись. Друг, когда все без вдруг. По- разному мы с тобой поем,— согнал тот с лица всякий наигрыш.

Зубр совсем уже ничего не мог донять, мысленно упершись в слова «по-разному мы поем». Смотрел на краевого эсбиста растерянно, не мигая.

Тот спросил неожиданно мягко, вкрадчиво:

— Друже, ты когда последний раз видел Угара?

Гринько задумался: сообрази тут попробуй, когда это

было.

— В ноябре, после праздника, числа десятого.

— Какого праздника, Зубр?

— Так этого, ну ихней революции,— понял, наконец, Гринько причину вопроса.

— А ты голосом выдаешь, будто о рождестве Христовом речь ведешь. Чтишь их праздник-то?

Зубр ответил не сразу. Как пи трусил он перед вышестоящим эсбистом, все же сообразил, что если у того есть веские основания, пусть и доносные, притянутые, чтобы ему ие доверять, зря он будет и доказывать, и возмущаться,— ему не миновать удавки на шею. Других слов, как «с кем из чекистов связан, когда продался?» он перед смертью не услышит. Так зачем же смиренно откликаться на истязающие подходы Рыси, а конца им все равно не будет, и не лучше ли прервать неизвестность, самому заговорить «на басах».

— Ты что к слову цепляешься? Какого рожна тебе надо? Не подходи больше, ни слова не скажу! Веди куда надо... меня... надрайонного! Да я сам удавлю любого вот этими,— затряс он огромными волосатыми ручищами.

— Добре, Зубр, такая возможность у нас завсегда под руками. Уважу тебя, только не ори, хотя и в лесу находишься. Но прежде скажи, зачем с Совой на хату к Сморчку залез, крайний запасник высветил. Почему не выполнил запрета Хмурого?

— Никакого запрета не было, до меня не доходило,— сразу вспомнил Гринько Артистку, понял, откуда ветер дует. Коварная бабенка уже донесла, а он расщедрился, серьги ей золотые подвалил.— Ну а с Совы сами спросите. Мне лично Хмурый на крайность дозволил укрыться у Сморчка. Перед ним я и в ответе. Ерунда какая-то. Только и делов, значит?

— А сколько Сову до последней встречи не видел? — не отставал Рысь.

— С рождества Христова, друже эсбэ,— напевно, с ударением на каждом слове, ответил Зубр.

— Ну и как он?

— Что, «как он»? A-а, пить начал, я его дважды предупредил, сказал, не хочу, чтобы моего эсбиста потрошило чека. С угрозой предупредил.

— С угрозой, говоришь...— медленно, о чем-то своем думая, повторил Рысь.

Зубр не знал, что и предполагать. Эсбист что-то нащупывал, не имея, по-видимому, доказательств прямой его вины.

Упоминал лишь Угара и Сову, Сморчок тут не в счет. Однако тревога не покидала его.

Вскоре явились двое здоровенных мужиков, с которыми Зубр чуть ли не бок о бок ночью пришел сюда, без лишних слов, как на расправу, пригласили: «Пошли!» Й таинственно молча повели от сторожки в глубь леса. Вот когда все напряглось, сжалось в нем. Гринько хорошо знал легких на расправу эсбистов, карающих даже при малом сомнении в верности.

Зубра скоро привели к стогу на поляне, возле которого он увидел лежащего со скрученными назад руками Сову. Его разбитое в кровь лицо трудно было узнать. Тот попытался что-то сказать, узнав своего вожака. Наверное, хотел просить защиты, не иначе, но его рассеченные, опухшие губы лишь бессвязно, нервно вздрагивали.

И посуровело лицо Зубра. Для пего неважно сейчас было, виновен тот или нет. Он был готов, даже хотел тупорылым сапожищем поставить точку на недавней своей угрозе Сове.

— Узнаешь помощника? — вкрадчиво тихо спросил Рысь.— Так вот, он признался, что с зимы работает на энкавэдэ, продал Угара, того чуть трижды не схватили чекисты. А вот как тебя он не заложил — башкой мотает, ничего сказать не может. Ты давай его сам спроси, а я посмотрю на ваш контакт.

Наступал опаснейший момент. Сова не может говорить. Как же его допрашивать? Он будет дополнять свое мычание отчаянными жестами, и кто его знает, как их поймет краевой эсбист. Тут легко и самому стать виноватым.

— О чем мне его спрашивать? — всем своим видом выразил готовность приступить к делу Зубр.

— Спрашивай, ты один работал на энкавэдэ или с кем еще?

Так и знал Гринько: Рысь будет стремиться прицепить его к обреченному. Подсел на корточки к Сове, слово в слово повторил вопрос.

Сова вяло поднял на него глаза, отрицательно повел головой, отчетливо тихо произнес:

— Чист... я...

Зубр не поверил, что Сова чист, хотя червь сомнения точил его. По привычке со всей силой тычком ударил пытаемого в зубы, не заметив даже, что они уже выбиты.

— Погодь-ка! — ухватил его за руку Рысь.— Я тебе допрашивать велел, а ты пришибить хочешь. Я еще не все выяснил.

Он стал хлестать поникшее лицо Совы, приподнял того за подбородок, дождался, когда он приоткрыл глаза, и гаркнул:

— Зубр продался чекистам?!

И все поразились отчетливому ответу:

— Чист он...

Рысь распрямился и рукой показал Зубру, чтобы тот поднялся с корточек. И когда надрайонный проводник встал перед ним, ровным спокойным тоном сказал:

— Где твой кривой ножичек с костяной ручкой? Достань-ка, покажи... А теперь кончай его, ночную птицу. Давай!

Зубр расстегнул ворот рубахи, засучил рукава — он всегда соблюдал этот начальный ритуал палача, шматка сала только не доставало, которым он всегда наслаждался после убийства жертвы. Он был готов и обернулся к Рыси. Тот согласно кивнул — начинай! — и крикнул:

— Волоки его сюда, на середину!

Сова не держался на ногах, его опустили на колени, подхватив под руки. Зубр неспешно подошел к нему, резко, будто изловил муху, ухватил за волосы, запрокинул голову, подержал его так напоказ и коротким ударом ножа по шее Совы безошибочно вскрыл сонную артерию.

И еще без малого ночь пробиралась группа Рыси вместе с Зубром до лесного хуторка Веселка в Иваничевском районе — далеко проникли, аж под Заболотцы, рядом с Львовской областью. Беспокойства Гринько не чувствовал, шел все больше рядом с эсбистом. Но пистолет ему не вернули.

На хуторе они оказались как-то неожиданно, уже затемно. Зубру отвели каморку и велели спать. Сказали: надо будет — позовут. В другом случае, если бы не пережитое за сутки, он наверняка бы оскорбился таким приниженным обращением. Ведь бывало, Хмурый желал его видеть немедленно, в любой час. И почет ему оказывался с бесконечным «пожалуйста»! А тут будто ординарец чей-нибудь.

«И этот, чего доброго, косо встретит, лохму бровей удивленно вскинет и тоже скажет с издевкой, какой я тебе, мол, друг,— распалял себя Зубр, думая о Хмуром, которому дважды спас жизнь во время войны. Первый раз при карательной операции против партизан в Березовском лесу на Львовщине. Тогда тот с небольшой группой бандеровцев оказался в отрыве от основных сил карательного отряда и был окружен партизанами. Тут-то и подоспел командовавший заслоном Зубр. С сотней Угара он прорвался к своему главарю, выручил Хмурого. Второй случай произошел при отступлении под натиском Красной Армии из-под Ровно на Волынь. Тогда Зубр вместе со своим связным Кушаком вынес из боя раненого Хмурого и доставил в Боголюбы. Кушак укрыл его у своего брата Шульги. От пего Хмурый ушел уже краевым проводником.

Нет, не мог Хмурый забыть его услуг, думал Зубр. Как- никак он знал и уважал еще его отца, главу лесного благочиния — церковио1ю округа,— который призывал соотечественников к беспощадной борьбе против Советов и отмщению, В последнее он больше вкладывал личную утрату — благословленные им на подвиги против своего народа четверо сыновей погибли. И лишь пятый, старший, уцелел, как он говорил, под его молитвой. Сам же духовный пастырь, без устали подымая дух разваливающегося бандитского сброда, бесславно погиб от руки своего служки, всадившего в него нож с целью грабежа.

Зубр ездил с Хмурым на похороны, скорбел вместе с ним, и этот факт показался ему сейчас очень значимым.

Не успел он уснуть, как его подняли и со всей учтивостью проводили в соседний дом. Хмурый встретил в прихожке, не высказав ни малой доли неприязни. Обритый наголо, с моложаво гладким лицом, он показался Зубру каким-то чужим, подмененным. Издалека, видать, шел, коли начисто изменил внешность. Неизменными остались лишь постоянно шевелящиеся лохматые брови.

После обычного приветствия оба даже обнялись. Но как раз это-то обстоятельство и смутило Зубра. Не обнимались прежде. Нет ли тут подвоха? Ох уж эта его мнительность.

Быстро перешли к делу. Зубр дал информацию о наличии сил в трех его районах, среди которых Хмурый похвально выделил банду Кушака.

— Численность ты мне зря преувеличиваешь, фактуру твою я по прошлому году знаю,— не дослушал отчет Хмурый.— Вяло на «черную тропу» вышел, один Кушак у тебя действует, он хозяин своего тэрена, да замухрышка еще проявил себя, Гном. Скажи, Зубр, как твое мнение насчет того, что чекисты нам постоянно на пятки наступают, «ястребки» в каждом селе готовы огнем встретить?

— Ужесточают борьбу с нами. Ничего хорошего не сулят новости. Мы же не можем на удар тройным ответить.

— Должны! И для этого я тебя позвал. Но убеждаюсь по твоему сомнению — нет в тебе решимости за троих.

— Напрасно, друже Хмурый, у меня злости хватит на десятерых, она покрепче всякой решимости. Вы только скажите, устрашить террористические акты, умножить их или как?

— Слушай внимательно, Зубр. Противник стал опаснее. У него и активности больше, мы это уже чувствуем. Но они ведут пока что вроде разведку без боя. Угара, к примеру, загоняли, луцкую агентуру колупнули, до врачей — нашего медицинского нерва — добрались. К лету разойдутся так, что и укрыться будет негде. Нам надо четче отработать связь и вовремя отходить от ударов. Прежде всего, займись этим лично. Появятся задания по чекистам. Поручи их Артистке, она всюду проникнут! сможет. Только предупреди ее, чтобы выкрутасы базарные прекратила, строго предупреди, от моего имени.

Зубр живо достал последнее донесение Марии, передал краевому проводнику. Хмурый сразу прочитал его, погладил мясистый подбородок, восхищенно говоря:

— Ну что за баба, прелесть! Жалко будет потерять. А потеряем, ей-богу, горячая больно для такого участка. Вот что сделай. Освободи Артистку от прежних поручений, сократи круг связей. Пусть занимается только управлением безпеки, особенно этим Стройным. На рожон лезть запрети, на рынке чтоб не болталась, исчезнуть надо ей с него.

— У нас с вами одинаковые мысли насчет рынка, я ей говорил то же самое,— подметил Зубр.

— Надо не говорить, а требовать.

— Мои люди знают: чем вежливее я прошу что-либо сделать, тем строже потребую за исполнение.

— Ни к чему нам деликатности. Сподручнее жесткая краткость. И ты, по-моему, ею всегда умело пользовался.

— Точно так,— согласно кивнул Зубр.

— Что же речами зря время отнимаешь. От Сморчка научился? Не одобрил я твое жительство у него с Совой, чуть было тебя там мои люди не подцепили.

Зубр поспешил окольно выразить свою непричастность к «преступлению» Совы:

— В схроне у Бибы я его чуть не пришиб за язык, не пришлось бы мне пырять его вчера на поляне.

— Ловко ты управляешься с этим, говорят, чик — и готово,— с оживлением похвалил Хмурый, умевший с невообразимой жестокостью лишать жертву жизни. Что там Зубр перед ним! Он мог руками разорвать грудь обреченного и достать бьющееся сердце или казнить, сдавливая пальцами шею и ломая позвонки.— Так о каком языке говоришь?

— Да стоит ли. Сова болтал, его нет уже.

— Не тяни, время дорого.

— Повторять неловко. Ну, что вы приблизили Артистку, покровительствуете ей и так далее.

Глаза Хмурого повеселели. А ответ и вовсе ошарашил Зубра.

— Опасно наблюдательный был твой Сова. И эсбист, видать, толковый. Может быть, зря его кокнули. Я бы с ним хорошо погутарил, откуда ему известно о том, о чем я ни с кем не говорил. Глядишь, он бы мне и о тебе, Зубр, и о Рыси, и об Угаре тайну раскрыл. Рысь у меня не обладает такими данными. А доложи он мне то, что ты сказал... Ну да ладно, с Артисткой поработай сам, научи и потребуй от моего имени, чтобы осторожней была. Я ее позже продвину,— улыбнулся он. Потом поднялся из-за стола, вышел в горницу и сразу возвратился, держа в руке зеленую коробочку. Передавая ее надрайонному проводнику, на мгновение раскрыл, показал золотое колечко и сказал с важным видом:

— Вручи Артистке от меня лично.

— Будет исполнено, друже Хмурый! Вручу и дословно передам поздравление,— с подъемом ответил Зубр, успев подумать о том, как ловко вышло с подарком: на днях обещал Артистке походатайствовать за нее, а сегодня поощрение — вот оно, в его руках.

— А тебе возвращаю твой парабеллум. В знак обретенного вновь доверия.— Хмурый протянул оружие Зубру.

Тот не взял, а схватил свой громобой, прижал к губам.

Хмурый упрекнул:

— Ты бы прежде мне поклонился, спасибо сказал. Чуть не прихлопнули тебя из этого парабеллума. Я разобрался, что тебя не наказывать, а поощрить надо. Поощрил бы, если бы еще лучше работал. Знаю, все знаю: болел, зима, теперь самый разворот. Насчет средств побольше заботы прояви — финансами, фактурой, ценностями. Поступления чтоб шли регулярно, мне перед верхами отчет держать, помни.

И тут краевой проводник удивил Зубра грустными размышлениями вслух.

— Не пойму... а понять нужно,— он с трудом пытался выразить свою мысль,— почему ни один, с кем после снегов встречался, словом не упомянул о вольной самостийности нашей. Ну ни звука! И ты, друже Зубр, неверно меня понял об осторожности. Нам надо действовать постоянно, всюду, только изобретательнее, умнее. И ждать своего часа! — голос у него сорвался, а сам он закашлялся, ухватился за грудь.

—Я же так и понял, друже Хмурый. Дай бог удачи,— перекрестился Зубр.

Хмурый отшатнулся.

— Не крестись. Ничего ты не понял.

— Обижаешь, друже Хмурый,— привстал Зубр с расстроенным видом.

— Тогда слушай, тебе по рангу положено знать: в ближайшее время возможна война американцев с Советами. 1рля нас заготовлены инструкции на этот случай и даже на вариант поражения.

Зубр качнул головой — смотри-ка! — в знак одобрения.

— Мы должны быть готовы. Тут и весь ориентир, К нам с признанием относятся на Западе. Американцы как мне известно, оказывают постоянную поддержку и впредь обещают ощутимую помощь.

— Это дело! Неужели, правда?! — облегченно вырвалось у Зубра.

— Мы должны старательно сотрудничать. Это реальная правда. Ты рад или сомневаешься?

— Как же не рад, друже. Очень обрадован. Все положение нынешнее меняет.

— Надежно меняет, друже Зубр, потому прежде всего и хотел тебя видеть.— Хмурый, морща узкий лоб, уставился на собеседника, будто что-то припоминая, и перешел к другому: — Литературу получи, размножь у себя, всем раздай. Напоминать надо, твердить, а кому и вдалбливать цель пашу. Она требует жертв и крови. Ежедневно! Иначе погибнем и ничья помощь не выручит.

Зубр промолчал.

— Карта с собой? Помечай пункты для связи, явки с моими людьми без промежуточных точек. До июля передавай по два донесения в месяц по прежней форме, запиши — пятого и двадцатого. А указаний центрального провода с инструкциями я целиком еще не получил. Жду со дня на день. Вероятно, вызову тебя снова.

19

Отправив банду неугомонного Кушака поближе к Баеву по намеченному маршруту, отец Хрисанф захотел накоротке поговорить с Цыганом. Он повел разговор о происшествии в селе Баеве.

«Ястребка» убивать я не собирался. Зачем было усложнять себе положение и передвижение, когда мне к вам выход обеспечить требовалось? Вместо этого чуть было в тюрьму не угодил.

Затопорщились седоватые усы Хрисанфа при слове «тюрьма». Он потер шею, будто освобождался от чего-то, и заговорил быстро, с елейным напевом:

— Не заблуждайся, сын мой, свобода духа и плоти, вскормленная в нас предками, дедами и отцами, святая святых нашего земного бытия. Твой поступок в селе Баеве не в укор, потому как в нем нет мирского мелкого самолюбия. В народе тебя могут осудить, наши восхвалят, ибо ты поднял руку на блюстителя антихристовой власти. Бог простит тебе святое прегрешение.

— Тем и довольствуюсь, и смиряюсь,— постарался в лад ответить Сухарь.

— Вот и хорошо. Ты в церковь ходишь? Душу кропишь святым словом?

— Я за проволокой сидел, церковь-то в Баеве вроде как сызнова увидел, но на паперть не поднимался. Не успел.

— Все мы не успеваем,— голос Хрисанфа стал вдруг скрипучим, будто у него что-то надломилось в горле.— Значит, отца Иннокентия не видел. А что говорят о нем миряне?

— Разговора не заходило, будто и нет такого.

— Есть такой. А кто у тебя из родичей в Баеве?

— Тетка с дядей. Мохнарыло.

— Дядька работает?

— Конюхом.

— А дружок твой?

— Готpa Дмитрий? Кем он работает сейчас, не знаю, некогда было спрашивать.

— С Парамоном не встречался?

— Видел, заходил к нему со своим дядькой. Кто-то к ним приехал, а мне ни к чему на людях отираться, я ускользнул. Потом эта канитель, ну с Готрой-то.

— Ладно, храни тебя бог,— перекрестил Хрисанф Цыгана и отправился в путь.

Он не любил ходить с бандой. Очень шумно и больше опасности. Но держался всегда неподалеку, чтобы в случае чего рассчитывать на ее помощь. Неотлучно с ним в пути был осиротевший в детстве, а сейчас уже совершеннолетний Федька Шуляк. Он доводился Хрисанфу дальним родственником, и тот всегда брал его с собой еще с конца войны. Федор оказался не только верным охранником Хрисанфа, но и бессловесным исполнителем воли наставника и покровителя.

Сейчас Федор, как ищейка, шел вслед за бандой Кушака, по одному ему известным признакам отыскивая дорогу и сохраняя безопасный интервал на случай стычки основной группы.

Начало темнеть, и они с Хрисанфом спешили выйти из глухомани к ближней вырубке, откуда за ночь предстояло преодолеть напрямик без малого полста километров. Несколько дней назад было получено разрешение Зубра сменить тэрен на тихий запасник в соседнем районе, поэтому и приходится теперь тащиться за десятки километров. Но так безопасней.

Ни за что бы не отправился Хрисанф в этакую даль с ночным переходом и дневной отсидкой в лесу, если бы не желание встретиться со своим церковным недругом, завладевшим приходом в селе Баеве. Нет, Хрисанф не претендовал на место батюшки Иннокентия в Баеве. Ведь он находился на нелегальном положении и к тому же не был рукоположен в священники после .окончания курсов при епископском соборе пять лет назад. Его выпустили дьяконом. Не забыть Хрисанфу слова Иннокентия, рукоположенного в тот же день в священники с обозначенным приходом: «Не гневи бога, Хрисанф, не хули епископат, тебе по усердию и способностям учинили выпуск дьяком, потому как не молитвы освежали твой ум, а скрип новой сыромятной портупеи и националистический гимн, который ты одурело пел на заутрене вместо акафистов, осеняя себя за неимением креста пистолетом».

Дьяк Хрисанф, найдя свое место в лесном благочинии, коверкал па свой лад молитвы, но был на особом счету у бандитов. Шла война, фронт отодвигался на Запад, и священники лесных благочиний с повышенным усердием призывали вооруженную паству не жалеть сил и жизни против советских партизан и живучего антихриста — Красной Армии. После войны всем им пришлось отвечать перед народом за былые зверства и пособничество гитлеровцам.

Хрисанф из леса не вышел. Он был ярым бандитом с претензией па некую особую значимость свою, возвышающую его над другими. И псевдоним выбрал себе с определенным смыслом — Отец.

И тут прослышал Хрисанф о ладящем с властями отце Иннокентии. Поинтересовался, не однокурсник ли его, который, помнится, был в немилости у самого Поликарпа Сикорского — организатора Украинской автокефальной православной церкви, усердно сотрудничавшего с гитлеровцами.

Встречи с ним и жаджал теперь Отец Хрисанф. Но не бурной словесной перепалки хотел, а утоления слепой озлобленности, как будто Иннокентий был виновен в его преступной, ни к чему не пригодной, кроме насилия, жизни.

На следующий день к вечеру Хрисанф пустил первым в Баево Федьку Шуляка с заданием собрать у дядьки Парамона, у которого два сына были в лесу, кое-кого из селян, чтоб среди них обязательно находились конюх Мохнарыло и Митька Готра. Наказал Кушаку расставить посты у дома.

Решив, что все предусмотрено, Хрисанф ушел в темноту. Дорога была хорошо знакомой — немного жил тут, и все его на селе знали, даже собака в будке признала бы, да глухой стала, на свое имя не откликается.

Как и договорились, Федор ждал его посреди дороги у дома. Значит, ни засады, ни чужих у Парамона нет.

Отец Хрксанф направлялся сюда, по его расчету, в последний раз, чтобы сотворить здесь свое памятное «пришествие», которое в Баеве должны будут запомнить надолго.

— Слава вам, дети Христовы! — степенно поднял руку Хрисанф, оказавшись в доме Парамона и ощутив прилив сил, верховодства и желания поучать.— Я просил позвать вас на выбор, чтобы вслушаться в предупреждающий глас для передачи ближнему и дальнему — всем, кто после наших остережий собирается идти в колхоз, мы поставим кандидатскую отметину на вечное жительство. Готра Дмитрий! Это ты будешь? Я так и решил. Что ты думаешь о колхозе? Поведешь туда жинку свою Наталью?

— Ничего я не думаю. А с жинкой нам и дома тепло.

— Хорошо, добрую кавычку тебе поставим. А ты что думаешь, Мохнарыло? Тебя, конюх, я признал сразу.

— А что я-то? Колхоз был да распался, но конюх остался. Создадут новый, я при старой должности на месте, будто не я в колхозе, а колхоз при мне.

— Разговорчивым стал. Обработал вас этот партиец, недосмотрели, проскочил он. Явится, однако.

— Пошто ты все с угрозой, Хрисанф? Или расстригли тебя? — подал голос из-за косяка старик Андрон.— Посуди сам. Власть советская хлопочет, организует, о земле думает, о севе. А ты с архаровцами своими к нам за жратвой идешь, зимой, помню, двух кабанов увезли, магазин распотрошили.

— Ты что, старый хрыч, хулу возводишь на нас? — взвизгнул Хрисанф.— Да пусть покарает бог всякого, кто воспротивится благочестивым устремлениям братьев наших, в лишениях, не щадя жизни поддерживающих веру нашу в справедливость господню.

Старик Андрон с чувством возразил:

— Отец Хрисанф, кого под божий крест берешь, на что благословляешь? Молиться за тех, которые семью Курилло вырезали, дочь Бублы убили, а его самого ранили и хату спалили? Девок насилуете, парней уводите. На твоего Федьку Шуляка молиться,— разошелся дед,— который позади тебя смиренно утаился? Видал я его благочестие, когда окровавленным топором порешил жинку моего племяша Курилло. Он будет радеть за веру господню?

— Бог покарал отступников. Исполнителям воли божьей нет мирского суда.

Поднялся недовольный говор:

— Ты покажи прежде, с чем пришел, с крестом или с наганом,— предложил распаленный старик Андрон.

— Я тебе покажу,— пригрозил Хрисанф и живо заговорил о насилии властей и как бы случайно, к слову, привел в пример воспротивившегося этому насилию вчерашнего солдата и племянника сельского конюха Антона Сухаря.

А ему в ответ:

— Разбойников спокон века вязали. Правильно, что его забрали, да «ястребок» Люлька башку ему подставил и чуть пулю не получил из своего же нагана.

Хрисанф торопливо перекрестил присутствующих, по-церковному причитая:

— Вразуми, господи, рабов своих, покорять плоть духу, земное — небесному, отведи смирение перед темной силой, благослови единую волю на родной земле. Аминь! — резко закончил он и ушел из хаты.

Следом выскочил Шуляк, рядом под руку встал.

— Отправь попозже старика Андрона к прародичам на вечный покой,— раздраженно приказал Хрисанф.— Я за него помолюсь. Бог простит.

Отец Иннокентий как будто расслышал эти слова, встретив после церковной службы своего давнего недоброжелателя Хрисанфа мягкоголосым вопросом:

— Усердно ли молишься за свои прегрешения, диакон Хрисанф?

Ух как резануло слух произнесенное по-церковному «диакон». Отец Иннокентий не только напомнил старую неутоленную обиду, но и нарочно, видать, подчеркнул малость значимости его, Хрисанфа, утратившего право и на этот пустяковый в духовенстве чин.

Сдерживая себя, ответил с достоинством, учтиво:

— Мои радения во славу паствы нашей не есть грех, а самопожертвование.

— Не много ли берешь на свою душу, честолюбивый Хрисанф, или как там тебя величают в бандитском братстве,— остановился у аналоя отец Иннокентий, взял с него молитвенник.

— Не оскорбление пришел я получить от тебя, служитель божий,— задрал кверху жиденькую бороденку Хрисанф.— С каких пор, разреши полюбопытствовать, верующая паства, которой я нес слово божье, окрещена сатанинским именем «бандиты»? Если таковые и есть среди верующих, то моя причастность к ним не больше, чем к вам, нехристям.

— Не напускай тумана, Хрисанф, не в лесу балакаешь, а в храме. Не перекрестившись вошел, словоблудный, как всегда, поди, с оружием,— вопросительно глянул Иннокентий в глаза бывшего дьяка и понял, что не ошибся. Перекрестил нечестивца со словами: — Свят! Свят! Сгинь с глаз!

И тут произошло то, чего Иннокентий никак не ожидал. Расстегнув видавший виды брезентовый плащ, потом пиджак, Хрисанф достал из-под брючного ремня на животе вороненый тяжелый пистолет «ТТ» и сунул руку с ним в наружный карман. Сказал нагло:

— Что, если я тебя, продажную шкуру, здесь наглухо пришью? Прозвучит?

Иннокентий, заложив руки с молитвенником за спину, распрямился.

— Теперь вот своим языком заговорил. А то наверещал: «верующая паства», «слово божье». Шарлатан! Выйди вон, не оскверняй своим присутствием храм.

— Нет, ты, кажется, в самом деле меня доведешь, грохну тебя тут,— задергался, как на шарнирах, Хрисанф.

— Вашему брату не привыкать. Вы же убили моего духовного наставника епископа Алексия Громадского в сорок третьем году после службы привсеприходно возле собора святого Юра! И тебе какая разница, где и кого.

— Советы чтил твой Громадский, противоверные проповеди толковал, по сути на большевиков ориентир держал.

— Что ты понимаешь в политике и ориентировке? Твой фанатизм националистический застит тебе разум, не дает просветления на бытие, без чего ты слепое орудие в руках жаждущих власти предателей, чьими языками эсесовцы зад себе давали подтирать. И ты Громадского не трогай, не достоин. Он не продался, как Поликарп Сикорский, фашистам, свой святой долг исполнял, призывал к исторически сложившейся ориентации православной церкви к Патриарху Московскому и Всея Руси.

— К большевикам, столица которых в Москве, выходил его ориентир. И твой в том числе. Приход у них получил.

— Мы с государством в мире должны жить. Нас, местных священников, единицы остались, кто при фашистах не кадил противу Советов. Поэтому без греха живем. Ты этим недоволен? Знаю.

— Больно много знаешь! — с сорвавшейся хрипотцой подхватил Хрисанф.— До какой срамоты дожил батюшка - наставник, в проповеди на большевистские выборы благословляет прихожан. Ты в партию ихнюю не вступил?

— Православная церковь, юродствующий Хрисанф, не нам в пример, на Волыни всю войну молилась и призывала паству к разгрому гитлеровцев. Молебен отслужила ликующий повсеместно в честь правой победы славного оружия. Где Сикорский со своей духовной повивальной бабкой оуновцев? Где? С чужеродными ушли в сторону Ватикана без паствы. А Волынь спокон веку была православной, незачем ее обманом разбавлять униатством и автокефалией, ушлым приемом склонять к католицизму. Не понять тебе этого, Хрисанф, для тебя нынче азы и буки животными померещатся, абы их прирезать. Умственный потолок твой ограниченный, и тот рухнул. Озверел ты.

— Пошли-ка, я вразумлю тебя, как и что понимаю,— чуть было не вынул пистолет Хрисанф, но вовремя увидел при входе в храм церковного старосту, тихо и властно повторил: — Пойдем.

Иннокентий немного помедлил, решил возле крупнокостного старосты обезоружить и выгнать Хрисанфа за дверь. Одному с ним возиться возле аналоя грешно и неловко. Но когда они направились к выходу, священник увидел за колонной вооруженного автоматом бандита, Федьку Шуляка, а потому, не задерживаясь, вышел на паперть.

Сквозь ночную мглу на небе едва угадывалось слабое мерцание звезд. Они-то и навели Иннокентия на мысль о том, что человеческая душа наподобие такой вот слабой блестинки существует в пространстве и в конечном итоге непримеченио гаснет. Как возникла — мало кто видел, так и ушла. До этого, в сущности, никому дела нет. А память, известно, не долга.

Отец Иннокентий пошел, грузно ступая, в ожидании выстрела, ему почему-то ни о чем реально не думалось. В голову снова пришла мысль о слабой блестинке звезды, которую уже не найдешь, не сыщешь на темном небе. Он больше и не смотрел на него, шел и шел, оступаясь то на одну, то на другую ногу. Село осталось за спиной.

Шуляк помог отцу Хрисанфу спуститься под уклон овражка. Их встретил Кушак, без расспросов по привычке связал за спиной руки захваченного священника, дежурно предупредил, осадив его за плечи на землю:

— Пикнешь, крысу в рот запихаю.

Хрисанф в это время сказал Шуляку:

— Кончать Андрона надо. Живо волоки его сюда. В Баево я больше не ходок. Следующие поминки от меня справят в другом месте.

Километра три отошла ночью банда Кушака за дальние от Баева хутора, уводя с собой отца Иннокентия и старого Андрона. Хрисанф с Шуляком на этот раз не отставали, а все норовили выйти вперед. Но как-то так получалось, что на пути попадались то овражек, то колючий кустарник, то болотца, которые Кушак живо преодолевал, на что у Хрисанфа умения не было. А Федька его не бросал. И тащились они позади, пока не достигли открытого холма, на котором в одиночестве доживал свой век знаменитый на всю округу Маринин млын.

Еще недавно к нему съезжались молодые люди, чье сердце было чувствительно к любви и жалости, чтобы посмотреть на довольно еще крепкий, суровый, ставший вдруг одухотворенным старый млын, свидетель трагической любви и человеческой верности.

Случилось вот что. В Заречном хуторе фашисты надругались над дивчиной Мариной. Хлопец ее Минька бросил в хату, где были гитлеровцы, гранату, надеясь уничтожить врагов. Но он, неопытный в военных делах, ничего не знал о запале. Граната не взорвалась.

Миньку схватили и стали искать, на чем повесить для устрашения других. Тут кто-то из фашистов и показал на млын, торчавший над холмом. Загоготали, замахали руками возбужденные гитлеровцы — понравилась идея.

А то, что увидели хуторяне поутру на следующий день, заставило бы содрогнуться и железное сердце: на смежном крыле ветряка, где висел Минька, появилась хрупкая фигурка Маринки. Она сама пошла за своим другом.

К млыну привел свои жертвы и Хрисанф.

— Ну что ж, отец Иннокентий, скоро заутреня. За упокой будем служить молебен али наш гимн о здравии исполним?

Помолчал.

— А ты, говорун Андрон, почему язык проглотил? Вечером слова сказать не давал. Такие, как ты, агитаторы, нам похуже, чем с трибуны. Ты, каналья, каждый день по мозгам долбишь, да еще в нутро к нам лезешь, выводы укладываешь туда. Я вот выложу их, выпростаю, солнце еще не взойдет.

Дед Андрон будто пробудился.

— Перед зарей, Хрисанф, только петухи орут голосисто, видать, думают: без них солнце не взойдет. Подери глотку и ты, коли охота.

И получил удар наотмашь.

— Побойся бога, антихрист! — не выдержал Иннокентий, поняв замысел бывшего дьяка.

Кушак сунул ему в рот ремень от винтовки.

— Ведите их за мной,— пошел к млыну Хрисанф, дотянулся рукой до края опущенного крыла, ощупал его драные края, продел кусок приготовленной веревки. Потом подтянул второе смотрящее вниз крыло и сделал то же самое. Подал команду:

— Раздеть нагишом!

— Гад ползучий! Ты что измываешься? Ползучий гад! — затвердил дед Андрон, в мгновение раздетый Шуляком.

Кушак справился с отцом Иннокентием.

Начало светлеть.

— Взять их за руки! И сюда, под крылья! — выхватил Хрисанф короткий блеснувший нож и крикливо добавил: — Привязывай!

20

На хуторе Панок в Торчинском районе майор Чурин отыскал сестру Угара, женщину средних лет, глядя на которую, чекист постарался представить себе ее родного брата, о внешности которого отмечалось не однажды: красивый, хорошо сложен, с изящными манерами. В Канаде прожил шесть лет, белый свет повидал.

Киричук захотел побеседовать с Матреной Матвеевной сам. Главной его целью было добиться от женщины согласия уговорить брата выйти с повинной. Предполагался и второй вариант: передать с ней приглашение Угару вступить в переговоры с чекистами, гарантируя ему полную безопасность.

Ранним воскресным утром чекисты перехватили Матрену Матвеевну в низине за мосточком возле широкой распущенной ивы, полощащей кончики ветвей в речке, по пути на базар.

Разговаривали стоя.

— Прошу извинить, Матрена Матвеевна, за эту маленькую задержку,— мягко начал Киричук, отводя чуть сникшую женщину в сторону.— Я сотрудник государственной безопасности. Обстоятельства вынуждают нас говорить скрытно.

— Вы о моем брате Луке? — догадалась Матрена Матвеевна.— Зря теряете время. Ничего не знаю о нем. Семь лет не виделись.

— А если удастся встретиться?

— Дай бог, я его люблю и жалею. Он жив?

Василий Васильевич слегка улыбнулся.

— Да, конечно, иначе я бы вам не потребовалась. И что, могу повидаться с ним? — Матрена Матвеевна манерно вытерла кончиками пальцев уголки губ.

— Мы могли бы не препятствовать этой встрече.

— Для чего? — она выжидательно уставилась в лицо Василия Васильевича.

— Для нашей обоюдной пользы. Ну а для брата вашего, который скрывается под кличкой Угар, наверное, в первую очередь. Смертельная опасность нависла над ним. И вы можете помочь ее избежать.

— Каким образом?

— Передайте ему, что я, подполковник Киричук, хочу встретиться с ним для разговора в безопасных условиях. Ему трижды везло уходить от нас. Понимаете, везло чудодейственно. Те, кто бывал с ним, гибли, а он здравствует. В оуновской организации не любят таких живучих, им перестают верить.

— Это дело ихнее,— отстранилась ладошкой Матрена Матвеевна.

Василий Васильевич успел уловить хитроватую остринку в глазах женщины, подсказавшую, что прекращать разговор еще рано.

— Я не убеждать вас приехал, Матрена Матвеевна,— как можно душевнее продолжал Киричук.— Мы подвохами не занимаемся. Если чекист сказал, что нужна беседа, значит, будет взаимно заинтересованный разговор, и расстанемся мы, как говорится, держа слово. Предлагаем вам поговорить с братом. Если вам дорога его жизнь.

Матрена Матвеевна не дослушала, запричитала:

— Увольте, Христа ради, ничего я не знаю. Отношения никакого не имею.. Мне на базар надо.

— Ладно, идите! — раздосадовался Киричук. И когда она ушла, сказал майору Тарасову: — Ничего, подберем ключи к Угару. Куля поможет.

Обращение к Угару Киричук с Чуриным в окончательном варианте оставили таким:

«Угар! Очередного отрыва от чекистов впредь не допустим. Поймите крайность своего положения: трижды ушедшему не повезет в четвертый раз. Есть необходимость поговорить с вами. Ждем в полночь между ближайшими вторником и средой либо между средой и четвергом в березняке возле хутора Три Вербы. Откажетесь — больше предложений не будет».

Анатолий Яковлевич начал скручивать листочек наподобие оуновского «грипса», намереваясь, кроме того, перевязать его и опечатать копеечным кружочком, придавая посланию «настоящий» вид. Но Василий Васильевич отсоветовал делать это, сказав:

— Ниточкой пару стежок продернем и будет, пусть идет с возможностью доступа к тексту. Это придаст беспокойства Угару. Опечатанный «грипс» скрыт от чужих глаз, а такой... Может, он не только у Кули в руках побывал. Угар-то знает, что это такое и какие последствия могут свалиться на него.

Так и решили. Вручить обращение должна была Куля. Только она могла отыскать никому не ведомыми путями своего, обожателя.

Отсиживаясь у Кули в хате, Прок стал у нее вроде как своим, не вызывающим подозрений человеком.

— Ты это, Куля, срочно, любым путем доставь Угару. Торопись, выручать его надо.

Куля усомнилась, спросила:

— Угар о выручке попросил? Что это с ним? Сам десятерых выручит и троим разом нос утрет.

— Он не знает, почему ходят по его следу,— сразу нашелся Проскура.— И матерый бывает лапой в капкане. Так вот, спасай его удачливую башку, если он тебе дорог.

Последнее он произнес зря, потому что худенькая остроносеиькая Куля сразу ощетинилась, дернулась даже, дерзко бросив:

— Не лезь, куда не просят! Сказал, что надо, поняла — и пошел!

Не доходя до дороги, она вдруг круто свернула, будто что-то вспомнив, к селу Смолевке, вошла в крайнюю хату и через несколько минут снова появилась во дворе. Села на телегу, стоявшую на земле без колес, и с часок маячила на виду, не шевельнувшись. Когда усатый дядечка с котомкой через плечо прошел мимо нее, то удивился, увидев вместо симпатичной стройной женщины сгорбленную старушенцию в Кулином сарафане.

Поскольку чекистская группа была малочисленной и об оцеплении села не могло быть речи, войти в дом старухи и сделать обыск Павел Гаврилович не решился. Кроме того, Куле предоставили свободу в выполнении поручения, и действовала она, очень даже возможно, по своему четко отработанному методу.

Оставалось терпеливо поджидать Кулю дома, куда она должна вернуться после встречи с Угаром. Ну, а не вернется... Об этом Проскуре не хотелось думать.

Условный стук прозвучал в раму среднего окна по-женски мягко, бестревожно, будто снаружи не хотели беспокоить чей-то сон. Проскура в мгновение весь подобрался, достал из-под пояса пистолет и, живо выйдя в сени, распахнул дверь наружу.

Куля стояла на крыльце. Она специально малость помедлила, давая Проку узнать себя, и потом прошла в дом, обдав встречавшего остринкой духов. На ней был тот же с белым горошком сарафан.

— Что не спишь? Я могла бы и к утру, а то и завтра вернуться,— по-домашнему просто сказала Куля. Она зажгла на столе лампу, подвернула фитиль, рассуждая вслух.— Зачем было шаркать за мной вашим людям? Проверять меня, думаю, нет смысла. Значит, другой интерес: где пристроился Угар?

— Кто тебе такую ерунду сказал? — ненастойчиво возразил Проскура.

Куля усмехнулась, плечом дернула.

— Да Поля, к которой нищий подходил.

— Какая Поля? Это старуха, что ли? — не стал отрицать Проскура, надеясь что-нибудь разузнать о взятом на заметку доме.

— Старуха-то млаже меня, и дочь у нее кроха. С голодухи у нее «собачья старость», болезнь такая, говорят.

— Видела Угара?

— Я не обещала видеть его,— грустно ответила Куля, но вдруг оживилась, сообщив: — Что давал — передала. Через полсуток получит ваш «грипс». Живой, сударик! Живой!

— Что же не повидала его?

— Мы видимся не когда хочется, а когда можно. И не уследить вам за нами. Мы летать умеем.

— За вами, Ганночка, между прочим, не следит никто. Отдыхайте спокойно,— потом не без умысла доверительно подметил: — Я чую, духами пахнет, кто же это, думаю, кроме сердечного дружка, такой сюрприз преподнесет. Конечно, Угар. Значит, виделись с ним.

— Ступайте к себе, я лягу.— Куля достала из сумочки флакончик, поставила на комод. Но руку не убрала, грустновато сказала: — Он бы меня по запаху узнал в темноте. Его предвоенный подарок. Это им пахнет, Лукой.

...Дома Артистку приветливо встретил Микола, муж ее. Он был чем-то доволен.

— Рано ты, Маша. Молочка из погребка достать? Я схожу.

— Сходи, пожалуй,— вздохнула женщина и убрала со стола миску, почему-то показавшуюся ей тюремной посудой, которую она никогда не видела, но о которой слышала не раз. Тоска подступила к сердцу.

Микола принес крынку молока, налил в кружку, подал Марии. Она не взяла, а достала из этажерки тонкий стакан, подставила его:

— Лей, из кружки успею напиться. У Шурки-сапожника был?

— Принес,— подал он скрученную бумажку,— Брательник вернулся, Петро.

— Где он, почему не отыскал меня?

— На перевязку пошел, пузо располосовали — свищ был.

— У него всегда не как у людей,— развернула Артистка листочек, только сейчас заметив, как трясутся у нее пальцы. Прочитала: «Базар запрещаю. Даю достойное тебя поручение. Посылаю подарок. 12».

Мария знала: дюжина — цифра Хмурого. Вспомнила Зубра, подумала: «Молодец, слов на ветер не бросает. Живо и подарок подоспел, не успел пообещать. Только я его сама заслужила».

— Давно принес?

— Сразу и вернулся.

— Не мог явиться на рынок. Тут, может быть, судьба моя. Па часок бы раньше получить. И откуда он там, черт-те где, все знает? Наперед меня. Чудно.

— О чем ты, Маша?

— На базар отныне я не ходок. Свистульки твои мне больше не потребны. Книги читать буду, ума набираться. А то ведь я всего одну книжку в руках держала, да и ту не дочитала. Была там любовь, да кончилась. Какой же интерес ее дальше читать?

— Устарела уж вроде про любовь-то,— проворчал Микола и пошел, покашливая, во двор.

— А у любви нет старости! У нее страсти, телок! — крикнула женщина ему вслед и будто ожила от этих слов, ногой притопнула. Руки ее вскинулись, звонко щелкнули пальцы. Разулыбисто запела придумываемую на ходу песню:

«Любовь, когда душа поет и сердце трепыхается...»

Микола снаружи прикрыл дверь.Весь день связной Шпигарь мотал чекистов по Торчинскому району то между селами Гать и Усичи, то вдруг оказывался возле Балясины. Шли пешком, возвращались на машине к исходному пункту и начинали поиск снова, ища путь к важному схрону, о котором с потугами рассказал арестованный бандит. Киричук предупредил Тарасова о том, что Шпигарь ведет себя подозрительно, за ним нужен тщательный присмотр.

— Как же вы не можете найти дорогу к схрону в открытую днем, когда, крадучись, в темноте не ошибались? — высказал недоумение Киричук.

— Потому и не найду, что ночью ходил. В темноте по- другому все видится. Да и был я там всего раза два. Ночью отыщу,— уверенно заявил Шпигарь.

— Хорошо, Игнат Фадеевич, ночью так ночью,— согласился Киричук.

В темноте Шпигарь повел чекистов увереннее. За селом Гать он обнаружил свою дневную ошибку и сказал о ней Киричуку:

— Вот тут мы холмик миновали днем, вышли на Усичи. Не туды. Надо по склону направо и прямо, с закрытыми глазами упрешься в колючий кустарник — там терна много растет, потом чуток под уклон, пока вода не блеснет. Будет мосточек, но на него не надо ходить, у нас свой есть, невидимый.

На берегу речки Шпигарь неслышно походил туда, сюда, потом позвал подполковника с собой, указал на корягу и предложил потрогать ее, шепотом говоря:

— Тут проложен мосток в две доски, его не видно, накрыт водой, поверху она течет. Проход устойчивый, уверенно только надо. И чтоб ни один не свалился. Переходить быстро, а то могут прийти из схрона за водой.

И не успел Киричук подумать о том, как же отпустить Шпигаря опробовать невидимый мосточек, ведь в случае чего на той стороне его с собакой не найдешь, как у самого уха услышал голос Чурина:

— Я пошел, его можно следом...

Вскоре плотной цепочкой углубились в лес. Продвигались медленно, осторожно.

— Стоп! — шепотом сказал идущему рядом Киричуку Шпигарь.— Дальше нельзя. С полста метров осталось. Пусть ваши люди вправо и влево разойдутся. Предупредите всех, что могут вылезти из схрона на воздух, сходить за водой. Нас не минуют. Я свое сделал, распоряжайтесь.

Утром покажу замаскированную ляду. Только не дадутся они, если кто там будет.

Расставив людей, Василий Васильевич вернулся к Шпигарю, прилег между ним и Чуриным, спросил:

— Почему вы, Игнат Фадеевич, не пошли первым по мостку? Ведь мы о нем не знали, думали бы, что вы по воде зашагали. Сунулись бы сами, а там, поди, глубоко, иначе бы зачем мосток. Верно я говорю?

— Верно-то верно. Только пришел момент о себе подумать. Дважды его у нас не бывает.

Как же долго подступал рассвет. Ожидание захвата бандитов до предела напрягало нервы. Ведь все, кроме Чурина, в такой операции участвовали впервые.

— Там схрон,— указал Шпигарь рукой в сторону полянки.— Под той вон горбатой березой ляда. Поползли.

Он быстро продвигался по-пластунски, работая локтями, как механическими уступами. Метрах в пяти от лаза в схрон остановился и подождал, пока приблизится Киричук.

— Залегайте тут, и чтоб не сопеть, не ворочаться. Я ляду посмотрю, изнутри закрыта или снаружи.

Василий Васильевич видел, как Шпигарь па четвереньках, опираясь на локти и колени, достиг кривой березы, ищейкой обвел носом край лаза и с еще большей осторожностью попятился назад. Было ясно: в схроне кто-то есть.

Еще в отделе Чурин предложил «ошарашивающий», по его словам, план захвата бандитов. Он выглядел так: Анатолий Яковлевич спускается в лаз, пригибается и уходит по горизонтальному проходу в схрон с пистолетом на боевом взводе и там действует по обстановке. Следом за ним для прикрытия должен идти Близнюк, успевший побывать на выездах и проявить себя надежным бойцом.

Киричук внес поправку: вместо младшего лейтенанта Близнюка прикрывать Чурина он пойдет сам. Иначе подполковник ни под каким видом не разрешил бы Анатолию Яковлевичу рисковать собой.

Осторожно сняли с люка ляду. И тут Василий Васильевич увидел довольно широкую шахту, в которой свободно можно уместиться вдвоем. Шепнул пригнувшемуся тут же Турину: «Я пошел первым!» и скрылся по самую голову в землю. Пригнулся, заглянул в полумрак горизонтального прохода, но ничего там не увидел, еле распрямился, тормозя спускающегося Чурина.

Анатолий Яковлевич бесшумно проник в схрон и застал там двух бандитов спящими.

Чурин потом рассказывал:

«Ввалившись к ним, я с чувством произнес: «Слава Украине!» (местный диалект знал хорошо). Они машинально ответили: «Героям слава!» Я сунул под ремень пистолет, вытащил из кармана веревку и начал связывать ближнему бандиту руки. Он спрашивает: «Друже, что вы делаете?», а я в ответ: «Вы что, не узнали меня?» На отрицательный кивок головы ответил: «Я с СБ от Хмурого». И так велик был их страх перед службой безопасности, что они больше ни о чем не спрашивали и не оказывали сопротивления.

Василий Васильевич все это время находился в темноте прохода в схрон со взведенным автоматом, готовый в любую секунду прийти мне на помощь».

22

Перемены в лесной жизни Антона Тимофеевича Сухаря наступали постепенно. По ним он безошибочно судил, с каким успехом продвигается легенда о его жизни, в которую за основу легла все-таки настоящая, хотя и короткая оуновская «служба».

В первые два дня до Цыгана как будто никому не было дела. Он никуда далеко не уходил — не велели, бродил все вокруг да около, не столько наслаждаясь зеленой прелестью, сколько размышляя о тех, кто его окружает. Он жил сейчас среди убежденных врагов, борьба с которыми должна вестись насмерть.

Поначалу за Сухарем откровенно следили. Ел он вместе со всеми, спал где придется, но только не в одиночестве. Однако на третьи сутки после возвращения на постой Хрисанфа с бандой Кушака ему дали не только послабление в передвижении, но и сам Рысь при встрече с удовлетворенной дружественностью похлопал его по спине, что на языке эсбиста означало определенное расположение.

Такое начало порадовало Сухаря. Его к тому же перевели из сарая в дом, где жили Хрисанф с Кушаком и еще каким-то угрюмым типом, который во сне бормотал: «Шифры... Ключ... Шифры...» и путался в цифрах.

Спустя еще несколько дней Сухаря разбудили до света, велели собираться. Удивил его своим появлением Хрисанф — бодрый, без следов сна и обычного недовольства на лице, Странно прозвучала его шутка: «Сухарь черный, сухарь белый, хлеб насущный, не горелый. Поздравляю, Цыган, не пригорел!» В услышанном прозвучало благое предзнаменование. И уж окончательно успокоило Антона Тимофеевича заботливое предложение Хрисанфа побриться. Никак, от Комара отдача пошла. Значит, Дербаш помнит его, прислал, видать, кого-то важного, раз бриться заставляют.

Что он не ошибся в своих предположениях, Антон Тимофеевич сразу понял, когда вошел в занимаемую Рысью горницу. Кроме эсбиста, кстати, одетого не как обычно в белую украинскую рубаху, а во френч с оттопыренными накладными карманами, за столом сидел в сером гражданском костюме волевой, с выразительными крутыми чертами лица мужчина лет сорока. На голове у него слева, возле пробора от шрама, образовалась глубокая залысина, которую он мог бы прикрыть волосами, но оставил на виду.

Именно эта мысль почему-то пришла на ум Антону Тимофеевичу, зрительно сфотографировавшему римско-греческий профиль человека, который, к его удивлению, даже не взглянул на вошедшего.

Нет, не с распростертыми объятиями приехал встретить его посланник, да, впрочем, Сухарь и не рассчитывал на теплый прием.

— Кто вы, назовите себя,— предложил приезжий, только теперь взглянув на Антона Тимофеевича, и сам представился: — Буча.

— Цыган,— ответил Сухарь, не поняв, что тот ему назвал: псевдоним или фамилию.

— Полностью себя назовите, как на миру, и все о себе,— уточнил Буча и разрешил: — Меня здесь можно величать по имени — друже Павло.

Антон Тимофеевич неспешно стал рассказывать о себе, видя, с какой цепкой внимательностью слушает и наблюдает за ним Буча. Подумал: «Это уже что-то значит, коли солидно обставляют мою проверку».

Посыпались вопросы. Обычные, простые поначалу:

— Дети есть?

— Нет, наверное. Я же не женат, а так... если до войны, так чего гадать.

— Вот именно. Давайте кратко, а то мы за неделю не напредположимся. Значит, детей нет. Скажите, знакомых у вас много?

— Нет.

— Попрошу перечислить их на бумаге. Не сейчас, потом. Укажите также места диверсий ваших групп в тылу Красной Армии (кто конкретно участвовали. Кто назвал наших людей из руководства в лагере перемещенных лиц.

— Крутько, он в комендатуре подвизался. Я знал перед войной одного Крутько из наших, переправлял и встречал меня через польскую границу. Спросил этого, не родственник ли. Разговорились. Он, видать, американцу шепнул. Тот обрабатывать меня начал. Ему я напрямую: вернусь на родину, в лес уйду. Сказал о разведшколе абвера, что ОУН направляла, что, мол, меня им лучше побыстрее отпустить. Расспрашивал о немецкой спецшколе, о том, кто учил. Тут я и назвал Дербаша. А американец даже просиял весь, говорит: с такой вашей связью не пропадешь, выходите на нее. И псевдо назвал по секрету — Комар. Обещал дать знать обо мне сюда в верха. Что же мне упускать такую возможность? Для вас я не безродный.

— Конечно. Только, между прочим, Комар никакого американца не знает, должен разочаровать вас.

— Может и не знать, зато о нем известно,— сразу нашелся Сухарь.

— Вы много знаете, друже,— покачал головой Буча.

— Отчего же не знать, если мне говорили.

— Это хорошо или плохо?

— Плохо, наверное. Ведь все великие свершения сотворены во мраке тайны, поэтому грех нам чуждаться ее, она защитница наша,— рассудительно досказал Сухарь.

— Это другое дело,— понравилось Буче.— Вы курите?

— Нет.

— А я бросил. Владимир Антонович не переносит табачного дыма, чует даже от одежды.

«Антонинович!» — вспомнил вдруг точное отчество Дербаша Сухарь.

— Он же сам курил, Володар Антонинович, еще как дымил.

— Такие и не переносят, кто бросил. И чем дальше, тем хуже. А кого вы назвали Володаром Антониновичем? Я сказал, Владимир...

— Того же назвал, кого и вы,— внимательно следил за собеседником Сухарь.— Я его Владимиром не знал.

— Вот как,— постучал пальцами по столу Буча, и на лице его мелькнуло что-то вроде улыбки.— Он уже и сам, между прочим, забыл это псевдоимя.

— Не мог забыть, оно настоящее. Уж если я помню, как он, посмеиваясь, рассказывал там, под Грубешовом в Польше, тонкости своего первого псевдонима Дардер, так сам он вряд ли забыл бы. Разыгрываете вы меня, друже Буча.

— Вовсе нет, друже Цыган. Мне интересно, давайте я расскажу друже Комару подробности его первого псевдо. Ему приятно будет, поверьте.

«В самом деле, он вроде клюнул, расположился, это очень даже здорово может выйти с именем и псевдонимом. Никогда не вспоминал, и вот, пожалуйста, сгодилось»,— промелькнуло в сознании Сухаря, и он охотно стал рассказывать:

— Все очень просто, друже. Он взял окончание имени Володар и начало фамилии Дербаш, получилось Дардер. И уж если друже Комару будете напоминать, то под завязку пошуткуйте, какой потайной смысл выдает его псевдо. А выдает оно «дал деру». Но это так, шутки ради. Мне приятно было вспомнить.

— Мне тоже,— вдруг подал руку Буча.

Антон Тимофеевич заулыбался, считая, что начало проверки он вполне выдержал.

А выдержал он совершенно случайно большее.

— Отдыхай, друже Цыган, весь день можешь спать,— предложил Буча и пояснил: — В ночь уйдем. Дорога у нас трудная.

Хозяйка пригласила Василия Васильевича завтракать в беседку. Обычно она ставила ему по уговору большую кружку парного молока, клала немного хлеба — ел постоялец мало, этого ему хватало до обеда. Обедал и ужинал Киричук в городе, иногда приходил в дневной перерыв отдохнуть немного. А так все время на работе, никогда не прекращал ее и в положенный для сна полуночный час.

Сейчас он увидел на столе сковородку с поджаренным и залитым яйцом мясом, тарелку с солеными помидорами и огурцами.

— Сидайте, кушайте, Василий Васильевич, сынка моего помянем, год как схоронила.

— Сочувствую, Степанида Ивановна. Пусть земля ему будет пухом!

Как нарочно, времени для завтрака нынче осталось меньше обычного, и женщину обидеть нельзя.

— Знал я о вашем горе, Степанида Ивановна, не спрашивал — коснуться боялся. Вы уж извините за эту сухость.

— Какое извинение, спасибо, наоборот... Все думала, сыновей своих привезете,— тяжело вздохнула она,— я бы за ними, как за своими. Что же не едут они?

— Учебный год надо закончить. А тут квартира моя освободилась, но пока глянуть некогда

— Так вы скоро съедете? Тогда хоть навещайте, привыкла я к вам.

— Откуда привычка, мы почти и не видимся.

Хозяйка замотала головой.

— Разве в том дело, сколько видишься.

Киричук признательно улыбнулся.

— Тут какими глазами посмотреть, дорогая Степанида Ивановна. Бандеровцы обо мне говорят, будто я головорез, хищник, живьем могу съесть.

— Это бандиты-то говорят. Та их перевешать, паразитов, мало, сколько они горя людям принесли. У меня сестра под Бережанкой, двадцать километров отсюда, больная стала от них. Мой сынок утонул, а у нее убили, «ястребком» он был на селе. Кабана забрали, ко мне за деньгами приезжала, велели ей три сотни на ихний займ приготовить. И не говорите о них, нашли на кого ссылаться.

— Я пошутил, конечно.

— Мне, женщине в возрасте, виднее. Да разве только мне? Между прочим, и молодухи на вас с приятным вниманием, сразу интерес проявили. И не шутейно.— о том, о сем, а с основательным прицелом, чего любите и храпите ли ночью.

— Это еще зачем? — перестав есть, выразил недоумение Киричук. Но все же спросил: — А что за молодухи, любопытно? Я еще могу нравиться, значит.

— Не лукавьте, Василий Васильевич, вы сами о себе знаете. «Молодухи» я в общем сказала, ну а бабеночка одна тут, Варварой зовут, вон через два дома ее хата, действительно интересовалась, встретила тут меня и давай пытать. И хоть замужем сама... Да не обращайте внимания.

— Я и не обращаю.

— Или познакомить? Приглянулись вы ей, и все тут.

— Знакомить не надо. Мне это совсем ни к чему.

— Застеснялись, вижу. Ну а какой грех малость внимания уделить соседке. Беды нет, а ей, может, в радость.

Все утро Василию Васильевичу не давали покоя настораживающие слова хозяйки: «Интерес проявили с основательным прицелом». Степанида Ивановна, конечно, имела в виду совсем не то, что он заподозрил: оуновскую разведывательную цель.

Как уже повелось, придя на работу, Киричук прежде всего направился к майору Веснику. Указывая карандашом на воткнутые в карту черные флажки, обозначавшие зарегистрированное появление банд, Иван Николаевич тихо, но довольно энергично докладывал:

— Все бандитские проявления, Василий Васильевич", а за ночь их было три, произошли, заметьте, на юго-западе области в непосредственной близости от Львовщины, вот здесь — между Гороховом и Берестечком. В селе Сарпиловка, возле Заболотц, опять этот Гном. Он захватил троих «ястребков». Измывался над ними, пока не убил.

Лицо подполковника напряглось, он подошел ближе к карте, как будто захотел получше рассмотреть флажки, Опросил сдержанно:

— Разве Чурин еще не сел на «хвост» этому Гному? Мало людей, пусть еще возьмет. Когда от Анатолия Яковлевича последнее сообщение было?

Весник раскрыл журнал телефонограмм.

— В двадцать два часа дежурный по райотделу из Горохова передал.

Киричук прочитал запись: «Отправляюсь обложить край леса за Сарпиловкой, предполагаемую отсидку Гнома. Утром жду ориентировку. Капитан Чурин».

— Ориентировку дали? — спросил.

— Дал и отправил солдат для преследования в двух направлениях. Гном все время стремится в сторону Бубнов и Луковичей, там его не трогали. И оттуда, уверен, он налеты делает.

— Не мало ли людей?

— Надо будет — запросят,— деловито ответил Весник.— Хочу обратить ваше внимание, Василий Васильевич, что в последние дни банды дают о себе знать в отдалении от центральной части области, как будто специально отвлекают наше внимание подальше к Львовщине, к польской границе. Есть данные, что надрайонный проводник Зубр сделал переход по Торчинскому району на встречу с Хмурым. Думаю, свидание у них уже состоялось. Три дня назад в лесу обнаружен труп эсбиста Совы. Убит он излюбленным приемом Зубра — ножом по сонной артерии. Предварительно его жесточайше измордовали. Конечно, бандиты неспроста оставили центральную часть области в полном затишье. Тут тебе и переходы к месту встреч, и разведка, и беседы главарей.

— Надо было вчера поднять весь оперативный состав, «ястребков», активистов на поиск постоев,— порассуждал вслух Киричук.— В такой ситуации легче напасть на краевого проводника. И, прежде всего, мы должны ликвидировать особо зверствующие банды Кушака и Гнома.

— С Угаром сегодня назначена встреча? — спросил Весник.

— Не назначена, а предложена,— поправил Киричук.

— Не придет он, Василий Васильевич,— полистал журнал телефонограмм майор.

— Почему такая уверенность? .

— Тетку Христю обнаружили в доме убитой.

— Когда? — очень огорчился Василий Васильевич.

— Последняя моя утренняя запись. Обнаружили труп.

— Это понятно. Меня интересует: убита до того, как мы послали обращение к Угару, или после. Если он получил нашу бумагу и убрал старуху, тогда вы правы, на встречу с нами не придет. Если же...

— Понял, Василий Васильевич. Немного погодя я вам все доложу определенно.

— Постарайтесь побыстрее. Мне надо окончательно наметить район заслона вдоль границы с Львовской областью для предстоящей операции.

— Какой участок избрали?

— Вы же его сейчас сами подсказали: на юго-западе, где заактивничали банды. Возьмем дугу между Гороховом и Берестечком.

— Львовское управление будет принимать участие?

— Обязательно. Они подстрахуют наш заслон.

— Когда начнем операцию? — поинтересовался Весник.

— Завтра. Не может быть, чтобы у нас все лопнуло с Угаром,— с сожалением вырвалось у Василия Васильевича.— Поеду-ка нынче в Торчин к Тарасову, встречусь там в больнице с бывшим связным Угара Скворцом. Надо расспросить его кое о чем. У вас все, Иван Николаевич?

— Не совсем. К двенадцати часам вас приглашает Илья Иванович, секретарь обкома.

— Что же вы сразу-то не сказали?! — встрепенулся Киричук.— Нельзя так шиворот-навыворот.

— Прежде всего в курс новостей думал ввести,— рассудительно ответил Весник.— А вызывает он, скорее всего, из-за «ястребков», которых ночью бандиты убили. О них он все допытывался. Нервничает...

Секретарь обкома партии Профатилов встретил Василия Васильевича огорченным.

— Что же это такое творится, товарищ Киричук? — В первый же день нашей встречи я советовал вам учесть уроки прошлого, особо напомнил о том, что «ястребкам» больше внимания уделить надо. Вы еще сделали тогда пометку в блокноте, сказали очень понравившиеся мне слова: «Возьму на контроль». Я был уверен, что дело у нас сладится. Контроль — залог исполнения.

Киричук виновато молчал. Он понимал: грош цена его оправданиям, когда люди гибнут.

— Сколько будет твориться бандитский произвол? Конкретно: Гнома и Кушака? — спросил секретарь обкома.

— По свежим данным, оперативная группа Чурина и «ястребки» сели на «хвост» банде Гнома, конечного результата пока нет.

— Сели, значит, на «хвост»,— повторил Профатилов.— А уже хотелось бы услышать от вас о том, что бандитов крепко взяли за горло. Можно надеяться на это?

— Можно, Илья Иванович, все идет к тому. Мы наметили операцию — прочесывание на юге области рядом с Львовщиной. Там они сейчас собираются, если судить по сообщениям с мест. Хочу заверить вас, что главная результативная отдача у нас только начинается. Люди работают, не жалея себя. Мы оправдаем доверие партии.

Ночь пришла светлая, теплая, наполненная запахом свежескошенного сена.

Киричук, Тарасов и Кромский заняли позиции впереди засады сравнительно неподалеку друг от друга в предполагаемом месте выхода Угара на встречу. Договорились ждать без малейших передвижений молча и терпеливо до часу ночи.

После встречи со Скворцом в больнице сомнения Киричука насчет явки Угара рассеялись. Он понял, что если уж районный проводник решится установить контакт с чекистами, то явится, как предложено ему, в первую же полночь.

Незадолго до полуночи по дороге, что проходила вдоль березняка, проехала повозка. Лошадь, фыркая от усталости, выдавала, что кто-то прибыл издалека. Никак, разведка Угара.

Потом снова стало тихо.

Ровно в полночь Василий Васильевич услышал лягушечье кваканье — откуда ему быть здесь? — а за ним ровное, отчетливое:

— Званый пришел! Выходи из березняка!

— Явился,— строго произнес Киричук, догадавшись, что Угар незаметно сошел с повозки, притаился и в нужный момент подал голос.

— Подойдите, Лука Матвеевич,— подполковник сделал несколько шагов навстречу. Слева проделал то же самое Тарасов.

— Слава Украине! — по привычке произнес оуновец подходя.— Василий Васильевич? Я не ошибся?

— Не ошиблись, Лука Матвеевич.

— А ты, чекист, ошибся,— остудил подполковника пришедший.— Друже Угар прислал сообщить, что ждет. Велел явиться без оружия. Идем, провожу.

Ответ озадачил Киричука. То, что Угар назначил новое место встречи ради своей безопасности, было понятно. Однако почему чекист должен снимать свои условия и с риском для жизни принимать предложение прожженного бандеровца?

Оперативные работники уединились на короткий совет. Тарасов и Кромский высказались против того, чтобы Киричук рисковал собой.

— Давайте я пойду, у меня есть опыт,— предложил майор.

— Тут ваш опыт не годится,— принял решение Киричук, передавая свой пистолет Кромскому.— Дебаты окончены. Я должен идти. Упустить такую возможность не могу. Если до утра меня не будет, подымайте тревогу. Риск оправдан, он необходим.

— Как вас кликать, порученец? — спросил Чурин, подойдя вплотную к пришедшему рослому парию и стараясь разглядеть его лицо.

— Какая тебе разница,— бросил тот и к Василию Васильевичу: — Не прощайтесь насовсем-то. Друже Угар велел сказать: сам проводит вас до безопасного места.

Киричук старался не отставать от скорого на ногу связного, который не шел, а будто бы уплывал вперед. Они миновали низину без задержки, видно, сопровождающий много раз ходил тут, пересекли довольно широкий клин леса, потом по краю вырубки круто свернули на северо-восток, показалось, чуть ли не в обратном направлении. Два раза присаживались — бандит явно проверял, нет ли преследования, и снова ускоренным шагом, без передышки миновали широкое поле и на взгорье, у хуторка в три дома, остановились. Отсюда не видно было, но слышно, как журчала вода. Внизу у лобастого мыса круто сворачивала река Черногуска. О ее существовании Киричук не знал, но место, где он сейчас находился, отвези его отсюда с закрытыми глазами, отыскал бы точно. Недаром он шутливо говорил, что природа вмонтировала в него надежный компас.

— Трошки погодь,— распорядился бандеровец, отошел несколько шагов, снова по-лягушечьи с канифольным скрипом издал протяжный звук. В стороне пару раз треснула ветка, и через минуту, плавно вышагивая, к подполковнику приблизился ничем особо не примечательный человек.

— Я — Угар,— с достоинством сказал он и попросил пришедшего представиться.

— Подполковник Киричук,— ответил Василий Васильевич.

— Будь здесь, мы к мосткам,— приказал Угар порученцу и, коснувшись локтя подполковника, начал спускаться по тропе вниз.

На берегу, неподалеку от мостков, возвышалась лавочка. Угар указал на нее Василию Васильевичу, сам присел рядом, говоря:

— Как интересно бывает-то: сидим, за пистоли не хватаемся, жить охота. А я ведь вас, подполковник, дважды чуть на тот свет не отправил. На самую малость довороти вы свое лицо в мою сторону — за горбылями я стоял в углу сарая у тетки Хрысти,— пальнул бы наповал. А с верхотуры церковной — не ручаюсь, мог промахнуться, висел чуть не под самым крестом.

— За что же тетку Хрыстю убили? Безобидная была старушка,— с сожалением произнес Киричук.

— Мой эсбист распорядился, Шмель, я не знал,— как второстепенное, отбросил Угар и спросил: — Какой же предмет нашей встречи? Мою ловкость, неуловимость в свою удачу обратить хотите?

— Нe совсем так, Лука Матвеевич. Вы нам нужны, чего скрывать. Человек вы еще сравнительно молодой, вся жизнь у вас впереди. Зачем вам на погибель-то идти, неужели еще не поняли, к самому краю ведь приблизились. Трудовой жизнью вам надо искупать тяжкие грехи.

— Чего вы от меня хотите?

— Помочь вам. Надеюсь, знаете, что в народе устоялось убедительное мнение: большевик сказал, значит, твердо исполнит обещанное.

— Что есть, то есть. Вам не откажешь. Только чем вы мне гарантируете жизнь и свободу? Или только одну жизнь?

— Нет, почему же. Выход с повинной освобождает от наказания за бандитское прошлое.

— А за мою службу сотником во время войны?

— Это была не служба, а соучастие в преступлениях гитлеровцев. Гарантирую только, что вашу помощь нам суд учтет.

— Надо подумать.

Киричук уточнил:

— Когда же продолжим нашу конкретную деловую беседу?

— Выбирайте любой городишко подальше отсюда, там и поговорим. Есть у меня сомнения. Да и власть вашу когда было разглядеть: перед войной не успел, времени не хватило, теперь вот только собрался с вашей помощью,— скороговоркой излагал свои мысли Угар.— Встретимся там же, в березняке ровно через неделю.

— Деликатный вопрос у меня, Лука Матвеевич.

— Пожалуйста, сколько хотите.

— Ваш порученец предан вам?

— Нынче мать родная предана до конца не каждая. А почему вы спросили? — очень любопытно стало Угару.— A-а, не продаст ли он мою связь с вами, с чекистами? Так вы не беспокойтесь, не продаст.

— Уверены?

— Совершенно. Вы думали, разбазарился Угар, раскрылся, чтобы собственный телохранитель кокнул. Так мы же, Василий Васильевич, кумекаем. Посидите-ка тут маленько, я сейчас ворочусь, точку одну поставлю на нашем разговоре.

Когда он ушел, первое, что пришло в голову Василию Васильевичу, было сомнение: очень уж легко Угар пошел на сближение. Какую цель он может преследовать? Если боится кары от своих, тогда бы поспешил и не назначал следующую встречу аж через неделю. Тут, видимо, у него все нормально. Выходит, в нас все дело, наше обращение к нему в точку попало.

И вдруг громкий выстрел взорвал тишину.

Семенов Юрий Иванович

Конец "черной тропы"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Июль пришел жаркий и сухой. Не прикрытая ни облачком земля изнывала от зноя, наводя уныние на людей. Удручали хлебные поля, ощетинившиеся тощими колосьями.

С наступлением вечерней прохлады Киричук решил пройтись по городу, хоть немного отвлечься от дум и о предстоящей операции против зверствующих банд Кушака и Гнома, и о новой, назначенной на завтра в ночь ветрече с Угаром, и о соседке по улице Варваре, проявившей к нему особый интерес.

Отдав распоряжение освободить на несколько часов всех сотрудников, занятых в операции, Василий Васильевич позвал с собой капитана Чурина и вышел с ним из управления.

— Вы давно последний раз бродили по городу? — спросил Киричук.

Чурин улыбнулся и промолчал.

— Что, даже не помните?

— У меня, когда бывает время, одно влечение: иду рыбачить на Стырь. Жена поначалу обижалась, а потом как-то отправилась со мной. Вышивала, поглядывала, как я рыбачу, и разок сама взяла удочку, поймала рыбешку. Теперь вместе рыбачим.

— А моей жене на рыбалке не приходилось бывать. Да и мне тоже,— махнул рукой Киричук.

— Вы еще не перевезли семью, Василий Васильевич? Что так?

— К сентябрю дети приедут, к началу нового учебного года. А жене перевод еще не дали... Вы давно в Луцке, Анатолий Яковлевич?

— Два года.

— Много узнали о нем?

—  Тут все на виду,— оглядел Чурин площадь.— Городок небольшой, до войны в нем жило тридцать тысяч человек.

— Меня интересуют достопримечательности города, его прошлое. Луцкий замок, например. Пошли туда, посмотрим, с весны порываюсь.

— В замке я побывал, как только приехал в Луцк, В нем одном весь дух древности,— произнес Анатолий Яковлевич, уводя подполковника по крутой тропе к Въездной башне.— Замок до шестнадцатого века строили, перестраивали. К восемнадцатому он уже был сильно разрушен временем, к тому же сгорел княжеский дворец,— все больше поддавался желанию поделиться своей осведомленностью Чурин. Он считал для себя обязательным глубоко знать прошлое тех мест, где в данный момент жил и работал.

— Я дам вам, Василий Васильевич, свои конспекты и несколько брошюр по истории, географии Волыни,— предложил капитан.— Для работы с Угаром -вам ведь необходимо серьезно подготовиться.

— Дайте, конечно, и конспекты, и литературу,— попросил Киричук. А про себя подумал: «Вот кто поедет с Угаром в Городок, Чурин! Он сможет убедить его в оуновской обреченности».

— Если Угар придет, заниматься им будете вы,— сказал как о давно решенном.

— Почему «если придет»?! Вы не уверены?

— Пожалуй, можно без «если». Завтра в полночь на встречу отправимся вместе. Не упускайте возможности в разговоре все разъяснять ему, разубеждать. Это должно быть чуть ли не главной целью встречи, особенно когда останетесь с ним один на один и отправитесь в Городок.

— Ясно. Сколько лет Угар прожил в Канаде? — вспомнил важную деталь Чурин.

— Около семи. Учтите существенную деталь. Сейчас ему тридцать четыре года. Выходит, родился в тринадцатом. Вернулся из-за границы перед войной, когда ему было двадцать шесть. А в Канаду, значит, уехал девятнадцатилетним. Сумбур у него в голове. Побудьте с ним всюду, где захочет, объясните все, чем заинтересуется.

— Я понял, Василий Васильевич. А что после разговора? Какую гарантию с него возьмем? Что предложим?

— Пусть поможет взять своего эсбиста Шмеля, пока тот чего-нибудь с Тарасовым не сделал. Очень уж опасные предупреждения ему подкладывает.

— Стоящее задание. Но я бы к нему еще добавил требование представить план расположения постоев банд в районе, сведения о количественном составе.

Киричук обернулся к Чурину и мягко подытожил:

— Вот этим я и хотел закончить, догадливый Анатолий Яковлевич.

Словно током поразило Марию Сорочинскую, когда увидела идущих ей навстречу Киричука и Чурина. Первым заметила Стройного — не зря дала ему такое прозвище: подполковник шел, расправив грудь и слегка подав плечи назад, Благой оказался не таким уж полным и благодушным на вид, каким она запомнила его на базаре. Он был хорошо сложен, со смышленым строгим лицом, и, по всему видать, человек напористый, решительный.

Мария и сама не могла понять, почему вдруг рванулась вперед, опустила глаза, кокетливой походкой прошла мимо.

Потом долго, пока не вошла во двор хворого Сороки, обнаружив его, к удивлению, за ремонтом крыши, не могла успокоиться, перебирая в памяти и как взглянул на нее Стройный, и не заметил ли чего подозрительного в ее поведении.

— А ну слазь, притвора шелудивая, думала, в самом деле скопытился, хворает,— прикрикнула на Сороку, мужниного брата Петра, назначенного Зубром для жесткой конспирации Артистки единственным ее связным по всем поручениям. Ведь с ним Мария может встретиться по-родственному сколько угодно. Артистку уводили, отрывали от соприкосновения с теми, кто снабжал информацией и поставлял разведданные Хмурому.

— Чего шумишь? — появился в хате Петро, положил на лавку молоток с гвоздями.— Не на карачках, как видишь. А с утра лежал, бок ноет, как бы снова в больницу не залезть.

— На крышу как петух забрался, мог бы и к нам прийти. Не заставляй просить тебе замену.

— Ума хватит,— распрямился ссутулившийся связной.

— Давай, живо передай Зубру по срочной важную весть. На словах передай: «Из управления безпеки разом ушли по домам двенадцать оперативников, в том числе Стройный. Предполагаю надо ожидать где-то облаву. Артистка».

— Сейчас идти? — спросил Петро.

— Ты все запомнил?

— Ага.

— Повтори!

Сорока повторил коряво, но смысл передал верно.

— Где же ты успела раздобыть такие сведения? — спросил, прищурив глаза, связной.— Тебе же запретили всякие встречи. Я доложу кому надо.

— А ну немедленно неси весть! — вспыхнула Артистка, не имея ни права, ни желания рассказать о том, что былые ее связи действуют надежно, информация поступает через тайник и даже во время встреч на улице.

Возвращаясь через площадь в управление, Киричук заметил неподалеку два запыленных синеватых автобуса и возле них собравшихся с чемоданами и котомками девчат. Парень по бумажке выкрикивал фамилии, называл район области и указывал на автобус, в который следовало садиться.

Василий Васильевич заметил среди присутствующих инструктора Торчинского райкома партии Беловусько. Тот узнал подполковника, вышел навстречу.

— Что у вас тут за хоровод, Федор Ильич? — поинтересовался Киричук.

— В педучилище на распределение приезжал. Я теперь кадрами интеллигенции в районе занимаюсь — духовная работа нынче на селе тоже хлеб насущный. И как вы запомнили мое имя-отчество? Всего-то раз виделись.

— Очень даже просто. У вас левая рука зажила? — не забыл о ранении Киричук.

— Давно уж.

— Ну а имя — ничего удивительного, в молодости, у меня друг-чекист был Федор Ильич, которого на самом деле звали Фарук Исмаилович, в Средней Азии мы работали.

— А я ваше не запомнил, извините.

— Василий Васильевич. Так как там поживает в Баеве председатель колхоза Бубла?

— Здравствует Захар Иванович. У него «ястребки» с песней по селу ходят. Колхоз крепко сколотил. На днях пару комбайнов получил. Вот туда в школу двух учительниц повезу.

— Приятно слышать. Очень важный участок, Федор Ильич, вам поручен. Я бы сказал, наиважнейший в этих краях на сегодня. Кадры учителей — это наши маяки, не Случайно против них особенно злобствуют бандиты.

Киричук направился к стоявшей неподалеку учительнице из села Сосница Полине Алоевой, с которой познакомился лишь вчера, возвращаясь с майором Тарасовым из села Мервы соседнего Берестечковского района после рсмотра южного крыла завтрашней облавы. Говорливая молодая женщина поразила бывалого чекиста удивительной смелостью.

Уже не раз бандиты письменно, а недавно и устно предупреждали учительницу, требуя исчезнуть из села, пока не поздно. Но она не только не оставила школу, где работала и жила, но еще и взяла под свое начало клуб, организовала самодеятельность. Женщина понять не могла, почему лютуют бандиты против самодеятельности. Этот вопрос она и задала тогда приехавшему в Сосницу подполковнику Киричуку.

— Все очень просто: где свет горит, оживление, да еще и песни, там жизнь, к ней тянутся люди. А бандитов больше устраивает темнота в селах, когда люди разобщены, сидят за семью замками. Так на них легче влиять. Человек взаперти послушнее. А ты не даешь им быть покладистыми.

— Не даю, Василий Васильевич. Народ здесь трудолюбивый, понятливый. Он должен бодрость, улыбку видеть на наших лицах постоянно, а не боязнь. Иначе зачем мы здесь.

Василию Васильевичу понравилась такая решительность учительницы. Но все же предостеречь ее он счел своим долгом.

Алоева встретила Василия Васильевича как давнего знакомого.

— Вырвалась на денек. А вас я вспоминала.

— Вы-то не за назначением тут?

— За ним самым. Я же пока одна в школе в Соснице. Вот решила приехать сама за молодым педагогом,— кивнула она на полненькую румянощекую дивчину.— Теперь полегче и повеселей будет. К сентябрю еще двоих обещали прислать. Так что работа закипит.

— У вас прямо-таки в крови наступательный пыл.

— А мы, педагоги, не имеем права на постный вид. Ребятишек воспитывает доброе сердце, улыбка, оптимизм — основа человеческой уверенности.— У нее озорно сверкнули глаза, и она громко, чтобы слышали собравшиеся, выкрикнула: — Унылость не для нас! Унылость — враг! Теперь уже Киричук взял Полину за локоть и тихо, только для нее, сказал:

— Хороший, добрый вы человек, Поля. Только послушайте все-таки меня, будьте осторожней, осмотрительней. Это нам положено рисковать и по убеждению, и по долгу службы, а вам — нет, у вас другая задача.

— Спасибо, Василий Васильевич, я и сама поняла, что перебарщиваю. Да ведь оживление на селе чувствую от своей работы. Со мной кланяться люди стали уважительней. Чуть что, идут с вопросом, просят растолковать. В библиотеке стали брать больше книг.

— Это, конечно, приятно. Ну, счастливо вам,— подал руку подполковник.— Буду в ваших краях, загляну.

2

Участники облавы на рассвете одновременно заняли исходные рубежи от Браны до Мервы — лесистое «донышко» подпирала Львовщина, где расположился заслон «ястребков» на случай, если бандиты попытаются просочиться на отсидку в соседнюю область.

В этом глухом уголке было всего два небольших села и множество мелких хуторов, разбросанных в самых неожиданных местах. Киричук с группой чекистов обосновался в селе, заняв ту самую школу, в которой работала Полина Алоева. Сюда предстояло вести задержанных, присылать связных с донесениями.

Ровно в пять утра началось прочесывание местности, Киричук отдавал последние распоряжения лейтенанту Кромскому на ходу:

— Уточняю, сторож МТС Валуй живет не в Соснице, а за речкой на хуторе, ведет замкнутый образ жизни. Есть данные, что он тесно связан с бандитами, имеет схрон.

— Все ясно, товарищ подполковник. Разрешите действовать,— был готов отправиться со своей группой на выполнение задания нетерпеливый Кромский.

— Поделикатней, прошу без нажима,— предупредил Киричук.

Связной принес донесение от майора Тарасова, со вчерашнего вечера заночевавшего у кромки леса,— там углубилась в чащобу банда Кушака. Начальник райотдела писал:

«Ночью взял отставшего от банды Федьку Шуляка — подручного дьяка Хрисанфа, о местонахождении которого он данных не дает. Сообщил лишь: банда Кушака ушла туда, куда он направлялся, рассчитывая нагнать ее, а где она остановится на привал и куда двинется потом, не знает. До рассвета каких-либо передвижений замечено не было. Предполагаю: банда Кушака притаилась в запасном отсиднике, надо принять все меры, чтобы покончить с ней. Конкретно предлагаю: незамедлительно расширить западное крыло облавы от железнодорожного полотна Браны — Стоянов до шоссе на Журавники, что составит в квадрате шесть на шесть километров — туда указал уход банды арестованный Шуляк на утреннем допросе. Перебазируюсь под хутор Садовый с лесной его стороны, беру под контроль край шоссе в указанном квадрате».

Вручив прибывшему посыльному записку, Киричук требовательно добавил:

— Передайте майору Тарасову, чтоб под конвоем прислал сюда арестованного Шуляка.

Пришло известие от майора Весника с восточного крыла облавы: есть контакт с бандитами, отвечают огнем, отходят на рубеж с Львовщиной. И с западного крыла от майора Рожкова поступила точно такая же весть, только бандитская группа здесь пыталась вырваться на северо-запад, вероятно, за железную дорогу, в тот самый лесной квадрат, взять под контроль который решил предусмотрительный Тарасов.

«Никак Рожков гонит Кушака прямо на засаду»,— предположил Василий Васильевич.

Через полчаса двое «ястребков», доставившие на подводе арестованного Шуляка, сообщили, что Тарасовым захвачен тяжело раненный бандит из группы Кушака. Последняя весть вселяла уверенность, что с самой активной и жестокой бандой можно покончить сегодня же.

Подойдя к подводе, Киричук задал Шуляку единственный вопрос:

— Скажите, где ваш покровитель Хрисанф?

— Далеко Хрисанф,— с вызовом произнес двадцатилетний бандит.— Мы всегда за Кушаком тащились. На этот раз отстали далеко. За мной следом шел Хрисанф. Когда схватили меня, не пойму, как он увернулся.

Киричук поверил в сказанное и, поняв, что ни о какой погоне уже и речи быть не может, велел отвести арестованного в подвал.

Мимо школы раза два прошел босоногий мужичок неопределенного возраста. И стоило Василию Васильевичу скрыться за дверьми — проскользнул следом за ним.

— Товарищ начальник энкэвэдэ! — с ходу обратился он.— Смотрю на вас и маюсь: подойдешь — башку опосля оторвут, но и не подойти нельзя.

— Вы что-то сообщить хотите? — остановил словоохотливого мужичка Киричук.— Я слушаю.

— Куда потащились ваши сквозь лес, как по грибы, когда под носом смотреть надо. Вы потрусите Порфирия Маслака,— и он направился обратно, добавив: — Вы меня не видели, я вам ничего не говорил.

— Минуточку, товарищ, вы кто будете-то? — остановил заявителя Василий Васильевич.

— Это не обязательно, без беды чтоб.

— А что, Маслак с бандитами связан? Постоем у него пользуются?

— Вчера пользовались, нынче не знаю, сами, говорю, потрусите,— к чему-то загнул пальцы на руке мужичок и добавил определенно: — Все проглядели кулака, и энкэвэдэ его не чует. Вникните: у Маслака пять гектаров земли, мельницу на сына переписал, крупорушку — на свояченицу, а маслобойку снохе отдал в подарок. И шито-крыто, все при себе оставил, раскулачивать некого. А в сводке читаем: число хозяйств третьей группы, кулацких, уменьшилось наполовину.

— Толково объясняете,— одобрил Киричук.— И много у вас таких в Соснице прибеднившихся?

— Маслака потрясите, он на других кивнет. Хорошенько потрясите, спросите, почему сдал хлебопоставки шесть центнеров зерна, когда ему десять определили, а надо бы сорок центнеров по его хозяйству и земле.

— Ну, вы это на собрании в колхозе решайте, мы этим не занимаемся.

— Вам видней, но и я не слепой,— тряхнул головой мужичок и выпалил, уходя: — Двое поздно вечером к Маслаку из леса нырнули. Чужие!

На рассвете, когда в село приехали чекисты с солдатами, оуновский пособник Порфирий Маслак понял: начинается облава. И не отходил от окна. Громоздкий, с тугими складками на короткой розовой шее, он тяжело сопел от долгого выжидания, исподлобья смотрел вдоль улицы, страшась прихода чекистов. Боялся этой минуты, ибо двое его опасных гостей не захотели ни покинуть дом, ни спрятаться на горище, а все еще продолжали спорить, как объяснить свое пребывание на хуторе.

Павло Буча нервно жестикулировал, выказывая Антону Сухарю свою пугливую натуру. Он клял рано наступивший вчера вечер,, заставивший их свернуть к Соснице и заночевать у надежного человека, ворчал на своего напарника, не умеющего ходить по лесу быстро и бесшумно, выругал какого-то дохлого старикашку, вместо которого пришлось отправиться в далекий путь и так неудачно влипнуть. Осталось, счел он, бежать.

Сухарь поразил Бучу выдержкой и рассудительным разговором.

— У вас документы, друже Павло, в порядке?

— Да что толку в них! — резко отмахнулся тот.— Каким образом мы здесь, в Соснице? Все равно задержат, начнут проверять. Липовые у меня документы.

— Попытаемся... Да возьмите же вы себя в руки! Нельзя так распускаться,— не понравилась Сухарю отмашка Бучи.— У меня нормальные документы, следую по ним в село Баево под Луцк. t Вы мой родственник, скажем, двоюродный брат по матери. И едем мы на попутных к дядьке, Мохнарыло Никифору Алексеевичу, тетку зовут Ивга.

— Постой-ка, постой, повтори,— ухватился за подходящий вариант Буча.

Сухарь повторил.

— А зачем в Баево? Да ты там и «ястребка» чуть не кокнул,— повел нормальный разговор взявший себя в руки друже Павло.

— Дом ставить дядьке едем. Да мало ли что нам там надо.

— Так-то оно так... Тогда за стол давай сядем. Эй, Порфирий! — позвал Буча хозяина.— Придумывай, чего мы у тебя торчим, если чека нас тут накроет.

— Свят, свят! Они и меня заметут. Вы уж давайте... Переночевали, а я ничего не знаю.

— Как так? Я тебе сейчас горло прижму, сразу все узнаешь,— пристукнул кулаком по столу Буча и властно предложил: — Неси живо закуску на стол, самогонку да рассказывай, где мы с тобой фашистов громили на исходе войны.

— Я не воевал.

— Где же ты укрывался?

— Ох, друже, идуть до нас трое с винтовками и охвицер с пистолей, прямо в окно уставился,— боком пятился Порфирий, пока резко не крутнул его к себе за плечо Буча и властно не прошипел сквозь зубы:

— Убавь зенки-то, куда вылупил, будто не надивишься никак. Улыбайся, боров! Скажешь, попросились ночевать, пустил до утра. Вот в дорогу кормишь. Живо на стол чего-нибудь давай!

— Не суетись,— теперь уже поправил напарника Сухарь, поглядывая в окно и беспокоясь за исход встречи с чекистами. Угадывал, что их задержат, чего доброго, отвезут в Луцк. И не хотелось думать об этом. Ведь кроме подполковника Киричука его ни один сотрудник госбезопасности на Волыни в лицо не знает.

Постучали в окно. А через минуту Порфирий Маслак с неузнаваемо важным видом вплыл в горницу, где за столом сидели его временные постояльцы, говоря:

— Мои довоенные друзья навестили, путь на Луцк держат, фронтовики, документы в порядке, сам проверял, время такое...

— Прошу предъявить документы,— обратился младший лейтенант к Сухарю.

Порфирий засуетился вокруг стола, но чекист знаком руки остановил его и спросил у Сухаря:

— По документам, Антон Тимофеевич, вы должны проследовать через Луцк в Баево, а получается каким-то образом наоборот — через отдаленную Сосницу на Луцк. Объясните.

— Очень просто. Вот и проездные сохранились, из Баева я уехал пару недель назад, мне перед тем инструктор райкома партии Беловусько предложил стать председателем колхоза, кстати, секретарь сельсовета Мирон Иванович Кормлюк самолично уговаривал меня. Но не решился чего-то я. Вот на родину в Самбор съездил. Не приглянулось там. Решил-таки в Баеве обосноваться. Если не избрали там председателя, соглашусь. Советует и мой родич Павло,— кивнул он в сторону Бучи.— Хотим вместе пятистенку ставить.

Близнюк проверил документы у второго постояльца, положил их в планшетку, вежливо предложил:

— Попрошу вас пройти со мной на сборный пункт, порядок такой.

Досадуя, что нет возможности открыть себя, Сухарь шагал рядом с Бучей к школе, замечая вопросительные взгляды крестьян, враждебно смотрящих на них. Это обстоятельство смягчило огорчение за нечаянно прерванный путь, когда внедрение чекиста в ОУН можно было считать на пороге свершившегося.

Буча шепнул Сухарю:

— Влипли. Я же с оружием. Ух, как нелепо!

— Прошу сюда,— раскрыл кабинет директора школы младший лейтенант Близнюк и пропустил задержанных вперед.

Сухарь от неожиданности застыл на месте: за столом сидел не менее удивленный Киричук. Нахмурив лицо и выказывая огорчение, Антон Тимофеевич всем своим удрученным видом говорил: попался, не знаю, как выкрутиться.

А Близнюк доложил:

— Товарищ подполковник! Задержали двоих посторонних в доме зажиточного крестьянина Маслака. Вот их документы,— младший лейтенант положил бумаги на стол, повторив чуть ли не слово в слово оправдание Сухаря, каким-то образом запомнив и фамилию Беловусько.

Василий Васильевич сразу оценил обстановку. Услышав фамилию инструктора райкома партии, он понял, каким ходом пытается воспользоваться Сухарь, намекая о Баеве, куда следует отпустить его с «родичем» Бучей, сочтя их постой в Соснице случайным — застала ночь.

Задержанных поместили в комнате, где уже находилось четверо доставленных из леса мужчин. Через несколько минут Киричук попросил привести к нему Антона Тимофеевича Сухаря.

Василий Васильевич встретил его один на один, обнял, пожал руку.

— Так что случилось?

— Провожатого прислали за мной. Надо полагать, заочный контакт с Комаром-Дербашем состоялся. Легенда вживается без поправок.

— Нам в самом деле повезло. Только ради этой встречи, выходит, стоило устроить нынешний прочес.

— Не будем затягивать разговор, а то мой неуравновешенный друже Буча неладное чует. Эта публика легко впадает в сомнения.

— Сейчас-то откуда и куда путь держите?

— Тут и не измеришь, сколько они со мной напетляли. Но я точно знаю, проговорился бандит, держали на базе около Подберезья, аж за Гороховом. Оттуда за три дня добрались сюда. Вчера вечером Буча ворчал, не хотел заходить в Сосницу. Как я понял, мы малость не добрались до конечного пункта. Он где-то неподалеку, с краю Волыни или Львовщины. Там уж с вами я не столкнусь.

— Не беда. Прикинем ваш маршрут от Подберезья через Сосницу с выходом на Львовщину. Треугольник местопребывания определим.

— Контакт необходим. Новости скоро будут. Пароль: «Я от В. В.». Просто и понятно.

— Ну, иди. Можешь сказать этому Буче, что я тебя о плене расспрашивал, а также о селе Баеве, о дядьке твоем. Заикнись, мол, удовлетворился тем, что ты знаешь тамошнюю местность. А особенно, скажи, расположило подполковника твое знакомство с инструктором райкома партии Беловусько, человеком в этих краях новым, оуновцам едва ли известным. И все в таком духе. Понятно? Будь здоров! Не волнуйся, не так уж долго мы с тобой балакали. Бучу ровно столько же продержу.

— Почему нас не обыскали? — спохватился Сухарь, вспомнив, как встревожился за свой пистолет его напарник.

— Да ничего,— успокоил Киричук: — Пусть это подтвердит, что мы поверили в ваши документы и доводы. Внешне в вас ничего подозрительного, «лесного» нет. Мы и других, не всех, конечно, не станем обыскивать. Можешь там попозже поинтересоваться с пользой для себя. Вместе с теми, кто нам не нужен, и вас отпустим с извинением. Все будет в чистейшем виде. Счастливо тебе!

Пока привели Бучу, Василий Васильевич успел походить из угла в угол и порассуждать про себя о нечаянной встрече с Антоном Тимофеевичем, так неожиданно появившемся в глухом уголке области.

Буча вошел в кабинет, заложив руки назад и остановившись на почтительном расстоянии от стола.

— Проходите, пожалуйста, садитесь,— Киричук взял документы, раскрыл паспорт и усмешливо посоветовал: — Вы бы опустили руки из-за спины, мы говорим, кому следует это делать.

— Слышал, так положено перед вами,— неспешно опустился на стул Буча и начал приглаживать волосы.

— Осужденному преступнику, Павел Митрофанович, руки положено убирать, а вам-то зачем? Или на то причина есть?

— Какая тут причина, время нынче такое. Для вас всякий, наверное, бандитом глядится. Шаг в сторону сделаешь, а тебя — трах! Вот из этого шкафа.

— Где это вы набрались такой ерунды? — с нажимом отреагировал Киричук, стараясь понять, зачем прожженный оуновец — иначе быть не могло — завел сомнительный разговор. Подчеркнул: — Но мы с вами почти что на равных. Я лишь исполняю служебный долг, а через полчаса мы, может, сойдемся в столовой и будем хлебать борщ, нахваливать повара или от души ругать сына Черчилля Рандольфа за его высказывание о том, что Россия пытается завоевать мир с помощью комбинации из революции и войны.

— Не знаю я никакого сына Рандольфа, мало ли кто чего брешет. Нам бы иттить, мы в Горохов должны заглянуть насчет гвоздей, без них какая стройка.

— Жена, дети есть? — вдруг спросил Киричук.

Буча выжидательно посмотрел ему в глаза, беспокойства не выдал, ответил с чувством:

— Погибла жена, фашист повесил на грушке у хаты. Красноармейцев раненых пострелял, а ее удавил. Бойцов она укрыла. Глаза ей повыкалывали.

— Успокойтесь, Павел Митрофанович.

— Я и толкую, не мог в хате жить, возле которой жинка погибла. Хорошо, хоть детей не нажили.

Киричук сделал вид, что удовлетворился ответом, спросил:

— Как зовут вашего дружка или попутчика, где познакомились с ним?

— С Антошкой-то Сухарем? Мой отец с его матерью брат с сестрой. Мы вместе с ним у нашего дядьки в Баеве лето проводили. Туда и топаем.

«Ну топай, но не спотыкайся, доведи Антона до места»,— про себя улыбнулся подполковник. А Буче сказал:

— Документы у вас в порядке, но малость обождите в той комнате, у меня тут неотложное... Передайте, пожалуйста, мое извинение родичу за невольную задержку, он все-таки настрадался — плен, лагерь. Я скоро.

Сухарь встретил Бучу с таким видом, будто уже не чаял увидеть его живым. Тот крепко и довольно сдавил ему локоть, шепнул, чтобы не слышал длинноносый парень по соседству:

— Наплел я ему все в лад. А главное, по-моему, твоим документам поверил. Они все-таки и не поддельные, и свежие, и необычные.

Сухарь сбил его благодушный настрой, сказав:

— Отчего это он нас еще малость придержать решил? Вдруг позвонит в Баево или в райком Беловусько, а ему сразу о «ястребке»...

— Не пугай! — одернул враз покрасневший Буча и поправил пистолет под пиджаком. Продолжать разговор охота пропала.

Лейтенант Кромский с вчерашним практикантом, а ныне оперативным уполномоченным Сычем и тремя «ястребками» поднялся к заречному хуторку в яблоневом окружении. Здесь жил сторож МТС Валуй с женой и тремя детьми. Имел домину на восемь окон с трех сторон, беленую подсобную хатенку и два сарая.

Во дворе ни детворы, ни хозяина не видать. Откуда-то из-за сарая доносился стук топора, да в сторонке мычала корова. Появилась во дворе хозяйка, бросила курам зерна и убежала в сени.

— Пошли! — подал команду Кромский, и чекисты направились к дому.

Снова соскользнула с крыльца молодая хозяйка, держа чуть прикрытое фартуком эмалированное блюдо. Она быстро ушла в тень вдоль сарая и вдруг, ойкнув, остановилась, испуганно глядя на свернувших с тропы военных во главе с лейтенантом. Засуетилась, прикрывая фартуком блюдо, но материя сползла из-под руки, выказывая аппетитные вареники в сметане.

— Здравия желаю! — козырнул лейтенант.— Хозяин дома?

— Туточки он,— как-то напряженно ответила женщина и пошла за сарай, добавив: — Ступайте в хату, сейчас позову.

Вскоре возвратилась вместе с коренастым, смуглым, угрюмого вида хозяином.

— Мы из управления госбезопасности,— представился Кромский.— Посторонние на хуторе есть?

Хозяин отрицательно помотал головой.

— Разрешите осмотреть дом.— Кромский подал знак Сычу, чтобы следовал за ним, и начал осмотр комнат.

Все здесь было на первый взгляд неприхотливым, зато основательным: большая деревянная кровать, топчаны, лавки, допотопная массивная этажерка и кованый, огромных размеров сундук. О том, что хозяйство здесь крепкое, свидетельствовало обилие кадок, плошек, ларцов, инструмента и всяких необходимых вещей вплоть до прялки с узорчатым колесом, по которому Кромский осторожно провел рукой:

— У нас в доме точно такая же стоит,— и вдруг обратился к хозяйке: — А теперь скажите, кто у вас в сарае?

— Зойка, коровка моя.

— Вареники сейчас ей несли?

— Яки вареники?! — взвизгнула бойкая женщина.

— Да те, которые на ящике возле двери сарая поставили,— сказал Кромский и резко приказал: — Выйти всем во двор!

На крыльце лейтенант сразу заметил — блюдо с ящика исчезло. Понял, что хозяйка успела убрать его.

— Скажите постояльцам своим, не одному же несли столько вареников,— обратился он к женщине,— чтобы сюда до хаты шли. Вокруг чекистов, мол, много.

Хозяйка сникла, за спину мужа встала, и Кромскому ничего не оставалось, как приказать:

— Младший лейтенант Сыч! Охраняйте задержанных.

Он подскочил с пистолетом к двери сарая, распахнул ее и укрылся за косяком. Переждав немного, влетел в сарай, следом за ним трое «ястребков».

В стойле справа находилась корова, у стены слева чуть ли не до крыши навалено сено. Ничего подозрительного Кромский не заметил. Он придирчиво обследовал земляной пол, частыми рядками простучал по нему черенком лопаты. Не мешкая, перекидали сено в пустующий угол. На освободившемся месте земля была как земля.

Вяло жуя, корова косила большие удивленные глаза на незнакомых людей. Кромский успокоительно похлопал ее по боку и направился к выходу, решив обследовать территорию возле сарая, как до его слуха донеслось подозрительно звонкое постукивание. Прислушался: корова переступала передними копытцами, поскальзываясь и норовя встать поустойчивее на деревянной опоре, гулко выдающей под собой пустоту.

Лейтенант поспешно вывел корову из стойла, недоумевая, почему животное в летний ясный день содержится в темноте у кормушки, когда кругом полно свежей травы. И лишь теперь вспомнил, что несколько минут назад эта чернобокая буренка паслась возле сарая. Он сам ее видел, подходя к хутору. Значит, животное только что загнали в стойло. Для чего?

Кромский стал расчищать место под кормушкой, где вскоре обнаружил люк. Но ни уговоры, ни даже строгий приказной тон не подействовали на сторожа МТС Валуя, в схрон к оуновцам он не полез, испуганно твердя: «Убьют».

Передать бандитам предложение о сдаче было некому, И тогда Кромский выстрелил во входной люк из ракетницы. Оттуда повалил дым.

— В схроне! — во всю силу легких закричал лейтенант. — Выходи наверх! Бросай оружие! Сопротивление бессмысленно.

В ответ раздалась автоматная очередь.

На восточном крыле облавы к полудню все было кончено: трое убиты, двое тяжело ранены, в том числе главарь банды, о котором чекисты слышали мало, он недавно объявился в здешних местах. Пятеро молодых, силком уведенных в лес ребят, взяты Живыми, двое из них легко ранены, им сделана перевязка.

Сложнее было на западном крыле облавы. Остатки разгромленной банды Кушака прорвались сквозь заслон на Львовщину. Других данных от майора Тарасова не поступало.

Рассортировав людей — арестованных под стражу, задержанных по подозрению — отдельно, Киричук вышел на крыльцо. Не сиделось ему в четырех стенах, когда там, в лесу, еще бьются с бандитами.

Со стороны речки по дороге рядом с телегой шла группа людей, среди которых Василий Васильевич узнал лейтенанта Кромского.

Подоспела весть от Тарасова:

«Преследование прекратил, настичь Кушака не удалось. Предполагаю, что главарь укрылся в тщательно замаскированном схроне. Прошу разрешения на прочесывание в обратном порядке до северо-восточной кромки леса. Потерь нет. Ранен «ястребок», он отправлен в Горохов. Жду указаний».

— Передайте майору,— сказал Киричук связному,— что разрешаю действовать до шестнадцати часов. И жду его здесь, в Соснице.

У крыльца остановилась телега. На ней Василий Васильевич увидел двоих убитых: рыжеволосого парня и тучного, коротко остриженного дядьку.

Кромский доложил, указывая на стоящих рядом с ним мужчину и женщину:

— Задержанные супруги Валуй содержали под сараем схрон. Бандиты выйти из него отказались. В перестрелке убиты,— кивнул он на тележку,— вот этот, говорит хозяин, из верхов бандеровец по кличке Жога. Три дня назад его рябой Помирчий привел из Смолигова. В схроне изъяты отпечатанные на машинке документы и рукописные листы. На хуторе остались трое детей Валуя. Надо обязать председателя колхоза позаботиться о ребятишках.

— Попросить председателя колхоза,— поправил лейтенанта Киричук.

Прочесывание заканчивалось.

В школьном классе набралось десятка полтора задержанных без явных улик причастности к бандитам, которых, после выяснения личности, пришло время отпустить. Среди них Киричука прежде всего заботили невозмутимый Сухарь и настороженно притихший Буча.

— Товарищи! — обратился подполковник к столпившимся возле двери людям.— От имени Советской власти приношу извинения за вынужденную вашу задержку и проверку личности. Известные вам обстоятельства заставляют нас прибегать к такому принуждению. Надеемся, к этому вы отнесетесь без обиды. Есть у кого жалобы в связи с этим?

— Какие могут быть жалобы, все верно,— осторожно нарушил возникшую тишину Буча.

— Может быть, кому документ нужен о задержке в пути, прошу подойти ко мне.— Василий Васильевич приметил седовласого, но крепкого на вид пасечника, оказавшегося во время боя под огнем банды и выведенного чекистами в безопасное место, а потом — сюда, в Сосницу. Подошел к нему, предложил: — Не уходите, вас мы отправим на машине,

— Не беспокойтесь, делайте свое дело. Родичи у меня тут есть, загляну на час, случай привел.

— Тогда вы свободны, все можете разойтись. Документы получили?

«Наши на месте»,— подумал поравнявшийся с Киричуком Антон Тимофеевич Сухарь. Он шел, не торопясь, будто молча прощаясь с Василием Васильевичем. И Буча не выдержал такой медлительности, выскочил наперед, успев прихватить своего подопечного за руку.

На крыльце оба встали как по команде. Буча стянул с головы кепку, напряженно глядя на двоих убитых, медленно спустился со ступенек и как-то неловко, бочком, не отрывая глаз от тучного покойника, миновал телегу и потом так быстро-быстро пошел по дороге, что Сухарь еле поспевал за ним.

— Да что вы будто сорвались, куда мы бежим?

— У нас нынче все наоборот,— тяжело дыша, хотя прошли самую малость, ответил Буча.— Кого убили! Это подумать только, кто погиб! Жога, верный помощник Хмурого по пропаганде. Но как он сюда угодил? Он же в Смолигове надежно сидел,— терялся в догадке Буча.

Антон Тимофеевич шагал легко и уверенно. Тем более, немного погодя, у его напарника прорвалась обнадеживающая фраза:

— А ты молодец! Ну не совсем ты, а документы твои. Но и ты ничего, перехлестнул ожидания. Вон у лесочка свернем куда надо.

3

Покончить с Кушаком майору Тарасову не удалось. Коварный главарь банды исчез. Скорее всего, считали, он успел выскользнуть из-под крыла облавы до того, как она сомкнулась с цепью заслона.

Эта неудача как ни огорчила Киричука, все-таки не могла заслонить удовлетворительные результаты прочесывания на южном «донышке» области. Взлетом везения , Василий Васильевич счел ликвидацию оуновского пропагандиста на Волыни Жоги. Да и бандитствующих «кушаков» на дюжину стало меньше — разгромлено две банды, ликвидирован очаг пособников, состоялась неожиданная и обнадеживающая встреча с Сухарем — этого вполне достаточно, чтобы считать операцию успешной. Конечно, возьми Кромский Жогу целехоньким, тогда бы...

Но главная, самая удовлетворяющая удача отразилась в короткой фразе сводки: «Потерь нет, легко ранен один».

Изложив результаты операции, Киричук бегло описал основную суть захваченных в схроне документов | и подытожил сказанное:

«...Бесспорно, Жога разрабатывал для банд положения пропагандистского характера, в которых все внимание концентрируется на необходимости поддержания веры в развалившуюся идею борьбы ОУН. Применительно к соображениям сегодняшнего дня, главарям рекомендуется придавать особое значение работе СВ — службы безопасности, обязывая ее постоянно выявлять среди членов ОУН колеблющихся, склонных к измене, а значит — подлежащих уничтожению. В документах особо отмечается ощутимый удар по ОУН».

Принимавший участие в составлении сводки Чурин высказал простую, но важную мысль:

— Думаю, что этими сведениями, прежде всего, и буду давить на Угара, пусть у него от унылых вестей голова трещит.

— Согласен,— принял предложение Киричук и спросил: — Куда же мы его определим на ночлег?

— Домой к себе возьму, куда же еще,— нашел простой выход Чурин.

— Подумать надо хорошенько. Все-таки он, забывать нельзя, своих охранников перестрелял. Может, Кромского под видом родственника на время встреч поселить к вам?

— Лишнее, считаю,— отказался Чурин.— У меня сосед сотрудник МВД, да и Тамара моя не из робкого десятка, очень уважает мою работу.

— Прежде всего, наверное, вас,— вставил Киричук.

— Это само собой. Однажды с ней выезжал для розыска и поимки жены одного крупного бандита. Тамара обнаружила ее в Брюховичах и вместе с ней шла через лес во Львов, а при входе в город у дрожжевого завода я ждал их. Только увидев меня — раньше была под арестом,— эта бандитка догадалась, с кем шла, хотела убежать, но была задержана.

— Молодчина у вас жена! — восхитился Киричук.— Боялись, конечно, здорово за нее?

— Само собой. Как-то мне пришлось сопровождать из тюрьмы бандита. Необходимо было доставить его в Турийск и там по его показаниям провести операцию. Из охраны никого не было. Ехали ночью. Я не спал несколько суток и в вагоне сразу задремал. Тамара сказала, чтобы я не беспокоился, если что — разбудит. Но она тоже не спала вторые сутки, в какой-то момент почувствовала, что не выдержит. Положила голову на колени бандита, и так и ехали. Все закончилось благополучно. Так что не беспокойтесь, Василий Васильевич,— подытожил Чурин.— Встретимся в полночь, пока домой приедем, вы с нами будете. А там и спать-то останется всего ничего.

Пришло время ехать к секретарю обкома партии Профатилову. Еще вчера они договорились о том, что Киричук сразу же по возвращении из Сосницы известит о результатах чекистской операции. Теперь, узнав о захваченных у бандитов документах, Илья Иванович решил срочно ознакомиться с ними.

Профатилов в этот раз не показался Киричуку похожим на партизанского командира. Он выглядел бодро, моложе своих сорока лет, а главное, располагающе, проще.

Быстро пробежав глазами отчет о результатах проведенной операции на юге области, Профатилов стал раскладывать на столе захваченные оуновские бумаги, рассуждая вслух:

— В целом замысел операции осуществлен, можно считать, успешно. Очень досадно, что не поймали Кушака. Его нужно непременно поймать и судить не в зале заседаний, а на площади в Баеве или в Торчине.— Профатилов взял в руки оуновский документ с отпечатанным на машинке текстом, пробежал его глазами и зачитал концовку: «Учитывая необходимость более эффективного использования боевок, предлагается тактика активного перемещения вооруженных групп, что должно создать у населения представление постоянного присутствия силы и действия ОУН». Это уже не от хорошей жизни. Ну зачем, для чего, для кого самообман? Что он им дает? — недоуменно произнес секретарь обкома.

— Тут в «грипсах» есть примечательные признания о больших потерях кадров, о моральном упаде, о частой потере связи,— взял бумаги Василий Васильевич.— Любопытно, Илья Иванович, послушайте: «Со сто пятым связь не надежна: я к нему посылаю, а ответы не приходят. Возможно, по причине постоянного нажима большевиков, или где-то разрыв связи. Наверное, в этом году с ним не удастся свидеться. Большевики всюду, они снуют за нами как привидения, делают все, чтобы подавить и парализовать наши действия. Чрезвычайно быстро реагируют на наши внешние проявления, много верных людей в этом году погибло. Очень тяжело стало с посылкой связных на дальние расстояния, потому что, пока дойдут, могут быть сотню раз схвачены. По этой причине мало надежды на помощь в людях».

— Вполне подходящая оценка чекистской работы, Василий Васильевич! — с веселой искоркой в глазах произнес секретарь обкома.

— Вы обратили внимание: их чаще преследуют не чекисты, а большевики.

— Они выражаются точно,— охотно подхватил Профатилов.— Под большевиками у них обобщенный образ всех и всего советского. Читайте, что там еще интересного?

— Вот наш знакомый Угар слезу пустил. С ним мы планируем выйти на беседу.

— Который с колокольни от вас сбежал? — вспомнил Профатилов.

— Он самый. У него намечается встреча с Зубром. Надеемся вплотную подойти к тому.

— Какую выгоду себе вымаливает |Угар?

— Замаливает, скорей,— уточнил Киричук, ища глазами достойное внимания сообщение Луки Скобы: — «В тэрене разгром, боевки в дальнем отрыве, связь нарушена. Данных о состоянии сил и дальнейших намерениях большевиков не имею. Я докладывал, но не уверен, сработал ли мой канал связи о том, что сам в конце июня бежал из церкви, в которой погибли два моих хлопца...»

Киричук взглянул на секретаря обкома, усмехнулся, говоря:

— Прошлой ночью Угар вот так же начал плакаться. Сам угробил людей и слезу сочувствия пускает: «телохранители погибли». Жалуется на связь: «С других тэренов

больше месяца не получил ни одной почты, не получил и сверху. Вынужден был из-за преследования уйти в «шапа» — шатающуюся партию, потому связь держал случайную. Закрепиться нигде не смог, собираюсь отойти в свой старый тэрен. Идти туда Зубру не советую, предлагаю ему вызвать меня к себе».

— «Шатающаяся партия»,— повторил Профатилов.— Можно подумать, они не все шатающиеся.

— У меня дальняя мысль появилась в отношении Угара,— несколько оживленно поделился Киричук.— Так и скажу ему: осядь в шатающейся партии, там полная свобода передвижения, что нам на руку.

— Это разумно. Удачи вам! — поднялся Профатилов.

4

Возвращаясь с базара и оказавшись возле калитки Варвары, Степанида Ивановна шмыгнула за нее. Хозяйку она увидела в саду на лавочке — та протыкала иголкой ягоды крыжовника. Села рядом:

— Помочь хочу.

— В чем? — удивилась Варвара.

— Познакомиться же тебе не терпелось с моим постояльцем.

— И он что, согласный?

— Наверное, коли я пришла,— с гордым видом распрямилась Степанида Ивановна.

— Что вы там ему наплели?

— Ничего, только сказала, что интересуется, мол, вами женщина, через дом живет. Влечение у нее в глазах прочитала.

— Ой, хитра вы, «в глазах прочитала». Втюрилась, поди, сказали, срамоту на меня навели,— уколола Варвара палец и по-детски сунула его в рот.

— Свят, свят, какая же срамота, любовь штука житейская, потребная.

Варвара звонко расхохоталась.

— Ну и сказанули вы, будто вот об этой миске с крыжовником. Вы когда-нибудь любили, Степанида Ивановна?

Та обиделась:

— Молодая ты смеяться надо мной, Варвара. У меня сын был, утонул, ты знаешь.

— Простите, Степанида Ивановна! Нечаянно вышло, я вроде как на равных с вами.

Старая отмахнулась.

— Ладно уж, сама напросилась.

— Он правда, что ли, хочет видеть меня? Когда прийти-то?

—  Та не знаю, ведь день и ночь работает,— пожала плечами Степанида Ивановна и рассудила: — В выходной давай с утра, к завтраку заходи. Чайку попьем, побалакаем.

— Не могу я в воскресенье, мой дома. Давайте лучше нынче — погляжу, когда он в перерыв явится, и сама приду.

— Это уж как тебе удобней,— поднялась Степанида Ивановна, забеспокоившись, что хватила лишку, кажется, ведь не просил ее о посредничестве постоялец. Но тут же решила — не беда. Не со злом она, с добрым сердцем. От этого худа не будет.

С той минуты, как ушла со двора соседка, Варя то и дело вспоминала о своем обещании прийти познакомиться с подполковником, которого и видела-то издали. Но первоначальное любопытство с беспечным женским баловством сошло, и она спокойно рассудила, зачем ей этот несколько обязывающий визит и встреча с незнакомым мужчиной, да еще из безпеки. Неловко и досадно стало от мысли, что ее приход в чужой дом с легкомысленной целью будет выглядеть унизительным. И Варя сразу отбросила свое намерение.

Однако тайная мысль не исчезла бесследно, заставляя молодую женщину выдумывать себе в угоду завлекательную встречу. И она до того нафантазировалась, что совсем забыла первопричину появления подполковника в своем сознании. А когда вспомнила о Марии, не ревность, а какое-то пное щепетильное чувство задело ее. Оправдывая свое желание необходимостью исполнить просьбу Марии — это она просила, я тут ни при чем.— Варя с облегчением решила сегодня же отправиться развлечься, как сказала она сама себе.

Собираться стала загодя и развела такую канитель, что часа через два, уморившись, устало присела к столу. Сначала вымыла голову, но, разохотившись, забралась в корыто. Потом обнаружила, как огрубели у нее руки и некрасиво обросли ногти, провозилась с ними до злости долго. Когда же добралась до платья и решила погладить его, вспомнила, что кончился древесный уголь. Тут-то ее осенило сбегать за ним к Степаниде Ивановне.

Варе были приятны эти сборы. Она чувствовала облегчение в душе, живость в движениях, небывалую внимательность к самой себе, от которой отвыкла, но не забыла и потому подумала: «Живешь черт-те как, в зеркало глянуть интерес простыл. Да и когда ж мне: то к поросенку, то носом в печку, то за лопату, то за топор. Сгорбатилась вся. А тут, глянь-ко, распрямилась, расфуфырилась, другой показаться захотелось. А может быть, и не другой, а именно той самой, какая есть. Она оглядела себя в трюмо и к своему ужасу заметила, как некрасиво выделяется живот. Все настроение он ей испортил. Но, будучи с девичества человеком изобретательным — удалая голова долго не думает,— Варя живо отыскала мужнин солдатский ремень, опоясалась им под платьем и... осталась довольна.

Достав новые туфли и с трудом напялив их на ноги, Варя опустилась на табурет, поглаживая щиколотку: с зимы заметила, что ноги будто припухать стали.

Сбросив туфли и надев домашние тапочки, она резво отправилась через два дома к Степаниде Ивановне попросить угля для утюга, а заодно и предупредить о сегодняшнем визите.

Со старенькой кастрюлькой в руке Варя влетела в сени и остолбенела, увидев на веранде за столом улыбающуюся хозяйку и подполковника с мягким внимательным взглядом.

— Ой, Степанида Ивановна, я потом...

Проворная хозяйка не дала ей сделать и двух шагов к отступлению, взяла за руку и повела к столу, умильно приглашая:

— Посиди с нами, поешь клубники, у меня ее нынче много поспело.

Подполковник вышел ей навстречу, подал руку.

— Василий Васильевич,— представился.

— Варя,— ответила гостья, потупившись. Но взяла себя в руки, естественно оправдалась: — Гладить собралась, а уголь закончился. Вы не богаты, тетя Стеша? Сейчас пойду принесу,— взяла та у Вари кастрюльку и поспешно удалилась.

— Вы рядом живете? — спросил Киричук. И продолжил: — Степанида Ивановна говорила мне.

— Что говорила? — смутилась Варя.

— Что вы очень вкусный хлеб печете,— ответил Василий Васильевич, выдав улыбающимися губами, что утаил правду.

— Из нынешней муки не спечешь,— ответила женщина, уверенно определив, что постоялец тетки Степаниды человек, безусловно, обходительный.

— Ничего, будет у нас всякая мука: и крупчатка, и ржаная, и блинная.

— Хоть бы пшеничной обыкновенной, чтоб пироги па пироги были похожи.

— Будут пироги, Варя. Жалко, мне скоро на работу, я ждал вас в воскресенье.

— Как — ждали?

— Ну, собирался ждать. Вы хотели меня видеть? — уверенно спросил Василий Васильевич.

— С чего вы взяли?

— Как с чего? — Киричук невольно пожал плечами.

Варе стало неловко. Пересилив себя, она поправилась:

— Вы правы, Василий... я собиралась заглянуть сюда в воскресенье. Степанида Ивановна мне говорила о вас. Любопытно стало. Все-таки вы человек необыкновенный.

— Чем же? — склонил набок голову Киричук, внимательно следя за выражением лица собеседницы.

— Люди из безпеки, из энкэвэдэ, по-моему, необыкновенные, вы в какой-то кромешной тайне, страшной к тому же.

— Ия страшный?

— Да нет, скорее наоборот, не зря вы нравитесь женщинам,— смущенно отвела она взгляд.

— Каким женщинам? Еще новость.

— Ой, вы хитрый, оказывается. Да мы о вас все знаем: как в Луцке появились, кому полюбились.

— Ничего не понимаю,— искренне удивился Киричук.

— Все вы понимаете,— изобличающим тоном, рассерженно заговорила Варя. Спросила: — Вы женатый, конечно?

— Да, у меня два сына. Какое отношение это имеет к нашему разговору?

— К нашему никакого. Мне тоже интересно было познакомиться с вами, поговорить.

— Почему «тоже»?

— Ой, артист, и не моргнете, будь я вашей женой, ей-ей, поверила бы, что вы безгрешны.— Варя поднялась, намереваясь уходить.— Думала, откомплиментите мне, как и Марии, если вы ко всем одинаково любезны. Оказывается, нет, там другого сорта ягода,— направилась женщина в сени и столкнулась с хозяйкой.

— Вот тебе уголек. Ты, никак, уходить нацелилась? Посиди,— направила ее обратно к столу Степанида Ивановна.

— Некогда рассиживаться, скоро мой с работы придет,— выхватила женщина кастрюлю с углем, вопросительно взглянула на Василия Васильевича и явно для Степаниды Ивановны с независимым видом сказала: — Не я интересовалась вами, Василий Васильевич, а наша общая знакомая молочница, которой вы прохода не давали на базаре.

— Так-так,— вырвалось неопределенно у Киричука.— Это уже что-то.

— Вспомнили? Или у вас уже было столько встреч, что путаетесь?

— Нет, Варя, память у меня хорошая,— прояснилось лицо Киричука.— Но вы все же напомните.

— Вот те раз, как будто я с вами, а не она была в ресторане.— Варя увидела, как с неподдельной искренностью изумился этим словам подполковник, и поняла вдруг, что молочница набрехала ей все, а этот милый порядочный человек и знать-то ничего не знает. И она, застыдившись, бросилась в сени, на ходу крикнув: — Простите! Наврала все Машка. Наплела, заблуда!

Всего шаг успел сделать Киричук за выскочившей на крыльцо возбужденной женщиной, сам не зная, что предпринять: то ли догнать и расспросить ее, то ли прежде обдумать услышанное. Он ждал разговора с соседкой Варей, желая выяснить, что за гадкая сплетня появилась о нем, кого так заинтересовала его личность. Сказанные в открытую слова: «Мы о вас все знаем» поначалу не были восприняты им всерьез. Мало ли что сболтнет взбалмошная женщина. Однако неприятная выдумка о базаре и ресторане, «достоверно» прикрашенная неведомой молочницей Марией, заставила Василия Васильевича насторожиться: кто-то нечистоплотный подбирается к нему, ища контакта.

— Налепила чертей, не поймешь кто, куда, с кем? — хихикнула в кулачок, возвратившись на веранду, Степанида Ивановна.— А чего вспыхнула? Видать, с этой Марьей-то наперегонки возле вас крутятся. Свяжись с такими непутевыми. И не надо вам, Василий Васильевич.

— Чего не надо, Степанида Ивановна?

— Пускать их сюда не надо,— увернулась на лету хозяйка.

— Пусть ходят. По крайней мере, будешь знать то, чего с тобой не было.

— С ними узнаешь. А эту Машку я приструню.

Прибежав домой, Варя швырнула в сенях кастрюлю с углем и бросилась в постель, горько рыдая. Она и сама толком не понимала, что с ней творится. Не давало покоя непонятное чувство жалости к самой себе. Не конкретно за что-нибудь, а вообще — за безрадостную судьбу свою. Она будто только теперь поняла причину тщательных сборов на свидание — ох уж эта женская слабость нравиться! — и была обижена самообманом. Стало душно. Пытаясь снять сарафан, Варя стыдливо обнаружила на себе туго затянутый ремень и расхохоталась со всхлипыванием, утирая ладонями слезы.

Понемногу она успокоилась, мысленно все больше обращаясь к Марии. Хотела понять, зачем та наврала про ухаживание подполковника. Для чего посылала ее с обманным поручением в чужой дом. Сама я виновата, решила Варя, Мария просила осторожно поспрашивать тетку Стешу, а меня куда понесло.

Но обида на Марию не проходила, и Варя, накинув жакет, выбежала на улицу, решив немедленно увидеть молочницу.

Солнце застыло в зените. Шальной ветер порывами налетал то с одной, то с другой стороны, завихрялся, вздыбливая и разнося пыль. Земля и воздух ждали влаги.

Варя шла решительной походкой, собираясь сразу, с порога высказать Марии все, что она в данный момент о ней думает. Но наружную дверь ей открыли не сразу.

Внутри кто-то был, потому что навесного замка Варя не увидела. И женщина продолжала барабанить в окно.

Когда Мария открыла дверь, приветливо взглянув на пришедшую, весь пыл у Вари пропал. К тому же за столом в горнице она увидела деверя хозяйки Петра, мужика противного, с маслянистыми глазками и потным длинным носом.

— Ты чего, дорогуша? Случилось что? Садись-ка,— говорила Мария, думая о чем-то своем.

— Ничего, я постою,— с неприязнью глянула на Петра

Варя, без слов сказав, что сидеть с ним за одним столом ей неприятно,

— Успеет, насидится,— грубо пошутил деверь и привычно обтер двумя пальцами потный нос.

Варвару как будто иглой укололи. Она вздрогнула и тут же вспомнила спокойное с удивлением лицо постояльца тетки Стеши, сердито стрельнула на некстати расплывшуюся в улыбке Марию и, не раздумывая, понесла:

— Ты, оладошница базарная! Свистулька ты глиняная!

За что меня в срамоту ввела? Кобелей себе в дурью усладу навыдумывала, а я красней за тебя перед людьми. Ты за кого меня принимаешь, Хивря безмозглая.

«Хивря», да еще «безмозглая» возмутила Марию, которая не в силах была понять причину гневного взрыва обычно спокойной, смешливой женщины. И, не помня себя, так мазнула Варвару по лицу сверху вниз своей тяжелой рукой, что та отлетела к столу.

— Вон! Прибью! Ишь, буркала вылупила, я тебе дам,— замахнулась было Мария снова, но Варвара отбежала за стол, угрозой остановив обидчицу:

— Это мы еще посмотрим, кто кому даст. Он тебе помахает руками, он тебе покажет, как срамить безпеку. Я приведу его сюда завтра.

От одного слова «безпека» Мария вздрогнула, сразу учуяв опасность. Она крепко ухватила Варю за плечи и одним движением усадила на стул, с которого только что вскочил ошарашенный новостью Петр.

— Не ори! Рассказывай,— хлопнула Мария ладонью по столу и села рядом.— Ты от него сейчас?

— От него!

— Чего понесло туда?

— Як Степаниде... он дома торчал, стал расспрашивать, хозяйка ему сказала, что я им заинтересовалась.

— Ну и о чем он тебя спрашивал?

Варя рассказала все, как было, преувеличивая лишь свою неловкость.

— А какая подруга тебя просила узнать о нем, ты сказала? — настороженно и нетерпеливо спросила Мария.

— Нет, я убежала,— не вспомнила Варя, что произнесла имя «Машка» и назвала ее молочницей.

— Ну и не срами меня. Лезть незачем было.

— Кого срамить? Он тебя и не знает,— снова повысила голос Варя и передразнила: — Откомплиментил ей, обходительный, в ресторан звал. Фантазерка! Все наврала!

— Погоди, не морочь голову,— напряженно соображала Мария.— Откуда же тебе известно, что он не знает меня, если ты не говорила, кто я. Значит, был разговор обо мне.

— О тебе не было. Говорили о той, которую он в ресторан и не думал приглашать.

Вмешался внимательно слушавший Петр:

— Тебя, Варька, не поймешь. Речи не было, но было. Шел разговор о Марии, скажи?

— Тебе-то чего надо, морду вытянул, как будто тыщу потерял,— направилась женщина к двери, но Мария заслонила выход.

— Что ты ему наплела обо мне? Разве он тебе скажет о свиданиях со мной, дура, на такой работе человек.

— Да он и не спросил о тебе, нужна ты. А может, тут у тебя другой интерес? — вдруг как будто что-то поняла Варя.— Пусти! — попробовала она пробиться силой.

Петр махнул рукой, давая понять Марии, чтобы отпустила незваную гостью. А когда та ушла, сказал со злостью:

— Доигралась!

Мария смотрела на него задумчиво.

— Что-то же надо делать, соображай,— взвизгнул Сорока.

— Ты слышал, она говорит, обо мне он не спрашивал,— напомнила Мария с надеждой.

— Не спросил, так допросит. Убрать ее надо! — тряхнул лохматой головой Сорока и бросился за дверь.

Стемнело, когда Сорока — Петро Сорочинский,— вернулся в дом брата. Одетый в простенькое под мужичка одеяние — в сапогах, заношенной вельветовой куртке И древнем картузе с козырьком набекрень. Он швырнул у порога тощий мешок и отрешенно уставился на Марию с братом. Те ужинали.

— Что?! — испуганно вырвалось у вскочившей из-за стола Артистки.

— Схватили Шурку-сапожника, скрутили. Варьку он...— Наконец выдавил Сорока, утерев рукавом вспотевшее лицо. Желваки так и ходили у него на скулах.

— Ты его подослал? — испуганно, будто обвиняя, спросила Мария и простонала: — Что вы наделали?!

— А как бы ты хотела? — повысил голос Сорока.— Ты насвистела, наворочала, а я отвечай! Так, Артистка?! Только не хочу я в намордник под цепь, тикаю на волю.

— Толком скажи, не кривляйся,— ухватил его за руку Микола.— Ну?!

—  Варьку топором порешил Шурка-сапожник. Я у калитки стоял. Ушли нормально, только муж Варькин, оказывается, засек, налетел, до угла не дошли. Я убег. Сапожник, может, сегодня-завтра не продаст, но люди меня видели, могут опознать.

— Куда же ты? — понял все Микола, растерянно вернувшись к столу.— Ты давай поешь, к нам-то не враз сунутся. А за что вы ее?

— Это ты супружницу спроси, она тебе подробнее расскажет. Она и тебя, погоди, в бега спровадит, коли успеет.

— Спрошу, не твое дело! — оборвал его Микола,— Куда нацелился, можешь сказать?

— К Зубру подамся, разыщу, больше не к кому, еще не поверят, задушат прежде,— схватив со стола пышную буханку хлеба, Сорока сунул ее в мешок, налил в кружку кипятку, хотел попить, но обжегся.

— Где же ты Зубра сыщешь? — спросила Мария.— Идем, отведу тебя к Сморчку. Я дам знать, пришлют за тобой человека.

— А если тебя возьмут? — резанул Марию по сердцу Сорока, торопливо отхлебывая кипяток.

— За что меня-то?— через силу усмехнулась та.— Я Шурку-сапожника к Варьке не посылала. Другое дело, если ты продашь.

— Меня поймать сперва надо,— отбросил кружку Сорока и, подойдя к мешку, вскинул его на плечо.

— Да куда ты, давай обмозгуем,— хотел отобрать мешок Микола, но брат отстранился.

— И тебе, Мария, бежать надо, и тебе, Микола. Мозгуйте сами.— Петро приоткрыл дверь и ошарашил родичей предательской новостью: — Шурка-сапожник упирался, не хотел на «мокрое» идти. Припугнул я его, с языка сорвалось: Артистка, сказал, требует, ей главный приказал, выполняй!

Мария не успела ухватить Сороку за куртку, больно ударилась о ручку двери и растянулась на пороге. Микола подскочил к ней небывало шустро, помог встать, кинулся в сени, запер дверь и рассудительно успокоил жену:

— Пусть тикает, а ты не бойся! Мы ихних дел не знаем, в случае чего — с Петром ты на ножах, мало ли что он где скажет, а с Шуркой-сапожником я один на починке сталкивался. Да и не известно, продаст ли он. Петра, может, еще потянет, а тебя...

— Пожалеет, хочешь сказать? — думала свое, рассеянно слушая, Мария.— Там, в эмгэбэ, все разговорчивыми становятся.

— Почему в эмгэбэ? — спокойно спросил Микола и усадил жену рядом с собой за стол.— Ты, Маша, погоди трусить. Убийством занимается милиция. Подумай, выгодно Шурке Кухче выдавать себя бандеровцем? Нет. Он Петра будет топить, скажет, не был с Сорочинским, на улице тот пристал к нему.

— Забыл, он говорил, муж Варькин их захватил,— напомнила Мария, тупо глядя перед собой. Всегда вздернутые улыбчивые уголки губ у нее уныло опустились.

— Мало ли что захватил, нам-то какое дело,— стоял на своем Микола.— Ты, Машка, помни и заруби себе: мы за брата не ответчики. Он натворил, смотался, пусть ищут, коли виноват. Мы скромно живем, тихо. Завтра же глины привезу, товару наделаю, ступай на базар, отвлекись, там тебе всегда весело.

— Не велено мне больше на базар.

— Ну и что? Обстановка требует, надо привычным занятием проявить себя. Давай пиши бумагу Зубру, отнесу Сморчку, пусть отправит,— полез за чернильницей Микола.

— Не надо, погоди, голова не соображает,— задержала его рукой Мария.— Ты посиди, поговори со мной. Душа чуяла — быть беде.

— Сон, что ли, плохой видела? — покорно присел возле жены Микола, больше не зная, что сказать.

— Эмгэбэ возле себя на рынке видела, боюсь я туда идти.

Микола остался сидеть с приоткрытым ртом.

— Если заберут меня, тикай и ты, Миколаша. Сразу уходи к Сморчку. Он все тебе устроит. Я заранее предупрежу его.

5

Угар нахоженной дорожкой пришел с темнотой к хутору, в котором жила Куля, и, избегая соблазна заглянуть к ней, направился сквозь березняк к поляне со стожком, в котором решил укрыться до полуночи — назначенного часа встречи с Киричуком. Нишу в стожке он выгребал старательно, не спеша — времени было достаточно. К тому же нужно было успокоиться, отвлечься от перенапряжения последних дней, вызванного особыми обстоятельствами, от которых, возможно, зависела его дальнейшая судьба.

Началось с того, что районный эсбист Шмель снарядил двух террористов подготовить окончательный вариант покушения на майора Тарасова. Помня о разговоре с подполковником Киричуком, Угар дал взбучку Шмелю, ссылаясь на выдуманное указание сверху не вызывать крутых ответных мер МТБ и неизбежных в связи с этим потерь, и потребовал немедленно вернуть террористов. Но не успел он дождаться их возвращения, как получил приглашение от Зубра явиться на встречу через первичный пункт связи в Боголюбах. Насторожился: что бы это значило? Не донес ли на него Шмель? Может быть, Зубр поставил крест на его удачливых побегах от чекистов и уготовил петлю. Эта мысль совсем лишила Угара покоя. Да еще некстати подоспело предупреждение Зубра с грифом «срочно!» о готовящемся «чекистском прочесе в неустановленном районе области», в связи с чем нужно поберечься прежде всего ему, Угару, которого удивительным нюхом чует и с подозрительной промашкой упускает МГБ. Зубр, правда, не давал этих пояснений к своей рекомендации, их Угар додумал сам, заподозрив и в приглашении, и в предостережении опасный для себя подвох. А тут подлил масла в огонь настырный Шмель, сообщив новость о казни эсбиста надрайонного провода Совы: «За предательство интересов ОУН». Это известие окончательно утвердило Угара в решении отказаться от встречи с Зубром.

Устроившись поудобнее в стоге и кое-как прикрыв отверстие сеном, Угар стал ждать. Он невольно подумав о Куле — та сейчас бы бегом примчалась к нему. Но именно Кулю он теперь больше всего не хотел видеть. Его заботливая и предусмотрительная Ганночка с полувзгляда и полуслова поняла бы, что с сердечным дружком творится что-то неладное, завалила бы его вопросами. Он разрешал ей такую вольность.

Сказывалась усталость последних дней — клонило ко сну. И Угар стал до боли тереть виски: еще не хватало проспать условленную встречу.

Осторожные шаги в березняке Угар услышал издалека. Кто-то приближался со стороны дороги. Остановился неподалеку. Присел. Такое соседство не понравилось Угару. Бесшумно ему из стога не вылезть. А как дать знать о себе в назначенный час? Еще пальнет с перепугу незваный сосед. Надо было что-то предпринимать. И Угар стал осторожно освобождать от сена лаз.

Угар объявился с краю березняка у дороги бесшумно и точно в полночь, будто заранее с вечера притаился в кустах, подал голос. Как и предполагалось, пришел один.

Сyxo ответив на «здравствуйте», он без лишних разговоров высказал пожелание «поскорее добраться до места и отоспаться».

Они сели в машину. Легковушка понеслась к Луцку.

— Что так, Лука Матвеевич? Я ожидал вас встретить в бодром состоянии,— участливо заметил Киричук.

— Устал, дел много,— уклончиво пояснил Угар и как бы между прочим поинтересовался: — Ну как ваша облава прошла?

Удивленный такой осведомленностью, Киричук, не подав вида, ответил доверительно:

— На все сто с гаком.

— А как велик гак? — подхватил Угар.

— Это уж сами определите. Вашего пропагандиста Жогу накрыли. Вы не знакомы с ним, Лука Матвеевич?

— Остапа! Жогу! — дернулся Угар.— Не врете?! Да куда же это все ползет? Куда? — он неожиданно сник, затих.

— Успокойтесь, Лука Матвеевич, возьмите себя в руки,— с неодобрением произнес Василий Васильевич и, не щадя бандита, ответил: — Я дам вам для опознания фотографию убитого, вместе удостоверимся. Почему вы так переживаете за Жогу?

— Я и сам не знаю,— нервно признался Угар.— Жога был ушлый конспиратор, смелый. Ваших много пострадало, когда его брали?

— Ни единого человека. Но откуда вы узнали о нашей облаве?

— Узнал. Значит, состоялась-таки она,— с каким-то облегчением произнес Угар.— Выходит, без подвоха предупреждал меня Зубр.

— О чем вы, Лука Матвеевич? — заинтересовался Киричук.

Угар помедлил, собираясь с духом и заговорил тихо, как будто размышляя вслух.

— О возможном вашем налете предупреждал меня Зубр. Докопаться он только не успел, в каком районе набег вы наметили. Может, даже решил, опять за мной гоняться станете. А я уверен был: не по мою душу ваши сборы. Да что там уверен, в другое мозгами шарахнулся: думал, неспроста он меня к себе вызывает,— нервно махнул рукой Угар и стал рассказывать о пережитом за последние дни, не скрывая трусливых своих порывов. Чувствовалось, что он растерян и ждет совета, как быть дальше.

Душевное излияние Угара закончилось уже на квартире Чурина. Стол был накрыт, и Анатолий Яковлевич позвал гостей помыть руки перед ужином.

— Чудно, не верится, с чекистами одним полотенцем утираюсь,— подчеркнуто старательно все делал Угар, выдавая свое желание скрыть нажитую в бегах от людей одичалость. Однако сполоснул лицо и руки без мыла, оставив на белоснежном полотенце темные следы.

Он выглядел уже свежо и привлекательно, Лука Матвеевич Скоба. Правда, плотно облегающий его упитанную фигуру защитного цвета френч с накладными карманами был тесноват и в сравнении с аккуратными гимнастерками чекистов выглядел изрядно поношенным. Да и брюки его, похоже, не помнили утюга.

Вопросительно оглядев накрытый Тамарой Михайловной, женой Анатолия Яковлевича, стол, Угар в упор уставился на хозяина.

— Что? — не понял недоумения Чурин.

— Самогон разве не водится у вас? Душу успокоить бы за полное знакомство,— взял он с тарелки несколько кусочков колбасы и начал жевать, поняв, что выпивки не будет.

— У нас, Лука Матвеевич, закон,— ответил Чурин,— работать со светлой головой.

— Да я и так могу,— со скучным видом продолжал есть Угар.— День у меня сегодня, можно сказать, особенный. Решающий, может быть.

— Приятно слушать,— подхватил оживленно Киричук и спросил: — Вы и теперь не доверяете Зубру? Боитесь встречи с ним?

Угар тряхнул волнистой шевелюрой, выразив отрицание, а на смуглом лице его мелькнуло выражение настороженности.

— Нынче не знаешь, кого больше бояться,— уклонился он от ответа.

— Ну а все же, Лука Матвеевич? — настоял на ответе Киричук и посоветовал: — Не обходите острые углы. Сгладить и выпрямить их мы сможем теперь вместе. Я, например, порекомендовал бы вам ладить с Зубром и встретиться с ним непременно.

— А если он меня удавит? Заманит и... Нет, не пойду к Зубру. Он крутнет своей махалкой с кривым ножичком,— резко всплеснул рукой возле шеи Угар.

— Не преувеличивайте, Лука Матвеевич,— прервал Киричук.— Вы же не трус. К чему ложное впечатление о себе создавать? — Он придвинул вилку к продолжавшему есть руками гостю.— Не кинется же он с порога на вас. Да и мы не позволим. Дадим надежную защиту — Прока.

— Прока? — повторил Угар.— Кто такой? Я что-то слышал о нем. Вспомнил, ой как вспомнил... мне говорила она...

— Кто она? Куля, наверное? — подсказал не без умысла Киричук.

— Вы знаете Ганну? — распрямился за столом Угар, аж грудь поднялась.— Да, конечно, знаете. Уж не работает ли она с вами? Куля... ваша?

— Ну что вы так сразу нервничаете? — мягким голосом остановил его Киричук.— Нет, Куля к нам никакого отношения не имеет. А Прока она знает. Можете ему доверять, как мне.

— А вы уверены, что я вам доверяю? — прищурившись, бесцеремонно спросил Угар.

— Мы с вами, Лука Матвеевич, никогда целиком не доверимся друг другу,— тоже напрямую, без нажима, ответил Киричук.— А то, что сейчас обоюдно нужны друг другу, тоже верно. И не будем осложнять то, что и само по себе для нас не просто.

— Не будем,— понятливо кивнул Угар, а мелькнувшая на его лице улыбка выдала удовлетворение таким ответом.

— Вот и хорошо. Вам нужно и пора отдохнуть. Завтра, вернее сказать, уже сегодня Анатолий Яковлевич устроит вам поездку в Городок под Ровно. Пару дней вам для начала можно себе позволить пожить обычной человеческой жизнью.

— Может, я в первый же день убегу в лес,— неудачно пошутил Угар, сразу заработав замечание подполковника.

— Нет уж, Лука Матвеевич, давайте без фокусов! Мы не развлекать вас везем в Городок, а чтобы глаза раскрыть одичалому, ничего не знающему о советской жизни человеку. И спокойно поговорить.

— Всех-то вы не просветите таким образом, которые в лесу,— вставил Угар.

— Придет время, просветим, спасибо люди скажут,— понравился Киричуку этот поворот разговора.— Это ведь в ОУН жиденькая установка: обработать, завербовать, скрепить кровью, то есть убить кого-то, чтобы страшился наказания Советской власти.

— Надежная привязка должна быть, а как же иначе,— вытирая ладонью губы, подтвердил Угар.

— Мы же вас не скрепляем кровью,— вклинился в разговор Чурин.

— Думаю, успеете после возвращения из Городка, уверенно ответил ему Угар.

— Вот и ошибаетесь,— возразил Киричук.— Ни сами убивать, ни тем более вас посылать на это мы не собираемся. Однако обезвредить вашего эсбиста Шмеля, чтобы обезопасить жизнь майора Тарасова, мы должны поспешить.

— Прибейте его, Христа ради, моей душе легче станет,— скрестив руки на груди и закатив глаза к потолку, попросил Угар.— Я себе Прока в эсбисты продвину, коли он толковый, надежный мужик, говорите.

— Где можем накрыть Шмеля сегодня до утра? — спросил Киричук.

— В селе Смолигове он сейчас.

— У Помирчего?

Угар заинтересованно уставился на Василия Васильевича.

— У Помирчего, спрашиваю? Что вы вдруг примолкли? — повторил подполковник.

— Да ничего, теперь уж что скрывать. Чудеса какие-то. Помирчий не может быть вашим, никак не может, потому Жогу и не взяли у него... Там Шмель сегодня, до рассвета может уйти, смотрите, подполковник, чтоб не «ужалил» он кого-нибудь насмерть.

Василий Васильевич сразу поднялся, заспешил, говоря:

— Мне в самом деле пора. Отдыхайте, Лука Матвеевич, хорошенько приглядитесь, как люди живут и чем дышат. Бедно еще у нас после войны, зато стремление к новому какое, отношение к жизни... Так что не кровью мы вас скреплять хотим.

— Уж не по радио ли заставите выступать? — нахмурился Угар.

Вопрос застал Киричука уже в коридоре. Он обернулся.

— Запомните, Лука Матвеевич, мы вас силком заставлять что-то делать не собираемся,— медленно произнес он.— Желательно, чтобы вы поняли свои заблуждения и захотели искупить свою вину перед народом. А на нашу помощь в добром деле всегда можете рассчитывать. Поняли?

— Уяснил,— подтвердил Угар, кивнув головой.

— Завтра Анатолий Яковлевич ответит вам и на остальные вопросы,— с хорошим настроением уходил Киричук. А перед тем, как Чурин захлопнул за ним дверь, шепнул: — Срочно выезжаю в Смолигов, может, успею накрыть Шмеля. Из Торчина утром позвоню.

Ложиться в постель Угар категорически отказался. Он сбросил подушку на ковровую дорожку и, не раздеваясь, сняв только сапоги, блаженно растянулся на спине, заложив руки под голову. Чурин еле уговорил его снять френч и постелить под себя байковое одеяло.

На брючном ремне гостя открылась кобура с пистолетом. Вот почему он не сразу решился раздеться, понял Чурин, задержав взгляд на оружии. Угар догадливо снял его, подал хозяину:

— Вы молчите, а сам не догадался отдать.

— Ничего, и сейчас не поздно,— взял и отнес в другую комнату пистолет Анатолий Яковлевич.

— Чего-то жутко у вас тут, и мыши в сенях озоруют,— раздался голос Угара.

— Уж не боитесь ли вы мышей? — откликнулся Чурин.

— Крыс пугался, канадских. Нигде таких здоровых не видел, как на ферме Майкла — хозяина, они у него двух овец загрызли.

—  Да не может быть,— не поверил Чурин.— Что же это за крысы?

— Говорю, здоровые, как шакалы с длинными хвостами. Зимой но деревянной лестнице с фермы в поселок не пройдешь, они как зверюги носятся. В хлеву шныряют. Боялся, мне сонному ноги отгрызут.

— Вы в хлеву спали?

— Работал на животноводческой ферме, ну и спал там.

— И зимой?

— Там тепло. Я понимаю, Анатолий Яковлевич... Брат у меня прогорел с торговлей, пришлось в наймы пойти, еле на обратную дорогу денег наскреб.

— Выходит, вы Канаду и не видели?

— Почему не видел? Видел, только что нам там. Брат остался, у него долги. А Майкл — хозяин толковый, ему наплевать на политику. Его зовут на выборы, помню, а он гнать посторонних со двора велит, говорит, я лучше подстригу газон. Почему, скажите?

— Человек дела, время ему дорого.

Угар удовлетворился.

— Потому что хозяин он полный на своей земле и закон государственный на его стороне.

Анатолий Яковлевич ему в ответ:

— Закон, говорите, на его стороне? Хозяина! А на вашей с братом стороне что?

— Мы что, мы сезонные рабочие. Нам бы выбиться в люди.

— Выбиться в люди! На какой же закон вы рассчитывали там, где власть имущих? На обратную дорогу еле денег собрали. Майкл на вас ярмо надевал и кнутом погонял. А в колхозе, которого вы так боитесь и других им стращаете, вам перво-наперво ссуду в рассрочку на десять лет для строительства-обзаведения. Майклы способны на такое? Без интереса у них ничего не делается.

— А у кого делается? Она, вся жизнь-то, голый интерес, чего уж тут крутить,— убежденно отмахнулся Угар и уточнил: — А взамен чем платить? Ну нам вот, нашему брату? Не врешь ты? И какая ссуда?

— Говорю, на целый дом, стройся, живи на здоровье, какой тут может быть обман. Привыкли у себя в ОУН с подвохом да оглядкой, как бы не обдурили, не прибили. Уясните себе, наконец, у Советской власти все в открытую, без тумана. И землю не надо покупать. Работай на здоровье.

— Как бы Лазаря не запеть от такой песни,— не настойчиво противился Угар и тут же выяснил: — Под ссуду, наверное, что-то существенное заложить надо? Вдруг сбегу.

— Что вы вцепились в эту ссуду, как будто она вас здорово заинтересовала? А то пишите заявление.

— У меня своих денег хватит,— с независимым видом отстранился от предложения Угар и, как бы размышляя, добавил: — Кто деньги дает не в рост, а в помощь, тот основательно должен сидеть на своем месте. Ваша власть дает, это хорошо.

6

В это утро Киричук не раз с благодарностью вспоминал вчерашнее требование секретаря обкома отправиться домой отдохнуть. Позади была бессонная ночь. Василий Васильевич не любил и не умел спать сидя. А сейчас он немного вздремнул на заднем сиденье машины, лихо мчавшейся к селу Смолигову. Рядом с шофером ехал майор Рожков, прозванный в управлении главнокомандующим «ястребков». Такое похвальное прозвище Сергей Иванович получил не зря. Он не только помогал создавать вооруженные группы самообороны, но и обучал их на практике боевой сноровке, появлялся прежде всего там, где чувствовал слабинку в организации и где было особенно трудно.

До Смолигова оставалось ехать недолго. Грузовая машина с чекистами и «ястребками» не отставала, приглушенные фары ее согласно кивали вслед легковому «виллису».

Рожков ехал бодрый, посматривая на дорогу. Он успел выспаться, когда к нему заехал Киричук, и теперь мысленно блуждал возле дома Помирчего, вспоминая прилегающую территорию и прикидывая, где бы мог хозяин облюбовать скрытый выход из дома. Колодец? Может быть? Возможно, и под ворохом сушняка на углу огорода. Ведь у всех дрова и тот же сушняк сложены возле сарая или, на худой конец, в предгородье, а не на грядках в дальнем углу, как у него. Землю тут. берегут, клочок обрабатывают с пользой.

Машина въехала в Смолигов, когда начался рассвет. Киричук занервничал, сочтя приезд запоздалым.

Миновали сельсовет. Рожков выскочил из машины возле дома с резными наличниками, в котором жил долговязый Филимон, руководитель смолиговских «ястребков». Село спало.

Василий Васильевич занялся изучением тыльной стороны дома и огорода Помирчего и тут же заметил вывернувшегося из серого рассветного утра лейтенанта Проскуру.

— Вышел из засады, товарищ подполковник,— стал докладывать Павел Гаврилович,— вчера к вечеру в дом Помирчего проник Шмель.

— Не успел еще отсюда испариться, как думаете? — спросил подполковник.

— Я уж и предполагать-то опасаюсь,— признался Проскура и посоветовал: — Куда это на горушку повел Рожков «ястребков»? Надо по низине их подальше поставить, а то кто их знает, этих «схронников».

— Добро, Павел Гаврилович, идите к Рожкову и расставьте людей, как считаете нужным. А что, собаки не слышно?

— В будке запер.

Простукивая и осматривая каждый квадратный метр на дальних задах дома, Киричук с чекистами неспешно продвигался к огороду Помирчего. Со стороны могло показаться, что саперы ищут оставшиеся после войны мины.

И вдруг сонную округу тихого рассветного утра огласил взрывной басовитый голос «ястребка». Он стоял во дворе оцепленного дома и размахивал руками.

Киричук живо направился к нему со стороны огорода.

— Зачем понесло во двор? Запрещаю! — напустился на «ястребка».

Не вникая в замечание, тот с веселым видом затараторил:

— Нашел! Понимаете? И где нашел?!

— Что нашли? Говорите толком,— остановил его Киричук. Чего ищем, нашел,— сбавил восторженный тон «ястребок» и пояснил: — Надумал я пока что поесть. Сала шматок развернул, положил на крыльцо. А рыжий кот из-под руки хвать сало и в калитку. Я за ним.

— Погодите, я вас о деле спрашиваю,— перебил словоохотливого рассказчика Василий Васильевич.

— Бросил кот сало, я подбежал к нему, винтовку на минутку поставил на землю и услышал гул под прикладом, прикрытую пустоту. Рядом постучал — плотная земля. Опять на том месте — пустота. Пошарил — крышка лаза. Приподнял, а под ней дыра. На крышке опилки.

Киричук направился вдоль плетня к тому месту, где торчал приподнятый край ляды. Она, наподобие чугунной крышки от канализационного колодца, лежала возле тропы, присыпанная опилками. Рядом стояли дровяные козлы. Они, очевидно, прикрывали крышку лаза.

Беспокойная догадка мелькнула у Василия Васильевича: кто-то ночью выходил наружу и не поставил козлы обратно на место, а хозяин Помирчий не успел доглядеть нарушенную маскировку. Значит, Шмель ушел.

Однако горевать было рано и некогда. Приказав Рожкову получше смотреть за домом, а обнаруженный лаз держать под прицелом, Киричук направился за ворота, к крыльцу. Следом за ним спешили Проскура, Сыч и Близнюк.

В дверь долго стучать не пришлось. Ее открыл угрюмый, обросший щетиной Ефим Помирчий. Высокий, сутулый, он уперся руками в дверные косяки и неучтиво буркнул:

— Опять притащились?

— С проверкой! Кто в доме? — спросил Киричук.— Посторонние есть?

— Нет.

— Оружие?

— Пушка на крыше! Ты прошлый раз оставил.

Помирчего обыскали и оставили сидеть на сундуке в углу горницы. Сюда же привели его жену, неспокойную старушку, и больную слабоумную дочь, которая во все глаза смотрела на незнакомых мужчин, хихикая и смущаясь.

Намаявшийся в засадах возле дома Помирчего лейтенант Проскура воспрянул духом от участия в живом деле и теперь на месте устоять не мог: то беспокойно осматривал с Близнюком горище, то дотошно оглядывал пристройку с чуланом, в котором подозрительно громоздко стоял несдвигаемый ларь, доверху засыпанный мукой.

Между тем Киричук отвел женщин обратно в переднюю, решив, что там им будет спокойнее.

— Переищете здесь, а если что потребуется, скажите,— объяснил он.

— Добро, господарь. Стрелять будешь, пожалей Маньку, отпусти к крестной. Девка уже напугана, рассудка лишилась.

Манька слушала с открытым ртом, не смеялась.

— Бах-бах,— произнесла она, пряча испуганное лицо.

— Кто под полом? Сколько их? — спросил напрямую Киричук.

Старуха перекрестилась.

— Не знаю, ничего не знаю. Ищите сами,— трясла она перед собой руками.

Присев рядом и положив пожилой женщине руку на плечо, подполковник с мягкостью предложил:

— Скажите правду. Мы знаем, что у вас схрон и прорыт ход к огороду. Мы сняли с лаза ляду, сходите посмотрите.

— Зачем же мне ее смотреть, если вы его уже обнаружили,— понапористей ответила старуха.

— Где еще выходы из схрона? Здесь, в доме, где выход?

Появился Рожков, деловито доложил:

— «Ястребки» расставлены надежно, а дыры-выходы мы и без подсказки сейчас увидим. Разрешите начинать?

Василий Васильевич вывел его в сени:

— Что начинать?

— Ракеты пулять в лаз. Штук пять стрельну, лядой прикрою, и где дым повалит, там и выход. Туда и дышать полезут, если есть кому.

Видеть такое Киричуку еще не доводилось, но он сразу оценил этот простой и надежный прием, который избавлял от многих хлопот.

— Давайте! — разрешил, заметив, как манит его к себе пожилая хозяйка.

Она подхватила старшего начальника за руку, отвела в сторону, беспокойно говоря:

— Не видел чтоб мой душегуб, а то прибьет. Отправь к крестной, через две хаты, стрелять, вижу, будут. Нельзя Мане, Ефимка сгубил ее, стрелял под ухом, теперь нельзя, замается головой.

— Забирайте ее живей и идите,— разрешил Киричук.

А старушка ему прямо в лицо:

— С горища проход в схрон, он за чуланом промеж стен. И на огороде под сушняком копай, там ящики.

Василий Васильевич вывел женщин за калитку, распорядился проводить их к дому родичей, но старушка нагнала его с молитвенно прижатыми к груди руками.

— Его не отпускай, Ефима-то, не надо... нельзя его... не хозяин он, не родич, я хозяйка... дочь сгубил, чужак он.

— Мы об этом поговорим,— заверил Киричук и поспешил к Рожкову, услышав гулкий выстрел ракетницы.

Сергей Иванович одну за одной выпустил в лаз три ракеты, Даниил Сыч прикрыл дыру лядой.

Киричук рассказал Рожкову о том, что сообщила ему хозяйка, и тот, выпустив еще две ракеты в лаз и снова прикрыв его крышкой, заспешил на горище. Но в это время в стороне за плетнем из колодца пыхнул дымок, а потом пошел, пошел, расплываясь над журавлем.

Все становилось ясно: из схрона три выхода. Возможно, есть и четвертый. Но Рожков заверил, что больше лазов для одного схрона оуновцы прокладывают редко. Над крышей дома тоже пробился дымок. Значит, он достиг по проходу схрона и пошел наверх. Над чуланом-то его и заметили Проскура с Близнюком. А немного погодя к ним поднялся Киричук.

— Петрушка тут какая-то, не пойму, в чулане под ларем, думал, дыра, а валит дымище на горище,— пошарил руками по опилкам Проскура.

Оглядев сверху засыпку и перекрытие у стенки чулана, без особого усилия тронув неширокий, но достаточный, чтобы пролезть, откидной бортик, Василий Васильевич заглянул вовнутрь, но, кроме лестницы, ничего не различил.

— Их много? — спросил Близнюк.

— Может и никого не быть, но я лично на одного рассчитываю,— ответил подполковник и, уходя, уточнил: — Не удастся взять живым, ликвидируйте.

И тут снаружи донесся выстрел.

— Есть! — оживленно вырвалось у Киричука.— Глаз с лазейки не спускайте!

Выскочив во двор, Василий Васильевич прежде всего захотел разглядеть, что там у колодца. А возле него Рожков, Сыч, Филимон и двое «ястребков» застыли на месте, и по их прислушивающимся позам Киричук догадался, что оуновец обнаружил себя в колодце, куда он проник по проходу из схрона. Вот куда ускользали из-под наблюдения бандиты. Чурин рассказывал ему о таких сооружениях: из схрона пробит выход в колодец и для набора воды, и для скрытого ухода по набитым скобам.

— Кто стрелял? — спросил, подойдя, Василий Васильевич.

— Ему неловко стрелять оттуда, нас не заденет,— ответил Рожков и предостерег: — Но и заглядывать в колодец не стоит.

— Идите тогда, дымку набавьте. Тройку ракет, думаю, хватит,— рассудил Киричук. А сам снял с плетня кувшин, нацепил его на жердочку, а сверху на него надел фуражку и медленно выставил «голову» с края колодца. Подождал. Тихо. Крикнул в квадратную пустоту:

— Шмель! Выходи! Бежать некуда.

Звонко резанул слух выстрел, неприцельный, на голос. Да и как было прицелиться, когда колодец затуманил дым. Послышался грудной кашель. Рожков успел сделать свое дело и теперь стоял возле Василия Васильевича.

— Шмеля надо ошарашить,— предложил Киричук.— Сквозняк убрать. Бросьте гранату с горища в лаз. Она взорвется и засыплет центральный узел проходов, в результате у Шмеля один выход останется на волю — через колодец. Отрезан будет и ход через лаз возле огорода. С горища еще возможен, пожалуй, будет спуск в схрон. Ну, может, малость расчистить придется.— Киричук повернулся к Рожкову, махнул рукой:

— Взрывайте!

Взрыв под землей он ощутил ногами. А когда утих ударивший из колодца гул, донеслось ругательство бандита.

— Сдавайся, Шмель! — еще раз выкрикнул Киричук и предупредил: — Иначе взорвем колодец!

Через несколько мгновений из колодца отчетливо донеслось:

— Кто это говорит?

— Подполковник Киричук!

— Стройный! Жизнь обещаешь?

— Судить будем. Выходи!

— Погодь. Сдаюсь!

— Бросай оружие! — достал пистолет Киричук и показал чекистам рукой, чтобы удалились от сруба — мало ли что взбредет бандиту в голову с отчаяния, еще швырнет из дымной дыры лимонку.

Оуновец долго не показывался, но было слышно, как он в глубине кряхтел и ворчал, очевидно, с трудом приспосабливаясь к скобам, набитым в бревенчатый сруб колодца. Его силуэт не сразу разглядел Киричук сквозь растворяющуюся молочную дымку. Но вот показалась лохматая голова, послышался обдирающий горло кашель. Наглотавшийся дыма бандит еле двигался.

Он к тому же ничего не различал перед собой, продвигаясь наверх. Василий Васильевич это понял, когда оуновец зашарил рукой по срубу, стараясь ухватиться за очередную скобу и не видя, что достиг самого верха.

Без рубахи, в одних штанах, бандеровец с трудом выбрался на край сруба. Он торопливо протирал глаза. Ему дали прийти в себя.

Василий Васильевич тем временем послал Филимона с двумя «ястребками» раскопать землю под сушняком на огороде и вытащить оттуда все, что там зарыто.

— А вы, Сергей Иванович, займитесь расчисткой прохода в схрон,— приказал Василий Васильевич Рожкову и напомнил: — Об осторожности не забывайте.

— Случается, минируют схрон, знаю,— выразил майор понимание возможной опасности.— Но тут маловероятно. Бандит выскочил без рубахи, в спешке, думаю, сделать ничего не успел, значит, чисто.

Довод Рожкова показался убедительным, и Киричук спокойно согласился:

— Копайте!

Оуновец, было видно, прислушивался к разговору, таращил слезившиеся глаза и вдруг позвал:

— Стройный! Где ты? Вяжи давай!

— Кто такой? Как звать? — приблизился к нему Киричук.

— Непомнящий.

— Можно и так. Назовите кличку.

— Псевдо? Воевода!

Киричук вспомнил рассказ Скворца в больнице — тот упоминал эту кличку, и потому воспользовался известной ему подробностью:

— Какой же воевода без войска? Вам же районный проводник другое псевдо порекомендовал.

— Какое?! — встряхнулся тот.

— Шмель! Устраивает?

Эсбист вдруг широко открыл глаза и в упор уставился на чекиста.

— Много знаете, подполковник, чудно мне больно, откуда уши торчат. Кто меня выдал? Как шилом-наколюшкой вытянули.

— Это почему же, любопытно? — захотел разговорить оуновца Киричук.

— Потому... Догадки, что ли, нет?

— Никто вас не тянул, сами выползли. И постарайтесь не забыть это смягчающее обстоятельство.

— Соломку постелят при расстреле?

— Жить разве не охота?

— Глаза мне задымили, ничего не видел, а то бы кое-кого из вас на тот свет с собой взял.

— Будет жужжать, вихляться. Кто еще в схроне, внизу там?

— Были и давно сплыли.

— Никуда они не делись, как и эсбист Шмель,— подзадорил Киричук и спросил: — Заявить нам ничего не хотите?

— Нет. Рубаха, пиджак у меня там остались,— указал он рукой в землю.— Дайте что-нибудь.

— Дадим. Не замерзнете. Подумайте, может быть, все-таки есть что сообщить нам? Для своей же пользы.

— Выдать?! — дернулся арестованный.— Давайте, только скажите, кто меня предал?

— Вы, кто же еще, не помнящий родства, сами себя и перепродали. Неужели этого не понимаете?

— Не надо меня агитировать.

— Зачем? Подумайте, стоило вам пригрозить майору Тарасову, как мы сочли необходимым успокоить вас. Вчера вы отправились в Смолигов, не зная, что Жога давно сбежал отсюда и в другом месте приказал долго жить. Не предупредил он никого, что сюда нельзя.

— Хватит! — зажал уши руками Шмель.— Ведите!

— А вы говорите,— удовлетворился реакцией бандита Киричук и кивнул «ястребкам»: — Конвоируйте в дом!

Из слухового окна с горища донесся голос Рожкова:

— Товарищ подполковник! Готово, ждем!

Киричук живо поднялся на горище, пролез в лаз промеж двойной стены за чуланом, спустился в схрон. Распрямившись во весь рост, он поразился высокой аккуратной прихожкой и просторной комнатой с широкой кроватью. Горела керосиновая лампа, и все хорошо было видно. Вдоль стены — сплошняком длинный стол, на котором две пишущие машинки, пресс, стопки бумаги, копирка, краска в тюбиках, карандаши и даже с десяток книг в нише.

«Вот ты где стряпал свои пропагандистские поделки, референт Жога! И были у тебя помощники, скорее всего женщины»,— подумал Киричук, взяв со стола разноцветные мотки ниток. Вспомнил трехцветную крученую нитку на корешках брошюр, прошитых с краю зубчатой строчкой, догадался, чья это работа.

— Заканчивайте, товарищи,— распорядился подполковник.— Пишущие машинки, книги, бумаги — все нас интересующее и ценное наверх, в машину. Не затягивайте, полчаса вам сроку.

Василий Васильевич вспомнил Чурина с Угаром, как-то они провели остаток ночи, не спят ли до сих пор, на вокзал им еще через два с лишним часа, успеть бы созвониться, сообщить Анатолию Яковлевичу о сдаче Шмеля, может быть, пригодится ему весть.

Во дворе он увидел выкопанные на огороде ящики с патронами, пистолетами. А несколько винтовок, как вязанку дров, прижал к груди долговязый Филимон.

— Ходил рядом и не чуял, товарищ подполковник,— смущенно сказал руководитель «ястребков».

Киричук распорядился погрузить в машину захваченное оружие и отправился искать «через две хаты, в третьей» крестную Маньки, к которой пошла хозяйка дома, отрекшись от своего постояльца: не хозяин, не родич — чужак!

Но разыскивать их не пришлось. Маня, как ребенок, сидела посреди двора в окружении кур, сгребала горстью пыль и сыпала ее, приговаривая: «Цыпа-цыпа-цыпа».

Куры, кудахча, не поддавались на обман.

Едва Киричук вошел во двор, как на крыльце появилась старушка с женщиной средних лет, наверное, крестной Мани, которая тут же увела больную в дом, не проронив ни слова.

— Нашли чего на задах? — спросила старушка, видимо, не уверенная в целости тайника в огороде.

— Нашли, спасибо. Как звать вас? Давеча не до того было. Меня — Василий Васильевич.

— Боялась, вдруг ночью вырыли, окажусь болтуньей. А звать меня, как все обзывают: баба Яга.

— Ну зачем же мне, как все,— мягко улыбнулся Киричук.— Какая же вы баба Яга?

— Так не от ведьмы мое имя, а от Ядвиги, коротко. С детства меня мать звала Яга, Ягонька, к старости само вышло — баба Яга. Но привыкла, да откликаюсь. Какая уж теперь Ядвига.

— Ну хорошо, было бы здоровье. По вас видно, жизнь энергично прожили, бойко.

— Да уж шустринки хватало, не то что теперь — на месте топчусь. Ты о нем, о Ефиме, хочешь спросить?

— Но нем. Кто он вам? — удовлетворился Киричук таким переходом к делу.

— Считай, никто. Привезли его в конце войны раненого под другой фамилией, ну, у фашистов служил.

— Продолжайте, я понял.

— Которые привезли Ефима, сказали мне: не вылечишь — девку заберем и тебя прибьем. Сыном попрекнули, в сельсовете работал. Я и вылечила этого, себе на горе. Он Маньку в лес уволок, сгубил дите, домой видите какой приползла. Врал, будто она стрельбы испугалась и свихнулась. Бандиты напали, брехал, Маньку защищал, над головой у нее стрелял, еле отбился. Теперь вишу, от каких бандитов он тикал. Прятался сначала, солдат боялся. А потом дружки по ночам в прошлом году схрон построили.

— Что же вы не сообщили нам? Мы бы защитили,— поинтересовался Киричук и глянул на часы: было ровно восемь утра.

— Пока бы вы защитили,— ладошкой отмахнулась тетка Ядвига.

— Кто жил в схроне?

— Всю зиму господарь Остап с двумя девками, с одной Ефимка таскался. Ездили всякие. Потом реже и реже. А с весны опять пошли. Придут в дверь, а обратно не выйдут. Думала, прибьют там, а куда девают — не известно.

— И куда же они девались?

— Кто же их знает. Мне самой далеко отходить не велено было. Сколько раз дня по три во двор не пускали, кто-то видный, чуяла, приходил.

Киричук понял, что может получить от хозяйки дома лишь косвенную и случайную информацию, на которую сейчас незачем тратить время.

— Спасибо, тетушка Ядвига! Идите домой. Просьбу вашу я выполню, Ефима Помирчего мы не отпустим.

— Вам спасибо; Василий Васильевич. От всех соседей и селян. А все равно боязно.

— Чего же вам бояться-то? Не вы их выдали.

— Мне-то нечего, да за Маньку. Одна я у нее надежа.

— Примем меры, обещаю, спите спокойно.

— Где уж там спокойно,— покачала головой старушка.— Сами-то вы покоя не видите.

— Потому и не видим, чтобы людям было легче жить! С открытой дверью.

— Дай-то бог! — поклонилась пожилая женщина и семенящим шагом повела внучку домой.

Киричук внимательно смотрел им вслед, сожалея, что еще нельзя ему с уверенностью обещать людям спокойную жизнь.

— Вы отпустили жену Помирчего? — подошел сбоку Рожков.— Хозяйку пропагандистского логова?

Киричук рассеянно повернулся к нему, сказал:

— Несчастная женщина. Что там в схроне?

— Все изъято, погрузили. Пора ехать. Я задержусь.

— Очень хорошо, Сергей Иванович, что остаетесь. Догадываюсь, для чего.

— «Ястребков» надо проинструктировать. Как это так; что вольготно жилось тут приходящим в дверь и уходящим через лазы людям.

Киричук увидел Проскуру и позвал его к себе, говоря Рожкову:

— Порекомендуйте «ястребкам» последить за домом тетки Ядвиги, запретите называть ее бабой Ягой, она и так обижена. Обратите внимание «ястребков» на то, что к По- мирчему обязательно придут люди, немного, а придут. И, уже обращаясь к Проскуре, распорядился: — Можете съездить домой, к пятнадцати часам прошу на совещание ко мне, а с темнотой со своими помощниками — обратно в дом к тетке Ядвиге. Засаду продумайте сами, но чтобы ни один, кто явится, не ушел. Ночку подежурьте, завтра подменим. Дело для вас серьезное нашлось.

7

До последней минуты, пока легковая и грузовая машины с чекистами и «ястребками», набрав скорость, не выехали мимо церковной ограды из села Смолигова, Хрисанф не отошел от окна. Забыв об осторожности, он все утро ширкал жиденькой бородкой по оконному стеклу, стараясь подальше разглядеть улицу с маячившими вдалеке «ястребками». И не присел, не дал отдыха хворым, измученным ночными переходами ногам. А когда шум стих, плюхнулся на табурет и старательно перекрестился.

Стоявший сбоку возле конторки отец Василий, приютивший у себя в доме бандитствующего дьяка, создавшего худую славу о себе, подметил перетрусившему гостю:

— Истинно крестишься, Хрисанф, грех свой чувствуешь.

Усталое, изможденное лицо Хрисанфа напряглось от желания вникнуть в суть то ли похвалы, то ли осуждения благочинного служителя, успевшего на доходном приходе и рожу свою облагородить, и облениться на заученных молитвах.

— На заутренней хотел душу очистить. Посоветоваться зашел.

— Облаву увидел, отца Василия вспомнил,— поддел священник.

— Нет, мы их вместе в окно увидели,— возразил Хрисанф, соображая, как бы ему без спора продержаться

в доме попа до темноты и незаметно уйти отсюда подальше к Соснице — после недавнего чекистского налета там безопасность недели на две обеспечена.

Отец Василий тоже говорил не совсем то, о чем думал. Поначалу ему захотелось сделать вид, что Хрисанфа не помнит и ничего о нем не знает. Но с первой же минуты это оказалось невозможным, поскольку тот так по-свойски облапил его у порога, что уже никак нельзя было удивиться пришельцу.

Сейчас, брезгливо оглядев жалкого, некогда задиристого, нахального дьяка, он все же не смолчал, кольнул:

— Я-то думал, желал меня увидеть, растрогался. А ты, значит, энкэвэдэ с «ястребками» на машине заметил и с испугу скорей ко мне — тут не тронут.

— Не мытарь душу, не разжигай злобу, лишка ее выперло из меня,— кривясь, признался Хрисанф.

В боковой двери показалась дивчина в фартуке, позвала завтракать. Но отец Василий только глянул в ее сторону и, дав уйти, спросил без витиеватого намека:

— Тебя винят прихожане в смерти отца Иннокентия. Что скажешь?

— На кого-то надо валить, но я тут ни причем,— уставился в глаза отцу Василию Хрисанф и для убедительности добавил:— С войны не видел его. А прибить мог бы, злоба у меня на него.

Отец Василий молча пригладил свою строго «обтесанную» угловатую бороду, сказал, не глядя на Хрисанфа:

— В злобе истину не ищут.— Он задумчиво помолчал и, обратившись к Хрисанфу, вдруг сказал, то ли советуя, то ли размышляя вслух: — Выходить надо с повинной.

У Хрисанфа нижняя губа поползла вверх, глаза прищурились. И он простонал, словно выстрелил:

— Покорми меня и дай отдохнуть, отец Василий. С темнотой уйду. Навсегда отсюда уйду.— Он медленно встал, взял отца Василия за бороду, резко развернул к образам в углу и вдруг, как-то хитро улыбнувшись, спокойно сказал:

— Не вздумай взять грех на душу. Продашь меня — лютой платой отделаешься.

Отец Василий долго крестился, проводив бывшего дьяка в пустующую монашескую комнатушку. Слышно было, как тот громко чавкал, с жадностью набросившись на еду. Вскоре умолк и захрапел.

Отцу Василию вспомнился рассказ старосты церковного црихода, где служил отец Иннокентий, как Хрисанф с вооруженным бандитом увел батюшку из храма, а утром нашли того со стариком Андроном казненными у ветряка. И можно было бы снять зверскую вину с Хрисанфа — скорее всего так оно и было бы, грех свалили бы на изощренную в пытках голову Кушака, если бы не оказались Свидетели, слышавшие предсмертные слова старого Андрона: «Хрисанф зарезал... обоих Хрисанф».

Стоило ему вспомнить короткую подробность гибели отца Иннокентия, как он тут же пожелал заслуженной кары бандиту. Подумал: послать бы кого за милицией. Но кого? Попадью силком не заставишь. Прислужница же Фроська не надёжна. И тут вдруг заметил забытую ею на лавке, в углу, бельевую веревку.

Отец Василий осторожно открыл из кухни дверь в комнаты, чтобы лучше слышать храп бандита — так ему было спокойнее. В сознании заговорило мстительное: «Кровопийца ненасытный, суд правый сотворить помогу над тобой. Прости меня, господи, не сочти прегрешенными порывы возмущения злом-насилием. Аминь!» И отец Василий, выглянув в окно и увидев опустевшую улицу, убрал с глаз веревку: «А что, если со мной они потом, как с отцом Иннокентием, взрежут, как арбуз». Однако намерение во что бы то ни стало не дать уйти Хрисанфу если не из дома, то из села, все же брало верх. И он решил сам все обговорить с милицией, чтобы взяли Хрисанфа с темнотой подальше от его дома. И понадеялся: «Пусть сами сообразят, по-тихому чтоб все было. Ни к чему мне показ. Во вред может выйти».

8

Чурин предположить не мог, чтобы его усталый гость до света не сомкнул глаз. Притворяясь спящим, он Даже не перевернулся на другой бок. И никто не узнал бы об этом, если бы Угар, завтракая, не признался:

— Мерещилось мне, Анатолий Яковлевич, будто вы за мною наблюдаете с пистолетом в руке, ждете, не поползу ли к вам. Такая вот дурь запала в голову. Дико, скажете.

— Нет, не скажу. Обыкновенные человеческие условия обострили чувства.

Жена Чурина сочла нужным поддержать разговор и по-женски мягко вставила:

— Прекрасных порывов ждет душа.

Угар отмахнулся.

— Каких уж там прекрасных, Тамара Михайловна, когда темнота на тебя пистолетом глядит. А может быть, все оттого, что не успеешь зенки продрать — рукой за пистолет хватаешься, спать ложишься, опять о нем думаешь. Разве это жизнь? — отмахнулся Лука и потянулся за едой рукой, но сдержал себя, живо взял вилку.

— Привык по-лесному: застругал ветку и тыкай в мясо или чего там горячее.

— Кто же вам готовит? Где? — проявила любопытство хозяйка. Но, заметив неодобрение на лице мужа, прервала расспросы. Да и гость не был расположен отвечать, произнес небрежно:

— Было бы из чего. Холуев хватит.

— А если не из чего?

— Такого не бывает. Достать надо, значит.

— Отнять у крестьянина, выходит,— пояснил Зурин жене.

Угар успел вставить:

— Не отнять, а воспользоваться поддержкой крестьян*

— Ничего себе поддержка! Вваливаются ночью в хату, требуют к такому-то числу заколоть кабана да еще нагло» приказывают столько-то колбасы дармоедам сделать.

Анатолий Яковлевич заметил, как гость отложил вилку, стушевался.

— Ну это вы бросьте, Лука Матвеевич. К присутствующим разговор не относится. Мы для того и встретились, чтобы не любезностями ласкать слух друг друга. А истина рождается где? В споре.

— Спорить я люблю,— принял пояснение Угар.

— Не будем устраивать, Лука Матвеевич, спор ради спора. Но вы меня очень даже рассердили вашим небрежным «холуев хватает». Это ведь о живых людях, тех, кто добывает для вас хлеб насущный.

— Вы считаете лучшим, чтобы я сам тащил кабана на своем горбу? — спросил Угар с хитроватым выражением на лице.

— А кто ж вы такой, чтобы за вас кто-то живот надрывал?! — Чурин взглянул на часы — до отхода поезда оставалось без малого два часа.

— Ничего с их горбом и животом не случится,— самодовольно парировал Угар.

— Тащить на горбу чужое, Лука Матвеевич, то есть отнятое у людей, само по себе плохо. И как можно так унизительно называть своих кормодобытчиков, без которых вы ничто, так сказать, человек без средств к существованию.

— Почему без средств?

— Кто же вам их добыл? Опять они, холуи, как вы изволили выразиться. Они для вас с любовницами строят удобные схроны, совершают преступления, грабя и убивая,— слегка умерил возбужденный тон Чурин и спокойно закончил тем, ради чего и позволил себе этот упрек: — Я не уверен, Лука Матвеевич, что вы достаточно осведомлены в том, кто вы сами для главарей ОУН. Ведь только подумайте, чьими соками они питаются, по каким каналам утекает добытое, кто пользуется благами! И какую корыстную цель преследуют эти ваши так называемые руководящие борцы.

— Какую же? — сразу подхватил внимательно слушавший Угар.

— А такую. Любой ценой прорваться к власти, чтобы основательно, по-хозяйски сесть верхом на свой народ, в том числе и на тех, как вы говорите, холуев, которые нынче вам корм и запас на черный день добывают, исполняя волю дармоедов.

— Ладно,— примирительно согласился Угар.— Все исполняют чью-то волю, чего тут спорить. Нам наше хорошо, вам ваше лучше.

— Нет, Лука Матвеевич. Воля воле рознь. Народная власть, которую представляем и мы, чекисты, исполняет волю народа. Оттого и народ с нами. Потому нам и не требуются «друзья»-союзнички, коим вы верно служили в недалеком прошлом и которых наголову разбили мы, советский народ. А вы на своих братьев руку поднимаете, хотите держать в страхе, кровь пьете и нагло называете это «воспользоваться поддержкой крестьян».

Угар слушал с вниманием.

— Вам, Лука Матвеевич, с азов-низов начинать надо познавать советскую жизнь. Верно говорят: лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. Примерьте-ка мой пиджак, френч не годится для поездки, рубаху сначала наденьте и галстук. Да еще вот усы приспособьте для маскировки.

От галстука Угар отказался, брезгливо отбросил его со словами: «Удавку себе еще не напяливал». Однако блестящие медные запонки вставил в манжеты с ребячьим любованием. И повертелся у зеркала, причесываясь с излишним старанием.

— Постричься вам надо, похожи на дьяка с гривой,— подметил Чурин.

Телефонный звонок застал их перед уходом.

— Да, собираемся выходить, Василий Васильевич. Очень рад, что успели взять. Из наших никто не пострадал? Да, сразу извещу, как вернусь. Спасибо! — повесил он трубку.

— Подполковник Василий Васильевич звонил? — поинтересовался Угар, поправляя свою кучерявую шевелюру.

— Он! Счастливого пути пожелал и хорошего настроения Луке Матвеевичу. Значит, вам. Поехали!

Желанная посадка состоялась, и Чурин несколько успокоился: шансов налететь на ненужный глаз оставалось все меньше. Вагон оказался наполовину пустым.

Соседством старушки, разбитного парня в гимнастерке без погон и скучной большеглазой молодухи, уныло смотревшей перед собой, Чурин остался доволен. А балагуристый вчерашний солдат уже представлялся с прибауткой скучной соседке:

— Ты не хмурься, не грусти, на Миколу погляди, хочешь, он тебе уважит, всю судьбу твою расскажет.

А поскольку та никак не отреагировала на его слова, повернулся к старушке: — Давай-ка, бабуся, я тебе всю правду расскажу. Хлопот у тебя много, ой как много.

Старушка снисходительно улыбнулась:

— С ними и помру, куда деваться. У меня, сынок, все давно угадано, известно и во вчерашнем, и в завтрашнем. Поправить ничего нельзя: двое сынов с войны не пришли, а внучка, слава богу, в городе устроена, вот еду к ней. Пенсию мне нынче дали.

Чурин уловил полезный для Угара ход разговора, живо поддержал:

— Пенсия-то, мать, за погибших сыновей?

— За них, милых.

— Старика-то нет? — с предупредительным сочувствием в голосе поинтересовался Чурин.

— Убили моего Прошу бандиты, прошлой зимой в лесу напали, изуродовали всего.

— За что же они его?

— А ни за что. Шесть подвод выехало в лес, в санях с Прошей партийный представитель ехал. Лес вывезти надо было. Тут эти бандюги стрельбу открыли. Рассказывают, мой приподнялся, а лошадь в этот момент как рванет, Проша-то и не удержался, упал и вывалился из саней. Куда он старый побежит? Там возле сосенок его и нашли исколотого всего.

Только Угар мог додуматься спросить в этот момент:

— И за мужа пенсию тебе, старая, платят? Сколько же за троих-то?

— Что это ты, сынок, их так поштучно считаешь,— терпимо посовестила она Угара.— Сразу видно, не потерял никого из близких. Додуматься только: сколько за троих? Как у него язык повернулся? — обратилась она к Чурину с застывшим недоумением на лице.

— Огрубели люди, путают, как и что сказать, ты уж не суди его, мать,— смягчил Анатолий Яковлевич.

— Старший-то у меня офицер был,— рассказывала далее женщина, за него пенсия поболе, по закону я могу выбрать. Советская власть материно право разве даст ужать. С меня и за земельный участок почти что ничего не берут, и дровишки завезли, и даже сепо.

Чурин, как бы между прочим, Угару:

— Ты все понял?

Скоба согласно кивнул и вдруг ляпнул:

— Это если за всех убитых пенсию платить, живым только на них и работать.

— Ты что, с неба свалился? — посмотрел на Скобу парень в гимнастерке.— Сразу видно, такой руки не подаст, не пособит.

— Да он шутит, любит подзадорить, не обращайте внимания, толкуйте свое,— снова поспешил смягчить невпопад сказанное Угаром Чурин.

Но толковать соседи больше не хотели.

Чурин положил руку на плечо замолчавшего подопечного и предложил ему тихо:

— Знаешь что, Лука, давай с тобой без отчества обращаться, а то людям в глаза бросается.

— Давай,— без промедления согласился Скоба.

— Вот и хорошо. Ты на поля взгляни-ка, на хлеборобов посмотри.

За окном Угар увидел ярко освещенный солнцем крутой в зеленом ковре обрыв, переходящий в широкую долину. А в ней разбросаны дома. Они будто скатились с пригорка и, удивленные, встали друг против друга.

— Где ты увидел своих хлеборобов? — удивился Лука Скоба.

— Я не про сейчас. Еду тут как-то на рассвете в поезде, вижу, в поле трактор попыхивает. И такое у меня уважение к трактористу любовное, сбегал бы и обнял.

— Это с чего же? — поморщил лоб собеседпик.

— Да с того, что чуть свет в поле работает. Страдная пора! Понимаешь? Сознание! А какое сознание у тех, кто ночью разбойничал, наелся чужого и, как крот в норе, на зорьке без хлопот уснул.

— Так то ж борьба, Анатолий, от которой я отхожу, как тебе известно, с меня теперь по каждому дню все меньше станет спроса,— выгодно рассудил Скоба.

— Все может быть,— нейтрально ответил Чурин, а про себя подумал: «Ошибаешься ты. Спроса будет все больше». Он сказал ему об этом немного погодя, когда шли от станции в Городок по берегу неширокой речушки. За спиной у них на востоке оставалось невидимое отсюда Ровно.

— Благодать-то! — вдруг звонко хлопнул себя в грудь широкими ладонями Скоба, остановившись над невысоким обрывом и смотря на заливную, заросшую камышом лощину по ту сторону реки.

— Неужели не насмотрелся на эту невидаль, мотаясь по Волыни? — удивился Чурин.— Не с Крайнего Севера явился.

— Хуже — из-под земли. Я ведь все больше ночами мотался, а днем у меня другая приглядка была. Теперь вольными глазами посмотрел вокруг с легким чувством,— раскинул он руки.— Ты знаешь, что такое просто без ничего посмотреть вокруг?

— Просто без ничего, Лука, и не видится ничего,— ответил Чурин.— Но я понял тебя.

Они не спеша приближались к Городку.

— За моим эсбистом Шмелем поехали в Смолигов? — удивил неожиданным вопросом Скоба.

— Что, жалко? — напрямую спросил Чурин.

— Себя больше.

— Сдался Шмель утром, вылез из колодца. Выкурили.

— В Смолигове, значит, у Помирчего. На лету мою наводку подхватили. Цепко работаете.

— Жалеешь все-тали,— с упреком произнес Чурин.— Расплывчатая публика вы, как и сама ОУН, ничего надежного.

— Это ты брось, Анатолий. Ведь душой-то с вами все равно не буду. От своих отплываю. Жить хочу. А уживусь на земле-то? Еще посадите.

— Не сажаем, как видишь,— Чурину все же понравилось смятение в душе Угара, которое он не скрывает, выплескивает для самоуспокоения.

— Куда вам торопиться. Не выгодно, значит. На воле от меня больше пользы.

— Что ты все носишься с собой, - забубнил: «я» да «меня». Волю еще заслужить надо.

— И то верно,— подхватил Скоба.— А в поезде со старухой ты ловко насчет пенсии подхватил. Понял я бабкин покой, это видная забота.

— Чья забота? — задержал внимание Чурин, желая услышать от Угара непривычные для него слова.

И он их произнес:

— Власти твоей забота, ну, Советской, если хочешь.

— Это другой разговор. Я же видел, ты все понимаешь.

— Я и поддакнул: мол, понял.

— Понимать, Лука, это хорошо, но этого мало. Знать надо убежденно.

— Какие убеждения на голодный желудок? — приложил руку к животу Скоба, всем видом говоря: «Не забивай ты мне сразу голову, не переварит она всего разом». Просяще предложил: — В ресторацию веди, есть охота. За деньги не бойся, у меня хватит.

— Не надо нам твоих денег, они грязные,— с брезгливостью на лице отстранился рукой Чурин, видя, как Лука полез в карман пиджака.

9

В последнее время Киричук все реже бывал в управлении: скопились дела, которые нужно было срочно решать на местах.

Но сегодня решил часть своего времени посвятить изучению материалов по заслуживающим внимания показаниям арестованных во время облавы на оуновцев, выслушать доклады сотрудников.

— Со вчерашнего вечера было одно бандитское проявление,— сообщил заместитель Киричука майор Весник.— Оно произошло засветло в Хмелевке под Владимиром-Волынским. Бандиты скрутили проволокой комсорга с его дивчиной и бросили в колодец. Кто-то из села успел позвонить в наш райотдел, выехавшая оперативная группа настигла банду и ликвидировала ее. Взяты двое раненых.

— Потери с нашей стороны есть? Не забывайте об этом докладывать.

— Раненых, убитых нет.— Иван Николаевич достал листочек с записью, продолжил: — Ваша квартирная хозяйка Вчера поздно прибегала вся в слезах. Просила сообщить, что убита у себя в доме соседка Варя Грач.

Новость поразила Киричука. Ему мгновенно вспомнилась недавняя встреча с этой чем-то взволнованной женщиной, и он машинально спросил:

— Когда примерно это случилось?

— Почему примерно, могу точно сказать: в шестнадцать пятнадцать.

— Вскоре после ее ухода,— вслух заключил Киричук, чувствуя какую-то непонятную связь между его встречей с Варей и происшедшей трагедией.

— О чем вы? — не понял Весник.

— Откуда знаете точное время убийства?

— Узнавал в милиции.

— Ну и что выяснили?

— Поймали убийцу, он сапожник, мотивы преступления не ясны.

— Когда говорили с милицией?

— Ночью.

— Почему с утра не поинтересовались, что нового в этом деле?

— Я не думал, что это важно для нас.

— Может быть важно. Очень даже важно.

Киричук отпустил майора Весника и позвонил начальнику Луцкого горотдела милиции. Тот пообещал сейчас же прислать оперативного работника с материалами по делу об убийстве Варвары Грач.

Тем временем Василий Васильевич начал заниматься следственными материалами, и сразу же его внимание задержалось на показаниях арестованного Шуляка. Глазами выхватил: «Кузьма Кушак для прикрытия может пользоваться городской квартирой в Ковеле, улица Октябрьская... В селах Конюхи и Бережанке он имеет коханок Олесю и Полину, потому при большой опасности стремится в лес к этим селам. Под селом Майдан возле речки Стоход новый бункер и погреб с провизией для трудной поры и долгой отсидки...»

Подчеркнув последние слова, Киричук тут же на полях написал указание:

«Срочно разыскать бункер с целью захвата. Сделать засаду. При необходимости привлечь арестованного Шуляка!»

Поставив точку и прочитав далее о том, что охранник Хрисанфа отказался назвать возможное место пребывания «сановного» покровителя, мысленно снова вернулся к Отцу, чувствуя личные серьезные упущения в его поимке. Слишком много было решительных порывов настичь и уничтожить Кушака, всякий раз растворяющихся в других заботах до новой бандитской вылазки.

«Последовательная устремленность в работе до логического конца! Устремленность нарастающая!» — записал он себе в памятку для совещания, до которого оставалось чуть больше получаса.

Явившийся из горотдела милиции оперативный работник оказался энергичной женщиной средних лет с волевым сухощавым лицом, черты которого казались еще мельче в соседстве с крупными роговыми очками.

Старший лейтенант Кравец, как представилась следователь, раскрыла перед заместителем начальника областного управления МГБ папочку, в которой, кроме протоколов с места совершения преступления, экспертизы, допросов, лежали фотографии.

— Это снимок убийцы, Александра Кухчи, сапожника по специальности.

— Он признался в убийстве Варвары Грач?

— На нем ее кровь. И задержан недалеко от дома Грач, не успел уйти.

— Как все это произошло, подробней расскажите,— попросил Киричук.

— По материалам следствия картина вырисовывается такая. В течение часа перед убийством Варвара Грач дважды отлучалась из дома. Это видела соседка из окна: разделывала тесто. Она показала, что, убегая вторично, Варя крикнула ей: «Мой придет, пусть ужинает, я к молочнице слетаю». Эта же соседка видела, как Варвара вскоре прибежала обратно, а следом за ней — двое мужчин. Ей еще показалось любопытным, отчего это горбоносый парень вошел в сени, а другой — постарше, скуластый, вернулся к калитке и выглядывает на улицу. Пока она поставила пироги в печку и снова вернулась к окну, у соседки во дворе уже никого не было. На крыльцо выбежал муж Варвары и кинулся па улицу.

— Муж находился дома? — удивился Киричук.

— В том и дело, что он на какую-то минуту опоздал. Преступники ушли, ничего не взяв в доме. То ли это не входило в их планы, то ли стоявший на страже скуластый преступник, заметив приближение мужа Варвары, подал сигнал к бегству. Муж видел, как выскочили из калитки двое неизвестных. И нагнал их, когда обнаружил в доме случившееся. Задержал только убийцу. Соучастник не назван. Ясно одно: убийство не с целью грабежа. Да и нажиться-то у Грач нечем. Любовная версия отпадает.

— Но убийца-то что говорит?

— Надо было, отвечает, вот и убил,— изобразила рукой короткий удар топориком следователь, как, должно быть, это сделал на допросе Кухча, и пояснила: — У меня такое впечатление, будто это преступление он совершил неожиданно для себя, не успев придумать никакой версии.

*— Я уже сомневаюсь, знали ли преступники мужа убитой,— логически заключил Киричук.— Иначе зачем им было лезть на рожон, убивая жену во время его возвращения с работы. Ведь они явно не собирались уничтожать их вместе.

— Вы правы, товарищ подполковник,— согласилась Кравец, привычно, в который раз ткнув пальцем по сползающим с остренького носа очкам, и заключила: — Тогда тут подсылка, убийца, вполне возможно, и сам не знает точных мотивов преступления.

— Такое редко бывает, хоть в чем-то он сведущ,— не согласился Киричук и спросил: — Родных, знакомых кого-нибудь успели опросить?

— Соседей только. Сестра должна прийти.

— Поинтересуйтесь, пожалуйста, у мужа, у сестры о Марии, знакомой Вари Грач, ее она молочницей звала. Кто такая, где живет, какую дружбу с убитой водила. А когда вызовете на беседу, пригласите меня.

— Обязательно, товарищ подполковник.

Оперативное совещание началось в кабинете заместителя начальника управления ровно в пятнадцать часов. Подполковнику Киричуку жаль было, что нет Чурина, Рожкова, Кромского и еще некоторых чекистов, без которых любой серьезный разговор о работе отдела, тем более сегодняшний, представлялся несколько обедненным. Но кто знает, как позже сложится обстановка в отделе. Может быть, не соберешь и этих сотрудников. Да и разговор необходим немедленный.

Вдруг в дверях появился майор Рожков и поспешил сесть на свободное место возле майора Весника.

— Вчера днем секретарь обкома партии товарищ Профатилов, можно сказать, в приказном порядке отправил меня домой спать. Спасибо ему,— тихо и сосредоточенно начал Киричук.— Впереди действительно оказалась бессонная ночь. Вместо себя послать на одну очень ответственную встречу я никого не мог. А тут еще за полтора часа до рассвета выяснилось, что есть возможность захватить эсбиста Шмеля в Смолигове. Мог я не ехать хоть туда, а отправить, например, одного майора Рожкова, который, как видите, только что возвратился из тех мест. Мог. Но я поехал сам, исходя из того, что Шмель перед рассветом может уйти в лес. Нельзя было терять ни минуты. И все- таки нужно было послать Рожкова одного. С задачей он самостоятельно справился бы не хуже. Он и так сделал там что нужно, как человек бывалый. Вот и нашлось бы, товарищи, у меня время для других неотложных дел. Приведу еще пример. Следователь Александр Федорович Баринов, сам зачастую сильно занятый, старается облегчить и нашу задачу, привлечь внимание, чтобы, чего доброго, не были пропущены в протоколах допросов важные для нас показания. Прочитанная мною такая выписка из протоколов была составлена вчера. Вчера же следовало отправить группы чекистов по добытым адресам, чтобы взять или уничтожить озверевшего бандитского главаря Кушака. Но мы до сих пор не шевельнулись. Я отсутствовал, и заместитель мой был в отъезде. Вручаю вам, майор Весник, эту выписку с адресами, сейчас же примите все возможные меры к розыску Кушака.

Весник живо ушел.

— Должен сказать,— задумчиво продолжал Киричук,— что сегодня утром завершилось то, на чем мы должны были поставить точку по крайней мере весной. Мне с первых же дней работы на Волыни стало известно о некоем Помирчем, пособнике оуновцев, у которого в доме, предполагалось, есть что-то большее, чем обычный постой. Такой, помнится, шел у нас разговор. Верно, дважды мы проводили осмотр хаты и надворных построек. Но противник оказался хитрее нас, там орудовал оуновец по пропаганде, факт большинству из вас известный.

— Трудно тут винить чекистов,— заступился Рожков.— У Помирчего в Смолигове все три лаза необычные.

— В случае с хатой Помирчего мы, а прежде всего я сам, заслуживаем строгого наказания,— подвел итог Киричук.

— Всякое бывает, Василий Васильевич, не по шаблону работаем,— все же смягчил разговор еще раз Рожков и собрался пояснить: — Самокритичность — это хорошо, но давайте трезво...

— Куда трезвее, если сейчас, в эту минуту, Кушак, Гном или другой какой кровосос творит свое черное дело. А мы после вчерашнего бегства Кушака уже как будто забыли о нем. Я все это к тому не устаю повторять, чтобы вы поняли: нам нужно менять стиль работы, изживать любые спады, а тем более те, которые приходят после энергичного начала. Мы не имеем права на послабление в работе ни при каких обстоятельствах.

— Это верно,— вырвалось у Проскуры.

— Что верно, Павел Гаврилович? — подхватил Киричук.— Вы не опытом ли хотите поделиться, как с творческой инициативой следует выполнять приказ?

— Промашка вышла, Василий Васильевич,— поспешил признать ошибку Проскура.

— Я уж опасаюсь давать вам поручение посложнее. Вдруг опять уставитесь на калитку, а про зады дворов забудете, там хоть возом вези. Медлительность — плохо, конечно, но еще хуже безответственное спокойствие,— нахмурилось лицо Проскуры.— Стыдно признаться, уснул в засаде молодой сотрудник Даниил Сыч.

Пока утих хохот, Сыч несколько раз утер лицо платком. И своим оправданием: «Пригрелся под утро, нечаянно уснул» — вызвал новый грохот смеха.

— Так как же ты пригрелся? — развеселился и сам еще малоопытный, но удачливый младший лейтенант Близнюк.

Киричук поднял руку:

— Потише, товарищи! Не для развлечения собрались. Человек он молодой, в наших рядах считанные дни, еще не освоился с режимом. Давайте продолжим.

Поднялся Рожков.

— Очень нужный и важный разговор возник у нас, товарищи. Ценность его я вижу в том, что теперь наверняка любой из нас посмотрит на себя со стороны.

— Вы поконкретней, Сергей Иванович,— подсказал Киричук.

— Конкретность и подняла меня сейчас,— охотно продолжал Рожков.— Как вам известно, меня прозвали главнокомандующим «ястребков». Ну и, наверное, возомнил я себя им, больше стал командовать, чем создавать боевые группы и воспитывать их. Вот в общих чертах мое просветление.

— Резонно, Сергей Иванович,— поддержал Киричук, решив закругляться: — Я охотно присоединяю ваши слова к высказанному мною соображению насчет последовательной, нарастающей устремленности в работе и надеюсь; сегодняшний наш разговор принесет пользу.

10

Провинциальный Городок оказался просторным, уютным и даже несколько оживленным в этот субботний июльский день. Возле кинотеатра на Советской улице было особенно людно. И всюду, куда ни глянь, девчата и девчата, будто парней в кино не допускали вовсе.

Лука Скоба извертелся весь, пока миновали кинотеатр, в котором шел фильм «Глинка», отпуская такие непотребные шуточки в адрес девчат, благо произносил их с невнятным заиканием, что Чурин все же одернул его и увел на противоположную сторону, где было не так людно.

— Эх, пригласить бы в ресторацию баб и провести с ними вечерок,— вслух помечтал Скоба, выясняя отношение чекиста к своему предложению. Не услышав возражения, добавил посмелее: — Хоть вот эту встречную парочку приглашу. Гульнем!

— Еще как гульнем,— поддакнул Чурин, увлекая Угара к крыльцу с открытой парадной дверью.— Постригись только сперва.

Лука охотно сел в кресло к молоденькой парикмахерше, разглаживая лицо кончиками пальцев. А когда дивчина принялась за работу, затараторил без умолку. Полюбовавшись на себя в зеркало, подстриженный клиент вдруг с приседанием начал благодарить, сунул сотню в руку парикмахерше и разом выпалил столько грубоватых комплиментов, что Чурин едва увел из зала умильно улыбающегося ухажера.

Парикмахерша нагнала их и подала Чурину сотенную бумажку.

— Оплатите, товарищ, в кассу. Вы вместе, вижу.

Анатолий Яковлевич не знал, что делать: то ли платить в кассу за стрижку, то ли объясняться со Скобой.

— Почему стригла молодуха, а деньги берет старуха? — заикаясь, наседал возбужденный Лука.— Кто заработал, тот пусть и получит. Верно говорят люди: у вас хоть работай, хоть не работай, все равно получишь, на то и колхоз. Сидит сложа руки и деньги гребет.

Чурин снова попытался объяснить незнакомую Скобе систему обслуживания. Тот силился понять, недоумевая и еще больше путаясь:

— Да сколько же в парикмахерской денег, что надо кассира держать? Это же не банк. Дивчина стригла, разве ей трудно деньги получить. А держать кассира — одна растрата.

— Нет, Лука, кассир — это контроль и учет.

Они проходили мимо городского парка, в котором заливалась гармошка и пели голосистые девчата, Песня лилась широкая, душевная, с высоким подголоском, срывающимся на озорные нотки.

— Что там распелись, не свадьба ли? — остановился Скоба.

— Почему же обязательно свадьба? Захотели и поют. Украинскую песню, между прочим. Слышишь?

— Постой, замолчи! — рукой потряс Лука Скоба, с умилением на лице слушая ласкающие слух слова:

Повий, витре, тишком-нишком

Над румяним билим личком...

Потом схватил Чурина за руку и увлек его в парк, нетерпеливо говоря:

— Идем, погляжу. Я им сам подпою.— И запел с чувством, даже с болью в голосе:

А якщо мене забула

I другого пригорнула...

Так они приблизились к подмосткам эстрады, на которой девичий хор как будто подхватил пение Скобы:

То розвийся по долини...

И тут во всю душевную голосистость свою Лука вывел:

Не вертайся з Украни...

Закончил он слова песни в одиночестве, услышав с эстрады возмущенный бас руководителя хора:

— Прекратите хулиганить, не мешайте репетировать!

Лука повернулся к Чурину, спросил недоуменно:

— Чего он шумит? Кто хулиганит? Я ему сейчас спою в ухо,— и намерился впрыгнуть на подмостки. Но Чурин сдержал, объясняя:

— Репетиция идет, не понимаешь, что ли, помешали мы. Пошли-ка отсюда.

Лука повернулся к хору молодых, задорно смотревших на него девчат в расписных украинских костюмах, хотел что-то сказать и запнулся, стоя с раскрытым ртом. Потом вдруг заговорил нежнейшим голосом — раздобрел:

— Друже певчий организатор! Не удержался я, больно хорошо поете, мешать больше не буду,— подхватил он Чурина под руку и повел его обратно, с чувством пропев:

Ой, не шуми, луже,

Зелений байраче...

С эстрады басовитый голос позвал:

— Товарищ! Минуточку! Прошу, погодите.

Скоба обернулся и пропел девчатам:

Не плач, не журися,

Молодий козаче.

Руководитель хора догнал Луку, ухватил его за руку, живо заговорил:

— Вы уж извините, что я вас обругал. Мы так трудно репетируем: то не все соберутся, то музыкального сопровождения нет.

— А наше какое дело? — прервал его Скоба.

— Я объясню. У вас такой прекрасный голос, вам бы петь. Поступайте к нам в хор.

— На работу зовете?

— Да, любая самодеятельность — это работа.

— Сколько грошей платить будете?

— Как — сколько? Это дело для души, добровольное. У нас хористам не платят.

— Ах, не платят. В честь чего же я стану время терять и глотку драть? Не пойдет! Время — деньги.

— Вы шутите? — все еще на что-то надеялся руководитель хора, смотря вслед удаляющемуся «баритону».

— Будь здоров, хоровой начальник! — обернулся Лука и с издевкой в голосе добавил: — Кассира заведешь — споемся.

Последняя фраза Скобы окончательно убедила Чурина в том, что его подопечный человек понятливый, и работа с ним не проходит даром.

— Живо, однако, ты, Лука, усвоил роль кассира.

— Кассир — это деньги, а деньги штука ощутимо понятная. Потому, учил меня Майкл, надо сперва интересоваться, за сколько тебя нанимают, а потом уж спрашивать, что тебе делать.

— Ну а пение зачем в тот же ряд поставил: сколько будут платить,— не спросил, а упрекнул Чурин.— В хоре люди поют для души.

— Почему? — не понял разницы Скоба.— Я в церковном хоре пел за гроши. У нас говорили: спиваем не только для Иисуса, но и для куса.

— А в бога-то ты веруешь?

— Не так, чтобы очень... Но верую. Ежедневно крещусь и молюсь: «Господи, спаси и сохрани, помоги в удаче». А удачи у нас все денежные. Вот и выходит, что у бога гроши вымаливаем. Карбованцы же всем на что? На спокой души. Тогда она и петь будет.

— Крохоборная твоя логика, и нутро твое такое же,— заключил Анатолий Яковлевич.

— Наше завсегда с нами, бережливого и бог бережет.

— Конечно, где тебе понять простую истину: люди деньги за работу получают, а в свободное время репетируют, чтобы вечером бесплатно спеть таким же труженикам, как сами, развеселить их и вместе получить удовольствие.

— Сколько же они па это времени теряют?

— Теряют, говоришь? Нет, Лука Скоба, не теряют, а радость людям несут. И получают ответное удовлетворение. Даже тебя встряхнуло вон как, сам видел. А вы, бандиты, участников самодеятельности пытаетесь разогнать, письма угрожающие подкладываете, преследуете людей за их добро, даже убиваете непослушных. За что, спрашиваю?! — с нажимом заключил Чурин.

От этих слов Скоба вроде как встрепенулся, сверкнул золотыми зубами.

— Веселятся, значит, нас не боятся. Выходит, хорошо им при Советах. За это и наказываем.

— Вон как. Что же сейчас ты от песни ни зубами не заскрипел, ни руками не замахал, а как живчик завертелся, сам заголосил от всей души.

— Так песню-то мою, на моем родном языке поют.— Лука с чувством приложил руку к груди и добавил тихо: — Я уж и забыл, когда слышал песню в полный бабий голос.

Чурин довольно усмехнулся.

— Ты же утверждал, будто на украинском языке у нас, ни говорить, ни читать не дают,— напомнил он.

— Это в лесу говорят. Так надо.

— Мне ты не в лесу говорил.

— Сам думал так. И все равно без денег драть глотку не стал бы.

— Не понять тебе, Лука, бескорыстие людей. Для этого | надо в коллективе пожить. Не у Майкла и не с бандой, а в нашем советском коллективе, где один за всех и все за одного, а не всяк сам по себе. Тогда нутром почуешь, что не все на деньги мерится.

— И ты думаешь, что я запросто с песней канаву пойду копать.

— Это работа, и за нее деньги платят. Помозгуй на досуге.

При выходе из парка Чурин увидел газетные стенды и потащил Луку к ним, говоря:

— Ну-ка иди сюда, читай: «Вильна Украина», «Радянський шлях», «Вильне життя». Все газеты на украинском языке.

Скоба пробежал глазами заголовки: «Уборка на Волыни», «Помощь безлошадным».

— «Утаивают землю»,— прочитал он вслух и глянул на Чурина. В статье, которой заинтересовался Лука, говорилось о том, как Микпта Костюк утаил три гектара земли, а Прокоп Полищук — два.

— А чего зевать-то? — взялся чуть ли не убеждать Чурина Скоба.— Если можно столько земли оттяпать или утаить, значит, девать ее некуда. Три гектара! Это не три мешка с овсом. На что они рассчитывали?

— На что ворюга рассчитывает, не знаешь?

— Так это же земля, люди-то видят. На ней работать, надо. Где же ваш, сам говорил, контроль и учет?

— Разоблачили хапуг, как видишь, проконтролировали, надо понимать. А ты спрашиваешь, Лука, зачем нужен кассир. Водится еще у нас такие, которые могут хапнуть-украсть. Но изживем мы частнособственническую психологию, как наиглавнейшее зло.

— Как же вы изживете, Анатолий, когда дите и то кричит: «Мое!»?

— Уясни главное: в материальной основе Советского государства стоит коллективная собственность, коллективный труд. Наше! В этом наша крепость и сила, которая фашистскую Германию одолела. И все одолеет.

— Что сообща, всем миром, это конечно,— со спадом в голосе согласился Скоба.

— У нас, Лука Матвеевич, у коммунистов, все сообща с народом и при его поддержке, чего не было, нет и не будет у вас, бандеровцев — бандитов. Потому вам и требуется в страхе людей держать.

Анатолий Яковлевич увидел в газете рецензию на документальный кинофильм «Суд народов» — о Нюрнбергском процессе над военными преступниками и захотел обязательно показать его районному проводнику.

«Пусть посмотрит в лицах на конец фашистских главарей»,— подумал.

— Смотри-ка, о лесной братии, о бандитах, как вы нас называете, в газетах ни слова, будто и нет их,— прямо- таки изумился вдруг Скоба.— Как это понимать?

— Поважнее, жизненнее есть вопросы,— ответил Чурин, сам не вполне удовлетворившись сказанным.

— Так уж и есть. Вон «Вильне життя» в пол газеты статью дает «Возникновение жизни на Земле». Это важно сегодня, думаешь?

— Нет, не думаю, тут перебор, согласен. А уж если хочешь знать, об украинских националистах газеты регулярно печатают материалы. Вчера только читал статью о том, что оуновцы, эти мерзкие бандиты и изменники, желто-голубыми тряпками пытаются прикрыть свою политическую наготу, дикую злобу против Советской Украины и советского народа.

— От зубов аж отлетает у тебя,— без иронии произнес Скоба.

— Ты бы послушал, как на митингах рабочие выступают, понял бы тогда, сколько ненависти к вам в людях.

— Что же они говорят?

— Правильно предлагают еще решительнее повести борьбу. И мы, чекисты, в этой борьбе стараемся во всем помочь населению.

— Старайтесь, на то вы и безпека. Только не перебарщивайте.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался Чурин.

— А то... Вот в газете жирно выпятили «Спекулянт перед судом». В Яворове мужик скупал и перепродавал сельскохозяйственные продукты. Ему десять лет тюрьмы и пять — лишения в правах.

— Ну и что? — не удивился Чурин.

— А то... Мы своим людям эти вести читаем. Говорим, видите, что творят, за свой товар в тюрьму сядешь.

— Позволь, Лука Матвеевич! За такую спекуляцию в трудное для страны продовольственное время этого дельца еще мягко наказали.

— Никакой он не спекулянт, а торгаш. У него и дед, и отец другого ремесла не знали, потому что в буржуазной Польше жили. А там по барышной цене он в ту пору и батьку, не моргнув, загнал бы. Этот Викович вашим законам не обучен.

— Я смотрю, Лука, ты бойчее заговорил, будто родича твоего посадили. Знаком, что ли, с Виковичем?

— Нужен он мне. Если бы не ОУН, я бы миллион себе наторговал, мы этому с детства обучены.

— То-то брательник твой в Канаде проторговался. и ничего, не клянет волчьи законы чужой страны. Прогорел — сам виноват.

— Кто же? Конечно, сам,— сердито проворчал Скоба.

А Чурин не удовлетворился предыдущим ответом, добавил:

— У нас, Лука, привыкли считать Советскую власть доброй. Она и даст, и поможет, и навстречу пойдет. Но, как говорится, всему свое. Она и потребовать жестко может. Для этого у нее есть и права, и поддержка народа и сила.

— Слово к слову в мозги так ложишь, что о жратве забыл. Пропади пропадом она, политика, в ресторацию пойдем скорей.

...Ресторана в Городке не оказалось вовсе.

— Давай-ка, Лука, отыщем на улице Щорса гостиницу, там буфет должен быть,— нашел выход Чурин.

— Нет, поедем в Луцк, довольно экскурсии,— предложил Скоба.

На вокзале и перекусим,— сразу поддержал Анатолий Яковлевич.

11

Прийдя в перерыв к себе на квартиру, Киричук долго не мог уснуть, взбудораженный новыми подробностями трагической гибели Вари.

Василия Васильевича поразили слова Степаниды Ивановны, произнесенные слишком обвинительно:

— Вертихвостка накрутила, а эта жизнью заплатила. Больно уж та весела нынче, счастлива. Такого не бывает. Понимай как хочешь.

Понять было трудно, почему Степанида Ивановна, как и он, подцепила на заметку молочницу по имени Мария. Они же вместе слышали возмущенные слова Вари в адрес той женщины молочницы, одинаково настроились против нее. И теперь этот настрой мешает им логически думать.

Нечеловеческая усталость все-таки взяла верх: Киричук провалился в глубокий сон. Проснулся через полтора часа со светлой, легкой головой и сразу же пошел в управление. Следователь городского отдела милиции сообщила ему по телефону:

— Подозреваемый в убийстве Александр Кухча дал показание, что акцию совершил не он, а Петр Сорочинский, который сбежал при появлении мужа убитой Грач. Но не это главное, что мне хотелось сообщить. Я нашла молочницу Марию. Фамилия ее Сорочинская. Она жена брата Петра Сорочинского — Миколы. Так что вы правильно, товарищ подполковник, нацелили меня на эту связь с убитой. Здесь какой-то клубок.

— Боюсь, что распутывать его будем вместе, но вида о контакте с нами не подавайте. Когда Сорочинскую пригласите к себе?

— Послала ей повестку на завтра, к десяти утра.

— О чем будете вести разговор?

— О Петре Сорочинском, о его розыске.

— Да, пусть она пока не чувствует, что ее подозревают. К десяти утра я буду у вас.

Положив телефонную трубку, Василий Васильевич ко сразу переключился на другое, споткнувшись о конкретный вопрос: зачем Сорочинская подсылала к нему Варю и что за интерес появился у молочницы к руководителю управления госбезопасности на Волыни.

Телефонный звонок прервал размышления. Майор Тарасов, с которым он сегодня виделся, возвращаясь из Смолигова в Луцк, доложил:

— Арестовал бандита Хрисанфа.

— Молодец,— от души вырвалось у Киричука.— Обнять тебя хочу. Молодчика!

— Не я, Василий Васильевич, отец Василий из Смолигова выдал преступного дьяка.

— Неужели? Вот те на! Давай вези Хрисанфа в управление, Шуляк заждался своего «родича»,— распорядился Киричук и добавил: — К ним бы еще Кушака, и ох какое бы трио мы собрали. Я бы тогда предложил открытое принародное судебное заседание где-нибудь на площади, скажем, в Баеве, с широкой оглаской.

Приближалось время начала второго допроса Шмеля, и Василий Васильевич отправился к следователю Баринову. Александр. Федорович доложил, что Помирчий отвечать на вопросы отказался.

Шмеля привели побритым, в чистой рубахе — приодели.

— Гонялись за мной, побриться было некогда, подполковник Стройный! — все еще щурясь, будто от дыма, заметил арестованный.

— С чего вы решили, что мы гонялись за вами? Я же сказал, что оставлять вас дольше на свободе нельзя было. По той же причине Хрисаифа вам за компанию подсадим. У нас вы по графику расписаны.

— Будет свистеть-то,— не сразу понял иронию Шмель.— Не разоспись я в схроне и уйди ночью скрытым лазом, сами бы дым глотали.

— Не-ет, не успели бы уйти. Я даже знаю, как вы представились Помирчему.

— Как? Скажи пароль.

— Не было никакого пароля. У порога вы сказали: «Эсбист Шмель, открой».

— Я всегда так говорю, это действует.

— С какой целью пришли к Помирчему? — с нажимом спросил подполковник.

— К Помирчему у меня никогда не было дел. Я шел к Остапу Жоге. Мне нужен был его совет, мы старые друзья.

— Какая же вы служба безопасности без точной информации? Жогу-то мы уже похоронили.

— Врешь! — дернулся Шмель.

Киричук раскрыл специально взятую папочку, вынул из конверта фотографии, протянул арестованному.

— Опознание, кстати, товарищ Баринов, оформите протоколом,— распорядился подполковник.

Шмель живо перебрал фотографии, ответил коротко?

— Он!

— Кто — он? — уточнил следователь.

— Остап Жога. Главный у нас по пропаганде.

Киричук любил и умел задать вовремя нужный вопрос,

а тут ему на удачу вспомнилась давняя коротенькая фраза «лихо работаете». И он без особой надежды спросил:

— А что знает эсбист Шмель о женщине, которая в Луцке «лихо работает»?

— Артистка, что ли? Мне сообщили, что вы ее засекли на рынке. Она тут, что ли, сидит?

— Да нет, карасей ловит,— не подтвердил Киричук и, решительно поднявшись, предложил следователю: — Продолжайте, Александр Федорович, допрос.

Не заходя к себе, подполковник направился в кабинет к Веснику.

— Иван Николаевич! — Киричук взял чистый листок бумаги, написал на нем адрес Марии Сорочинской и придвинул его майору.— Срочно поинтересуйтесь этой особой, на завтра она к десяти утра вызвана к следователю в горотдел милиции.

В эту самую минуту Мария с мужем вышла из дома, направилась по плохо освещенным улицам к хате Сморчка — Яшки Бибы, где должен был па время укрыться Микола Сорочинский. Он не хотел скрываться. Настояла жена. Тот звал уйти вместе, она возразила:

— Если Шурка возьмется продавать, то начнет с тебя после Сороки. А Петра он, видать, заложил в протокол. Почему вызывают повесткой меня, а не тебя? Ты же с сапожником дело имел.

— Продал он Петра, а за ним — тебя, помнишь, что брательник напоследок ляпнул: постращал Шурку тобой. Вот он и выложил следователю. Боязно мне за тебя, Маша. Давай вместе уйдем.

— Я выкручусь, а ты ступай,— обняла она мужа и поцеловала.— Яшка укроет надежно и неподалеку, чтоб связь могла держать с тобой. Есть у меня секретная точка для этого, она для важной или крайней связи с Хмурым. Да ведь ты не чужой. Ни единой душе, смотри, об этом. Придёшь в Порфирьевку к бабе Ваське, ну, Василисе. Она знает о тебе. Скажешь: «Я от племянницы, нет ли чего мужу от племянницы?» Дважды ты должен повторить «племянницу». Утихнет все — вернешься домой. Нет — сообщу.

— Как сообщишь? Посадят если.

— Костя отнесет мои вести к бабе Ваське. И с Хиврей передам. Тут не твоя забота. Скажи Сморчку, пусть не забывает вечером брать в ошейнике у Хиври мои вести. Если сам уйдешь от Яшки, скажи ему, куда. Мало ли что. Ну, ступай. С богом!

В вагоне Лука Скоба, не говоря ни слова, залез на третью полку, и вскоре раздался его рычащий храп.

«Вконец выдохся мужичок,— подумал Чурин, удовлетворяясь тем, что с выспавшимся человеком приятнее и полезнее иметь дело. Ехать было недалеко, до полуночи поезд прибудет в Луцк, откуда Скоба просил отправить его на хутор к сестре, там у него скрыт подготовленный план схронов в Торчинском районе. Уже одно это заставило Чурина поторопиться в обратный путь. И еще радовала фраза, высказанная Лукой на полевой дороге, когда подходили к железнодорожной станции: «Ездили мы с тобой вместе, а в другом мире побывал я один. И ты молодец, Анатолий Яковлевич: без оглядки говорил, понятно».

Анатолию Яковлевичу не спалось. Сидя напротив дремавшей дородной женщины и двух девчушек, он невольно думал о том, как все-таки до обидного изломанной может стать жизнь человека, отравленного гнилой идеологией. Жить бы Луке первым парнем на деревне — все при нем, достигать бы своих вершин и шагать по жизни с песней во весь голос, без нацепленных усов.

Пробудился Скоба, когда уже подъезжали к Луцку. Пощупав усы и убедившись, что «сидят» они нормально, тяжело спрыгнул, нечаянно задев дремавшую женщину.

— Да куда же ты на голову, чтоб тебе пусто было,— запричитала пассажирка, сторонясь к стене.

Ожидая ответного взрыва, Чурин готов был сдержать Луку. Но Скоба поразил его внезапной неясностью:

— Не сердись, будь ласка, голуба милая, сорвался, шею чуть не свернул,— дозволенно гладил женщину по плечу Лука, успев подмигнуть Чурину, дескать, не волнуйся, рукоприкладства не будет.

Киричук никак не ожидал к исходу суток телефонного звонка от Чурина. Да еще из Луцка. Но тревога тут же улеглась, когда узнал, что съездил Анатолий Яковлевич нормально, задерживаться необходимости не возникло, потому и вернулись. А теперь появилась нужда срочно повидаться с Василием Васильевичем. Угар просит отвезти его на хутор к сестре за важным документом для чекистов.

Киричук ответил:

— Ждите при въезде на вокзальную площадь рядом с газетным киоском, сейчас буду.

Он приехал через несколько минут — до вокзала от управления рукой подать. Шофер живо развернулся и погнал машину по свободной дороге на выезд из города, через Забороль на запад в сторону Торчина. Неподалеку там и хутор Пеньки. Ночь стояла темная, ветреная, пахло грозой.

— Что-то Лука Матвеевич с постным видом воротился,— вызвал на разговор Киричук, обернувшись с переднего сиденья.

— Еще немного, одни бы усы от меня там остались,— отшутился Угар. И ответил по делу: — Нормально съездили.

— При чем тут усы?

— Да хотелось в ресторан, но его в Городке не оказалось,— пришел на выручку Анатолий Яковлевич.— Но зато повеселились. Лука Матвеевич даже спел с хором и был приглашен в самодеятельность. На малости не сошлись. Наш солист даром петь не захотел.— Чурин рукой остановил пытавшегося что-то сказать Скобу и от души добавил: — Отличный у него голос.

— Приятно слышать,— понравилась новость Киричуку.— Хорошее настроение — надежное подтверждение уверенности. Но ответьте. Лука Матвеевич...

— Спрашивайте.

— Анатолий Яковлевич доложил мне, что вы приготовили и хотите передать нам схему ваших схронов.

— Точно так,— подтвердил Угар.

— Но мы же от вас ничего не требовали.

— Требовать вы не могли да и еще, наверное, не можете. Но зачем тянуть резину. А у меня, может, время не терпит. Завтра крайний срок возможной встречи с Зубром, иначе они могут повязать меня. Вы еще не верите мне, а надрайонный, может, уже совсем без доверия относится.

— Мы думали о вашей встрече с Зубром. Желательно, чтобы она состоялась.

— Пытать вдруг начнет, прирежет, как своего эсбиста Сову.

— Исключим такую возможность, дадим вам под видом охраны оперативного работника с падежными людьми.

Угар с отчаянием перебил:

— Так сколько ни давайте, говорить-то мы будем один на один. И не там, где явка обозначена, а куда отведут. Пикнуть не успеешь.

— Что предлагайте?

— Советуюсь вот. Арестовать хотите Зубра сразу?

— Тут ваше мнение нужно знать,— не стал выкладывать чекистского решения не трогать надрайонного проводника Киричук.— Беседа с вами для Зубра может быть вполне удовлетворяющей. Нам известно, что у него недавно состоялась встреча с Хмурым. Надо думать, появились новые установки. Для нас они представляют интерес.

— Тогда, выходит, необходимо топать на встречу. Так я понимаю,— задумчиво растянул слова Лука Матвеевич.— Брать Зубра вам нельзя, поставите под удар меня. Или, может, на пару нас в собачник?

— В какой еще собачник? — нахмурился Киричук.

— В ящик с решеткой.

Подполковник недовольно покачал головой:

— Вы ведь и сами сомневаетесь в том, о чем говорите.

— Говорю с вами — вам верю, а потом башка додумывает,— повертел пятерней возле головы Угар.— Так что же с Зубром?

— Сами же сказали, что брать его нельзя. Ограничимся для начала информацией, которую получите у него вы.

— Так вернее,— удовлетворился Угар и поразмышлял вслух: — С новыми людьми идти можно по двум соображениям: моя охрана чекистами перебита — факт доподлинно известный, к тому же нет прилипалы эсбиста Совы — этот мог раскусить подставку.

— Верно судите, Лука Матвеевич,— поддержал Киричук и ошарашил Угара неожиданным: — Но вы уж при нас-то не сваливайте на чекистов того, к чему они не имеют отношения.

— Как не имеют? — подался всей грудью вперед Угар.

— Это вам лучше знать, Лука Матвеевич,— с упреком произнес Киричук. Не говорить же районному проводнику, почему он на колокольне не убил своего верного связного Скворца, которого зовут Степан Панок. С другой стороны, оуновец должен почувствовать, что чекистам доступно знать побольше того, что видит он сам.

— Так стреляли же по нас вовсю,— неуверенно откликнулся Угар, выдав па лице поразившую его догадку.

Василий Васильевич заполнил возникшую паузу таинственной улыбкой.

— Да, Лука Матвеевич, мы оба знаем, что произошло на колокольне, и давайте, как говорится, замнем для ясности.

— Нет, Василий Васильевич, вы знаете о чем-то большем,— все понял Угар.

Киричук дал ему подумать, сказав Чурину:

— Интереснейшую литературу вы мне дали, Анатолий Яковлевич.

— Да, на Волыни известны любопытные факты безуспешной борьбы униатской церкви с православной.

— Через церковь пытались влиять на умы людей, ориентируя паству приглядом на Запад,— подметил Киричук, не без умысла заведя этот разговор при Угаре.

Тот не выдержал:

— Батюшки! Вера! Церковная служба-то зачем вам? — удивленно воскликнул он.

— А как же, Лука Матвеевич? Униатская церковь — повивальная бабка украинского национализма, нельзя нам ее не знать. Униатские священники в бандитских формированиях усердно одурачивали украинцев, призывали до последнего драться с Красной Армией.

— Было и сплыло,— отмахнулся Угар.— Теперь мы вроде как без церковной веры остались. Недавно Львовский собор униатского духовенства ликвидировал Брестскую церковную унию. В Канаду перебрались униатские верхи.

— И у них очень сильно душа болит об украинском народе, так вы думаете? — спросил Киричук.

— Нечего мне о них думать, они в верхах, у них свое.

— Что у них там своего без народа? Живут награбленным у него. Немецким фашистам откадили и прямым ходом перешли в холуи к новым хозяевам. Из кожи лезут, только бы сбить людей с толку, извратить политику нашей партии и государства.

Угар хмыкнул и возбужденно выпалил:

— Да пропади они, у меня другим голова забита. Все ищут союзников, я тоже вот нашел. Мне выгодно, и вам приспичило.

— Насчет «приспичило» нас в союзники не причисляйте,— решительно внес поправку Киричук.— И американцев с их западной свитой напрасно ОУН почитает союзниками.

— Не-ет, тут надежно,— не думая, сжал кулак Угар, вызвав немедленную реакцию Чурина.

— Ты, Лука Матвеевич, считаешь надежным союз хозяина с холуем? — припомнил он ему недавнее возражение и добавил для убедительности: — Он напоминает ваш лопнувший союз с абвером. С ним вы в свое время тоже легко нашли общий язык.

Киричук продолжил:

— Теперь, наверное, и сами понимаете, что партнерство ОУН с фашизмом оказалось союзом крысы с удавом. Так чему же научило ОУН недавнее прошлое?

— Ничему! — вставил Чурин.

— Посудите сами: мы, Советская власть, радеем за сплочение украинского народа и его созидание под мирным небом, а ваши новые англо-американские союзнички вовлекают вас в свои бредовые планы возможной войны. Тут уж не до забот о народе. Так ведь?

— Да, похоже,— задумчиво кивнул головой Угар.

Машина стала возле мостков через ручей у заросшего камышом берега. Дальше на хутор предстояло идти пешком.

— Минуточку,— предупредил подполковник и удалился в сторону мостков.

Чурин сразу догадался, что Киричук предусмотрел все необходимое для безопасности и сейчас пошел проверить, как обстоит дело.

Василий Васильевич возвратился с майором Тарасовым, — Мы готовы, Лука Матвеевич.

— К сестре в хату пойдем вместе,— предложил Угар.— Надо вас с ней познакомить. Не бойтесь, женщина она надежная.

— С Матреной Матвеевной я знаком,— охотно сообщил Киричук.

— Так это вы тогда были...

— Да, я. Но ведь сестра ваша в доме не одна, с ней дочь и зять.

— Нет их, куда-то уехали.

— Мужа сестры, который служил в Красной Армии и погиб в войну, вы знали?

— Да, был знаком.

— Ну пошли,— окончательно решился Киричук, приказал Тарасову: — Машина пусть стоит здесь, за час управимся. Остальное, как договорились.

Трое перешли мостки и скрылись в темноте. Следом за ними обеспечивать охрану чекистов двинулись еще пятеро. Два домика маячили впереди на фоне звездного неба. У крайнего справа тявкнула собака и замолчала. В окне зажегся свет. Брякнула щеколда.

Из письма Василия Васильевича Киричука автору сорок лет спустя: «Когда мы втроем вошли в освещенную керосиновой лампой прихожку и Чурин с обнаженным пистолетом отправился осматривать комнаты, произошел конфузный эпизод: я вдруг оказался в объятиях полной, солидных лет женщины. Она рывком чуть было не свалила меня с ног и заорала брату, хотя он стоял рядом: «Тикай, Лука! Чекисты! Рятуйся!»

Не помню, сам ли я вырвался из сильных рук, Угар ли мне помог — он оттащил сестру, ругаясь: «Не ори! Свои они». Не известно, чем бы могло кончиться ее нападение, потому как рука с пистолетом у меня была в кармане пиджака. Да и Чурин тут выскочил из соседней комнаты. А когда Угар все растолковал сестре своей Моте, та бросилась мне в ноги и давай причитать: «Ой, дорогой ты мой, ненаглядный гость, в переднем углу тебе место. Не ругай ты меня, что я не раскрылась тебе в прошлый раз, соврала, будто ничего не знаю о Луке. Да разве ж я враг своему брату, вон он, соколик, какой у меня...»

Угар вручил мне сшитые блокнотиком листы, в которых было описание расположения схронов и двух банд с указанием тэрена каждой из них. Меня особо интересовал главарь банды Кушак, выскользнувший из поля нашего зрения. Пока что он себя ничем не проявлял после облавы под Сосницей».

— Разыскать Кушака трудно,— без энтузиазма ответил па вопрос подполковника Угар.— Надо ждать, пока он сам даст знать о себе. Вы быстрее об этом проведаете.

Чурин вмешался:

— То, что мы узнаем, Лука Матвеевич, пусть тебя не тревожит. Но сам постарайся срочно разыскать Кушака.

— А в следующий раз сообщите, что удалось выяснить,— подхватил Киричук.— Готовьтесь на завтра к встрече с Зубром. Через три дня ждем вас здесь. Не сможете — приходите на четвертый, на пятый.

— Запасная явка у Ганны,— предусмотрительно предложил Угар.

— У Кули? — уточнил Василий Васильевич.— Давайте пароль. Прок придет, поставьте в известность Ганну.

— Тот самый, которого мне в подмогу метили для встречи с Зубром,— вспомнил Угар.

— И в эсбисты,— шутливо подсказал Чурин.

— Почему бы и нет? Вы пришлите его ко мне, потолкую, прикину,— захотел, видать, надежной защиты Угар.— Пароль пусть будет для нас с ним и для Ганны один: «Я из Городка». Отзыв: «Из какого городка?» Ответ: «Из-под Ровно». Вечером с темнотой жду. Если придет не один, остальные пусть в стогу подождут.

— Договорились, Лука Матвеевич,— Киричук подошел вплотную к Угару и добавил: — Я выделяю вам оперативного работника с преогромным риском. Человек он толковый, смелый, как говорится, не подведет и не промахнется. Мы не думаем, чтобы ваша судьба была решена у Зубра. Ему не до вас, как нам известно. А там уж смотрите, везение может быть у каждого, это не криминал. А мы постараемся, чтобы Зубру стало известно о нашем нетерпении поскорее покончить с Кушаком, с Гномом, с Угаром. Так что, Лука Матвеевич, все должно быть хорошо.

— Дай бог! — облегченно ответил тот, перекрестившись. Потом с неподдельной искренностью спросил: — Какому же я теперь богу-то молюсь?

12

Первоавгустовская гроза прошла стороной, едва зацепив Луцк. Свежее рассветное утро встало над городом.

В этот ранний час подполковник Киричук с капитаном Чуриным уже приехал домой и укладывался отдыхать. А за прошедший час их подопечный Угар тоже успел далеко уйти от хаты сестры своей Моти к хуторку возле березовой рощи и уже подходил к желанному его душе дому Ганны Кули, которую он, пожалуй, сейчас хотел видеть больше всего на свете.

А в Смолигове насквозь промок под ливнем лейтенант Проскура, последнюю ночку карауля «гостей» Помирчего у хаты тетки Ядвиги, не пожелав укрыться со своими помощниками в сенях.

Были па ногах и все трое Сорочинских. Мария одиноко сидела за столом в полумраке комнаты с разламывающейся от дум и бессонницы головой. В это время муж ее Микола, непривычный к схрону, тоже сидел, согнувшись на лежаке, в горькой безысходности думая о том, что он больше не увидит ни жену, ни дома.

Промокшим и продрогшим встретил рассветный час Петр Сорочинский, Сорока, удачно добравшийся до света в Боголюбы и не слишком приветливо встреченный дерганно-нервным братом Кушака Игнатом Шульгой. Последний чуть было не повязал Сороку и не допросил с удавкой, не вспомни тот данный ему для такого случая лично Зубром цифровой пароль.

Игнат после проверки сразу с вопросом к Сороке: не слыхал ли чего о Кушаке и Хрисанфе, о родиче Федьке Шуляке — слухи недобрые пошли в Боголюбах. Считал, наверное, что если пришелец из Луцка, то и новости у него должны быть обширные. Но откуда Сороке было знать, что Федька Шуляк спит в эту минуту в камере предварительного заключения, а его родич и покровитель Хрисанф извелся весь от злости в одиночке, не подозревая, что его подручный находится по соседству за стеной.

Пожалуй, спокойнее и уютнее всех чувствовал себя в это рассветное утро Антон Тимофеевич Сухарь, определившийся, наконец, на свой постой и получивший возможность без пригляда за собой выспаться в мягкой постели, отведенной ему, Цыгану, в доме, из окна которого видны просторный поселок и чем-то радующее полотно железной дороги.

Поселок именовался станцией Жвирка.

Допрос Марии Сорочинской должен был начаться в десять утра. Потому Киричук решил, не заходя в управление, прямиком из дома направиться в горотдел милиции.

Василий Васильевич успел после поездки к сестре Угара хорошо выспаться и сейчас бодро шагал к зданию, в котором ему до сегодняшнего дня еще не доводилось бывать.

Увидев идущего навстречу майора Весника, замедлил шаг.

— Куда это мы мимо нашего крыльца? — подал руку Киричук.

— Перекусить иду, со вчерашнего дня дома не был.

— Что случилось?

— Ничего особенного, все обычное. Данные передал для оперативной сводки. А задержался еще из-за дамы, интересующей нас. Вы на ее допрос собрались?

— Да, пятнадцать минут у меня еще,— взглянул на часы Василий Васильевич.

— Действительно, как артистка на фотографии,— многозначительно произнес Весник.— И фамилия у нее знаете какая? Со-ро-чинская!

— Молочница Сорочинская?! — не понял Киричук.— При чем тут Артистка?

— А при том, Василий Васильевич, прошу прощения, что не сразу доложил. Молочница, торговка с базара и Артистка — это одно лицо: Сорочинская Мария Опанасовпа.

— Неужели?! Где фотография?

— У меня в сейфе.

— Идемте в управление. Дайте материалы и фотографию,— распорядился Василий Васильевич, на ходу спросив: — Что там еще по Артистке?

— С вечера до утра из хаты не выходила, утром подоила корову, заперла дом, сарай. Отправила буренку с соседским мальчишкой на выпас, потом сбегала к табачному киоску, задержалась недолго, купила коробку спичек и удалилась. Заглянула в два магазина, в столовую, там шмыгнула на кухню, с кем встречалась, не установлено, и пошла на площадь, села на лавочку возле горотдела милиции. Возникает вопрос...

— Где находится ее муж? — угадал Киричук.

— Не в доме же она его заперла,— отбросил такую возможность Весник и заключил: — Сбежал, вернее всего, вечером. Значит, не рыльце у пего в пушку, а сам он весь в дегте и в перьях вместе с братом.

— Почему же тогда она сама не ушла? — выразил сомнение Киричук у порога управления и сам ответил на него уже в кабинете своего заместителя: — Если эта особа в трех лицах нам представилась, значит, знает, что делает.

Когда же Весник показал подполковнику фотографию Артистки, тот, глянув, воскликнул: «Ба! Я же ее где-то видел...» — и потянулся рукой к телефону.

На другом конце провода находилась следователь горотдела милиции Кравец.

— Доброе утро! Киричук говорит,— представился подполковник, рассматривая фотографию.— Сорочинскую уже пригласили?

— Нет, жду вас,— ответила Кравец.

— Допрашивайте пока без меня, Неплохо бы вручить ей повестку на вызов мужа. Он кап будто отсутствует со вчерашнего дня.

— Хорошо, так и сделаю.

— Вы не арестуете ее сегодня?

— Пока нет таких намерений. Но смотря что покажет допрос.

— Если будет возможность, пусть погуляет денька два. Буду ждать вашего звонка,— положил Киричук телефонную трубку и напустился на Весника: — Не годится так, Иван Николаевич! Никуда не годится: подошла Артистка к табачному киоску, спичек взяла коробок, забежала в столовую, нырнула на кухню. Разве нам это надо? Она вам набегает за день.

— Вы правы,— согласился майор.

— Разберитесь, Иван Николаевич, с документами, уясните, кто есть кто, и поставьте четкую задачу подчиненным.

Газета «Радянська Волинь» опубликовала обращение Степана Панка к рядовым членам ОУН.

Василий Васильевич пригласил к себе в кабинет Чурина и Проскуру, предложил Анатолию Яковлевичу прочитать заметку.

«Я, бывший оуновец Скворец, в последнее время охранник районного проводника Угара,— говорилось в материале,— обращаюсь к рядовым членам ОУН. На протяжении трех лет я находился среди вас на Волыни. За время пребывания в банде вместе с другими оуновцами принес людям много бед.

Наша главная забота — сбор денег у населения и заготовка продуктов. В то время, когда гибнут многие рядовые члены ОУН, бандеровские главари всех рангов преспокойно проживают в хорошо законспирированных постоях и только письменно посылают свои распоряжения с помощью курьеров по низовым звеньям ОУН, ожидая хороших продуктов и денег.

Рядовой бандеровец живет в тяжелых условиях. Одежду и питание он должен добывать с риском для жизни, в то время как главари имеют в распоряжении большую сумму денег, на которые приобретают для себя все необходимое. И даже больше, чем нужно: фотоаппараты, радиоприемники, музыкальные инструменты.

Ради своих корыстных интересов очень сурово обращаются с подчиненными, а в случае опасности ценою их жизни спасают свою шкуру. На моих глазах проводник Угар, будучи настигнут чекистами, ища спасения, убил своего связного и выстрелил мне в голову. Советские врачи спасли меня, чудом оставшегося живым.

Оуновцы! Рвите связь с бандитами, в этом ваше спасение. Это я вам говорю, бывший верный слуга Угара. Верьте мне: все вышедшие с повинной живут свободно».

— Ну и как? — нарушил возникшую паузу Киричук.

— Несколько обобщенно, побольше бы конкретности, остроты, но для Скворца и это хорошо,— рассудительно высказался Чурин.

Проскура добавил:

— Проще и поучительней было бы рассказать о том, ради чего пытался убить его Угар.

— Высказано просто, но откровенно и рассчитано не на вас, а на таких же, как сам Скворец, у которых своих примеров в достатке. Пусть думают,— подвел итог Киричук и посоветовал Проскуре: — Возьмите газету с собой, Павел Гаврилович, дайте прочитать Угару. У вас ведь сегодня встреча с ним.

— Да, с темнотой в доме Кули.

— Когда прочитает откровение «покойного» для него Скворца и начнет расспрашивать о своем бывшем охраннике, вы его успокойте, что Шмель, Скворец, Хрисанф, Ложка, Шпигарь перекочевали к нам.

Чурин проводил Проскуру в машине до села Смолигова, и тот отправился дальше пешком на хутор Три Вербы к хорошо знакомой хате Ганны Кули.

Подойдя к высокому крыльцу, Павел Гаврилович трижды постучал в среднюю перекладину окна и стал ждать у двери. Появился свет: кто-то вышел на кухню с лампой.

— Кто там? — донесся бестревожный голос Кули.

— Свои, открой. Прок явился.

Звякнула щеколда, открылась дверь.

В горнице за столом сидела девчушка лет восьми с тоненькой шейкой и болезненно впалыми глазами, смотревшими вопросительно-настороженно.

— Здравствуй! — поздоровался Проскура, поглядывая на дверь в соседнюю комнату и ожидая появления из нее молодого мужчины, в котором он должен узнать Угара.

Девочка опустила голову, не ответила.

— Ужинать будете? — спросила Ганна.

— Ужинать? переспросил Проскура и произнес пароль, который, казалось, вовсе не был нужен: — Я из Городка!

У Кули приоткрылся маленький ротик, довольная ухмылка слегка коснулась губ.

— Из какого городка?

— Из-под Ровно,— провел рукой по головке девочки Проскура и учтиво заметил: — Почему худенькая такая? Может, помочь чем?

— Иди за мной,— предложила хозяйка и направилась с лампой в соседнюю комнату.

На диване сидел Угар. Проскура сразу узнал его по фотографии и рассказам. Он даже успел подметить, насколько его большие удивленные глаза схожи с глазами девочки. И нос чуть вздернутый, с придавлинкой на кончике...

Они были достаточно осведомлены друг о друге, поэтому знакомство состоялось просто. Но больше была довольна Куля. Еще бы! С ее любимым другом в трудную пору надежный человек, которого они оба знают.

Лука, заметно, очевидно от волнения, заикаясь, сразу предупредил:

— Обращение в тэрене общепринятое: друже Угар, друже Прок. Молчание — у нас лучшее качество, вопросов без дела не задавать, да и по делу не лезть, куда не просят,— говорил он тихо и трудно, поглядывая на прикрытую дверь. Шепнул в лицо: — Остальное все — когда будешь уверен, что мы одни.

— Понял! — кивнул Проскура и, достав из кармана газету, протянул ее Угару.

— Что это?

— Статья здесь твоего Скворца.

Угар обалдело уставился на подпись под опубликованным обращением. Прочитал раз, второй. Потом упавшим голосом произнес:

— Все... Нельзя идти к Зубру. Он меня за них, особенно за Шмеля, исполосует своим ножичком на ремни.

Как же пригодилась Проскуре предусмотрительная мысль Чурина о том, что все несчастья Угара спишутся на недобитого и попавшего в МГБ Скворца.

— Башка варит у тебя, друже Прок,— похвалил чекиста за толковое разъяснение Угар.

— Положись, друже Угар, на мой опыт,— шепнул Проскура.— Зубр должен не только поверить, но и подсказать тебе, как быть после такого предательства Скворца.

Не моргнув, смотрел перед собой Лука. И вдруг положил Павлу Гавриловичу руку на плечо, сказал властно:

— Если твои слова оправдаются, быть тебе моим эсбистом. А пока ты официальный кандидат на эту должность,— встал он с дивана, прошелся по комнате и добавил: — Зубру «грипс» послал, что направляюсь к нему. Пошли ужинать. И в путь, друже Прок.

...За ночь Угар с Проком сделали два привала: До Боголюбов около двадцати километров — путь немалый.

На первом привале Угар спросил своего «кандидата в эсбисты»:

— Друже Прок, как сможешь выкрутиться, если тебя начнет расспрашивать новый эсбист Зубра?

— У него появился новый?

— Не знаю, но должен бы уже быть. Он, к примеру, тебя и спросит, откуда объявился такой.

— Тайный агент, скажу. Шмеля и Угара, лично доверенный функционер, выполнял их особые поручения, на месте не сидел, а родом я из Городка Ровенской области.

— Как начинал, какое твое оуновское прошлое, отвечай, там придумывать некогда будет,— торопил Угар.

— Я не был в боевках, отвечу, мой ранг в ОУН повыше. Мы с батькой постой содержали, накрыли нас энкавэдисты вскоре после войны. Я с друже Воеводой утек...

— Так-так, продолжай. Ты Шмеля называешь Воеводой, не ошибаюсь? — понравилось Угару.

— Его прежнее псевдо было Воевода. Оно не нравилось вам... А меня он окрестил Проком. Сказал: «в прок для меня работать будешь». Мне завлекательно стало. Рассказывал об истории Украины, о Мазепе... Песням оуновским учил.

— Когда с Угаром, спросят, впервые встретился?

— Прошлой осенью, он приезжал со Шмелем и еще каким-то дядькой.

— Верно врешь, в прошлом году мы ездили в Ровенский район по заданию Волкодава, так Зубр тогда назывался.

— Не волнуйся, друже Угар, что касается тебя, то ты знал обо мне. Недавно велел Шмелю привести к тебе. В связных пока я у тебя. А намерений своих в отношении меня ты еще и сам толком не знаешь. Что скажешь, то и верно.

— Врешь и прикидываешься складно, друже Прок. Вас учат, что ли, этому?

— Учат грамоте, а сообразительность жизнь кует.

— Смотри, чтоб этот новый эсбист тебя в жилку не вытянул,— предупредил Угар.— Ты хитрее должен быть.

Ко двору Шульги пробрались огородами, бесшумно проскользнули вдоль притемненной от луны стены сарая и скрылись за неприкрытыми воротами риги. Проскура чувствовал, что Угар здесь все знает на ощупь.

— Будь тут,— боком задел чекиста проводник, отойдя в глубь сарая. И вдруг вернулся, пошуршав, сунул Проскуре в руку сверток и предложил лезть за ним на сеновал.

В свертке были мягкий хлеб, сало, огурцы, помидоры и луковица. Угар живо нарезал хлеб и сало.

— Ешь, друже Прок, чтобы дальше идти смог,— предложил он и, глянув в щель между горбылями, довольный, подметил: — Как часы, вовремя! Уже светает!

На сеновале дышалось легко. Хотелось спать.

Приближающиеся к риге шаги они услышали одновременно. Угар вскинул руку и дал понять Проскуре, чтобы не двигался, а сам лег на спину, прислушиваясь.

Вошедший в ригу прокашлялся, цыкнул на кого-то, и в ответ ему коротким лошадиным отфыркиванием откликнулся Угар. А хозяин уже поднялся по лесенке и хмуро глядел, поглаживая отвислые усы, на незнакомого ему Прока.

— Залазь, Игнат, тут свои,— приподнялся Угар и сразу с упреком: — Что же ты только хлеб да сало положил. Беднеть начал?

— Беднеть не беднеть, но не напасешься, друже Угар. Сейчас все в лучшем виде будет,— присел на лежанку Шульга, украдкой поглядывая на сопровождающего проводника человека.

— Голубцов мне, перчику поострее. Уснуть надо, покарауль,— привычно распорядился Угар.— О связнике к Зубру для меня позаботился?

— Да, но тебя я ждал завтра.

— Предупреди, чтобы сегодня, запаздываю.— Угар умел говорить властно. Спросил: — Какие тут новости?

— Сороку ночью по каналу к Зубру спровадил, неприятности у него.

— Какие? — насторожился Угар.

— Убили кого-то, поймала милиция. Дальше разговор не заводили. Две ночи тут спал,— и вдруг спросил: — Друже Угар, успокой душу, прости мой вопрос. Душа за брата болит, сильно насолил он им, ловят. Скажи, живой Кузьма?

Угар не любил давать ответ без промедления. Сейчас он хотел спать, да и вообще не был расположен к разговору о переусердствовавшем главаре банды Кушаке. К тому же и сам не знал, где тот сейчас находится и жив ли. Сказал уклончиво:

— О деле потом. Принесешь голубцы, поговорим.

Когда Игнат ушел, Угар предупредил Проскуру:

— Не хватало нам тут застать Сороку. Он со своими родичами за вашей управой безпеки приглядывал. Тебя, друже Прок, мог засечь. Вот те номер выходит. Я понял: Сорока в сторону Зубра нацелился. И мы туда. В петлю! Улавливаешь?

— Неприятно,— только и ответил Проскура.

— Ничего себе «неприятно». В петлю, говорю, можем залезть.

— Давай думать.

— Думай или не думай, а столкнуться мы с ним должны,— уже прикинул Угар.— Тем более если узнает о моем появлении, припрется. Краевой поблажничает ему, пароль даже на хату Шульги выдал. Так что воротиться тебе, видать, придется. Все равно на следующем пункте оставят, к Зубру меня одного уведут. Как думаешь?

— Для нас важно, чтобы ты до Зубра дошел. Задачу знаешь. Тут твое решение вес имеет.

— Хорошо, обмозгую. Нам повезло, что Шульга проговорился о Сороке.

— Кто такой Кузьма, о ком тревожится Игнат? Брат, говорит,— задал прибереженный вопрос Проскура.

— Кушак, главарь боевки.

— Игнат — брат Кушака? — удивился Проскура.— Вот мы куда попали!

— А ты думал, куда с Угаром попадешь? — услышал в ответ.— Давай спать, голубцы еще не скоро подадут.

Голубцы Игнат принес в почерневшей закопченной макитре, прикрытой плоской блеклой тарелкой. Вынув из кармана две облезлые, с истертыми краями деревянные ложки, он обтер их рушником и вручил гостям каждому в отдельности. Очевидно, желал угодить.

Не глядя на хозяина, ведь настоящим хозяином сейчас тут был он, районный проводник,— Угар церемонно снял с макитры тарелку, всей грудью блаженно втянул ароматный, сметанно-мясной дух и живо извлек на тарелку белосочный горбатый голубец.

— Ешь, друже Прок,— специально для Шульги сказал Угар и, жуя, увлек разговором: — Был я недавно на свадьбе, еды не ах, тыкаю вилкой в грибы, жду, когда подадут голубцы. Их, бывало, первыми подавали, без них гулянка не начиналась. А тут мне дядька говорит: не торопи голубцы, после них вставать положено, гостям вроде предложения дается закругляться. Все вверх тормашками стало.

Проскура тоже потянулся ложкой к тарелке. Голубцы оказались на редкость вкусными.

— Ух, душу отвел! Долго помнить буду,— доел последний голубец Угар.

Игнат только того и ждал.

— Есть для кого стараться, друже Угар. Мою бы душу малость успокоил: обещал о брате Кузьме новость сказать.

— Я новости в «грипсах» пишу, с собой не ношу. Опасно! Понимаешь? А Кузьма твой ловок, два кольца облавы под Сосницей невидимо развел и ушел на постой.

— Знать бы куда. Нужен он мне.

«Мало ли что...» — хотел упрекнуть Угар Игната, но решил лучше соврать: —• Меняет тэрен твой Кузьма, скоро увижусь с ним, скажу, чтобы дал знать.

С наступлением темноты Угар с Проком разошлись в разные стороны: один обратно к Смолигову, а другой на запад.

— Встретимся через два-три дня на хате, откуда пришли, пароль тот же,— для вида сказал на прощание Угар.

Сохраняя видимость скрытого передвижения, Проскура, обходя Боголюбы, задами углубился в кукурузное поле, улегся там поудобнее, решив переждать до утра.

А Угар в это время еле поспевал за связным Дмитром, слыша за собой торопливые шаги и посапывание коротенького Алексы.

У лесочка их встретили, ослепив лучом фонарика, трое вооруженных. Подошла подвода. Кто-то сказал:

— До вала, там пешком.

Правил лошадью Дмитро. Угар с Алексой сидели спиной друг к другу.

«Скоро, наверное, глаза будут завязывать всякому, кто к их сиятельству на прием пожалует,— с раздражением думал Угар.— Чином себя возомнил. Дай только уйти от тебя, последнее испытание у меня. Холуи твои смирно ведут себя, подозрительного ничего не проявляют. Правда, раньше приветствовали, слово дружелюбное услышать приходилось, нынче — молчок. Да и кому говорить охота».

Лес кончился, и лошадь стала. Подошли двое, пошептались с Дмитром и уехали на подводе. Дальше Угара повели пешком: полем, снова лесом. Наконец, вышли к какому-то дому. Угар по контурам крыш разглядел еще несколько построек, но так и не понял — хутор перед ним или лесничество.

Вошли в дом. Когда Дмитро провел Угара в боковую от кухни комнатенку, тот успел через приоткрытую дверь в горницу заметить смуглолицую черноволосую женщину, показавшуюся ему знакомой. Но вспомнить, кто она, не успел, увидев появившегося Зубра.

Они подали друг другу руки, сели к столу, поставленному здесь, видать, специально для таких встреч.

— Как здоровье, друже Угар? — спросил Гринько, проверяя, все ли пуговицы застегнуты на френче.

— Спасибо друже Зубр, сам как здоров? — в свою очередь, ответил Лука, обратив внимание на похудевшей лицо и запавшие глаза надрайонного проводника.

— Слава богу! Чего же ты сразу по вызову не явился? Нарушаешь приказ.

— Трудности сложились, друже Зубр, я докладывал, сам чуть не сгинул. Большевики задолбили Луцкий и Торчинский районы. Под рукой вертимся у них, вон в какую даль пришлось сменить тэрен. Мне в себя прийти надо было, связь восстановить.

— Тикают, наверное, от тебя хлопцы. Перестреляешь, боятся. Опасную молву о себе пускаешь.

— Какую? — Угар догадался, что тот намекает на обращение Скворца в газете.

— Кто же к тебе в услужение пойдет, когда ты их при малейшей опасности стреляешь? Другого выхода, что ли, не находишь?

— Какой же выход на колокольне? Все равно бы нас накрыли. Пришлось облегчить участь хлопцев. Энкавдисты не знали, сколько нас там. Я в окошечко еле пролез на конус купола, как святой, там распластался. Не столько боялся упасть, сколько думал: увидят в селе и продадут. А чекисты подобрали убитых и вниз.

— Мне другие подробности любопытны, друже Угар. Как убитый тобою Скворец воскрес? Он или не он поносит нас ядовитым обращением? Что ты думаешь на этот счет и что предпринял против изменника?

— Не до смерти, значит, я его. Сам вчера только узнал, сразу поручил искать Скворца и немедленно уничтожить,— приврал Угар.

— Проследи, чтобы он еще раз не воскрес. Не дай ему раскричаться в газетах. Очень плохо вышло со Скворцом, ядовито колет.

— Сам дивлюсь, видел же, что в башку ему всадил пулю.

— Подивился бы поболе, коли бы не подоспели некоторые обстоятельства. Мнение было: хлопцы сдаваться вместе с тобой не захотели. Но теперь Степан Панок внес твердую ясность. А в тебе — чуешь ли? — не все истинным нам показалось, друже Угар. Я уже замену тебе подыскал, собирался дать знать Хмурому, а тут два приятных сообщения.— Зубр таинственно посмотрел на собеседника снизу вверх и отрывисто бросил: — Тебе повезло!

— В чем же? Какие это сообщения?

— Ну, раз проговорился,— наигранно поломался Зубр.— Во-первых, эсбист Шмель доложил Рыси в краевой «провод» о ваших трудностях и преследованиях чекистами, вины твоей он не отметил. Это важно, и вовремя, понимаешь, подоспело. А то уж мы считали, ты уклоняешься. Но тут, видим, и ты явился без ощущения вины — это второе обстоятельство. Не скрою, успокоило меня твое сообщение, что направляешься ко мне. Задержаться пришлось, как видишь, честь тебе оказать.

Угар не вникал в фальшивые словоизлияния Зубра. А тот продолжал:

— В анализе событий последнего времени мы с Хмурым пришли к выводу единому: чтобы избежать разгрома и сохранить кадры, надо менять тактику. В первую очередь, прекратить произвольные террористические акты, а допускать их только под углом политического характера. Учитывая, что ОУН оказалась не в состоянии воспрепятствовать вступлению селян в колхоз, комсомол, предлагаем теперь, наоборот, заставлять для маскировки проникать в их ряды и вредить во всем и всюду. В инструкции дано подробное перечисление установок «провода». Надо переходить к скрытому сопротивлению.

— Как это, не понимаю,— переспросил Угар.

— Везде и всюду — не выполнять, затягивать, вредить. Мы должны беречь и накапливать силы для решительных действий в случае войны. Твой пример, друже Угар, не скрою, оказался поучительным в том смысле, что мы чуть было не помогли МТБ доконать и тебя лично. Докладная Шмеля, повторяю, заставила нас посмотреть правде в глаза и сделать верные выводы. Иначе бы молились за упокой твоей души.

Теперь-то Угар окончательно понял цену спасительных обстоятельств и безусловную возможность кары над ним, приди он к Зубру сразу по вызову или даже прошлой ночью.

В комнатушке появилась темноволосая женщина, с достоинством отдала Зубру скрепленные листы бумаги и удалилась.

Узнал, вспомнил ее Угар. Встречал на постое в Луцке — врач, делала операцию кому-то из оуновцев, и жутко было смотреть на ее окровавленные руки.

— Ну вот и готово тебе указание-инструкция. Муха отстукала.

«Да, Мусей ее называли,— вспомнил Угар.— «Отстукала», говорит. Гордая врачиха стала Мухой. А она вроде как в положении...»

— Ты чего губы выпятил, будто недоволен чем,— заметил состояние Угара Зубр.— Возьми-ка инструкцию, даю два часа сроку на ее изучение. Сам проверю перед уходом. Передай Кушаку от Хмурого и от меня одновременно предостережение на будущее, пусть умерит отчаянную лихость, остынет, а то быстро сгорит.

— Исполню в точности, друже Зубр, я и сам хотел его осадить при первой встрече, с ним уговором нельзя,— проявил полное согласие Угар.

— Скажи Кушаку, что на него мы собираемся возложить поважнее дело, нежели тыкание ножом. И поручаю тебе, Угар, вместе с Кушаком и его людьми обеспечить проход на Львовщину для кого-то с верхов. Чтобы через три дня все было готово. Задача ясна?

— Ясна, друже Зубр. Завтра же в ночь отправлюсь к Кушаку.

В комнатенку вошел Сорока. Заулыбался. Но тут же, заметив строгость на лице Зубра, коротко доложил:

— Исполнил!

— Ступай, жди там,— махнул рукой Гринько.

— Артистка горит на подполковнике безпеки,— не удержался Сорока, чтобы не поделиться неприятной новостью.

Зубр сделал вид, что ничего не слышал. А когда родственник Артистки удалился, поднялся и повторил:

— Прошло часа три. Уже рассвело, а в доме как вымерло. Угар успел вызубрить инструкцию в расчете, что чекисты предложат изложить ее по памяти. Иначе бы он ее не изучал. Смысл понял со слов Зубра, а вариантов и сам мог нанизать. Но куда же все подевались? Ни Дмитра, ни Алексы, ни Зубра.

Выйдя на кухню, потом в сени, он увидел на крыльце старичка.

— Батька, где все? — спросил.— Спят, что ли?

— Кто все? Я один тут, никого и не было.

— Как не было? Ты из ума, что ли, выжил?

Старик поднялся, подошел ближе к Угару, порассматривал его, морща лоб, и загадочно ухмыльнулся, говоря:

— Где бумаги, которые тебе дали? Велено сжечь.

— На столе в комнате.

— Идем, заберу. Все понял?

— Где Зубр? — повысил голос Угар.

— У нас изюбры в лесу водются, а твоего не знаю. Поесть хочешь — дам. И на горище лезь спать. Стемнеет — уйдешь. Обстоятельства!

13

Следователь горотдела милиции Кравец прислала Киричуку протокол допроса Марии Сорочинской и сообщила по телефону:

— Обвиняемый Кухча Александр стоит на своем: Варвару Грач убил Петр Сорочинский по кличке Сорока. Его роль в преступлении, мол, заключалась в том, что он караулил в сенях на случай возвращения с работы мужа убитой. Понятно, хочет смягчить наказание. Но в целом картина складывается более или менее правдоподобная. Утверждая, что совершенно не знает причины убийства Варвары Грач, Кухча, скорее всего, не врет. Сорока пришел к нему неожиданно, позвал на «мокрое дело», от которого сапожник стал отказываться. Тогда Сорока пригрозил ему: «Если не пойдешь, не выполнишь приказ Артистки, сам знаешь, что за это будет». Дорогой еще раз сослался на Артистку, сказав, будто она велела торопиться, пока всех не выдала женщина, к которой идут.

— Вы правы, так оно, очевидно, и было,— согласился Киричук.— Артистка не может быть непричастной к этому делу. Мы также располагаем кое-какими данными. Свои соображения выскажу, когда познакомлюсь с протоколом допроса этой особы.

И подполковник задержал свое внимание на самых существенных вопросах и ответах.

Вопрос. Расскажите о ваших отношениях с братом мужа Петром Сорочинским.

Ответ. Отношения мои с ним были натянутые, как и у мужа.

Вопрос. Когда вы с ним последний раз виделись?

Ответ. Недели две назад после больницы, о его болезни мы даже не знали, виделись редко.

Вопрос. Где сейчас находится Петр Сорочинский?

Ответ. Этого я не знаю.

Вопрос. Есть ли среди ваших знакомых Варя Грач?

Ответ. Да, я знала Варю Грач, говорят, ее убили.

Вопрос. От кого вы узнали о ее гибели?

Ответ. Весь город знает, на улице женщины говорят.

Вопрос. Какие у вас были отношения с Варей Грач, когда с ней последний раз виделись?

Ответ. Знакомая. Молоко я ей носила через день.

Вопрос. Была ли у вас дома Варя Грач, и если была, то когда в последний раз?

Ответ. Была по весне, тогда же и договорились, что я ей буду носить молоко, продавать то есть.

Вопрос. У нас есть показания, что Варя Грач была у вас позавчера дома почти за час до гибели. И брат мужа Петр Сорочинский в это время находился там же. Что можете показать по этому поводу?

Ответ. Я плохо себя чувствовала, лежала весь день до прихода мужа. Кто-то к нам заходил вечером, я не видела, муж встретил и скоро проводил. Может быть, это был его брат, я не интересовалась.

Вопрос. Где сейчас ваш муж Николай Сорочинский?

Ответ. Поехал к родичам на село.

Вопрос. Где проживают родичи?

Ответ. У него много родичей. Сначала должен был поехать в Баево.

Вопрос. Знаете ли вы Александра Кухчу, сапожника? И какие у вас с ним отношения?

Ответ. Александра Кухчу я не знаю. Прошу объяснить причину ваших вопросов.

Вопрос. Вы приглашены для выяснения обстоятельств гибели Вари Грач. К ее убийству причастны, как установлено, Александр Кухча и Петр Сорочинский. В показаниях вы фигурируете как соучастница. Скажу точнее, влиятельная соучастница. В этом следствию и надлежит разобраться.

Возбужденный выкрик допрашиваемой:

— Это вранье. Клевета! Как можно?! Кому это надо?!

Вопрос. Подумайте и скажите, кому выгодно вас оклеветать?

Ответ. Не знаю. Возможно, брат мужа, Петр, мстит мне за то, что я его не переношу, гоню. Как-то взял деньги, не отдает. Больше некому. Да, он грозил мне, говорил, что я помню его.

Вопрос. Вы, конечно, не знаете, за что мог убить Петр Сорочинский Варю Грач? Но что думаете об этом?

Ответ. У меня в голове не укладывается.

Вопрос. Разговор какой-нибудь о Варе Грач с Петром Сорочинским у вас раньше был?

Ответ. Нет, такого разговора с ним не было.

Вопрос. Почему вы говорите неправду, утверждая, что Варя Грач не была у вас дома за час до гибели? Из показаний свидетелей видно, что она ушла от вас возбужденная.

Ответ. Нет таких свидетелей. А если есть, то они ошиблись. У меня были хорошие отношения с Варей Грач. Мне очень жаль ее. И пусть не врут, не может быть тут моей вины.

Киричук отложил протокол допроса, подумав: подступиться к ней, Артистке, надежного мосточка пока нет.

Вклинивать же в уголовное дело оуновскую подоплеку убийства Василий Васильевич до поры не хотел.

Появление Проскуры обрадовало подполковника.

— Проходи, садись, Павел Гаврилович. Возвратился Угар?

Проскура закивал головой.

— Явился под утро с настоящим бандитом — новым своим телохранителем. Представил ему меня референтом службы безопасности.

— Виделся Угар с Зубром?

— Да, все благополучно прошло. Очень подходящее для нас поручение дал Зубр Угару. Доверил банде Кушака обеспечить проход с Волыни на Львовщину или наоборот какому-то важному бандеровду.

— Когда отправитесь?

— В ночь уйдем. Угар ждет указаний. Сказал так: «По-моему, Василий Васильевич захочет взять Кушака живым. Есть возможность». И добавил: «Мне это особо зачтется».

14

Трое суток никто не тревожил Антона Тимофеевича Сухаря, если не считать приглашения хозяйки на завтрак, обед и ужин. Влада Львовна была женщиной сдержанной, в расспросы и вообще в разговор без надобности не вступала. Па ее лице не появилось ни приветливости, ни безразличия, как-будто она тут была не хозяйкой, а горничной, присутствие которой гость постоянно чувствовал. Чувствовал он и то, что к таким постояльцам тут привыкли, знали, что они — оуновцы из руководства, иначе бы муж Влады Львовны не сутулился при встрече, здороваясь. Сухарь даже не знал, как зовут этого шустрого, легкого на ногу седого мужчину. И если бы не уважительно мягкое его обращение к жене «Владочка», можно было подумать, что приставлен он к хозяйке курьером. Она же его никак не называла, во всяком случае услышать его имя Антону Тимофеевичу не довелось.

Еще в доме появлялась хозяйская дочь, как и мать, рослая, дородная, с внимательными выразительными глазами, голос ее Сухарь слышал по утрам, когда та куда-то уходила, и вечером, по ее возвращении.

Просторная комната Антона Тимофеевича находилась на втором этаже. Дом был старинный, под железной кровлей. Под коньком крутобокой крыши возвышался флюгер с хищным гордым орлом, да еще выделялась веранда — новая пристройка над парадным входом. По ней-то и ориентировался в первый день Сухарь, выйдя осмотреть поселок и округу.

К его удивлению, это оказалась знакомая ему станция Жвирка на Львовщине, с поселком между железной дорогой и Бугом, в десяти с небольшим километрах от Волыни. В самой Жвирке Сухарю бывать не приходилось, только проезжал мимо поездом в канун войны — тут неподалеку он трижды переходил польскую границу, когда ОУН посылала его в разведывательную школу абвера под Грубешовом. В последний раз — вместе со своим наставником по курсу Дербашем, когда они еле оторвались от пограничников.

На восточной окраине Жвирки Сухарю очень захотелось выйти к берегу Буга, искупаться, часок понежиться на солнце, тем более Павло Буча сам порекомендовал ему оглядеться в поселке, сочтя, что документы у него в порядке, а возможный розыск по случаю стычки с «ястребком» сюда едва ли дошел, раз уж все обошлось при их задержании чекистами на Волыни. Но он не дошел до берега, увидя впереди шумную веселую компанию с гармошкой, живо повернул обратно, заметив вдруг метнувшуюся за угол штакетника нескладную фигуру, признав по сивой гриве мужа хозяйки.

Ему вдруг пришло в голову посмеяться над «наблюдателем», потому он быстрым шагом миновал дорогу, свернул в узкий проход между штакетными заборами, обогнул дом и вернулся на прежнюю улицу. Не задерживаясь, с деловым видом обошел соседний дом с огромным садом и присел на груду бревен у забора, загадав: «Если появится топающий за мной «присмотрщик», скажу ему: давай теперь я за тобой побегаю, устал, поди». Но тот не появился — отстал, рыскает где-то, и Антон Тимофеевич со скучным видом направился «домой».

Подыматься к себе медлил — надоело одному на верхотуре, присел на крыльцо, стал разглядывать редких прохожих и размышлять о них. Повод для этого дал босоногий подросток, прошествовавший мимо с озабоченным видом, неся в обеих руках полбуханки хлеба с довеском. Худое изможденное лицо мальчишки и бережно зажатый в руках хлеб с целехоньким довеском вызвали жалость в душе Антона Тимофеевича, а вместе и уважительное расположение к мальцу, потому как кто хлебу цену знает, говорил дед Сухаря, тот чужого не замает.

Энергично ступая, прошла в яловых сапогах и в армейской, низкой, до колен, юбочке серьезная дивчина, бросившая приветливый взгляд на Антона, и он ей улыбнулся легонько, подумав: «За своего брата, демобилизованного, приняла. Конечно, не за бандита...»

И тут ему вспомнились слова Павла Бучи, сказанные им перед уходом из этого дома: «Подобрее лицом-то будь, не бычься, а то рожа у тебя хоть и не зверская, но больно угрюмая. Демобилизованным глядись, у Влады Львовны на квартиру, мол, временно встал, работу себе подыскиваешь. Не понравится тут, дальше поедешь, может, в свой Самбор, в который пока охоты нет. Понял? Ну, бывай, здравствуй!»

На третью ночь возвратился в Жвирку Павло Буча. Пока тот подымался по деревянным ступеням наверх, Сухарь узнал его по тяжелым, но быстрым шагам.

— Не спишь, друже Цыган? — проскользнул он в дверь и, внимательно оглядев своего подопечного, понятливо заключил: — Знаю, заждался. Кто же тебя теперь лучше знает, чем я.

В хорошем настроении вернулся Буча. И когда Сухарь ответил ему сухо: — Нынче сам себя перестаешь узнавать иногда,— тот засмеялся от души:

— Вот, вот, и друже Комар мне о том же, когда я напомнил ему и расшифровал твое «дал деру». Вспомнил, понимаешь, сразу свое давнее псевдо Дардер.

— Вспомнил?!—удовлетворенно вырвалось у Сухаря, но он сразу сбавил приподнятый тон, спросил: — Меня-то самого припомнил?

— Это тебе друже Комар сейчас сам скажет,— поплотнее задвинул штору на окне Буча и добавил: — Ты в форме, глядишься. А то, думал, заспанным увижу, помятым.

«Вспомнил меня Дербаш, по всему видать, поверил, а то бы разве пошел сюда,— подумал Сухарь.— Если в самом деле придет, как это понимать? Меня вроде должны были бы с предосторожностью к нему вести. Или это у них проверенный прием, безопасность тут отработана?»

— Что это ты обидел Пал Палыча? — неожиданно спросил Буча.— Говорит, бегаешь ты, не угонишься.

— Ах, этот. Его Пал Палычем величают? — догадался, о ком идет речь, Сухарь и предупредил: — В следующий раз я его где-нибудь к собачьей будке подведу и кобеля спущу, он у меня за своим тылом будет больше смотреть.

— Ну это ты брось, пусть работает, он и за мной ходит, а то чутье, навык потеряет,— защитил «наблюдальщика» Буча и направился к двери, говоря: — Порядок! Ты встреть как положено.

Традиционного приветствия, однако, как-то не получилось. Быстрый, суетливый Дербаш одним махом поднялся наверх в комнату к Сухарю и оказался перед ним, смотря узнающими глазами.

— Ты?! — выпалил он.— В сам деле ты, друже Цыган, живой!

— Ну так и сам цел, вижу, друже Дардер, выходит, живучие мы с тобой.

— Живучи, Антон,— присел к столу Дербаш и указал рукой на стул рядом — Садись, ты вроде еще выше ростом стал. И забудь мое старое псевдо, зови друже Комар.

— Само собой,— поддакнул Сухарь, глядя на низкорослого. с крутыми, как у дохлого окуня, челюстями своего первого абверовского учителя из оуновцев. «Комар ты и есть,— подумал,— хоботок бы у тебя кровожадный вырвать...» И льстиво добавил: — Тебе тоже вроде как ничего не сделалось.

— Не надо, не бабы,— оборвал Дербаш.— У меня уже полбашки седой и по лицу судорога. Да и ты как обклеванный петух по осени: одно перо в хвосте и гребешок на боку.

— Прямо уж так уныло,— не согласился Сухарь и поинтересовался: — Зачем такое псевдо выбрано — Комар?

— О Комаре, друже Цыган, я тебе потом расскажу,— неспешно провел по угловатой челюсти референт СБ центрального «провода» и вдруг в упор спросил: — Помнится, тебя вместе с Охрименко выбрасывали с самолета, больше о нем ничего не слышал. Боевой, отчаянный был. Помнишь?

— Я с ним, друже Комар, не высаживался, но принимал его группу и провожал на Полтавщину. Там он натворил делов, слышал, мост взорвал, да не тот, помешал прорыву ударных танков Клейста.

— Погиб потом, а то бы ему,— поостыл после ответа Комар. Откуда ему было знать, что именно Сухарю с группой чекистов довелось уничтожить диверсантов вместе с Охрименко.

— Так как ты по командирскому чину в кадры Красной Армии втесался, что аж в плен угодил к американцам? —: перепрыгнул на другое Дербаш.

— На переправе — комендатура. Всех, отставших от частей, идущих из госпиталей,— в маршевую роту. Дважды так угодил... А в плен я сдался.

— Кому, американцам? — поспешил с вопросом Дербаш.

— Какие у меня к ним дела могли быть? Немцам, друже Комар, сдался, просил в абвер меня передать, дескать, с ним я работал. Пехотный майор пробормотал что-то и пальцем погрозил. Словом, меня со всеми в эшелон и в Веймар, оттуда на машине к французской границе. Там и сменилась комендатура, была немецкая — стала американская.

— Американцы вербовали? Ты что-то моим людям рассказывал,— напомнил Дербаш сосредоточенно.

— Нет, как на духу, меня не завербовали,— приложил руки к груди Сухарь.— Но подступал ихний капитан.

Дербаш сразу:

— Напрасно ты о них так, большой плюс себе упустил, надо было сговориться, я бы тебя сейчас получше определил. Мы с ними и ладить, и работать должны. Сам понимай, без них на сегодня мы вроде как не всерьез. Разумей! — помолчал, гладя выступающие скулы, и продолжил прерванную нить разговора: — То, что не смог сделать Гитлер, сделают Соединенные Штаты своим новым оружием. Нам теперь за них надо крепко держаться. И ОУН идет на это сотрудничество. А то, что они вербуют наших, в этом резон есть. Нынче всюду только сверяй да перепроверяй.

— Выходит, я зря заершился, почуяв, что американец подбирается ко мне?

— Как — заершился? — захотел уточнить Дербаш.

— Напрямую ему: зря стараетесь, не найдете потом меня, вернусь домой, уйду в лес к своим.

— Понятно,— снисходительно улыбнулся Дербаш и тут же перевел разговор: — А я сразу припомнил тебя, когда мне сказали псевдо Цыган. Но как ты-то на меня вышел?

— Я и не выходил. Когда своих, лесных, встретил, как было не сказать о таком знакомом большом человеке друже Комаре.

Дербаш остановил:

— Что, если бы это оказался не я, а кто-нибудь другой? Да и в низах знать Комара не могут, не дано им.

— Как же кто-то другой, когда я в Германии знал, что Дербаш жив, он — друже Комар. Там, на Западе, больше узнаешь, чем у нас тут. Да и на осведомленность Кушака или Хрисанфа рассчитывал. Доложить-сообщить должны были.

— И доложили,— закругляюще подытожил Дербаш и пооткровенничал: — Пораньше бы встретились, да не мог, в другой стороне находился. А тут, в Жвирке, ближайший надежный постой к моему теперешнему маршруту. Вот и велел тебя привести сюда, к Владе Львовне. Поживешь тут пока, отсюда и в дело уходить будешь.

— Что за дело? — напористо спросил Сухарь.

— Ух ты! Какой был,— вырвалось у Дербаша.— Ради дела, не скрою, тебя вовремя принесло. Уже подыскивал

надежного человека. Проверить мне нужно одного в центральном «проводе», подозреваю, он дает нежелательную информацию группке властолюбцев — впредь так и будем их называть,— которые хотят верховодить в ОУН. Ты понимаешь меня?

— В общем, да.

— Ты же понимал меня с полуслова,— напряглись на лбу Дербаша два тугих бугорка. О чем-то недовольно подумал, сердито шепнул: — Поможешь мне свести его к ногтю, в чине будешь. А ты, если постараешься...

Сухарь поспешил заверить:

— Постараюсь, друже Комар.

— Тогда отдыхай. О задании продолжим разговор утром. Надо все обдумать, увязать. А я страшно устал. Рад был тебя видеть.

15

На следующий после ареста день Марию Сорочинскую доставили в кабинет Киричука.

Артистка переступила порог с подчеркнуто независимым видом, сказала «здравствуйте» и подошла к столу, вопросительно глядя на Василия Васильевича: в белой кружевной кофте, в черной, туго облегающей юбке.

— Садитесь,— указал он рукой на стул.

Нахмурив брови, она ответила:

— Спасибо, любезный подполковник. Я отношения к убийству не имею, других показаний от меня не будет.

— Не спешите, Мария Опанасовна, я вас пригласил не обстоятельства убийства выяснять, а причины, побудившие к нему. И кое-что, связанное с этим, непосредственно вас касающееся.

— Мудрено вы говорите. Для меня что в лоб, что по лбу,— поправила она кофточку на груди.— За брата мужа я не в ответе.

— Ответьте мне, пожалуйста, Мария Опанасовна, на несколько вопросов. Первый: вы состоите членом ОУН — организации украинских буржуазных националистов?

— Чего мне там у них делать? Это бандеровцы, что ли?

— Прошу вас отвечать по существу. Так состоите или нет?

— Нет! Я возле мужа состою.

— Зачем вам потребовался псевдоним Артистка? Вас так именуют оуновцы?

— Как меня именуют, это мое дело. Я же не спрашиваю, почему вас зовут Стройным.

— Пока что вас, арестованную, спрашиваю я. И будьте добры, отвечайте на вопросы. Кстати, Стройным в оуновских бумагах назвали меня вы. Но ближе к делу. Зачем вы подослали свою знакомую Варвару Грач к ее соседке Степаниде Ивановне, чтобы расспросить, разузнать побольше о ее постояльце — новом руководителе управления госбезопасности? Не для себя же вы собирали сведения. Ответьте, для кого?

— Какая женщина не захочет побольше узнать о предмете своего влечения? В моем вы вкусе.

Киричук легонько прихлопнул ладонью по столу.

— Ну вот что, Мария Опанасовна, поиграли для разминки, и будет.— Достал он из крупного конверта помятый исписанный листок.— Эту записку, написанную вашей рукой, мы изъяли у киоскера.

Артистка вяло расстегнула верхнюю пуговицу кофточки, молчала. А Киричук для большей убедительности добавил:

— Будете молчать или уклоняться от показаний, организую очные ставки с киоскером, с Ложкой, которого вы лучше знаете по кличке Детина. Да, да, тот самый, которого вы предупредили на базаре об опасности, но ему не удалось уйти от нас. Не делайте, Мария Опанасовна, удивленное лицо, игра окончена. А свидетелей из числа ваших вчерашних соучастников у нас большой выбор. В том числе и Шпигарь, с которым вы утратили связь, а теперь можете повидаться.

— Я его никогда не видела,— произнесла вдруг Артистка, отрешенно глядя перед собой.

— Скажите, кто ваш агент под цифрой 724? Через кого он передавал информацию? — спросил Василий Васильевич.

— Я не знаю, кто этот 724,— твердо ответила Артистка, напряженно соображая: выходит, не знает о тайничке в ошейнике буренки Хиври? И добавила: — Передавали мне на ходу две бумажки, на которых была эта цифра. Я не интересовалась, все Сороке отдавала, ну этому, брату мужа Петру Сорочинскому. Это он просил иногда помочь: возьми, принеси, передай.

Киричук перебил:

— Не надо, Мария Опанасовна, не принижайте свою роль. Ваши же люди нам подсказали: лихо работает! Это о вас так, доверенной связной краевого проводника.

— Сказать можно все,— произнесла она, потупясь, думая о чем-то своем, и спросила с ожиданием: — Что теперь? За это строго?

Киричук удивился наивности вопроса. Он прозвучал естественно, без подвоха, а потому Василий Васильевич подушевнее спросил:

— Вы разве не осознавали, что делали? С чего началось ваше сотрудничество с оуновцами?

— Да ни с чего.

— Расскажите про это «ни с чего».

— Близкий человек попросил меня сходить в одно место, взять сверток. Сам он болел. Потом понемногу я втянулась. Мне интересна была тайная игра. И тайные люди симпатичны.

— Они убивают, а вы с симпатией к ним,— упрекнул Киричук.

— Никого они не убивали тут. Потом уж я узнала. Сначала интересно-было.

— Когда это было «сначала»?

— Да сразу после войны.

— Кто этот близкий человек, привлекший вас к сотрудничеству с оуновцами? Муж? Его брат?

— Да, Петр Сорочинский.

— Почему тогда муж скрылся?

— Он не скрылся, поехал к родичам.

— В такую пору к родичам? Подумайте-ка сами: тут беда нависла над женой, а он в бега.

— Я сама его проводила, он ни при чем.

— Связь обговорили с ним?

— Да, первое время мы договорились давать знать о себе. Если бы ничего не произошло, я велела бы ему вернуться.

— Каким образом? — ровно, располагающе продолжал допрашивать Киричук. Он ничего не писал, протокол вел следователь Баринов, а потому их разговор стал походить на беседу.

— Мало ли у нас знакомых, через кого мы можем переброситься вестями.

— А все-таки?

— Я не допущу неприятностей добрым людям,— поднялась вдруг Мария, самовольно подошла к столику у окна, взяла графин, налила воды, попила и со стаканом вернулась на свое место, сообразив, что этого, наверное, нельзя было делать в ее положении, по-детски оправдалась: — Ой, простите, я не знала.

И это неожиданное извинение показалось Киричуку настолько наивным, что заставило засомневаться, убежденный ли враг перед ним. Во всяком случае, Василий

Васильевич не видел перед собой ярого националиста — пожалуй, она права, что заигралась, а это несколько меняло дело.

Продолжая допрос, Киричук напомнил Марии Сорочинской об Обращении Верховного Совета УССР, ЦК Компартии Украины и Совнаркома республики, дававшем возможность таким, как она, спасти себя при условии чистосердечного раскаяния и признания вины, рассказал о зверствах оуновцев, о том, что весь народ поднялся на борьбу с ними. Артистка молча, удивленно вглядывалась в чекиста. И тут Василий Васильевич заметил, как глаза ее будто погасли, по щеке скатилась нечаянная слезинка, которую Мария тут же, спохватившись, смахнула рукой и словно очнулась.

— Где сейчас Петр Сорочинский? — спросил Киричук.

— Он стремился к Зубру,— медленно произнесла Артистка.

— Ваш муж Микола Сорочинский будет разыскивать брата?

Мария немного подумала.

— Едва ли,— пожала она плечами.— Но я могла бы, если надо, нацелить Миколу к Петру. И вообще, я хотела бы им помочь спастись.

До полуночи в березовой роще близ хутора Три Вербы майор Весник обговаривал с Угаром план захвата банды Кушака. Местность Иван Николаевич хорошо знал, и Проскура скоро перестал удивляться замечаниям майора, высказываемым Угару, вроде: «Какая же может быть стоянка за мостом через речку, когда кругом открыто — один дуб на пустыре, и до леса километра два, с любой стороны ни подойти, ни подъехать незамеченным. К тому же, с Кушаком возможна схватка, когда будете его вязать. Для этого скрытное место требуется. И пусть поблизости машина караулит, чтобы р-раз его, как куль в кузов. Зачем вам его тащить издалека? Условия ведь подходящие: всегда банда была возле него, а тут он ее разбросает для охраны.

Кушака решили брать после того, как он расставит бандитов на участках охраны прохода, где встречать неизвестного зверхника будут Угар с Проком. Майор Весник посоветовал Проскуре: «Арест функционера вместе с Кушаком нежелателен по той причине, что этим мы провалим Угара. Посмотрите на месте, Павел Гаврилович, как дальше быть с пришельцем».

Всякое терпение потерял Угар, слушая наставления. А когда майор ушел, он развалился на траве, раскинул руки и с облегчением произнес: «Батюшки ты мои! Замучил! До чего же дотошный человек! Ну разве все до мелочи предусмотришь? Заботливый майор, за руку только не отвел нас куда надо».

Из дома Кули Угар с Проком прошли на юго-запад километров пятнадцать и укрылись в заросшем кустарником овраге. Как ни протестовал с глазу на глаз с Проком Угар, предлагая продолжать путь, Павел Гаврилович запретил обнаруживать себя. Он понимал: районный проводник начинал утрачивать возле чекиста чувство предосторожности — знал, с ним не задержат, не арестуют, что, в свою очередь, было чревато другой опасностью — потерей осмотрительности в оуновском стане и большей вероятностью ошибок.

Угара надо было не только сдерживать, но и напоминать, что рядом с ними охранник — настоящий бандит.

Обижаясь на замечания Прока, Угар вдруг очень тепло отозвался о Чурине, вспомнив поездку с ним в Городок под Ровно, и даже немного обидел Проскуру, сказав: «Мы с Анатолием Яковлевичем понимали друг друга с полуслова, он подход к человеку имеет, не хочешь, да послушаешься. С ним бы мы сейчас...»

Ничего ему не ответил на это Проскура, только повнимательнее стал к своему подопечному. Две ночи они шли от хутора Три Вербы к селу на юго-западе Волыни. Обошли его стороной, углубились в лес.

Угар прибавил шагу — до Кубышкиного хуторка оставалось километров восемь, и он спешил хотя бы на рассвете достичь цели, опасаясь, как бы Прок не заставил дневать где-нибудь в кустах. Лука на ходу тихонько рассказывал ему:

— Кузьма проговорился мне, будто у Кубышки столько для него тайников понаделано, что он может всю свою братву спрятать.

Кубышка встретила их сонная и пропустила в горницу.

— Как здоровье, Кубыня? — поинтересовался Угар, обходя необхватную хозяйку лет под тридцать и без стеснения разглядывая ее, пухлотелую, с румянцем во все щеки, на левой выделялся портивший лицо рубец.

— Мое твоему не завидует. Ты чего так открыто с оравой?

— По свету вокруг обследовали сначала, чего ж в темень на рожон лезть. Да ты никак учить меня хочешь?

— Учат дураков, но они умней не становятся, коли сообразительности нет. У тебя что-нибудь ко мне? Пошли.

Она увела Угара в сени. Его охранник, казалось, сразу задремал на лавке, а Проскура сел к окну. Сквозь занавеску рассмотрел вторую хату на отшибе с закрытыми ставнями, вспомнил рассказ Угара о том, что на хуторе живут отец Кубышки и сестра с мужем, которые ничего не видят и не слышат. Кушак, видать, запугал родню Кубышки, и страх перед бандитом сделал свое дело.

Через несколько минут в горницу вернулся один Угар и тихо произнес:

— Спешили не зря, друже Прок, дело будет,— он прошелся из угла в угол, размышляя, и добавил с сожалением: — Вчера надо было нам явиться, вчера.

Немного погодя он пересказал услышанные от Кубышки подробности вчерашней расправы Кушака над учительницей Полиной Алоевой. «Кричала она сильно, а он все бил ее и бил кинжалом...» — запала в душу Проскуры мучительная подробность, которая не давала покоя, требовала немедленных действий. Но надо было заставить себя терпеливо ждать. Кубышка отправилась к Кушаку. Он не может не прийти на встречу с Угаром.

Кушак появился средь бела дня, шумно войдя в хату. Высокий, внешне мужиковатый, с крупной некрасиво выступающей челюстью, придающей его угрюмому лицу устрашающий вид, он не только на равных, а чуть ли не с превосходством глянул на Угара, не удостоив вниманием Прока, сказал хрипловатым скрипучим голосом:

— Не вовремя заявились на постой, кругом рыщут. Как проскочили?

— Уметь надо,— с нажимом ответил Угар, давая понять, что ему не нравится начало разговора.

— К ночи от меня отстали «ястребки». В Соснице их столько развелось. Они подались на Мерву, решили, дурачье, я там ховаюсь,— насмешливо гыкнул он, опустив челюсть, отчего лицо его несоразмерно вытянулось. Спросил вдруг: — Дело до меня?

Помедлив для важности, Угар, слегка заикаясь, ответил:

— И дело, и еще поручение от Хмурого, и наказ от Зубра.

— Тогда другой разговор.— Кушак подал знак Кубышке, указав рукой на стол — угощенье готовь! — и продолжил: — А то я подумал: тикал друже проводник до края Волыни та й вспомнил про друже Кузьму, сховаться решил у его Кубыни.

— Шутковать мне с тобой некогда, Кушак,— жестко одернул Угар.— Со мной наш новый районный эсбист Прок, у которого к тебе тоже есть дело.

Проскура счел подходящим момент вступить в разговор.

— Наказ зверхников у меня к друже Кушаку и предупреждение эсбэ,— тоже не глядя на главаря банды, решительным тоном произнес он.

Было заметно, что с нажимом сказанное «эсбэ» дошло до сознания бандита, он внимательно посмотрел в сторону говорившего и податливо отозвался:

— Слушаю, друже Прок!

Угар незаметно моргнул «эсбисту», чтобы тот продолжал, почувствовав влиятельное воздействие на Кушака.

— Вина есть, но не такая, чтобы наказывать,— снисходительно начал Прок.— Скажи, почему нарушаешь установку центра о прекращении террористических актов? Какая была исключительная необходимость вчера убивать учительницу?

— Я что-то не понимаю,— расширились глаза Кушака и приоткрылся крупный рот.— Мне что же, предлагается семечки лузгать?

— Приказано беречь силы, чтобы до последнего не доконали нас,— вклинился Угар.— И тебе предупреждение на этот счет от Хмурого и Зубра, уберечь тебя,' дурака, хотят.

— Тогда другой разговор. Так я теперь и прирезать никого не могу? Как же без крови? Без нее бояться не будут.

— Дело серьезное поручено нам с тобой,— придвинулся поближе к Кушаку Угар и стал рассказывать о поручении обеспечить охрану прохода какому-то значительному оуновцу.

— Передохнуть я не прочь,— продолжил деловой разговор Кушак.— Опротивело бегать — тоже верно. Да ведь сидя ни денег, ни жратвы. И ты сейчас требовать начнешь. Отослали мы, что было, казначею.

Следователь Кравец позвонила Киричуку утром, едва он пришел на работу, и сообщила:

— У меня есть новость для вас, товарищ подполковник. Мария Сорочинская на рассвете заявила, что если бы ей встретиться с подполковником из безпеки сейчас, с утра, она бы важное дело успела сделать.

— Доставьте ее, пожалуйста, ко мце, мы продолжим беседу,— попросил Киричук.

Положив трубку, Василий Васильевич достал папку с материалами на Сорочинскую. Подумал: у нее, значит, есть сведения, где искать Зубра!

Киричук успел просмотреть входящую почту, когда в кабинет ввели Сорочинскую. Артистка остановилась у порога, ожидая, что ей скажут. Отпустив сопровождающего, Василий Васильевич пригласил арестованную сесть возле стола.

Она подошла спокойно, села ровно, глаз не прятала.

— Не сочтите неуместным то, что сейчас скажу, но мне с вами спокойнее, легче как-то. И сейчас я пришла почему-то без вчерашнего страха,— начала Сорочинская.

— Так о чем вы, Мария Опаиасовна, решили нам рассказать?

— Хочу искупить свою вину и заодно мужу Миколе помочь спастись. Для этого мне надо весточку ему передать. Да поскорее, а то уведут его, следа не найду.

— Как же вы хотите ему помочь?

— Вас же Зубр интересует. А у него Сорока. Пусть Микола с братом встретится. Вместе придумают, как им спастись и выйти с повинной.

— Ваше предложение разумно. С чего начнете?

— Мне нужно попасть домой, чтобы послать записку, желательно сейчас же, потому что мальчишка, которого пошлю, должен успеть все сделать засветло, ехать надо в Порфирьевку.

— А почему вам самой не съездить? — не увидел необходимости в посыльном Киричук.— Так будет надежней и быстрей.

— Как же я съезжу, когда арестована?

— Не арестована, а задержана.

Она пожала плечами:

— Меня не было дома почти двое суток... Хотя погодите, мы с Миколой договорились, что если к вечеру второго дня от меня не будет вестей, значит, меня посадили.

— Так,— легонько прихлопнул ладонью по столу Киричук.-- Запомните, вас вызвали на допрос по поводу убийства Вари Грач, приглашали как свидетеля. Ведь милиция ищет Петра Сорочинского. Других неприятностей у вас нет. Дайте им знать об этом. Не задерживаясь, отправляйтесь в Порфирьевку, туда мы вас подбросим на машине. Постарайтесь побыстрее встретиться с мужем. И проводите его в путь. Напомните: выход с повинной у нас в действии. Теперь от него зависят смягчающие вину обстоятельства.

16

Задолго до рассвета дремавший Антон Сухарь услышал на лестнице шаги. Дербаш вошел в комнату без следов сна, умытый и причесанный па пробор, волосы его поблескивали грязноватой проседью, будто намасленные. На нем была жилетка, поверх которой красовалась витая серебряная цепочка, спадающая от срединной пуговицы в боковые кармашки. Внешним видом он походил на приказчика.

— Я знал, что ты не спишь,— сел он в уголок к столу.— Чего одетым завалился? Тебе это пока на постое вроде ни к чему.

— Быть в сборе не повредит,— оправдался Сухарь, заправив постель и тоже присев к столу.— У меня, друже Комар, такое чувство, будто я помолодел и мне чин какой- то не по силам подсунули, а я его и остерегаюсь, и справиться хочу — себя проверить охота, на что годен в нынешней жизни.

— Это к месту ты сказал, опередил прямо меня. Очень хотелось мне знать твой общий настрой. Нормальный он у тебя, значит, и дело сладится. Только все с умом надо,— подметил Дербаш, выкладывая на стол две фотографии.— Запомни это лицо, тебе предстоит работа с Горуном.

Антон Тимофеевич взял фотографии, свел их вместе. Лицо Горуна — вытянутое, с узким длинным носом — сразу отпечаталось в памяти Сухаря. Он только внимательнее вгляделся в смотревшие на него в упор будто удивленные глаза и плотно сжатые слегка косившие тонкие губы.

— Голос у него резкий, прямо из глотки, слух режет,— дополнил впечатление Дербаш и, забрав фотографии, спрятал их в карман.

— Чем он занимается? — перешел к делу Сухарь, почему-то вдруг сразу решив, что «объект» ему достался сложный.

— Член центрального «провода», занимался вопросами материального обеспечения, а сейчас его на финансы перебросили. Одним словом, человек возле кормушки, по которой можно о многом судить. А ты знаешь, что значит быть в курсе содержимого денежного мешка? У Горуна доступ к секретной документации открылся. И тут узнаем нежелательные подробности — утекать начали секреты к группке властолюбцев, которая, используя сложное положение в ОУН, копает под наше заграничное руководство, и что выкрадут секретного, наизнанку выворачивают, паскудят наши верхи. В этом им помогает Горун, кроме него некому. Есть тонкости, понимаешь, от которых не уйдешь. Не вникаю, коли не положено.

— А ты не напрашивайся,— одернул 'Дербаш,— скажу только, тактику меняем: теперь-то террористические акты на спад, беречь силы, выжидать момента. Новые инструкции появились на случай «войны» и даже на случай «поражения». Далеко идущие,— потряс указательным пальцем Дербаш и круто оборвал себя: — Но не об этом речь сейчас, друже Цыган. Важно знать, кто в наших рядах двурушничает и выдает секреты. Твоя роль скромна, ты всего-навсего доверенный связной из-за кордона, у тебя пароль. Пришел к Горуну, передал что надо и «визитку» ему — мой козырь в руки. Отзовется — значит, клюнул, что-то даст тебе. Больше мне ничего не надо.

— А вдруг не откликнется? — спросил внимательно слушавший Сухарь, желая немного остановиться, чтобы полностью усвоить услышанное — очень ответственное поручение давалось.

— Не торопись,— прервал его Дербаш.— Не среагирует как надо либо «визитку» не возьмет — уйдешь, больше от тебя ничего не требуется. Вернешься сюда. Результаты мне лично доложишь.

— О какой «визитке» говоришь, друже Комар? Что за тонкость в ней? — уточнил Сухарь.

— Визитная карточка,— достал из кармана светлую картонку Дербаш.— Попозже я и твою дам. В ней фамилия и инициалы — все на «М». Встретился я с посланцем из-за кордона. Он по-настоящему пришел, даже мне бумагу доставил и промашку дал, полез не туда, куда надо. Переборщил я, понимаешь, загнулся оп, не все я из него успел вытянуть. Но понял: он нес не только бумагу, предназначенную Горуну, но и тайное поручение тех самых властолюбцев, которых тот стал снабжать секретной информацией.

— А если это не Горун? — не ощутил веских причин для подозрения Сухарь.

Дербаш посмотрел на него строго.

— Я прежде всех перебрал и перетасовал, друже Цыган, ни одного не пропустил, а их всего-то ничего... Никогда еще мой язык не клепал на зайца, что он хрюкает.

— А вдруг? — без наигрыша, по-деловому вникал в суть дела Сухарь.

— Никаких «вдруг»,— начал сердиться Дербаш.— Я безошибочно ориентирую тебя на Горуна. Мне нужно на него лишь малое подтверждение двурушничества. Сегодня изучишь с Бучей маршрут, и в ночь пойдете. Краем немного на Волынь выйдете. Смотрите, не попадайтесь боль-

ше чекистам — второй раз твои документы не сработают. Учти, тот, кто вас задерживал, уже проверил у себя в Луцке, не значитесь ли где. И глаза чекист, небось, вытаращил, когда узнал, кого отпустил. Баевское происшествие уже приписано к твоему прошлому. Да что там говорить, сам знаешь.

— Соображаю,— поддакнул Сухарь.

— Вообще-то как бы не сглазить: ты с умом, везучий,— подобрели глаза Дербаша.— Когда мне Буча рассказал, с какой выдержкой в критической ситуации ты вывел и себя, и его из ловушки, я слушал и видел нас с тобой, как ты тогда, в сорок первом, ловко увел от меня пограничников и сам вывернулся. Вон откуда наше «родство» пошло.

Сухарь, довольный, заулыбался. Ему было приятно вспомнить то «родство» под чекистским оком.

— Ну ладно, о подходах к Горуну мы еще поговорим, он у меня вот тут, как гвоздище торчит,— постучал тот пальцем по темечку и встал.— Пошли завтракать, мое время пришло.

Завтрак был скромный — молоко да лепешки. Сидели они за столом на зашторенной веранде. В доме тихо. Но никто никуда не уходил — где появлялся Дербаш, выход за порог ни одному человеку не разрешался, кроме связных и охраны.

— Так, значит, хочешь знать, почему я избрал себе псевдо Комар,— вспомнил Дербаш.— Комар — насекомое ушлое, увертливое, руки обобьешь, не прихлопнешь его. Вглядеться надо, чтобы различить. Тебе, друже Цыган, давай-ка тоже псевдо изменим. Подумай.

— Это не проблема, вон молоток лежит, просится в псевдо,— шутливо сказал Сухарь, а Дербаш подхватил:

— Мне нравится: друже Молоток. И смысл хороший.

— С чем же я к Горуну приду для начала? — вернулся к делу Сухарь.

Дербаш сразу не ответил. Они поднялись наверх, прикрыли дверь и сели к столу.

— Человека, пришедшего из-за кордона с бумагами для центрального «провода», в том числе и по финансовой части, Горун в лицо не видел, как и тот его. Функционер мог оставить у нас почту и не встречаться с Горуном. Но и встреча не исключалась. Мы должны придумать ее необходимость. Например, ты уполномочен устно передать Горуну недовольство закордонного «провода» заметным спадом финансовых поступлений и в связи с этим высказать подозрение на занижение цифр. Пусть даст объяснение. А по твоему паролю он его представит. Вот тогда ты ему

и вручи «визитку», о которой я говорил. Он не оставит ее без внимания, если двурушничает. Дальше мне учить тебя нечему, действуй по обстановке, главное, уйди чисто. Подумай как. За день мы еще поговорим.

Всю дорогу из Луцка до Порфирьевки Мария Сорочинская ехала задумчивая, обеспокоенная, так что лейтенант Кромский поневоле вспомнил Киричука, наставлявшего его: «И еще учтите, женщина она хотя и в возрасте, но слишком оживленная, даже, я бы сказал, игривая — природа у нее такая безвозрастная, поправляйте ее, коли что не так».

А Кромский всего-то и услышал от нee несколько слов. Когда назвал свое имя, она, между прочим, произнесла: «У меня мужа Миколой зовут».

Марии было не до отвлеченных разговоров. Мысли ее вертелись вокруг мужа: где он сейчас может быть, не занесло ли его по стечению неизвестных ей обстоятельств поближе к братцу Петру, возле которого она чуяла для него беду. Однако, поразмыслив и вспомнив обещание Яшки Бибы исполнить все, что она скажет, успокоилась.

Так незаметно за размышлениями они проехали Стырь, и только тогда Мария подала требовательный голос:

— Вон туда, в рощицу, отгоните машину, я дальше пешком. Ждите, будет задержка — извещу.

Кромский ответил:

— Хорошо. До темноты жду.

Откуда им^ыло знать, что в эту самую минуту Микола Сорочинскии усердно пилил дрова с сыном бабки Васьки, слушая его бесконечные рассуждения о том, сколько стоила всякая всячина до войны и как подскочили цепы теперь: «До войны приехали гут городские, просят, продай барана. Бери, говорю. А сколько стоит? Кто же знает, сколько. Застыдился, семь карбованцев запросил. Те мне десять дают. А теперь что? Семьсот давай, не сразу сыщешь».

Микола, не вслушиваясь, кивал головой. Орудуя пилой, он не сразу обратил внимание на вошедшую во двор женщину. А увидев жену, бросился к ней.

— Никак соскучился? — повела мужа в сторонку Мария, шепнув ему: — Бери манатки, сейчас уйдем, я только с бабкой Васей переброшусь парой слов, нельзя не повидать.

А бабка Василиса уже стояла на крыльце.

— Кого я вижу, милушка, любовь ты моя,— тихо пропела она.

— Здравствуй, баба Василиса! — обняла гостья хозяйку.— Ты зачем же эксплуатируешь моего муженька? Я его не за этим к тебе посылала.

— Не за этим? — усмехнулась бабка Вася.— Мужика в безделье опасно держать, он постоянно работать должен, а то одряхлеет.

— Передохнуть Миколу к тебе на природу отправила, да потребовался вот. Как ты, старая беда? Я сегодня без подарочка.

— Сама пришла — подарок. Посидела бы, чего так. У меня нынче тесто подошло, тебя чуяло.

— На дорожку, пожалуй, дай, от твоего отказаться не могу,— скрипнули половицы под ногами Марии.— Крыльцо у тебя ласковое какое, запело подо мною.

— Под тобой запоет. А Микола твой, видать, отпелся, слова не выдавишь.

— Он у меня серьезный мужик,— остановила Мария за руку бабку Васю, спросила: — Мне что есть?

— Было, Сморчку отдала, он вчера с твоим приходил.

— Знаю,— зачем-то сказала неправду Мария.— Ну давай, а то больно спешу. Дух-то какой у тебя тут хороший, гарбуз, что ли, печешь?

— И гарбуз... Угостить? — набрала узелок бабка.

Уводя Миколу со двора, Мария обернулась, расстроившись вдруг тем, что бабка Вася крестила их вслед. Крикнула:

— Спасибо! Будь здорова, баба Василиса!

Лишь за селом она сказала мужу:

— Вызывали меня вчера в милицию. На допрос в без- пеку возили, со Стройным вот так разговаривала. Все о вас знают, меня Артисткой назвал. Там у них нашего брата набралось.

Микола удивленно спросил:

— Как же ты вывернулась?

— Оттуда не вывернешься просто так, дорогой мой. Они люди с умом. Ничего, понравились.

— Кто? Чекисты?

— Они, Миколаша! Слушай меня и не перечь. Они наше спасение теперь, иначе кому тюрьма, кому удавка. Куда мы с тобой залезли? Какое нам дело до них? Чего мы петлю на шею себе напялили? Есть возможность сбросить ее.

— Как?! — громко вырвалось у Миколы, он даже на всякий случай посмотрел вокруг.

— Ты хочешь меня сохранить? Тебе же, знаю, надоела моя канитель, сам говорил. Возможность есть, другой не будет.— Мария повела мужа кратчайшим путем к поджидавшей машине, неспешно рассказывая об условиях выхода с повинной и подводя к неизбежному вопросу, который Микола задал с пугливым видом:

— Что я должен сделать?

— Захватить Зубра,— тихо сказала Мария, отчего Микола застыл на месте, не поверив. А та продолжала: — Сейчас отвезем тебя к Боголюбам, иди к Шульге, пароль я тебе дам свой, берегла на крайний случай. С ним доставят к Зубру. Лай вовсю Петра, скажи, Сорока почти подвел меня, тога и гляди заарестуют, работа встала, что, мол, делать с этим убийством Варьки, крылья подрезал. И не болтай много, трусость не выказывай, сразу в недоверие войдешь.

— Зачем все это? — расширились вопросительно глаза Миколы.

— Чтобы к Зубру доступ найти, а случай подвернется — заарканить его. Тем более тебе рассчитаться с ним есть за что: на меня глаз положил. Сказала ему в последний раз, когда ночью Сморчок меня вызвал, чтобы не лез, потому что Миколу своего еще люблю. Не ухмыляйся, так и сказала, можешь напомнить ему при случае. Даже еще ляпнула насчет того, что я здорово старше его. Надо же было смягчить самолюбие мужика с ними на ножах нельзя.

— Замечал, думал, ты с ним,— пустился было в разбирательство своего наболевшего Микола, но Мария его одернула:

— Будет об этом, знай да помалкивай. Если бы что было, я бы сразу сказала,— и после паузы с умыслом добавила: — Все равно от него покоя не будет, он и тебя убрал бы, да меня побоялся, предупредила его. Месть от него возможна, осторожней с ним будь. Сейчас он тебе ничего не сделает, злорадствовать станет. Петро-то у него, знаешь?

— У Зубра?!

— Да, у него. И узнала, думаешь, от кого? От Стройного, подполковника безпеки.

— Тогда я пойду, тогда это нам на руку,— ободрился Микола.

Мария направилась дальше к машине, Микола — за ней.

— Связь через бабку Ваську, Костю каждую неделю буду посылать. Только не вырваться тебе к ней в Порфирьевку. Смотри, кроме как через Петра ни с кем ничего не передавай. Находиться буду дома. За меня не беспокойся. Правильно я сделала, что осталась. Давай выкарабкиваться к жизни.

17

К утру августовский лес наполнялся холодной промозглой сыростью и непроглядным туманом, заблудиться в котором без привычки ничего не стоило. Продрогший насквозь Проскура дождаться не мог, когда солнце проникнет в густую чащобу, увлекал Угара к краю облюбованной им поляны на открытое место и чутко засыпал. С Лукой у него все уже было переговорено за трое суток — люди в «проходе» расставлены, Кушак проникся ответственностью, возложенной на него Зубром.

Проскуре тяжело было смотреть, как вольготно разгуливает Кушак, тот самый, обнаружить и накрыть которого чекисты долго не могли. И зло брало Павла Гавриловича на этого застрявшего где-то таинственного оуновца, из-за которого, чего доброго, главаря банды упустишь.

Но именно он, Кушак, прибежал на исходе четвертой ночи к Угару с приятной вестью, что на первом посту встретили друже Л1олотка с напарником и сейчас их сопровождают сюда, в орешник.

— Дневать хотят тут,— сообщил Кушак и предложил устроить гостей у Кубышки, пообещав, что она их надежно укроет. Потом попросил Луку:

— Друже Угар, услужи. Нельзя мне на свету показываться друже Молотку, признал я его в темноте. Он меня, кажись, нет.

— В чем дело? Ты можешь объяснить? — заинтересовала Угара странная неловкость Кушака.

— Да виделись мы с ним по весне у лесника Сухаря. Друже Молоток — тогда он псевдо Цыган имел — шел после плена к нам. Ну мы и столкнулись.

Проскура весь подался вперед, жадно слушал, вспомнив предупреждение Киричука о возможной встрече с внедряющимся к оуновцам капитаном Сухарем, приметное лицо которого он запомнил по фотографии и, конечно же, не забыл простенький пароль: «Я от В. В.».

А Кушак продолжал:

— Я психованный был, что-то мне не понравилось, не поверил чему-то, грубость проявил. С завязанными глазами вел на постой. Он смело держался. Обозвал меня как-то обидно. Не надо мне больше видеться с ним, так лучше будет.

— Какие у тебя могут быть с ним дела? — равнодушно ответил Угар.— Не лезь на глаза, и все тут.

— В лес уйду,— сразу решил Кушак, не зная, как действует на нервы друже Проку.

— Павлу Гавриловичу никак не хотелось далеко отпускать Кушака, тем более теперь, когда явился такой «гость», как Сухарь. Брать надо главаря банды, вязать сегодня же. И тут неожиданно Угар удачно предложил:

— Давай-ка я тебе усы напялю. Катюха твоя не признает. И ступай устраивать постой, ты тут все знаешь, не мне же заниматься этим. Веди гостей.

Светало, когда они пришли к хате Кубышки. Проскура хорошо разглядел Антона Сухаря — ошибка тут исключалась, и с первой же минуты стал ждать случая, чтобы переговорить с ним. Но возле Сухаря все время находился пришедший с ним Буча.

Наконец Проскуре удалось привлечь внимание Сухаря, мигнуть ему и едва уловимым движением головы дать понять, что надо выйти наружу поговорить. Догадливый Молоток смерил Павла Гавриловича взглядом, спросил:

— Как кликать тебя?

— Эсбист Прок.

— Ну, ты, оказывается, большой чин, друже Прок,— направился к двери Сухарь и пригласил: — Пойдем, поможешь мне ополоснуться.

Они отошли подальше за сарай, Сухарь передал Проскуре ведро с водой, начал снимать рубаху, сказав всего лишь:

— И что?

Проскура дождался, когда тот подымет голову:

— Я от В. В.

— Кто тут знает о вас?

— Угар, больше никто.

— Районный проводник?! — изумился Сухарь, подставляя спину под струю воды.

— Василия Васильевича работа. Поимейте в виду, главарь банды Кушак признал вас и чего-то боится, усы ему дали нацепить.

— Что-нибудь рассказывал обо мне?

— Да, про плен упоминал, о том, как вел вас с завязанными глазами.

— Погано, как бы он не нагадил мне. Я же из-за кордона по новой легенде.

— Вас проводим, и Кушака в мешок, только его и видели.

— Пораньше нельзя этого сделать? Ни к чему мне эта реклама.

— Попробуем, с Угаром посоветуюсь,— пообещал Проскура и подсказал: — В. В. надеется, у вас что-то есть для передачи.

— Передайте, вошел в контакт с эсбистом центра Комаром, иду выполнять его задание под видом функционера из-за кордона к члену центрального «провода» Горуну. Дня через три вернусь на свой постой, запомните: станция Жвирка, дом недалеко от магазина,— стал объяснять Сухарь, где и как можно встретиться с ним, описал внешность «хозяйкиного мужа» Пал Палыча, который без слежки жить не может.

— Отлично! — вырвалось у Проскуры.

— Через три-четыре дня у меня будут новости: и по Горуну, и координаты Комара. Попозже я вам дам схему постоя Горуна. А пока иду спать. Кушака берите побыстрее.

На ходу обтираясь полотенцем, 'Сухарь скрылся в доме. Проскура нашел Угара в мазанке вместе с Кушаком и Кубышкой — пили молоко. Павел Гаврилович не отказался от угощения, залпом опорожнил кружку и обратился к районному проводнику деловым тоном:

— Друже Угар, надо идти к тайнику, «грипсы» друже Молоток хочет взять сейчас, а не на обратном пути.

— Давно пора, чего тянуть,— поддакнул Кушак.

Угар все понял.

— Говорил же, сразу надо было все взять с собой,— для большей правдоподобности посожалел он и сразу принял решение: — По росе и пойдем.

Из письма Проскуры о том, как все сложилось дальше: «Я сразу задумался, как сделать, чтобы Кушак не брал с собой охранника, присутствие которого усложнило бы арест главаря банды.

Осторожный, физически сильный, в постоянном напряжении, Кушак легко бы не дался нам двоим. Он знал — идти недалеко, мы ему сказали, что отправимся втроем. Бандиты избегали передвигаться большими группами в светлую пору да еще по краю леса. Главарь банды шел с нами без опасения, даже, по-моему, в приподнятом настроении. В здешнем тэрене он привык чувствовать себя хозяином.

Меня уже беспокоило другое: окажутся ли в ранний час на месте чекисты с машиной. Ведь предупредить оперативную группу мы не успели, А по времени — пошли четвертые сутки ожидания этого момента.

Все, к счастью, складывалось удачно. К тому же контакт с Сухарем придал мне больше уверенности. Неизмеримая радость осознавать, что у своего брата-чекиста полный порядок в стане врага. Точно так же, наверное, думал Сухарь обо мне. Это с полной остротой может понять лишь тот, кому приходилось скрывать скупые мужские слезы при виде фуражек товарищей, привезенных после операции.

Но я отвлекся.

Мы шли лесом, молча. Угар спереди, за ним — Кушак, я еле поспевал за ними замыкающим. Широкий, длиннорукий, с плоским высоким затылком, главарь банды, скажу откровенно, был страшноват. Тогда я и решил оглушить его по этому «удобному» затылку.

Мы заранее обговорили с Угаром, как будем действовать в последний момент. Расчет сочли безошибочным. Так оно и вышло. Я стоял по левую сторону от Кушака, когда Угар достал из тайника завернутый в тряпицу пистолет, сбросил материю и подал Кушаку. Тот, понятно, склонился над оружием. В этот момент я оглушил главаря банды. Кушак упал на колено, оттолкнулся руками от земли и поднялся. Я едва успел обхватить его сзади. И тут сработал наш возможный вариант: оглушенный стал стрелять. Патроны, конечно же, были холостыми. Мы повалили Кущака, связали. Он уже не сопротивлялся. Я сбегал к своим. Весник издали меня увидел, подбежал, руку жмет, не спрашивая. Увезли они Кушака. А мы с Угаром на хутор вернулись. Лишь на следующий день, когда проводили Сухаря с Бучей, Кубышка не выдержала, поинтересовалась, где ее дружок сердечный Кузьма — увидала, что среди банды, пришедшей на постой отоспаться, Кушака нет. Угар ей ответил, что тот ушел с гостями и вернется дня через три. В тот же день хозяйка постоя была арестована. Ликвидировали чекисты и банду. Но это уже другая страница чекистской операции, которая завершилась открытым судом над Кушаком и Хрисанфом».

Трудно сказать, что так повлияло на Угара, только он, добравшись с Проскурой до хаты Кули, сильно затосковал.

Павел Гаврилович терялся в догадках. Арест Кушака был явно не в счет, неприязнь к тому Лука выразил открыто, пнув главаря банды ногой, когда того связывали. Не могла его тронуть и разгромленная банда Кушака. На вопросы Проскуры тот только отнекивался. Опасаясь, как бы Угар в таком состоянии не натворил бед, Павел Гаврилович отправился в Луцк посоветоваться, как быть дальше.

Новость о состоянии Угара озадачила Киричука. Он чувствовал: надо что-то немедленно предпринимать, на худой конец, привезти Угара в управление. Но сделать это мог один Проскура, вхожий в дом Кули. Иначе все можно испортить. В то же время нельзя сразу посылать Павла Гавриловича на хутор Три Вербы за районным проводником, потому что ему предстояло подробно описать встречу с Антоном Тимофеевичем Сухарем. Добытые сведения следовало немедленно передать во Львов.

Василий Васильевич не терпел выражения «авось обойдется», считая его опасным для чекиста.

— Для меня, Павел Гаврилович,— говорил он Проскуре, услышав от него такие слова,— любой человек, который руководствуется этим расплывчатым понятием, теряет серьезность, а чекист, к тому же, еще и ответственность, без чего, сами понимаете, утрачивается право на многое.

— Так это вроде присказки,— пытался оправдаться Проскура.

Киричук, не соглашаясь, покачал головой.

— Какая может быть расплывчатая присказка у нас, работающих частенько в боевой обстановке? Почему, скажите, в армии существуют краткие, четкие ответы? Потому, что требуется такое же ясное исполнение. Говорят, какова музыка, таков и танец. Поимейте в виду. Избегайте расхолаживающих присказок.

— Есть, избегать! — по-военному четко ответил Проскура.

— Напишите, Павел Гаврилович, все обстоятельно, после чего поезжайте на хутор к Угару, привезите его в управление. Мне пора к секретарю обкома.

По Угар с хутора уже исчез, даже не попрощавшись с Кулей.

Илья Иванович Профатилов выслушал информацию Киричука.

— Таким образом, операция завершилась успешно,— закончил Киричук и напомнил: — Я не забыл ваше пожелание, Илья Иванович, об открытом судебном процессе над Кушаком, Хрисанфом и их подручными.

— Вот именно,— согласно кивнул Профатилов.— Компанией их и судить будем, это дело политической важности. Проведем в Баеве или в Смолигове?

— В Баеве, думаю, целесообразнее.

Профатилов согласился.

— Сколько там народу пострадало: от председателей колхоза до старого Андрона! Вы охрану арестованных понадежнее организуйте.

— Не сбегут, Илья Иванович.

— Я не о том, Василий Васильевич, тревожусь, что сбе- гут. Бандитов народ растерзать может. Учесть надо все до мелочей. Судить их надо в клубе и транслировать по радио, пусть люди слушают.

18

Горун продержал посланца из-за границы Молотка в прихожке часа два, так что Антон Тимофеевич счел это оскорбительным для «своего» оуновского ранга. Он выполнял в точности поручение Комара, как это сделал бы любой другой оуновец, оказавшись в подобной ситуации.

Около десяти утра Горун изволил пригласить представителя из-за кордона к себе в горницу. Он сидел за столом и что-то писал, делая вид, что занят. Оказался он таким, каким его Антон Тимофеевич п представлял: тощим, длиннолицым, с тонким отвислым носом. Бросались в глаза уши: крупные, оттопыренные, будто жаждущие звуков. И еще волосы: темные, жесткие, торчащие.

Горун тоже несколько мгновений рассматривал пришедшего, и тому показалось, что от него ждут еще какого- то подтверждения.

Сухарь достал спрятанный в подкладке «грипс», подал хозяину и решил немножко «надавить», сказав:

— Пока ждал, выспаться можно.

— Я тоже к утру пришел,— хозяин небрежно отшвырнул, пробежав глазами, бумагу. Спросил: — Что еще?

— Отчет забракован, данные крайне занижены, считают, не может так резко упасть наша материальная основа. Вот дословно «что еще». К ночи дайте подробное объяснение.

— Такое бегом не делается, через два дня в эту пору будет готово.

— Нет, сегодня, к ночи! — нажал Сухарь.

— Я документы здесь не держу. Хорошо, завтра получите,— хладнокровно пообещал Горун.

Подошел самый ответственный момент: говорить больше не о чем, надо вручать визитную карточку.

— Возьмите вот, просили передать,— протянул «визитку» Сухарь.

— Что такое? — не поднял руки Горун.— Кто просил передать?

— Прочитайте, узнаете, кто просил,— положил на стол визитку связной.

Горун повертел белую прямоугольную картонку перед глазами, прочитал написанное раз и другой, отрицательно покачав головой, вернул послание.

— Это не мне, должно быть. Вы что-то напутали. До послезавтра. Будьте здоровы!

С непонятной досадой, с огорчением, можно сказать, уходил от Горуна Сухарь, как будто ему очень важно было, чтобы тот обязательно клюнул на приманку и оказался тем, кого подозревал в нем Комар.

Проще простого доложить Дербашу, что тот «визитку» взял, и разом предрешить судьбу этого угрюмого человека.

Молодуха проводила Сухаря в сарай, где его поджидал Буча. Антон Тимофеевич рассказал о встрече с Горуном.

— Он у меня помычит сегодня,— достал из кармана петлю удавки Буча.

— Погоди-ка, ты что! — сдержал его Сухарь, как будто тот собирался сейчас же отправиться свести счеты.— Завтра он мне пояснительную к отчету приготовит. Это важно. Друже Комар велел.

— Пусть поживет, завтра все вытяну из него,— снисходительно согласился Буча и улегся на топчан, прикрыв лицо отворотом пиджака. Немного погодя он вдруг резко поднялся и обеспокоенно сказал: — Спать-то на пару нам не надо бы, он начнет принимать меры: либо нас прибьет, либо смотается. Сбежит, ей-богу. Давай приглядывать. Кто глазеть будет первым?

— Трус ты, Павло. Спи, сонный уже. Разбужу,— успокоил Сухарь.

— Все равно с темнотой к лесу пойдем, я там пару стожков приметил,— не успокоился Буча, не забыв и главной своей слабости: — Пожрать до завтра надо раздобыть.

На следующий же день Шульга отвел Миколу Сорочинского из села Боголюбы в лес и доставил прямиком в банду Гнома, в которой находился Сорока — Петр Сорочинский. Главарь банды, коротконогий плешивый мужичок с бельмом на глазу, получивший от Зубра прозвище Гном в насмешку, был удовлетворен информацией родного брата Кушака — тот чужого не приведет, тем более речь о брате Сороки, к которому он и распорядился отвести Миколу.

Идти было недалеко, через густой кустарник — банда разбросалась вокруг, лишь наблюдатель укрылся на могучем дубе, откуда, казалось, через густую крону и разглядеть ничего невозможно,

Петро дремал, уткнувшись лицом в скрещенные руки, когда возле него остановился Микола.

— Батюшки! — зашевелился Сорока, вставая.— Да как же ты тут, брательник?! Смотри-кась, разыскал. И Мария здесь?

Когда Микола рассказал о том, что произошло за эти дни с ним и с женой — он скрыл только ее арест и цель последней встречи с ней,— Петро с недоумением спросил:

— Тогда зачем же тебе надо было тикать из дома? Как знаешь, мне необходимо было побыстрее смотаться, пока Шурка меня не продал. Я знал, что он все свалит на меня. Теперь-то пускай, теперь семь бед — один ответ.

Микола спросил:

— Ты кого-нибудь за это время успел кокнуть?

— Нет, вначале Зубр возле себя содержал, хотел меня шифровальщиком сделать. Не подошел ему, говорит, рассеянный, «директором паники» обозвал. Вот к Гному спровадил. Так ты что, говорю, бежал?

— Мария настояла. Зубру сообщить обстановку велела.

— Мотается он, боится, по-моему, на одном месте задерживаться. Муха у него от недосыпания отощала совсем. Беременна. Чего допустила? Сама врачиха.

— Тебе-то что? — Миколе не хотелось слушать об этом. Его раздражал никчемный разговор, когда сейчас другое надо обсудить. Да только как к нему подступиться?

— Мне ничего, я просто так, видная была женщина. Мусей звали, а этот из нее Муху сделал.

— Перестань ты о ней! — одернул, не выдержав, Микола.— Тут о моей голова болит. Что, если ее посадят?

— Не посадили же,— присмотрелся Сорока к старшему брату, ухватил его за плечо, спросил: — Ты что юлишь?

Микола придвинулся к нему поближе, тихо сообщил:

— Дела такие, что о них лучше нам вдвоем только знать и ни единой душе больше.

— Нам вообще надо придерживаться этого правила,— охотно подхватил Сорока.

— Тогда слушай и за моим тылом смотри. Секрет у меня громадный.

— Я и подумал, что ты неспроста заявился.

— Марию-то в безпеку Стройный вызывал, Артисткой ее величал, все о нас им известно, о тебе разговор вел.

— Откуда он меня знает?

— Они, оказывается, все знают. Как не знать, когда столько заарканили чекисты. Есть, видать, кому рассказывать и о тебе, и обо мне, не говоря уж о Марии. Вот такие дела-то.

— Так она сидит, выходит? — без сочувствия спросил Сорока, оторвав стебелек и сунув его в зубы.

Микола сурово посмотрел на брата. Его удивило не равнодушие Петра к судьбе Марии, а холодность вообще к тому, что он говорил. Это заставляло его повременить с разговором о главной цели появления здесь. Но Петро вдруг дал повод понадеяться на лучшее.

— Чего молчишь? Подвел я ее, выходит. Нечаянно* сам бы лучше вместо нее сел. Ради тебя, вернее.

У Миколы глаза оживились.

— Ради меня, да и ради себя можешь успеть сделать. Должен, не лопухи же мы с тобой, как батька, бывало, говорил.

— Чего сделать-то? Не мямли,— поторопил Петро.

— Не марать больше руки кровью, вот что,— издалека решил подойти к главному Микола.

— Это уж как выйдет. С чего у тебя такая забота?

— Ты жить хочешь?

— Хочу.

— Ас ними в банде много наживешь?

— Ну, нет. Давай, давай, говори, чего обхаживаешь, не девка. Уйти хочешь предложить? Так там же тюрьма, дадут столько, что и на том свете придется досиживать.

— С повинной надо выйти. Марию вчера видел, в Порфирьевке у бабки Васьки нашла меня. Так вот скажу, слушай, она придумала — для смягчения нашей вины повязать Зубра. Смотри, чтоб никому ни звука!

— Потише сам-то,— хлопнул по коленке брата Сорока, утер вспотевший нос, рассуждая: — Зубра я для своего удовольствия сам удушил бы. Только вдруг чекисты обманут. Им бы нас выловить да перегрызться повод дать.

— Ия Маше об этом, а она мне толкует: не чекисты помилование раздают, а Советская власть ее гарантирует, она не врет, обращение было от имени Верховной Рады Украины.

Сорока еще с сомнением:

— Обработал ее Стройный, неохота бабе в тюрьму, хватается за соломинку.

— Ты Машу не осаживай, не тебе тянуться до нее, она не промахнется. И завалил-то ее ты, тебе и слушаться бы нужного совета, пока возможность есть. Она вот боится другого — наперед смотрит, как бы горячий дурной Петро новых дел кровавых не натворил, говорит, ступай-торопись, а то дорогу назад обрубит.

— Так и сказала?

— Ну а как же, о чем и толкую. Ты знаешь меня, не кинусь в омут, не размерив-примерив. Дело Маша предлагает, а Советской власти скажем как есть: темные были, сдуру впутались, да вот просветлели. Уж лучше отсидеть, много ль на худой край дадут, чем жизнь кончать.

— Ох Микола, Микола,— вздохнул Сорока.— Врозь от тебя не пойду, ты знаешь. Была не была. А Зубр сейчас Гному одному больше всех доверяет.

— Маша просила рассказать ему обстановку и тревогу — выполнять поручения боится. Как быть? Чтоб в контакт с Зубром войти. Ну и понадеялась она, может быть, нам возле него удастся побыть. Момент и подвернется.

— Гм, подвернется,— ухмыльнулся Сорока.— Он в сортир без охраны не ходит.

— Прикончить и уйти можно. Вдвоем бы только. А то ведь одному из нас оставаться нельзя — удавят.

— Это уж давай держаться друг дружки. Мария-то на воле или в кутузке?

— На воле, говорит, как жила, так и живет.

— С кем? Когда ты тут.

— Ожил, вижу, на похабщину потянуло. Усну малость. Значит, договорились? Окончательно?

— Спи, Микола.

А Мария Сорочинская говорила в этот момент Кромскому:

— Все, кончились подкладки в ошейник моей Хивре. Сморчок свое дело сделал. А мои послания забирает?

— Забирает,— подтвердил Кромский.

Вы хотели, чтобы я его дом показала, Яшки Бибы.

— Теперь не надо, мы знаем его. А где обитает зубной техник?

— Ой, найду ли сейчас, я у него раз всего-то и была — война еще шла, потом Кухча с ним дело имел.

Кромский взглянул на Артистку, решил — не играет.

— Так куда сворачивать, что там приметное рядом? — спросил.

— Вон на пустырике двухэтажный дом желтый, я его еще сумасшедшим прозвала.

Кромский уже развернул машину.

— Ну что же, поедем па эту улицу, глянем па желтый дом.

Вечером к Василию Васильевичу должна была приехать семья. Откладывать переезд дальше нельзя — скоро занятия в школе. Квартира у него давно готова, но он все медлил с вызовом: работа, требовала полной самоотдачи.

Утром Василий Васильевич на пару с Чуриным отправился в Баево поговорить с людьми, посоветоваться о предстоящем судебном процессе — готовились к нему тщательно.

На дороге их встретил майор Тарасов, повел сотрудников из областного управления госбезопасности в клуб, где у порога уже поджидало несколько человек, среди которых Киричук заметил секретаря сельсовета Кормлюка.

— Здравствуйте, товарищи! Здравствуйте! — раскланивался подполковник, удивившись присутствию здесь и председателя колхоза Бублы. Спросил с недоумением: — Ждете кого? Что за представительство?

— Ждали, вы приехали,— изобразил что-то в воздухе рукой Кормлюк и прямо к Василию Васильевичу: — Процесс будет?

— Понятно,— кивнул головой Киричук.— Через неделю-полторы хотим провести здесь открытый судебный процесс над известными вам бандитами Кушаком, Хрисанфом, Шуляком.

— Вы смотрите, чтобы самосуд им люди не устроили,— не торопясь предупредил Бубла, прижав к боку пустой рукав кителя.— Я, собственно, об этом и пришел сказать.

Василий Васильевич вскинул руку, прося внимания.

— Мы для того и приехали, чтобы посоветоваться,— начал он, видя, как тянутся к клубу люди.— Ведь будем судить не только конкретных бандитов, проливших людскую кровь, но и украинский буржуазный национализм в целом. А пострадавших и свидетелей здесь долго искать не надо. Вот председатель колхоза Бубла сам был ранен бандитами, дочь потерял. И это после того, как он, защитив Родину и потеряв в боях руку, вернулся домой для мирной жизни. Давайте, товарищи, поможем суду найти особо потерпевших. Их вызовут на процесс, где и будут вскрыты совершенные бандитами злодеяния. Преступников надо судить по закону.

— Хрисанф в войну тут лютовал, с крестом на шее ходил. Сколько хлопцев отправил в Германию,— сказал Дмитрий Готра.

— А партизан сколько перевешал собственноручно, скажи,— напомнил басом Микола Люлька.— Чуть чего, он фанерку с корявыми буквами «партизан» на шею — носил ее с собой — и вешал жертву на дереве.

Слушая о Хрисанфе, Василий Васильевич невольно вспомнил Угара. Странным, без повода представлялось ему исчезновение Луки. Не поступило сведений и о том, чтобы с ним расправились бандеровцы. Неужели они разоблачили его? Едва ли. Значит, не случайно Угар очень странно повел себя после ареста Кушака, как рассказывал Проскура.

— Товарищи,— снова вскинул руку Василий Васильевич и обратился к Кормлюку с Бублой: — Мирон Иванович и Захар Иванович, помогите нам и суду сэкономить время, перечислите веские преступления, совершенные в Баеве Кушаком и Хрисанфом, перепишите свидетелей конкретно.

— О предстоящем суде,— вступил в разговор Бубла,— знают в округе, а через неделю по всей Волыни слух разойдется. Потечет сюда народ, обиженных-то больно много. Имейте это в виду.

— Поимеем, Захар Иванович. Прошу только к завтрашнему утру данные подготовить и передать майору Тарасову, он заедет.

В клубе Киричук осмотрел сцену, представил себе стол, за которым — члены трибунала, и вспомнил о микрофоне.

— Обязательно надо,— обратился он к Тарасову,— транслировать процесс по радио для тех, кто не попадет в помещение. Займитесь этим не откладывая.

То ли всерьез, то ли в шутку Кормлюк посоветовал:

— Полк солдат надо расставить, где надо, и все будет как надо.

«Он прав,— подумал Василий Васильевич.— Полк многовато, а пару взводов заслоном поставить надо, а то растопчут бандитов».

На Чурина в этот момент насели трое старых знакомых, выговор сделали, что не заглядывает.

— Другим делом занят по горло,— оправдывался Анатолий Яковлевич.— У вас же новый работник из райотдела, есть с кем поделиться.

— Знаем мы его, но и вас уважаем, привыкли,— простодушно улыбнулся крестьянин с сединкой на висках и, придвинувшись к Чурину поближе, доверительно сказал: — Мы рассуждали промеж себя, чего это бандиты с весны во всех хуторах вокруг Баева поборами занимались, на постой заходили, а хутор у млына вроде бы обходили. Подозрительно что-то.

Анатолий Яковлевич подозвал Тарасова, рассказал ему о недоумении баевцев,

— У млына, говорите? — переспросил майор,—Там в одном из четырех домов Кондрат живет, переселенец из Рожищанского района, где у него якобы отца, мать и сестру бандиты убили.

— Во-во, живет. Неладно там что-то,— подтвердил крестьянин.

— Учтем. Спасибо, товарищ! — закруглил Тарасов.

19

Сентябрь ворвался на Волынь мрачными, глухими грозами, нервно ревущими ветрами, посеребренной утренней травой — иней ложился на студеной заре. Сыро, неуютно, уныло в потемневшем лесу. Ни живого существа, казалось, нет в нем ранней порой. Все попряталось, иззябло, промокло.

Потому странными могли показаться двое неряшливых парней, усердно подметающих березовыми вениками сырую землю у обрыва среди жиденьких берез. Это были Алекса и Дмитро — охранники Зубра, построившие для него с Мухой запасной зимний схрон. Вскоре схрон занесет снегом, а сейчас они тщательно обложили крышу дерном, чтобы тайное жилье не бросалось в глаза.

— Зови Зубра,— сказал Дмитро Алексе, закуривая. Помечтал: — У костра бы посидеть, вздремнуть, Сам ведь в тепле с этой торчит.

Алекса отодвинул из-под края кустарника ляду, но не полез в отвесный проход, а только сунулся в него головой, крикнул:

— Друже Зубр! Готово!

— Почему бы ему не зимовать, благодать-житуха! Муха под боком, жратвы — обожрешься, живи не тужи,— рассуждал Дмитро, глубоко и жадно затягиваясь самосадом.

— Как подумаю: снова всю зиму в погребе — жуть берет,— вздохнул Алекса.

А Дмитро, будто его и не слышал, продолжал:

— Хотя какая она ему на зиму баба. Отправит, наверное, не здесь же будет ему рожать.

— И верно,— разинул рот Алекса.— А где?

Неуклюже вылез из лаза Зубр, морщась и отирая руки о мокрую траву, придирчиво оглядел крышу схрона и, ничего не сказав, позвал охранников за собой.

Он прошел шагов двадцать, остановился в сторонке от деревьев возле кустарника и носком сапога прочертил на травянистой земле прямоугольник.

— Ройте яму, как пометил,— распорядился и добавил, показывая ладонью себе на грудь: — Поглубже, вот до сих пор копайте.

— Что это будет? — спросил Алекса.— Погребок?

— Что будет — с вас не убудет,— оборвал Зубр и пошел к схрону, бросив на ходу: — Закончите — позовете. Тогда и поедим.

В схроне Муха шила при свете лампы. Что-то у нее не получалось, не хватало фантазии для распашонки, путались нитки. Но она с природной невозмутимостью, внешне даже благодушно снова вдевала нитку в иголку. Услышав за спиной сопение Зубра, спросила:

— Ну что они там? Есть-то когда готовить?

— Попозже.— Он хмуро оглядел Муху, ее когда-то красивые локоны, гладкие крепкие плечи и разложенную на краю стола распашонку из белой портянковой байки. И молча, только скрипнув зубами, отошел в угол.

А недавняя врач Мария Моргун, превратившаяся в бесправную сожительницу бандита, всеми помыслами была занята будущим ребенком. Это несколько смягчило ее неприязненное отношение к будущему отцу. Она даже иногда стала произносить его имя, до этого как-то обходясь без него.

Нет, Муха не строила пустых планов насчет их жизни с Зубром, который был ей пе мил. К тому же она почти не сомневалась, что этот человек, с, кем ее нечаянно свела горькая, как в наказание, судьба, не жилец на земле и его надо суметь дотерпеть.

— Где же они тут жить будут? — снова спросила Муха не столько заинтересованно, сколько устав от молчания. Иван в последнее время вообще перестал с ней говорить. Она понимала, что становится ему в тягость. А он ей и подавно. Пусть проводит, а там будь что будет. Уедет подальше с Волыни и обрубит все. Ну в самом деле, где же тут Алекса с Дмитром устроятся на целую зиму, если даже он отправит ее куда-нибудь? Тут и спать им негде. А ютиться Зубр не любит. Ничего не стоило вырыть еще хотя бы закуток. Спросила: — Ты что, не слышишь?

— Рядом себе роют, места, что ли, мало,— ответил Зубр и, помолчав, тоясе спросил: — У тебя сестра, говорила, есть. Где она?

— В Тернополе. Что ты о ней вспомнил? К ней спровадить меня хочешь?

— К ней нельзя.

— Это почему же? Больше мне некуда в моем-то положении.

— Думать надо было прежде! — сорвался голос у Зубра.— Сама врач.

— Тебе-то какая боль? Поеду к сестре. Себе другую приведешь.

— Нельзя к сестре.

— Она давно зовет.

— Нельзя! Продашь меня.— У Зубра задергались скулы. Он повернулся, чтобы снова подняться наверх, но вдруг остановился от истеричного испуганного вскрика:

— Куда ж ты меня, Иван?! Куда?!

— Здесь останешься,— бросил он, не оборачиваясь и не видя брызнувших слез из полных ужаса глаз Мухи. Только услышал уже в проходе лаза жалобный крик:

— За что?!! Не гу-би-и...

Он поднялся наверх, повернулся спиной к работавшим невдалеке охранникам, достал из-за пояса под телогрейкой бесшумный пистолет, проверил обойму, пощелкал затвором и, удовлетворенный, аккуратно положил его обратно.

Яма была почти готова, рядом возвышалась горка жирней черной земли. Алекса передыхал, копал Дмитро. Какая-то открытая настороженность была в их взглядах.

— Хорошо, вылазь, Дмитро,— распорядился Зубр и заглянул в яму. А когда тот поднялся наверх, жестко, как это делал всегда перед казнью, чтобы исполнение было точным и беспрекословным, приказал: — Задушите Муху! И волоките сюда!

Те мгновение помедлили, то ли от растерянности, то ли осмысливая приказ. Зубр взвизгнул:

— Прищемите ей дыхло, а то продаст, уйдет. И тащите сюда!

Дмитро с Алексой рванулись с места, как будто в самом деле испугались ее предательства. Глядя им вслед, главарь подумал: «И на вас надежи нет, до зимы как бы не разболтали об этом схроне».

И вдруг Зубр вспомнил Артистку. Нет, он не подумал о том, где она, что с ней, а только внутренне ощутил, будто на месте Мухи в схроне сейчас она, его улетучившаяся симпатия, за которой надо было послать Сороку, заманить ее в лес, пока чекисты не накрыли, и остаться с ней на зиму в схроне, о котором ни одна душа не будет знать — сам выбрал место.

Послышалось прерывистое дыхание. Зубр резко повернул голову и увидел, как Дмитро вытаскивает из лаза обвисшее тело Мухи.

Хихикая, Алекса стал помогать Дмятру. Но бросить труп в яму они не успели, Зубр не дал.

— Похороните хоть по-человечески, ублюдки,— взвинтился тот моментально и распорядился: — Лезьте вниз, я сам подам, аккуратно опустите, она с моим ребенком.

Алекса первым спрыгнул в могилу, прислонился к боковой стенке, готовый принять убитую. Дмитро подвинул труп поближе к краю, чтобы Зубру без хлопот сладить с ним, и тоже спустился в яму, вскинул руки, давая понять, что он готов. И тут Зубр медленно достал из-под полы телогрейки «бесшумку», заметив, как дрогнули, затряслись руки Алексы. Он выстрелил ему в грудь, метя в сердце. Вторую пулю сразу же послал с воплем метнувшемуся Дмитру в затылок. Не спеша, ногой свалил труп Мухи вниз и с любопытством посмотрел, как там все улеглись. Потом огляделся. Не заметив ничего подозрительного, аккуратно положил на траву «бесшумку», чтобы не мешала работать лопатой, не давила ему в живот, и стал закапывать яму.

Тяжелый осадок у Сухаря оставила расправа Бучи над Горуном, под пыткой подтвердившим свою двурушническую связь с властолюбцами. Он не присутствовал при докладе Бучи Комару, тот покинул его в Жвирке, и лишь на следующий день, когда Антона Тимофеевича доставили на окраину Яворова к Комару, по выражению довольного, с сияющими глазами лица эсбиста понял — дела его идут как надо.

— Будь, друже Молоток, гостем желанным,— снял рушник со стола Дербаш. Пригласил: — Садись, потолкуем.

Они выпили, молча закусили. Сухарь ждал, а Дербаш будто бы додумывал последние тонкости предстоящего разговора.

— Ты бывал тут, в Яворове?

— В любую пору его узнаю, в бараке возле водокачки жил.

— На железной дороге-то когда работал?

— Чего же тогда спрашиваешь, раз знаешь?

— У меня занятие такое — спрашивать, а твое, выходит, отвечать. Да не косись, пошутил я.

— Я думал, все проверяешь.

— Зачем так думал? Не порть впечатление.

Сухарь слегка улыбнулся.

— Мне приятно, что ты ко мне вроде со всей душой — как не ценить. Вот и бросается в глаза перчинка,— пояснил он, чтобы не раздражать эсбиста.

— Не подмасливай,— остановил хозяин,— Обратно в Германию тебя спровадить хочу, в Западную зону. Прогуляйся в головной «проводи, поручение у меня срочное.

— Справлюсь ли? Да и эта заграница мне вот как,— провел Сухарь пальцем по горлу. Спросил: — Надолго?

— До чего же я тебя знаю, друже Молоток,— с легкой веселостью заговорил Дербаш.— Ход конем сделал, подумал, а потом конкретно о деле. Приемлемо.

— Как же не думавши-то, друже Комар?

— Соображение должно моментально работать. Все замечай, соображай и делай вид, что отвечаешь подумавши, солидно.

— Не уловлю тонкости,— откровенно признался Сухарь.

— Встретишься с моим главным эсбистом, лично доложишь все о Горуне. Свои соображения об этом деле я ему уже сообщил. Вдвоем с ним разработаете подход к тем, с кем Горун поддерживал контакт. Пароль личный тебе дам, а по нему дальше получишь. Соображаешь ты хорошо, а действовать сумей, как я тебя учил: торопись медленно. И тогда ты будешь действительно Молоток.

Они еще посидели, обсуждая и переход польской границы через «окно», и как затем попасть по назначению под Мюнхен.

— Буча посвятит во все тонкости, он у меня уже дважды сходил туда и обратно,— закруглял Комар. И вдруг спросил: — Что там Горун толковал о Хмуром? В связи с чем? Очень путанно рассказывал об этом Буча, я толком не понял, что там за суждения у краевого проводника о вредности самого прозвания «бандеровец».

— Как же это Буча не доложил такую тонкость опасных рассуждений Хмурого, со слов Горуна, о том, что наименование «бандеровец» изжило себя, оно становится вредным, потому что у населения в сознании связывается с пониманием «банда», «бандит».

— Ты смотри, куда гнет! — возмутился Комар.— Это же не просто рассуждения. Давай-ка опиши мне все это. Буче хвост накручу, мямлил мне тут, пойми его.

Сухарь стал быстро писать по памяти показания Горуна, а Комар, прохаживаясь по комнате, вслух размышлял!

— Неужели непоправимо трещит, ползет? — взлохматил он пятерней волосы на затылке.— Очищать надо, вырывать гнилье, чтобы здоровое не заражало. Вернешься, я тебя на место Бучи поставлю, а то Павло тут не дотягивает. Хорошее мы тебе псевдо избрали. Оправдываешь, друже Молоток!

Куля растерялась, увидев прибежавшую к ней Полю из Смолевки, ту самую, которая с голодухи страдала «собачьей старостью». А узнав, что Лука жив, здоров и ждет свою Ганну, бросилась к своему милому дружку в сторону Рушниковки. Она бежала, не чувствуя ног, по чистому полю, пока не сообразила, что так может привлечь внимание. Сбавила бег, а потом и шаг — умаялась.

Она вспомнила о Поле, когда уже подходила к ее хате. Оглянулась, но та маячила очень далеко у края рощи, на взгорье. Куля вошла во двор, не зная, что предпринять. Но нерешительность ее длилась всего миг, потому что скрипнула сенная дверь, легонько приоткрывшись, и показалось лицо Луки. Он подал ей знак, приложив палец к губам.

Если бы не это предостережение, Куля бросилась бы к крыльцу. Сколько она пережила за дни разлуки, додумавшись до страшной крайности! Поэтому сейчас, внешне спокойно войдя в сени, повисла на шее у Луки и зарыдала. Он подхватил ее, говоря каким-то чужим хриплым голосом:

— Ну что ты, что? Погоди, успокойся — живой ведь. А что делать будем, поговорить пришел. Позвал вот.

Всхлипывая, Куля посмотрела на него:

— Как это, что делать? — спросила неуверенно: — Ты о чем, Лука? Что у тебя с голосом?

Тот только отмахнулся.

Куля пожала плечами, потерла кулачком под влажным носом, соображая. Спросила потверже:

— Зачем звал, Лука? Загадки разгадывать? Пить, что ли, опять начал? Перегаром несет. И чудной какой-то, на себя не похож.

— Почуднеешь тут. Не хочу я больше по лесам и схронам. Видишь, что творится. Надо выход искать,— застыл он с ожиданием на лице.

Куля едва проморгалась.

— Надо! Конечно, надо, Лука,— с чувством прорвалось у нее.— Ты сам додумался или надоумил кто? Заговорить об этом боялась, отдалась судьбе. Есть же, наверное, и у нас хоть лазеечка к счастью. Милый ты мой! Дочь же растет.

— Есть! — коротко вклинил Угар.

— Какой? Ну говори же!

— Боюсь. Язык не поворачивается сказать.

Куля поднялась, давая понять, что может уйти, упрекнула:

— Я-то его считала самым удалым, ловким, везучим. Ну, ну, подыми-ка лицо,— взяла она его за подбородок. Проспаться тебе надо, в себя прийти. С тобой уже никого нет, что ли?

— Куда они денутся.

— Что ж ко мне до хаты не пришел? Прок надоел, ходит, спрашивает. Эсбиста приставил.

При этих словах Угар вскочил с лавки, возбужденно затараторил, заикаясь:

— Нечего ему ходить! Я так и знал, потому к тебе и не шел. Арестует меня Прок. Он — чекист.

— Про-ок... чекист?! — подскочила Куля.

— Да, чекист. Я с ихним главным вот так же, как с тобой, не раз балакал. Но ты об этом...— погрозил он ей пальцем.

— Понимаю. И не осуждаю, брось думать об этом. Ты умнее оказался. Только почему сбежал?

— Говорю, душа заболела, мучить стала, натворить мог чего-нибудь. Жизни-то впереди не вижу. И повис...

— Ничего ты не повис, Лука. А как жить, это уж ты мне, одичалый, дай решить,— взяла она его под руку и тряхнула чуть-чуть,— не робей, я же с тобой! Пойдем ко мне. Проку скажешь, что болел, или придумай что-нибудь понадежней.

Угар взвился:

— Дура! Прошлый раз с психу, кажется, крепко Проку наворочал. А я, может, только на самую верную прямую вышел.

— Ну и надо покориться,— рассудила Куля.— Давай о себе думать. Куда тебя, туда и я. Другого не будет.

— Есть еще выход,— решился, наконец, сказать Лука.— В открытую на людях выйти с повинной. Обещание властей падежное.

Сойдя в Жвирке с поезда, Сухарь решил заглянуть в буфет на вокзале, перекусить.

Он взял себе почти все, что было на витрине: селедку с луком, порцию баклажанной икры, польской колбасы и стакан морса. Устроившись в уголке за столом, начал есть, поглядывая на входную дверь и думая о том, что ничуть бы не удивился, если бы увидел там Пал Палыча с бегающими глазками. При этом Антон Тимофеевич обратил внимание на сидевшего напротив крупного голубоглазого парня, который вяло посасывал селедку и поглядывал на него так, будто хотел заговорить, И Сухарь выдал глазами, что заметил это,

— Поджидал вас на перроне, боялся проглядеть,— не промедлил с ответом сосед и, нагнувшись пониже над столом, добавил: — Шевчук Александр. «Я от В. В.», Антон Тимофеевич.

Сухарь в ответ никак не среагировал, продолжая есть, думал. Потом сказал:

— Идите за мной, как сверну в проход между домами, сворачивайте в следующий, там я встречу.— Залпом выпил он морс и, вставая, добавил: — Темнеет...

На дворе и в самом деле наступали сумерки, можно было бы повременить со встречей до темноты. Шевчук в любом случае не оторвется, зато можно будет присесть в укромном месте и обстоятельно обо всем поговорить. Да и сама встреча со своим братом-чекистом — радость душевная.

«Но как они узнали, что я должен приехать? Вообще мог не явиться сюда или притопать из леса с другой стороны. Сам не знал, куда меня Буча везет и где окажусь».

— Мы поджидали вас, когда вернетесь сюда после встречи с Проскурой в лесу, вы же сказали ему, что будете в Жвирке дня через три,— открыл секрет Шевчук.— Остальное все просто. Мой напарник лейтенант Карпенко сопровождал вас в Яворов, а несколько часов назад сообщил мне сюда по телефону, что вы едете в Жвирку. Оставалось не проглядеть на перроне.

— Молодцы! — от души похвалил Сухарь и догадливо уточнил: — Выходит, Карпенко засек и дом, в котором я был?

Ну а как же, Антон Тимофеевич, у нас даже задание: в случае чего — успеть помочь. Львовянам дана команда оказывать вам помощь.

— Вы разве не из Волынского управления? — уловил очередную новость Сухарь.

Шевчук подтвердил:

— Нет, львовяне вас страхуют.

— Очень приятно,— остановился Сухарь возле знакомых бревен в тихом неприметном закуточке, пригласил Шевчука присесть и сразу заговорил о деле:

— Доложите, Александр... как вас по отчеству? — поинтересовался.

— Агафонович.

Доложите у себя, Александр Агафонович, что ветре-* ча в том доме у меня состоялась на постое эсбиста центрального «провода» Комара по фамилии Дербаш. Там у него связная, не женщина, а громадина, имейте в виду, если будете брать Комара. Вы, пожалуй, сладите.

— Виктор Антонович Карпенко тоже не слабак,— вставил Шевчук. И спросил: — Больше у него никого но заметили?

— Нет, не видел. Запомните: к завтрашнему дню я все изложу, но мало ли что, вдруг Буча меня сегодня куда- нибудь уведет — члена центрального «провода» Горуна он удавил по приказу Комара. В опасной неустойчивости подозревается Хмурый, тень на него бросил Горун. В связи с этим Комар, как он проговорился, вызвал к себе срочно Хмурого. Подчеркиваю, чем закончится у них разговор — трудно сказать. Если Комар захочет расправиться с ним, то наверняка это сделает не у себя. Значит, эсбист даст Хмурому уйти. Вы все поняли, Александр Агафонович?

— Понял,— коротко ответил Шевчук.

— Руководство решит, что с ними делать. Но при этом надо учесть, что Комар направляет меня под Мюнхен в головной «провод», дает личное поручение по связи убитого Горуна. Подробнее я все опишу и завтра к открытию буфета на вокзале принесу, постарайтесь встретить меня в дверях, могу быть не один. Сориентируемся там. Прошу руководство учесть, решая судьбу Комара, как это может отразиться на моей дальнейшей «карьере» и санкционируется ли моя «командировка» в Германию. Последнее надо решать немедленно, потому что меня могут спровадить к переходу границы в Польшу завтра же, надо быть готовым. Какие будут дополнительные задания. Одним словом, чтоб завтра к утру все для меня было ясно.

— Понял, Антон Тимофеевич. Времени до утра достаточно.

— Если что-то у нас сорвется в буфете, не все успеем передать, тогда второй вариант — в туалете, третий — возле газетного киоска. Но, думаю, обойдется,— поднялся Сухарь с бревен.

20

Крытая машина с арестованными бандитами задним ходом подошла к широкому и высокому крыльцу баевского клуба. И загудела, туго качнулась невиданная в Баеве людская масса, которой не хватало места в селе, и она словно выплеснулась на возвышающийся с севера холм — оттуда виднее. Сюда стекались сотни людей, и, казалось, вокруг в селах не осталось ни одной живой души. Пробиться к клубу стало невозможно.

Было бы проще, если бы машина подошла вплотную к двери, чтобы без демонстрации провести арестованных внутрь помещения. А тут пришлось на виду у всех сопровождать каждого — Кушака, Хрисанфа, Шуляка и еще двоих бандитов — вверх по широкой лестнице, вызвав возбужденный гул.

— Надо было доставить через запасной, тыльный ход — не сообразили,— сказал Киричук Тарасову, чувствуя, однако, что все будет в порядке.

— Ничего, Василий Васильевич,— бодро тряхнул головой майор.— Для людей увидеть этих иродов, Кушака и Хрисанфа, обезвреженными - памятное событие. Они для того и бросили все, пришли сюда. Некоторые, я знаю, издалека приехали. Им бы поглядеть, людей послушать, свою душу излить. Вон, слышите, что выкрикивают: «К смерти!», «Карать люто убийц!»

Среди собравшихся шли свои пересуды, свои перечисления преступлений бандитов. Киричук сначала понять не мог, о каком бандите Куш без конца упоминают говорящие рядом люди, а потом догадался: о Кушаке ведут речь. Василий Васильевич знал, что главарь банды до исступления любил истязать обреченных, убивая их короткими ударами клинка изощренно, долго, как это было с учительницей Полиной Алоевой в Соснице — последней жертвой садиста.

А гул нарастал, возмущенные выкрики слились в скандируемое: «Смерть!». И вдруг разом все оборвалось. Из динамика на столбе послышался ровный требовательный голос, объявивший о начале суда над бандитами и попросивший соблюдать выдержку и порядок, как бы ни были велики гнев и скорбь.

Свыше двух часов зачитывалось обвинительное заключение. В притихшем переполненном зале, сквозь ровный волевой голос прорывались всхлипывания и стоны. Иногда председательствующий ненадолго останавливал чтение, с пониманием и выдержкой глядя куда-то вверх, будто давая понять, что следует обождать, чтобы человек успокоился, а потом он продолжит, ничего не поделаешь, у него обязанность такая, он исполняет народный и государственный долг.

Подсудимые сидели за барьером так, будто и здесь соблюдали бандитское свое положение: рядом с Кушаком находился Хрисанф, за ним Шуляк, а двое других, помоложе, держались чуть в отрыве, на уголке.

Взлохмаченный Кушак выглядел тупо и обреченно. Он в кровь расчесал себе руки, и казалось, что теперь только это и занимало его больше всего. Совсем иначе вел себя нервно дергавшийся Хрисанф. Он выглядел подвешенным на резинке, без конца прикладывал ладонь к уху, особенно когда улавливал, что речь идет о нем, хмурился и жевал губами, подрагивая изреженной бороденкой. А то вдруг застывал, вслушиваясь, припоминал. Когда же начались показания свидетелей, он встречал вызываемых жадными глазами и даже приподнимался на лавке, стараясь получше рассмотреть. А однажды издал удивленный звук, пораженно смотря на горбатую женщину с посошком в руке, которая быстро передвигалась по проходу зала, стуча металлическим наконечником клюки.

Рассказ старушки был коротким: собирая в лесу ягоды, набрели они с внучкой на бандитский схрон, возле которого сидел Хрисанф с губастым парнем, который стоит за ним, указала она посошком. Парень схватил девчонку, а Хрисанф повалил ее, старуху, начал душить и кричать: «Федька! Кончай, продадут». Очнулась она в овраге под ветками, поняла, что жива, и еле добралась домой. Потом ездила к схрону и к оврагу с милицией, нашла внучку растерзанной.

Вероятно, не скажи Хрисанф проходившей мимо старушке: «Сама сдохнешь, помучься за внучку»,— ничего бы не произошло. Но тут случилось такое, что пришлось прервать судебное заседание.

Услышав гнусные слова, мучимая вновь переживаемым горем, старушка повернулась на голос сутуло сидящего Хрисанфа и, будто в испуге отстраняясь от нечистой силы, ткнула вскинутой клюкой в ненавистное лицо.

Хрисанф подскочил, зажав руками глазницу. И застонал, заныл, крутясь на одном месте. Его сразу увели оказать помощь.

В проходе затеснились люди, поняв, что главное свершилось, а остальное можно узнать и после.

— Чуяло мое сердце, что-то случится,— вырвалось у Тарасова.— Но ничего, о сегодняшнем процессе в Баеве до глухих уголков докатится. Все нормально, Василий Васильевич. Давайте об Угаре думать.

— А он у меня и не выходил из головы,— признался Киричук, вовсе нахмурившись.

Третьи сутки банда Гнома срывалась с места на место в Ступинском лесу. Она избегала каких-либо контактов с населением, возвращаясь под утро к обгорелой вырубке, где главарь банды поджидал возле родника Зубра. Когда он должен появиться, никто не знал. Гном приходил к неуютному месту, как приказано было в присланном «грипсе», и с рассветом исчезал обозленный: ни свободы, ни покоя, ни действия, одна нервотрепка на студеном ветру, и все без толку.

Гнома бесило еще и то, что его банда с каждой неделей таяла, осталось в ней всего пятеро. Да еще Зубр приказал выделить ему двоих охранников. Что же тогда останется ему, Гному? С тремя что за жизнь, уснуть спокойно не сможешь.

Гном прикидывал, кого же выделить Зубру из пятерых, и выходило: отдать придется Сороку с братом. Что-то они шушукаться промеж собой много стали, думают, он, кривой, не замечает. Но и находил оправдание: братьям на пару веселей, чего не побалакать.

На четвертый день, в последнее воскресенье сентябри* Зубр сам встретил Гнома у родника.

— Ты что, как сохатый, продираешься, гремишь ветвями? — рыкнул Зубр, покуривая под дубком.

— Сушняк тут кругом да пепел, в носу почернело,— пробурчал Гном, поглядывая по сторонам, но никого больше не заметил.

— Какие новости у тебя? Где люди?

— По кустам стерегут. Какие дела теперь — пятеро осталось вместе с твоим Сорокой и его братом. Шульга привел, погорели они там, в Луцке.

— Это какой брат, не Микола ли? Муж Артистки? — бросил и затоптал сапогом цигарку Зубр и распорядился: — Зови их сюда.

Внимательно вглядываясь в приближающихся братьев Сорочинских, проводник надеялся услышать обнадеживающую новость об Артистке, которую приперла такая безвыходность, что муженька своего спровадила в лес. Это другое дело, можно сказать, уже полпути до нее самой. А она, Мария, ему как никогда необходима и, главное, сама в руки просится. Когда же услышал от Миколы обласкавшие слух слова: «Иди, говорит жена, к друже Зубру, расскажи обстановку, спроси, что делать дальше, он тебя определит»,— важно почмокал губами, довольный возникшей мыслью: «Устрою, еще как покойно определю, дай только жинку твою приманить сюда». И сказал, вроде как подумавши:

— Коли навис милицейский прицеп, они докопают, уходить ей надо.— Присел, положил на колени планшетку, начал писать записку, говоря Гному: — Доставь срочно бабке Ваське, скажи ей — «молния красавице». Она знает, это ее слова. Пусть в Порфирьевке Артистка спрячется, там видно будет, что дальше делать.

Миколу не интересовало, что замышляет Зубр, какие у него планы насчет Марии. А тот не догадывался, что привело сюда мужа Артистки.

Оставшись одни, Сорока с Миколой молча с пониманием изредка переглядывались, избегая шептаться, только раз легонько кивнули друг другу в знак согласия с тем, что их момент наступает. И, будто выдавая свой замысел, Петро взял топор, начал рубить толстые ветки для костра.

Братьев снова позвал к себе Зубр и объявил:

— С этой минуты беру вас, работящие братцы, себе в охрану. Старайтесь! Готовь, Сорока, завтрак,— швырнул он завернутое в тряпицу сало, которое всегда носил с собой на переходах, и предложил: — Порежь и поджарь на огне, чтобы не капало.

Микола тем временем сходил к неближнему стожку, принес набитый мешок и связку сена, в укромном местечке средь молодых березок и папоротника устроил мягкое ложе и даже снял с себя зеленую солдатскую куртку на вате.

Эту заботу насытившийся Зубр выразил приятным удивлением на лице и восклицанием:

— За это не пропадет за мной! За усердие, внимание, значит. Приживайся давай.

Микола без звука покорно кивнул головой.

— Пусть меньше ходят, треск стоит,— вытянул шею, смотря куда-то, Зубр и распорядился: — Скажи Гному, нечего шастать, пусть тут рядом устраиваются. Одного — наблюдать на дерево. Не будите меня без дела.

Петро с Миколой направились к костерку, возле которого сидел главарь банды, живо и тихонько разговаривая:

— Подождем, пока соберутся кучнее. Как только притихнут, я топором Зубра, а ты из автомата троих. Один на дереве будет торчать, помни,— принял окончательное решение Сорока.

— Ох! — передернул плечами Микола, выказав испуг,— не подымалась еще у него рука на человека.

Выслушав переданное распоряжение Зубра, Гном ничего не ответил. Щурясь от дыма, он палкой разметал костер, обил головешки, а когда поднялся, коротко и властно бросил:

— Затоптать и присыпать!

Сорока с Миколой охотно принялись исполнять приказ, украдкой наблюдая за Гномом. Он позвал своего молоденького охранника, и они, задрав головы, присмотрели высокую пушистую березу для наблюдения. Главарь банды что-то долго объяснял, показывая руками то в одну, то в другую сторону, должно быть, учил, как лучше вести круговое наблюдение. Потом он развел остальных двух бандитов в разные стороны от Зубра, вероятно, организуя возможную оборону. И сам скрылся за кустами.

Сорока вдруг напомнил Миколе:

— Затвор не забудь взвести... Дай-ка автомат,— взял он оружие из рук брата, удостоверился, что рычаг поставлен на автоматическую стрельбу, вернул обратно, приструнил: — Не трясись, помни — не ты их, так они тебя. И бей сначала по Гному. Только как ты сможешь двух в разных концах достать? Того, что на дереве, я успею прикончить, тогда тебе помогу.

— Еще одного после Гнома пришибу, который вскочит на выстрелы-то. А третьего, видать, не поспею, убежит,— поразмыслил Микола.

Сорока прикинул и решил, что брательник прав. Тогда остановился на таком варианте: он начнет с того, что окажется на отшибе, прямо в открытую подойдет, по-свойски заговорит и всадит в спину нож. Однако тут же отказался от сомнительного варианта — вдруг промашка выйдет, закричит, подымет Зубра с Гномом, тогда и самим не уйти, все сразу лопнет. И он вдруг сказал твердо:

— Уйдет так уйдет, главное сделаем. И тикать. Пусть Мария везет своих чекистов показывать нашу работу. Хотя нам и не приказывали их убивать, но, я думаю, мы сделаем нужное дело, и это нам зачтется.

Они перебрались поближе к Зубру и Гному — те лежали метрах в тридцати друг от друга,— посидели, послушали. Зубр с прихлюпом храпел, и Сорока вспомнил о том, как ранней весной ночевал вместе с ним в схроне, а потом заработал от него за свой храп обидное замечание.

Пустая мыслишка у Сороки как возникла, так и оборвалась. Он при этом всего лишь собрался с духом, крепко взял в руку топор, сразу озлобившись, глянул на притихшего Миколу сквозящим взглядом, резко тряхнул головой — пошли! — и поднялся, ринулся к лежащему на спине Зубру.

Микола тоже метнулся к Гному, зябко умостившемуся на телогрейке, готовый дать по нему автоматную очередь, но прежде оглянулся на брата — начинать ли? Понял, что припоздал. Сорока уже сделал свое дело и, пятясь, вдруг оступился, с визгом упал навзничь, задрав ноги. В тот же миг раздалась короткая автоматная очередь.

Зубр замертво лежал на земле, когда Микола разделался с Гномом. Он кинулся было, обо всем забыв, к брату, но лишь заметил, как тот мелькнул между деревьями и исчез.

Глухо стало в лесу после гулкой автоматной стрельбы, будто все вокруг прислушивалось, что же такое произошло на горелой вырубке возле родника. И тут Микола, продвигаясь в сторону сбежавшего брата и озираясь по сторонам, услышал, как сзади затрещала ветка. Он метнулся за дерево, пригляделся и увидел торопливо спускающегося с березы наблюдателя.

Автоматной очередью он свалил его на землю. Больше Микола никого не видел. Не помня себя, бросился бежать. Куда — не знал. Ему хотелось только одного — подальше куда-нибудь, пока хватит сил.

В середине дня майор Тарасов доложил Киричуку по телефону о том, что сообщение явившегося с повинной заявителя Миколы Харитоновича Сорочинского подтвердилось. В Ступинском лесу, куда тот привел чекистов, обнаружены три трупа, в которых опознаны Зубр, Гном и его связной. Петр Сорочинский по кличке Сорока исчез.

Прочес леса в поисках двоих оставшихся в живых бандитов завершен. Оказавшие сопротивление уничтожены.

21

В этот день в управление приехал генерал Поперека.

Пригласив руководящих оперативных работников, начальник управления полковник Исаенко стал докладывать заместителю министра обстановку в области, но тот остановил его.

— О ваших делах я осведомлен. Результаты, прямо скажем, неплохие. Работу вы провели огромную. Очень радует ваш деловой контакт с львовянами. Он вселяет уверенность, что в ближайшее время мы приступим к ликвидации остатков оуновских банд. Важнейшую роль тут должен сыграть выход чекистов на Комара, он даст возможность обнаружить новые объекты, вплоть до главной персоны бандитов, которая может оказаться вовсе и не у львовян, а у вас, на Волыни.

— Если не в Ровно или возле него,— добавил Киричук.

— Возможно, и так,— прошелся по кабинету Поперека.— Мне сейчас захотелось вспомнить о том,— взглянул он на Василия Васильевича,— как однажды здесь в кабинете была задумана операция с вводом чекиста к оуновцам, добротно начатая Сухарем под руководством подполковника Киричука. Выход Антона Тимофеевича на заграничный оуновский центр санкционирован. Я приветствую этот успех. Эсбиста Комара пока решено не трогать, Почему, я уже сказал. Что касается Хмурого, то его сегодня львовяне взяли.

Расставаясь с генералом, Киричук с удовлетворением произнес:

— Очень медленно продвигался капитан Сухарь в стане бандеровцев, но, оказалось, оседал надежно!

— Надежно! — подтвердил Поперека и уточнил: — Кстати, Сухарь уже не капитан, а майор!

22

Воскресный базар в Торчине славился на всю Волынь, На подводах, арбах, верхом, а больше пешком сюда стекались люди не только со всей округи, но и с таких дальних мест, как Горохов и даже Турийск. Издалека везли и вели крупную живность.

Не удивительно, что до обеда в Торчине, особенно вокруг базарной площади, где неподалеку размещался райотдел МГБ во главе с майором Тарасовым, в воскресенье было ни пройти, ни проехать. Потому, наверное, мало кто обратил внимание на шестерых всадников в гражданской одежде, с трудом пробирающихся по обочине дороги вслед за вожаком, уверенно сидящим в седле с подкрылками у колен.

За Домом колхозника дорога стала свободнее, понурые лошаденки нехотя подтянулись, и седоки начали походить на организованную группу. На сравнительно тихой «административной» улице к верховым стали присматриваться с удивлением.

— Подтяни-ись! — протяжно скомандовал вожак, будто за ним шла сотня, и пришпорил каблуками серого, рвущегося на резвый ход коня. Но свободной дороги было немного, да и пора было уже сворачивать за угол дома к подъезду-входу в райотдел МГБ.

Не дожидаясь, пока спешится «войско», вожак вбежал на крыльцо и скрылся за дверью.

— Майор Тарасов! Районный проводник Угар по крещению Лука Скоба явился с боевкой сдаваться в безпеку с повинной.— Он прошел через кабинет к столу и положил па него вынутый из кобуры наган. Добавил серьезно и деловито: — Все, отвоевался, так и доложите Василию Васильевичу,

— А министра уведомить не стоит? — положил папку в сейф и запер его Тарасов.

— Я с ним не знаком,— нашелся тот с ответом, снимая с запястья петельку ремешка от плетки, которую аккуратно положил рядом с пистолетом.

— Ну, здравствуй, Лука, я тебя почти таким и представлял,— подошел к нему майор и насмешливо поправил: — Не отвоевался ты, а отбегался, отстрелялся из-за угла, отпрятался. А с кем мы воевали, сам знаешь. Где твои бандиты?

Скоба прокашлялся — не по нутру пришлось замечание, обходительных Киричука с Чуриным вспомнил, но раздумывать некогда было, ответил:

— Гляньте в окно, у подъезда спешились.

— Чего же глядеть, пошли, заводи их во двор,— указал рукой на дверь Тарасов.

Дежурный раскрыл ворота, и пестрое воинство Угара с неказистыми лошадьми кучно вплыло во двор. Оглядывая неровный строй, на правом фланге которого встал Скоба, майор спросил:

— Добровольно все явились с повинной?

— А как же! — ответили ему разноголосо и, видать, по неслышной команде вожака положили на землю перед собой обрезы, пистолеты, палаши, ножи.

Во двор вышли несколько чекистов: кого это там начальник привечает? Одному из них майор Тарасов приказал переписать вышедших с повинной бандитов, пометить адреса, куда собираются отправиться разоружившиеся.

— Как куда отправимся? — повторил, будто прислушиваясь к своему голосу, Лука.— Вы разве нас не арестуете?

— Пока нет, но разбираться будем с каждым. К жинкам, невестам идите, передохните от трудов неправедных, а завтра утром... Нет, завтра не годится, послезавтра к девяти утра чтоб как один собрались тут же. Если есть такие, кому некуда идти, пусть останутся. Задача ясна?

— Ясна,— задумчиво протянул Скоба.— Все тутошние. Мне тоже есть куда, прибьют только, боюсь.

— Посоветуемся сейчас с Василием Васильевичем. Какие просьбы, пожелания будут?

— Кассу примите, деньги, ценности... Крыса! — позвал Лука.— Сдай доверенный тебе капитал.

— Что за Крыса? Прекратить, Лука Скоба! — повысил голос Тарасов и обратился к парню: — Как зовут тебя?

— Меня? Ваня! Иван Бородуля,

— Так вот, Иван Бородуля, забудь ты гадкую, обидную кличку, произносить ее противно. Фамилия-то какая у тебя ласковая. Деду бы взять тебя да выпороть, потом батьке приняться.

— Нету у него батьки, помер, а кличку ему Хрисанф пришпилил, когда в лес уводил. Любил он псевдо грызунов,— пояснил Лука.

— Забудьте клички, у вас есть фамилии,— громко предложил майор и скомандовал: — По одному заходите в отдел! Оформим документы.

И к Скобе:

— Поедете сейчас со мной в Луцк.

Тот живо кивнул головой.

Слушая не в первый раз наставления Бучи о том, как переходить польскую границу через «окно», с кем там прежде всего встретиться для дальнейшего продвижения, Сухарь и вникал в тонкости советов, и размышлял о нем самом — сорокалетием Павле, о его никчемной, по-бандитски грязной жизни, в которой, наверное, всего-то одна приметная отметина — шрам на залысине, происхождение которого тот скрывал. Но было известно, что его оглушила по голове коромыслом вырвавшаяся из пьяных рук бандита девчонка. Однако «ранение» Буча выставлял напоказ, устроив по нему зачес волос на пробор.

Оставались считанные минуты напарничества Антона Тимофеевича с Бучей. Сейчас он уйдет на вокзал, чтобы отправиться в свой опасный путь. А бандитов вскоре арестуют.

— Ну, какие у тебя, друже Молоток, пожелания, просьбы? Может, забыл что сделать, поручи — так принято напоследок.

— Некому передавать и нечего.

— А дядько-то лесник? В Баеве, помню, родич у тебя.

Сухарь недовольно глянул на Бучу, подошел к нему вплотную.

— Не нянькайся настырно,— сказал ему.— Что надо, я друже Комару сказал. Понял? А дядька-лесник не доживет до моего возвращения, старый он, больной.

— Я как лучше... Бабы-то разве нет?

— Откуда? — естественно удивился Сухарь.— Я сюда сквозь лагеря пришел, оглядеться не дали.

— Ну, бабу себе там найдешь. Мне бы туда. Заместо тебя рассчитывал пойти. Принесло на мою голову... Давай, тебе пора.

Шевчук с Карпенко вышли на платформу, когда поезд остановился и Сухарь с Пал Палычем стали подыматься в вагон. Чуть в стороне они увидели прогуливающегося Павла Бучу. Он дождался, пока в окне появился друже Молоток, вскинувший ему открытую ладонь, что означало: все нормально!

Поезд в Жвирке стоял всего несколько минут. Когда дернулись вагоны, Шевчук с Карпенко приветливо помахали рукой тому, кто их не видел, и нацелили свое внимание на человека в темном полупальто и сапогах, энергично шагавшего по платформе. Дали ему выйти из здания вокзала, позволили пройти еще чуток, благо, тот свернул поближе к чекистской машине, и с двух сторон крепко взяли его под руки.

— Не шуметь, Буча! — тихо, со спокойной властностью произнес Александр Агафонович.— Вы арестованы! В машину!

А вечером, едва стемнело, Шевчук с Карпенко постучались в дом к Владе Львовне. Дверь открыла ее дочь. Уступив дорогу и ни о чем не спрашивая, она крикнула:

— Мама! Пришли!

Карпенко задержался, чтобы запереть в сенях дверь, а Шевчук живо скользнул в просторную комнату на первом этаже и столкнулся лицом к лицу с хозяйкой.

— Что вам угодно? — требовательно вскинула она голову.

— Совсем немного, Влада Львовна. Вам требуется одеться, на дворе стыло, и отправиться с нами. Мы из управления госбезопасности. Вот ордер на ваш арест. И на мужа... Пал Палыча мы подождем, он к вам присоединится потом.

Разорвав в клочья ордер на арест, Влада Львовна бросила обрывки в сторону, потянулась за плащом.

— Это ничего,— не осудил нервозный поступок Шевчук.— Не такое еще бывает.

Поезд шел неровно, с долгими остановками — опаздывал. Пал Палыч нервничал. Сухарь смотрел на него с непониманием, не сразу сообразив: для перехода границы время рассчитывается четко. А им от станции Смолицы, где они выйдут, еще три часа ходу к намеченному пункту — рассвет бы не застал.

— Сидите спокойно,— тихонько сделал замечание Антон Тимофеевич своему сопровождающему и снова уставился в окно, как будто наглядеться не мог на лесистые холмы.

Правда, за окном сейчас текла речка Солокия, неширокая, но шустрая, по берегу которой против течения прямиком попадешь в Польшу. А Сухарю хотелось туда же, куда текла речка — прямиком на восток, в Полтаву, к жене, детям. В школу дочь с сыном пошли, а он до сих пор не знает, как они закончили прошлый учебный год.

Пал Палыч подал голос:

— Поговорите о чем-нибудь, Антон Тимофеевич,— смотрел на него сощурившись, как будто не успел еще разглядеть как следует.— В пехоте говорят, за разговором и путь короче!

— Устал я, чтобы развлекать, Пал Палыч,— выразил нежелание говорить Сухарь. Добавил: — Ложитесь-ка лучше да вздремните.

— Не усну, колеса в голову тюкают. Вам что — ни детей, ни плетей, где сел, там и дома...

Пал Палыч прислонился головой к стене и притих, обидевшись, должно быть, что с ним и поговорить-то брезгует заезжий непонятный, но, видать, важный оуновец.

Антон Тимофеевич снова вспомнил свой дом, который не просто отдалялся от него расстоянием, а больше — приходит час! — вот-вот отгородится чужеродной землей, неизвестно когда и свидеться придется вновь. Перед долгим расставанием ему захотелось положенного всем людям человеческого прощания на дорожку, чтобы как принято исстари, минуту посидеть с близкими. Потому перед глазами Сухаря предстала обиженно опустившая подбородок его степенная Таня: всегда она провожает его с молчаливой тревогой.

Другое дело дочь. Она и сейчас, видит он, заглядывает ему снизу в глаза и без слов спрашивает: «Ты чего, папа? Случилось что-нибудь?» — «Случилось,— отвечает он.— Разве не видишь, уезжаю в другую сторону от вас, не повидавшись».— «Но ты же вернешься. Дело есть дело»,— говорит дочь.

— Нам пора, Антон Тимофеевич,— подхватил Пал Палыч кошелку с провизией. Поторопил: — Стоянка тут короткая.

«Короткая, как точка,— подумалось Сухарю.— Мне длинная-то и ни к чему. Меня дома ждут».

Прошли годы...

И вот эта встреча в Донецке полковника в отставке Киричука с Марией Сорочинской.

— Как я здесь оказалась, спрашиваете? — несколько успокоившись, ответила на незаданный Василием Васильевичем вопрос Сорочинская.— Давно, с той самой поры, как с Миколой наказание отбыли, здесь и поселились. А мы все время помнили о вас.— В глазах немолодой женщины засверкали колючие огоньки времен ее молодости.— Ваша правда оказалась настоящей, а не моя и не Миколина. Спасибо вам за нее...

Вскоре они распрощались. Может быть, чтобы уже не встретиться никогда.

Киричук смотрел вслед удаляющейся женщине, а мысли его уже переключились на соратников, с которыми шел нелегкими и такими прекрасными дорогами жизни. Не стало Михаила Степановича Попереки, работавшего в последнее время начальником управления внутренних дел Донецкого облисполкома. Поселился в здешних местах, в Жданове, Антон Тимофеевич Сухарь. Не забывает старых друзей Анатолий Яковлевич Чурин.

Идет время... Недавно донецкие чекисты отметили и его, Киричука, семидесятилетие. Откликнулись друзья и ученики из далекой Ферганы, Ленинграда, Вильнюса, Москвы, Волыни...

«Мир может быть всегда спокоен,

Имея рыцарей таких...»

Эти слова из адресованного ему в связи с юбилеем приветствия Василий Васильевич отнес, прежде всего, к товарищам, с которыми делил чекистские будни. В первую очередь к ним. Как делал это всегда, с тех самых пор, когда двадцатилетним юношей стал сотрудником органов, обеспечивающих государственную безопасность Отечества.

Content

Семенов Юрий Иванович Конец "черной тропы"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

22

Семенов Юрий Иванович Конец "черной тропы"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21