Туве Альстердаль

Тоннель

Tove Alsterdal

BLINDTUNNEL

Copyright © Tove Alsterdal 2019

Published by agreement with Ahlander Agency

© Савина Е., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Из тьмы проступают очертания кроватей. Следом — лежащие на них тела, словно холмы и впадины на фоне ландшафта. Луч света, пробравшийся в комнату, высвечивает чье-то лицо.

По три кровати у каждой из стен и шесть тел. Кто-то должен осмотреть их. Вот лицо старухи, впалое и застывшее. Он хочет дотронуться пальцами до тонкой кожи, но у него не хватает духу. Закрытые глаза, сморщенная кожа. Рот широко открыт, словно в беззвучном крике, пряди волос на подушке, торчащая нога со скрюченными пальцами точно в том месте, где он держится за столбик кровати.

Внутри все клокочет, словно кровь ищет себе дорогу наружу. Сердце крушит грудь изнутри. Теперь он понимает, почему здесь так тихо. Почему так темно.

Мертвы. Они все мертвы.

Глаза последней женщины распахнуты и тускло смотрят в никуда. Но где мужчины? Где подростки?

Дети?

Неужели их уже унесли?

* * *

Если бы в те первые дни я не сидела по утрам одна за столиком в ресторане местной гостиницы, то, наверное, не заметила бы женщину в самом дальнем углу зала. Ну а если бы и заметила… Первые впечатления со временем тускнеют, и ты говоришь «она выглядела здесь чужой» или «казалось, что она скрывает какую-то тайну», хотя на тот момент был полностью поглощен завтраком в хорошей компании и не обращал особого внимания на одиноко сидящих посетителей.

Гостиница размещалась в каменном здании с облупившимися стенами. Судя по стершимся буквам, которые оставили свой след на фасаде, прежде она называлась на немецкий манер — Gasthaus[1]. От занавесок на окнах и засаленных подушек на сиденьях стульев несло застарелым табаком. Остальные посетители, по большей части местные мужики в застиранной одежде, приходили сюда по утрам, чтобы выпить чашку кофе, и все были знакомы друг с другом.

Женщина в углу в подобную картину просто не вписывалась. Жакет на ней выглядел слишком дорогим для этих мест, а начищенные до блеска туфли были скорее уместны в банковском офисе, чем в крохотном городишке, где единственным развлечением для туристов служили прогулки по горам. На стене позади незнакомки висела голова косули.

Должно быть, все дело в недвижимости, решила я. Наверняка она здесь, чтобы приобрести пару-тройку обветшавших домов, которых хватает в этом городе — заброшенные строения с выломанными рамами, с деревьями, которые проросли сквозь балконы и проникли в залы, когда-то блиставшие красотой.

На третий день мы столкнулись с ней в дверях, и я поприветствовала ее на английском. Услыхав в ответ британский акцент, спросила, как ей живется в гостинице. После чего повисла тишина, и я, не выдержав, затарахтела как ненормальная, всеми силами пытаясь заполнить возникшую паузу.

Рассказала о том, что купила себе здесь дом или, точнее, усадьбу с виноградником, но переехали мы сюда совсем недавно и до сих пор не наладили интернет. Потому что на окраине, за рекой и в лесу, где горы, очень плохой сигнал.

Поэтому каждое утро я выбираюсь в город, чтобы позавтракать и поддержать контакт с внешним миром.

Незнакомка слушала, не глядя на меня. На всякий случай я добавила, что по дороге я также захожу в пекарню и покупаю свежего хлеба для своего мужа, чтобы она ненароком не подумала, что я одинока и от отчаяния пристаю к людям со своей болтовней.

— Сам-то он занят ремонтом, там столько всего нужно сделать. Вы ведь видели, в каком состоянии пребывает бо́льшая часть домов в этом городе…

Женщина посмотрела на улицу с обшарпанными каменными фасадами и черепичными крышами зданий, на крохотную церквушку, втиснутую позади коровника.

— Городе? — переспросила она. — По-вашему, это действительно можно назвать городом?

* * *

Неприятный осадок от того, что я столько всего ей наболтала, и чувство презрения, сквозившее в ее тоне, выветрились, пока я шагала по неровному краю обочины.

Останься я здесь навсегда, мне бы никогда не наскучило ходить этой дорогой, особенно в той ее части, где прямо перед рекой городскую улицу сменяло шоссе. Я миновала похожий на за́мок дом с растрескавшимися колоннами и сверху донизу увитый диким виноградом, добравшимся до самой крыши; на стене с невозмутимым видом сидели несколько одичавших кошек. Неподалеку от моста через бурный поток виднелись развалины пивоварни с разбитыми окнами и до сих пор не выветрившимся ароматом хмеля и солода, а за ними — маковое поле. Алое, трепещущее на ветру пламя подступало к самым подножиям гор, ковром устремлялось по берегу реки, безудержно, чувственно — такие приходят мне на ум слова. В последний раз похожее маковое поле я видела, когда была еще подростком и мы несколько лет подряд всей семьей снимали на лето домик в Эстерлене. Когда же, повзрослев, я вернулась туда снова, маков уже не было. Кто-то сказал мне, что их посчитали сорняками и все выпололи.

Когда я пришла, Даниель уже был на ногах — в доме витал аромат свежесваренного кофе. Значит, ему удалось включить плиту или как минимум электрический чайник — должно быть, старая проводка местами еще работает. Крикнув про свежий хлеб, я принялась выкладывать покупки на стол, прислушиваясь к доносящемуся из подвала шуму и глухим ударам. Налила воды из-под крана, чтобы сварить еще кофе; вода уже не выглядела такой ржавой, как в первый день. Поставила в вазу собранный по дороге букет из маков, лютиков и лесной герани. Удивительно, но здешние полевые цветы оказались точно такими же, как и дома.

— Дьявол, до чего же здесь жарко, — пожаловался Даниель, выбираясь из подвала голый по пояс и обильно припорошенный серой пылью, осевшей на его голове и руках.

Он отставил в сторону здоровенный тяжелый молоток, больше смахивающий на кувалду. Подобных штук у нас хватало, они валялись разбросанными по всему двору — древние инструменты, чье предназначение так и осталось для нас загадкой. В сарае мы нашли вилы и мотыги, словно сделанные еще в позапрошлом веке.

Даниель налил себе стакан воды прямо из-под крана и выпил вместе со ржавчиной и всем остальным, что туда попало, после чего вытер потную шею свежим кухонным полотенцем. Воздух был горячим и неподвижным, почти тридцать градусов жары уже в середине мая. Кондиционеры шли почти в самом начале списка вещей, которые требовалось приобрести в первую очередь.

— Еще несколько дней, и я пробьюсь сквозь эту стену, — сказал он, падая за стол, который я уже накрыла к завтраку. В качестве сидений мы приспособили три разномастных кухонных стула, единственные, которые оказались несломанными. Я не могла припомнить, было ли что-нибудь полезное в подвале, который шел самым первым в списке того, чем следовало заняться, чтобы сделать наш дом пригодным для жилья. Я смахнула немного пыли с его головы.

— Скажи, чем ты на самом деле там занимаешься? Хочешь снести все здание?

Даниель рассмеялся:

— Что-то в этом роде. Гляди.

Он протянул мне мобильный телефон. Усевшись рядом с ним за стол, я почувствовала жар, исходящий от его кожи, и крепкий запах пота, который показался мне до странности чужим и незнакомым, несмотря на то что я уже больше двадцати лет живу с этим мужчиной. В нашей прошлой совместной жизни Даниель если и потел, то только после хорошей пробежки, да и то сразу шел в душ. Или же когда мы занимались любовью. Но этот запах был совершенно другим, к нему примешивались не только подвальная сырость, пыль и вонь немытого тела, но также нечто такое, о существовании чего я раньше в нем не подозревала, — одержимость, которая не позволяла ему отдыхать, пока он уже без сил не валился на кровать глубокой ночью. По утрам, когда я отправлялась на свои прогулки в город, он спал как убитый. Я не знала, продолжал ли он принимать снотворное, хотя мне он сказал, что уже бросил. Очевидно, едва проснувшись, он выпил только чашку растворимого кофе и тут же отправился в свой подвал, вооружившись кувалдой. Об этом свидетельствовал аппетит, с которым Даниель поглощал бутерброды.

— Я как раз лежал и думал об этом сегодня ночью, прежде чем уснуть, — проговорил он, жуя, — что кое-что здесь не сходится с уже имеющимся у нас чертежом.

Он открыл на мобильном телефоне снимок — чертежи из жилищной конторы, где мы подписывали документы на усадьбу. Никаких копий у них не оказалось, только оригиналы в большой громоздкой папке, которые так и остались в конторе.

— Если здесь когда-то был виноградник, — продолжал Даниель, — и в доме есть подвал, то почему нет винного погреба?

Он увеличил снимок. Я прищурилась, чтобы разглядеть нечеткие штрихи и линии. Чертежи, казалось, создавались еще в прошлом столетии, когда, судя по всему, и был построен дом. Даниель считал, что должен быть проход, какая-нибудь дверь в глубине подвала слева от лестницы.

— Ну ты знаешь, там, где стоял старый шкаф и где штукатурка осыпалась, а под ней кирпичная кладка… — Даниель слегка запыхался от возбуждения, или же все дело было в духоте, которая царила на кухне. — Потому что больше нигде в подвале нет кирпичной кладки, которая была бы на виду. Вообще ни одного кирпича в поле видимости во всем доме.

— Это просто фантастика, если там окажется винный погреб. — Я принялась убирать со стола остатки завтрака или скорее обеда — масло и сыр, пока все не растаяло. — До чего же будет замечательно, когда мы приведем здесь все в порядок.

— Обещаю, сразу после этого я займусь кондиционерами. И электропроводкой.

— Не волнуйся. — Я взяла свою сумку и отыскала в ней бумажку, которую накануне получила в лавке скобяных товаров. Старик продавец не говорил ни по-английски, ни по-немецки, но с помощью переводчика на смартфоне и жестов мне все же удалось задать ему пару вопросов.

— У них тут в городе, судя по всему, есть электрик, мне дали номер его телефона…

— Будет лучше сделать все самому. — Даниель поднялся из-за стола и снова ухватился за свой инструмент. — Тогда, если что-то и сломается, я по крайней мере буду знать, как чинить.

* * *

После завтрака я отправилась приводить в порядок спальню на верхнем этаже, которую мы планировали сделать нашей, яростно терла оконные стекла, серые от пыли. Это вовсе не входило в список первостепенных дел, но нам уже надоело спать на двух стоящих рядом узких кроватях в каморке возле кухни. Как только несколько комнат станут пригодными для жилья, мы отправимся в Прагу и купим там новые кровати и все остальное. Старый гарнитур из нашего прежнего таунхауса в Эльвшё сюда никак не вписывался, поскольку мы решили начать все с нуля и продали часть мебели, разместив объявление на сайте купли-продажи, а остальное, с чем было жалко расставаться или что досталось нам от родителей, мы убрали на хранение.

Впереди была чистая страница, свежий лист, пустота, внушавшая мне чувство эйфории.

Грязь стекала по стеклам, на пол сыпались дохлые мухи, но после трех смен воды вид из окон прояснился. Стал виден луг, тянущийся до лиственных лесов, и вздымающиеся на заднем плане горы. С другой стороны, там, где поля сбегали к реке, — заросли кустарников в тени огромной липы. Редкий поток машин исчезал за поворотом, ведущим в город, и можно было различить находившиеся в нескольких километрах отсюда крыши домов и церковные шпили.

Как мне объяснить?

Тот момент, когда что-то начинается.

Вовсе не красивые виды заставили нас пойти на этот шаг, не фотографии усадьбы, которые были настолько плохи, что не позволяли даже представить расположение комнат.

Все решило слово. Одно-единственное слово из одиннадцати букв.

Виноградник.

В тот вечер я вернулась домой очень поздно, потому что я вообще люблю гулять и глазеть по сторонам, и прямо с порога услышала из кабинета крик Даниеля. Это было уже не первое объявление о продаже, которое он мне показывал. Целую зиму он сидел и просматривал на зарубежных сайтах усадьбу за усадьбой. Он четко решил, что воздух и природа должны быть целебными, чтобы он смог поправить там свое здоровье. Сперва это был север Европы, поближе к собственным корням, потом Испания, куда можно сбежать от темных зим, словно существовала какая-то неведомая сила, которая влекла его все дальше и дальше, пока он не добрался до виноградника в Богемии.

Даниель увеличил снимок на экране.

Богемия?

Я не понимала, о чем он говорит, его слова звучали подобно абсурду. Мы мечтали о вине и виноградниках вроде тех, что в Тоскане или Провансе, куда остальные ездят как туристы со своими подросшими детьми, но Богемия? Даниель прогуглил адрес, усадьба находилась всего в часе езды от Праги и меньше чем в двух часах от Берлина, в горах, служивших естественной границей между Германией и Чехией.

— Страны Восточной Европы? — Я почувствовала себя вымотанной, от выпитого вина раскалывалась голова. — Я-то думала, ты мечтаешь о пансионате в Тоскане или домике в Провансе.

— Центральная Европа, — возразил он. — Прага находится гораздо западнее Стокгольма. И потом, ты хоть знаешь, сколько стоит виноградник в Провансе?

— Там же сплошные шахты по добыче угля, разве нет?

Даниель щелкнул мышкой по нескольким снимкам, и на экране появились волнистые холмы и синеющие горы, прозванные Богемской Швейцарией.

У этого края есть и другое название.

Судетская область.

Я подтащила кресло и уселась рядом с ним, глядя на сумму, которая была указана в чешских кронах. Если Даниель подсчитал все правильно, то выходило даже меньше, чем выручили наши недавно разведенные соседи за дом рядной застройки 80-х годов — точно такой же, как и наш.

— Но мы же ничего не знаем о виноделии, — возразила я.

— Так научимся. Продадим урожай, а обратно получим бутылки с нашими этикетками… Приведем в порядок несколько гостевых комнат и станем их сдавать.

— И, может, даже туристы станут платить нам за возможность принять участие в процессе и потоптать виноград, да? — Мне захотелось поддержать энтузиазм, звучавший в его голосе.

— А потом они год за годом будут снова приезжать сюда, чтобы насладиться своим собственноручно натоптанным вином.

— Скорее собственноножно…

— Кстати, а виноград до сих пор топчут? Серьезно?

Наш смех в тот вечер — громкий, заливистый, немного безумный. Он клокотал внутри нас и рвался наружу. Давно мы так не смеялись.

Говорят, нужно жить настоящим, но это совершенно невозможно. Потому что это самое «настоящее» не существует. Оно исчезает с каждой секундой. Как только я пытаюсь жить настоящим, меня тут же отбрасывает в прошлое. Должно быть, сказывается возраст. Например, запах смолы и плеск рыбацких лодок переносит меня в детство, когда мои родители снимали на лето домик в рыбацком поселке в Эстерлене, и в следующую секунду мне уже хочется плакать от того, что все это прошло и я осталась одна. Маковое поле действовало на меня точно так же, навевая грусть. Дом, в котором мы прожили больше пятнадцати лет, словно осиротел — дети разъехались, чтобы начать свою собственную жизнь, кто в Сиэтл, кто в Умео, и оставшуюся после них пустоту нечем было заполнить. И мой муж… да, мой муж, он рыскал по просторам интернета в поисках домов и усадеб и все реже куда-то выбирался. Если я предлагала ему ужин с друзьями, или поход в кино, или еще что-нибудь, он отвечал, что у него нет настроения.

Но ты, конечно, иди — звучало в ответ.

Думаю, мы живем не ради настоящего, а ради будущего. Когда мы теряем его из виду, в нас что-то умирает. Настоящее не больше, чем мгновение, когда начинается будущее. Чистота. Вид по ту сторону стекла, неизведанный горизонт. Понимание того, что с тобой может произойти все что угодно и уже ничто не будет таким, как вчера.

Снизу донеслось мурлыканье кошки.

Светло-бежевая киска сидела на земле и смотрела на меня. Их тут много шлялось по округе. Урча и мяукая, словно понимая, что их час настал — в усадьбе появились люди, а значит, и в их мисках скоро появится еда, если повезет. Глупо, конечно, но в каком-то роде это было даже приятно. Словно нас ждали и теперь радовались, что мы здесь.

Я оставила окно открытым настежь, чтобы проветрить душную комнату, и спустилась на кухню поискать что-нибудь для кошки. Из подвала доносились все те же монотонные ритмичные удары. Быть может, ему это необходимо. Что-нибудь сломать, снести, чтобы найти выход и стать свободным.

ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА НАБЛЮДЕНИЙ В НОЧЬ НА СРЕДУ, 6:20

Внимание.

Он проснулся.

Выглянул в окно, как раз перед рассветом.

Голый.

Где мы?

Я вижу ворота, но не вижу реки.

Вы имеете в виду озеро? Оно там, за деревьями. Когда туман рассеется, вы его увидите.

Нет, я говорю о реке.

Она дальше. Гораздо дальше.

Кто вы?

Почему я больше не вижу реки?

Там, где вы жили раньше, была река?

Мертвые несут живых.

Простите, что вы сказали?

Живые несут мертвых.

Неужели вы не видите?

Кто вы такая?

Уйдите прочь.

Что-то коснулось моей щеки, послышался тихий шепот. Почему он говорит шепотом? Открыв глаза, я не сумела разглядеть мужа — темень стояла такая, что мне показалось, что я еще сплю.

— Скорее вставай, ты должна это увидеть.

— Что?

Во сне я касалась кого-то другого, тело до сих пор хранило следы тепла. Даниель стоял, склонившись над постелью, и пытался нащупать в потемках мою руку.

— Что-то стряслось? Который час?

— Два, может, уже третий… — бросил он мимоходом, словно время было не заслуживающей внимания мелочью. — Только накинь на себя что-нибудь. Там внизу прохладно.

— В подвале?

На несколько секунд свет мощного карманного фонаря ослепил меня, после чего Даниель посветил на стул, где лежала моя одежда. Подавив в себе желание снова свернуться клубочком и заснуть, я натянула на себя платье и нашарила туфли. Даниель накинул мне на плечи одеяло. И, не говоря больше ни слова, повел меня на кухню и дальше вниз по узкой лесенке. Кажется, кожа на его ладонях стала грубее, чем была еще несколько недель назад.

Я спускалась в подвал всего пару раз, не больше. Короткий коридор с низким потолком, котельная и несколько чуланов, забитых разным хламом — такое чувство, что здесь уже много десятков лет не наводили порядок. Теперь тут стало еще грязнее, под ногами скрипела щебенка и куски кладочного раствора. Конус света уперся в дальний конец подвала, я различила груду битого кирпича. Это было все, что осталось от замурованной стены, на месте которой теперь зияла дыра, уходившая прямо во тьму.

— Оказалось куда легче, чем я думал. Замуровано было очень небрежно. — Даниель протянул мне фонарик. — Иди первой.

Пролом был не очень большим и с неровными краями, я пригнулась и полезла внутрь, царапая ноги о кирпичи. Одеяло я оставила снаружи — прохлада по ту сторону стены была даже приятна. Прежде чем опустить ногу, я посветила лучом фонарика на пол. Вдруг здесь водятся крысы или насекомые.

— Осторожнее, там лестница, — произнес мне в самое ухо Даниель. Я почувствовала его горячее дыхание и подалась назад, пытаясь снова взять его за руку. Чуть дальше, в паре метров от кирпичной стены, начиналась еще одна куда более узкая лесенка, круто уходившая вниз. Ступени из выщербленного камня были тщательно укреплены деревянными планками, провисшими по центру. Должно быть, эти ступени вытесали несколько столетий назад, подумала я. Сколько же времени ушло на то, чтобы человеческие ноги вытоптали углубления в камне? В конце лестницы я обернулась, лицо Даниеля маячило позади белым пятном. Он кивнул мне, чтобы я продолжала идти вперед. Тьма обступила меня, не давая пробиться свету от фонарика дальше чем на несколько метров вперед. Мощные стены, обнаженный скальный грунт. Никакого пола, только утоптанная земля. Я заметила, что потолок поддерживают толстые балки, и тут луч света выхватил из темноты несколько деревянных бочек. И не просто бочек, а винных деревянных бочек. Я почувствовала, как сильнее забилось сердце. Рядом валялось несколько пустых бутылок и стояла старинная проржавевшая тележка с огромными колесами. Даниель взял меня за руку и направил луч фонарика дальше вглубь. Замерев, мы оба ошеломленно выдохнули.

Там, где пещера заканчивалась, начинались ряды полок. С выпиленными в них отверстиями-держателями для винных бутылок, аккуратно уложенных и занимавших все пространство от пола до потолка.

Стало тихо, как в церкви. При виде открывшейся мне картины я ощутила благоговение.

— Вау, — прошептала я. — Как думаешь, сколько им лет?

— Много.

Мы подошли ближе. Даниель взял у меня фонарик и посветил на бутылки. Они казались темно-зелеными, может, коричневыми: при искусственном освещении цвет можно было разобрать с трудом. Покрытые тонким слоем пыли и пребывающие в полном покое.

Луч высветил этикетку, и я наклонилась ниже. Осторожно смахнула пыль и наконец сумела разобрать текст.

1937.

Я посмотрела на Даниеля и почувствовала, как у нас у обоих закружилась голова.

— Как ты думаешь, они чего-нибудь стоят?

— Без понятия.

Я осторожно повернула бутылку, чтобы рассмотреть этикетку получше. На ней была изображена картинка, логотип. Нарисованное дерево и силуэты гор. Извивающиеся изящные буквы. Müller-Thurgau, смогла я прочесть. Это мне ни о чем не говорило, разве что написано было по-немецки.

— Ну, что скажешь? Может, нам…

Мы переглянулись и одновременно разразились смехом. Напряжение ушло, ощущение святости этого места тоже отпустило. Даниель достал еще одну бутылку того же года.

— А что, почему бы и нет? Приятный бонус в придачу к нашей усадьбе.

Мы взяли себе по бутылке и, хихикая, поднялись обратно наверх по лестнице. У пролома Даниель помог мне высвободить подол платья, которым я зацепилась за торчащий кирпич, и шутливо погладил меня между ног. Я на несколько секунд задержала его руку, а после мы принялись возбужденно обсуждать, как мы обустроим подвал и откроем внизу дегустацию дорогих вин. Даниель вспомнил, как в трюме одного затонувшего судна нашли шампанское столетней давности, и теперь задавался вопросом, сколько же может стоить одна бутылка. А что касается этикеток, то мы могли бы продолжить традицию и оставить то же самое изображение дерева и гор — воскресить старину, так сказать.

Даниелю потребовалось приложить усилие, чтобы откупорить первую бутылку. Я зажгла свечи и достала бокалы. Мы еще ни разу не пили из них — не было случая, — и теперь нам предстояло их обновить. Бокалы были из самого настоящего богемского хрусталя, я нашла их в магазинчике подержанных вещей, что за городским рынком.

Хлопок выскочившей из бутылки пробки, журчание льющегося в бокалы вина. Внутри меня тоже все бурлило и, думаю, в Даниеле тоже.

Вино оказалось белым. Или, точнее, темно-желтым, почти янтарным. Разыгрывая из себя сомелье, мы разглядывали содержимое бокалов на свет — хрусталь так и сверкал в пламени свечей, — после чего одновременно сунули носы, принюхиваясь и спрашивая себя, имело ли вино такой цвет с самого начала или приобрело его в процессе длительного хранения. Шутка ли, вино восьмидесятилетней выдержки.

Мы чокнулись — за нас, чтобы отныне у нас все было хорошо.

— Ай, вот черт, — выругался Даниель и сплюнул жидкость обратно в бокал.

Я отпила и тоже сморщилась. Кислятина. На вкус никакое не вино, а кое-что совсем другое. Бурда, одним словом. Наконец я сглотнула.

— Хоть какие-нибудь градусы-то остались?

Даниель снова понюхал содержимое бокала.

— Должно быть, за восемьдесят лет все выветрилось.

Он вылил оставшуюся часть бутылки в раковину и с громким стуком поставил хрустальные бокалы обратно на стол.

— Думаю, это ровным счетом ничего не стоит.

— Но ведь там внизу много разных вин, — возразила я. — Мы же не знаем, вдруг некоторые из них окажутся… — Мне хотелось сохранить наше приподнятое настроение, чувство пьянящей радости. Ощущение от его прикосновения, когда я пробиралась мимо него через пролом в стене. В тот момент у меня под платьем ничего не было, и его мимолетная ласка пробудила во мне страсть, которая давно уже не вспыхивала между нами, во всяком случае в последние годы уж точно.

Даниель сорвал пробку со второй бутылки, понюхал и сморщился.

— Должно быть, они были такими отвратительными уже с самого начала, — решил он. — И стену, наверное, замуровали именно поэтому, чтобы никому и в голову не пришло брать это пойло.

— Чепуха, — махнула рукой я. — Не бери в голову.

— А я еще понесся будить тебя посреди ночи…

— Зато было весело. Самое главное, что ты нашел винный погреб. А бутылки можно оставить там в качестве элемента декора…

Даниель достал из шкафчика пиво и тяжело опустился на кухонный стул.

— А я-то думал, что напал на настоящий клад, — вздохнул он. — Разбогатеть решил. Какой же я дурак!

Я погладила его по волосам, поцеловала в лоб, скользнула рукой по шее вниз, не в силах видеть, как он убивается. Только сейчас я поняла, какой же он грязный, пыль от старой кирпичной кладки прилипла к потной коже и образовала на ней подобие корки. Он открыл бутылку пива о край кухонного стола. Впрочем, тот уже и без того был настолько поцарапанным и шатким, что большой роли для него это не сыграло.

— Не понимаю, почему я втянул тебя в это.

Даниель покрутил бутылку пива в руке и откинулся на спинку стула, который тревожно под ним зашатался.

— Я рада, что ты меня разбудил, — сказала я.

— Я имею в виду все это. — И он обвел рукой кухню, которую я очень стремилась полюбить, несмотря на обшарпанную мебель и покосившиеся дверки шкафчиков, но зато с огромной дровяной плитой, которая обещала стать просто фантастической, надо только пригласить трубочиста и отважиться разжечь в ней огонь, потому что на данный момент в доме и без того было слишком жарко.

— В этом доме не осталось ничего целого и неполоманного, мы ничего не знаем о вине, и я даже не могу толком прочесть, что написано на этой проклятой этикетке. «Мюллер-Тургау, Эрцге…» Что это, черт побери, значит?

Он отпихнул бутылку в сторону, отчего она едва не опрокинулась, и прежде, чем я успела поймать ее, немного кислого содержимого выплеснулось на стол.

— И я убил столько времени на эту проклятую кирпичную стену, вместо того чтобы заняться проводкой или починить крышу, а ведь дом того и гляди рухнет. А еще ты. Ты же бросила все, дом, работу, все, только чтобы я…

Я думала примерно в том же духе — что у нас скорее всего ничего не получится. Мы приехали сюда и увидели, как здесь может быть красиво, вместо того чтобы трезво оценить реальность и взвесить наши шансы.

— И все же я рада, что тебе в голову пришла эта идея, — сказала я. — Вот увидишь, все будет просто замечательно.

Даниель посмотрел на потолок, вид которого, к сожалению, совершенно не внушал оптимизма, его взгляд остановился на большом пятне в том месте, где отслоилась краска.

— Юлия, — прочла я на бутылке с вином, которую продолжала сжимать в руке. Я давно поняла, когда у Даниеля плохое настроение, когда все идет из рук вон плохо и сам себя он чувствует неудачником, лучше всего поговорить с ним о чем-нибудь другом.

— Интересно, это чье-то имя? — Я поднесла этикетку поближе к горящему пламени. — А Мюллер-Тургау, должно быть, фамилия. Или все же это сорт винограда?

Свечи уже порядочно прогорели, на подсвечниках застыли подтеки стеарина. Я довольно неплохо знаю немецкий, все-таки учила его всю среднюю школу и потом, в гимназии. В придачу несколько лет у меня был бойфренд из Мюнхена, но сейчас мне было совсем не просто разобрать текст, набранный красивым и до ужаса изящным шрифтом.

— По крайней мере, я знаю, что такое Erzgebirge. Это немецкое название здешних гор — Рудные горы. Как думаешь, они дали такое название торговой марке в честь усадьбы? Пожалуй Erzgebirge Weinberg звучит не слишком хорошо, мы могли бы назвать Ore Mountain Vineyard[2] или Bohemian Winery…[3]

Даниель зевнул.

— Прости, звучит в самом деле неплохо. Я просто немного устал. — Прежде чем подняться, он чмокнул меня в щеку. Можно сказать, едва меня коснулся. — Поговорим об этом завтра, хорошо?

* * *

Когда я вышла, кошка ждала меня за розовым кустом рядом с дверью. При моем появлении она слегка попятилась и зашипела. Я заметила у нее на задней лапе оголенный кусочек кожи без шерсти. Близко подойти к себе она не позволила. Я все еще раздумывала, какую кличку ей дать: Мадам Бовари или Анна Каренина. Или, может быть, Сессан в честь моей самой первой кошки, которая у меня была. С севера над горами ползла тяжелая туча.

Я вернулась назад и наполнила миску вчерашними остатками еды, прихватив заодно зонтик.

Цвет реки менялся вместе с грозовым небом; пепельно-серая у берега, дальше вода темнела, уподобляясь жидкому свинцу, закручивалась в водовороты и плескалась вокруг камней у опор моста. Я глядела вокруг и видела все до мельчайших подробностей, и каждая деталь была для меня внове. Чего стоил один запах трав, который с приближением дождя менялся, становился сильнее. Дождик будет кстати, подумала я, растения сразу оживут. Воздух посвежеет и дышать станет легче. Все было хорошо. Самые простые и мирные вещи могут приносить нам радость. Летний дождь, прогулка, пение птиц.

Я никогда не ездила в город на машине, даже если требовалось много всего купить. Уж лучше я пройдусь туда-сюда несколько раз, вот как сейчас, когда я покрыла стены спальни первым слоем краски и следовало подождать, пока она высохнет, прежде чем нанести второй слой, который хорошенько скроет под собой грязные выцветшие обои.

Я думала о том, что надо бы купить велосипед. С корзинкой и багажником. Но тут разверзлись хляби небесные, и дождь ливанул на меня как из ведра. Зонтик согнулся от ветра. Я бегом преодолела последние метры, отделявшие меня от гостиницы. Стоявший за барной стойкой мужчина, который, как я поняла, являлся также хозяином заведения, сказал мне что-то по-чешски и протянул кухонное полотенце. Я засмеялась и вытерла себе лицо и волосы, остальное пришлось оставить так. Бармен спросил меня, не хочу ли я кофе, и даже вспомнил, что я предпочитаю черный.

Дождь хлестал по стеклам. Пожалуй, бокал вина мне тоже не повредит.

— Красное или белое? — Хозяин гостиницы положил на стол подставку с логотипом известной пивоваренной компании, покрутил между пальцами бокал. Думаю, его звали Либор. Во всяком случае, именно это слово выкрикивали сидевшие за столиками и игравшие в карты посетители, когда у них заканчивалось пиво.

— Что-нибудь здешнее, — попросила я. — Bohemian wine? Я бы с удовольствием попробовала местное вино.

Хозяин был почти два метра ростом, и ему приходилось нагибаться, чтобы не задеть головой бокалы, висевшие над барной стойкой. Он показал мне пару открытых бутылок.

— У меня есть французское вино и итальянское.

— А почему не местное вино?

— Его никто не спрашивает. Оно не настолько известно, чтобы быть хорошим.

Английский у него был неважный, временами он вставлял в свою речь немецкие фразы. Может, он просто имел в виду, что на данный момент в этой долине нет качественного вина. Если не считать редких поездов и шоссе, городок был почти отрезан от остального мира. Мы много времени посвятили поискам в интернете и видели снимки виноделен, которые после падения коммунистического строя открывались заново, как, например, в замке в городе Мельник, что возле Праги, или в возведенных с нуля постройках в поле в окрестностях Литомержице, ближайшего к нам крупного города, где миллиарды, полученные от добычи каменного угля, помогли возродить тысячелетнюю традицию виноделия. Мы разглядывали симпатичные рекламные проспекты со снимками бутылок, сверкавших в лучах солнца в окружении колышущейся зелени, и верили, что так оно и есть, пусть даже виноградные лозы на нашей собственной земле уже давно являли собой удручающее зрелище.

— Communist wine, — с гримасой отвращения произнес Либор и сполоснул в воде руки.

— Тогда, пожалуй, французское.

Он улыбнулся и откупорил бутылку «Бордо».

— В Моравии все наоборот, там умеют делать вино, там крестьяне, — примирительно сказал он, наполняя бокал. — Однако у меня в запасе не найдется сейчас бутылок даже оттуда.

Он взял кружку и, налив в нее пиво, дал пене осесть, прежде чем перейти к следующей, потом водрузил полные кружки на поднос и направился к столикам.

Я же вышла в интернет и с головой погрузилась в новости из жизни моих друзей, которые остались дома. В Лулео все еще шел снег, а в Стокгольме готовились зацвести вишни. На своей страничке в «Фейсбуке» я уже выложила фотографии усадьбы и городка. Представляя, как теплыми вечерами мы будем бродить по округе, потягивать вино на террасе ресторана и знать всех местных обывателей по именам. Но пока до этого было далеко. Мужчины в зале неспешно вытирали с губ пену. Дождь по-прежнему колотил по окнам. Изредка водяную завесу прорезал свет фар от проносящихся мимо машин и почти тут же пропадал. Было бы здорово иметь возможность дегустировать местные вина и обсуждать их достоинства.

Это было бы больше, чем просто работа.

Я взяла бокал французского вина.

Когда Либор, совершив круг по залу, вернулся обратно за барную стойку, я рассказала ему о винном погребе, который мы обнаружили у себя на усадьбе.

— Должно быть, он очень старинный, — решил он, разглядывая снимки, которые я ему показала. — Если погреб находится в туннелях, то он на несколько сотен лет старше, чем сам дом.

— Какие такие туннели?

— Туннели, которые проходят под городом. — Либор полистал снимки и остановился на том, где были видны бутылки с вином. — Существует целая запутанная система ходов и переходов, местами уходящая на три этажа под землю. Их прорыли еще в Средние века, чтобы доставлять провиант во время войн, которые то и дело вспыхивали в эпоху стародавних королей, помимо прочего эти туннели служили путями отхода и для оборонительных целей. В начале двадцатого века их за ненадобностью замуровали.

Либор увеличил снимок одной из бутылок, датируемых 1937 годом.

— Так там внизу оказалось вино? Неплохо. Интересно, какое оно на вкус?

— Просто ужасное.

Он громко расхохотался:

— Продайте его немецким туристам. Подумать только, 1937 год! Можно будет даже наладить торговлю богемскими винами, уверен, они отвалят любую сумму за подобный антиквариат.

Я спросила его о тексте на этикетке и узнала, что «мюллер-тургау» — это сорт винограда или, правильнее сказать, гибрид, изначально немецкий, полученный путем скрещивания нескольких лоз, напоминает сорт «рислинг».

— Один из двух сортов, которые коммунисты позволили оставить, из-за чего за ним закрепилась не очень хорошая слава. Уж лучше бы они занимались угольными шахтами, если на то пошло.

— А какой был второй?

— Э, как же это… «мускат»?

Больше про этикетку он ничего не смог сообщить. Ни виноградник, ни само вино были ему незнакомы. Он даже не мог припомнить, чтобы в этом городке когда-нибудь производили вино или кто-либо вообще жил на этой усадьбе. Ребенком он много носился по округе и рыл окопы в заброшенных садах, как делали все мальчишки его возраста, которые родились слишком поздно, чтобы стать партизанами, крался по следу волков-оборотней и представлял, как еще прячутся по углам недобитые фашисты.

— Помните? — крикнул он в сторону столиков и добавил что-то по-чешски. Один из мужчин взметнул сжатый кулак в воздух — бум-бум, — и следом громогласный смех потряс стены заведения.

— Мой дедушка перебрался в эти края в сороковые годы и тогда же приобрел эту гостиницу, — поведал мне Либор, — но, пожалуй, он не слишком хорошо разбирался в винах.

Я потонула в шуме голосов и не заметила, как в самый разгар веселья появилась она, та самая англичанка. Не знаю, сколько времени она простояла за спиной, всего в паре шагов от меня, прежде чем я обернулась к мужчинам, чтобы присоединиться к их смеху.

Ее зонт оказался куда более высокого качества, чем мой; когда она его сложила, вода быстро стекла с него, оставив после себя лишь маленькую лужицу, которая быстро впиталась в темные, почти черные доски пола. Сама же женщина выглядела абсолютно сухой.

— Я должна попросить прощения, — обратилась она ко мне. — На днях я была не слишком-то любезна.

— Ничего страшного, — откликнулась я. — Я об этом даже не думала.

— Должно быть, это от жары, я с трудом ее переношу. Вы не будете против, если я присяду? — Женщина сдержанно оглядела помещение. — Кажется, мы здесь единственные дамы.

— Нет, а впрочем, вы правы. В самом деле единственные. — Я вытянула для нее из-под стойки барный стул. — Я только хотела переждать дождь, а он все никак не заканчивается.

Сдержанность. Все ее движения, ее внешность как нельзя лучше подходили под это слово. То, как она беззвучно подвинула к себе барный стул и поставила на пол портфель из черной кожи, едва уловимым жестом приняла бокал вина той же марки, что и я.

Сдержанная улыбка на губах, когда она пригубила вино.

— Гм, а ничего так, да?

Внезапно между нами возникло нечто вроде взаимопонимания. Я взяла себе еще бокал.

Ее звали Анна Джонс.

Я тоже представилась.

— Соня, — повторила она мое имя, — а как произносится ваша фамилия, с этими вашими точечками над гласными — Аастром?

— Острём, это исконно шведское, такого больше нет нигде в мире.

Она три раза повторила мою фамилию, и на третий раз у нее вышло почти безупречно. Мне понравилось, что она придает значение таким вещам. Мы поговорили немного о дожде и жаре, после чего она сообщила, что номера в гостинице оказались куда лучше, чем можно было ожидать. На самом деле она забронировала номер в «Гранд Отеле» на площади. Но как выяснилось, там сейчас ремонт.

— Правда, я не видела, чтобы там шли какие-то работы. — Ее акцент напомнил мне «Аббатство Даунтон»[4], английские замки и фамильные поместья.

— А вы здесь по делам? — спросила я. — Бизнес?

Теперь, когда она находилась от меня так близко, я сумела разглядеть седые волоски и крохотные морщинки у глаз — она была старше меня на несколько лет.

— Езжу по стране и посещаю те места, в которых раньше мне бывать не доводилось, потому что не было времени.

Анна Джонс задумчиво покрутила бокал в пальцах и принялась пить вино. Глотками крохотными, едва заметными. Чувствовалось, что дальнейшие расспросы могут показаться ей назойливыми.

— Мой супруг, — проговорила она наконец, — точнее, мой бывший супруг, носится со своими художественными амбициями и верит, что однажды станет великим фотографом. Обожает дорогие фотоаппараты и души не чает в больших объективах.

Она сдержанным жестом показала, насколько больших, и мы рассмеялись.

— Он трудится в филиале одного из крупнейших лондонских банков, так что путь к мечте предстоит ему неблизкий, я бы сказала, но как-то раз после большого количества выпитого вина ему стукнуло в голову написать книгу в соавторстве со своим приятелем, который тоже мечтает вырваться из круговерти делового Лондона и стать писателем. «В заднице Европы» — так они решили озаглавить свою книгу.

Я рассмеялась, пожалуй, чересчур громко — выпитое вино уже давало о себе знать. Анна Джонс, напротив, по-прежнему сидела с первым бокалом.

— Они вознамерились отыскать в Европе самые мрачные места, — продолжала она, — самые унылые города, самые некрасивые и невыразительные ландшафты, чтобы составить свой туристический путеводитель, непохожий ни на какие другие. Книга обещает стать бестселлером, потому что люди уже устали от величественных зданий и идиллических пейзажей, всего того, что уже наскучило фотографировать — кому захочется в сотый раз смотреть на мосты Венеции или собор Саграда Фамилия.

Она замолчала и поглядела в окно, где дождь уже слегка угомонился и можно было различить дома на противоположной стороне улицы.

Мужчины закончили играть в карты, на столах остались стоять пустые пивные кружки, и лишь один из посетителей все еще сидел, склонившись над газетой.

— Что скажете, это место подошло бы?

— Нет, — ответила я.

Она улыбнулась. Уголки ее губ едва дрогнули, но все-таки это была улыбка.

— По-моему, здесь красиво, — сказала я, старательно пытаясь подобрать слова для того, что я чувствовала. Дело было не только в цветущем поле, горах и реке, было что-то еще в этих заброшенных домах. Красота, видевшаяся мне в их упадке и будившая мое воображение. Наверное, это было связано с тем, где я выросла, я могла бы много чего порассказать ее бывшему супругу о шведском помешательстве сносить все и вся в шестидесятые годы, о квадратных площадях и под стать им универмагах «Домус».

Анна Джонс тихонько засмеялась:

— Это место ничуть не хуже того, где я родилась.

Оказалось, что родом она вовсе не из Лондона, а из Германии, выросла на востоке страны, неподалеку от польской границы, в краю, где добывали бурый уголь. Ни о чем не подозревающие долины, так назывались в то время такие вот края, хотя сама она не знала об этом, пока росла там. Тамошние жители не знали ничего о том, что происходило в мире, потому что так далеко на востоке западногерманское телевидение не ловило, и она не осознавала, насколько несведущими они были, пока не перебралась в Берлин. В тот вечер, когда пала Берлинская стена, она сидела в комнате студенческого общежития и учила право. Лишь ближе к ночи она вышла перекусить. Одинокий бармен в зале спросил ее, что она здесь делает, ведь все остальные уже смылись на запад.

— По вам не скажешь, что вы немка, — заметила я. — Один ваш акцент чего стоит. Я думала, вы родом из Англии.

— Порой я сама начинаю верить в это.

Между нами явно наблюдалось определенное сходство. Мы обе оставили что-то позади, оказались на перепутье. Мои мысли были довольно бессвязными.

— Пожалуй, мне не мешало бы чего-нибудь перекусить, — сказала я.

— Ох, простите, я не должна была вас задерживать.

— Нет-нет, что вы! Мне было очень приятно.

Я отправила Даниелю сообщение, в котором, сославшись на дождь, сообщила, что буду поздно. После чего заказала салат «Цезарь». Анна Джонс взяла себе чашку чая.

— Как видите, я стала конченой британкой.

— А винодельня — это интересно, — добавила она. — Простите, просто я слышала, как вы говорили о сортах винограда, когда вошла… Почему именно здесь?

Я рассказала об объявлении о продаже, о желании прожить остаток жизни как-то иначе, уехать, чтобы остаться.

О тяге к земле, к природе, к которой, однако, примешивалась некоторая доля страха и непонимания того, по каким законам вертится этот мир. Она внимательно слушала, но вопросов не задавала. Я даже рассказала немного о своем муже. Что ему это нужно, перемены и все такое, сама возможность бросить вызов судьбе.

— А вам, вам это тоже нужно?

Нужно ли это мне?

— Это словно очутиться в начале сна, — проговорила я. — Словно все вокруг не совсем настоящее.

Когда я принялась дальше расспрашивать ее о прошлом, Анна Джонс отвечала вежливо и отстраненно, словно речь шла о другом человеке. Со своим мужем-англичанином она познакомилась в Берлине, когда рухнула Берлинская стена и Германия объединилась. Со временем у них родилось двое ребятишек. Дом в северной части Лондона, работа в компании, специализирующейся на европейском коммерческом праве.

— Так кто я? Немка, британка, европейка? Страны, в которой я выросла, больше нет. Скоро между нами вообще не останется никаких границ. Головной офис моей компании собирается переехать из Лондона во Франкфурт, мои сыновья уже совсем взрослые. Однажды — это случилось как раз накануне референдума по поводу выхода Великобритании из ЕС — я столкнулась в мастерской сапожника с моей соседкой, и она сказала мне, что им очень не хотелось бы расставаться с такой, как я, my dear mrs Jones, которая усердно трудится, привыкла к жизни в Англии и которую они так хорошо знают, но теперь, когда я больше не mrs Jones, когда моя работа на грани потери и сама я переезжаю жить в квартал, где меня никто не знает, кто же я теперь?

И Анна Джонс тихо повторила, словно про себя: Was bin ich? Это была единственная фраза на немецком, которую я от нее услышала.

* * *

— И что ты тогда сказала?

— О чем?

Вернувшись домой как раз перед наступлением сумерек, я застала Даниеля облаченным в спортивный костюм. Мы столкнулись в прихожей у входа на кухню. Я рассказала ему о своей новой знакомой и о том, почему меня не было так долго, что даже продуктовый магазин успел закрыться.

— Ты действительно собрался на пробежку? — спросила я. — В лесу должно быть очень сыро.

— Земля уже впитала в себя большую часть влаги.

— Я просто сказала ей, что мы решили изменить нашу жизнь, что для этого пришло время.

— Хорошо. — Он присел и принялся завязывать шнурки на кроссовках. — Кстати, я отполировал пол в зале.

— Что, весь?

— Ага.

Я почувствовала в его голосе скрытую обиду — еще бы, он ползал на коленях в пыли и опилках, пока я попивала вино. Я погладила его по руке.

— Про тебя я ей ничего не говорила.

— Врешь. — Он надел налобный фонарик — на лесных тропинках скоро станет совсем темно. До ближайшего фонарного столба, торчавшего в том месте, где у моста грунтовая дорога переходила в шоссе, было не меньше полукилометра.

— Раз уж ты начала заводить себе подруг в городе, то я хотел бы знать, что обо мне думают люди.

— Да никакая она мне не подруга. Человек просто оказался здесь проездом. Ну, посидели немного в баре, чтобы переждать дождь.

С дождем-то я действительно не могла ничего поделать.

— Да нет, это здорово, что ты общаешься с людьми. — Даниель застегнул на запястье футляр с мобильным телефоном. Налобный фонарь, словно третий глаз, вспыхнул и загорелся зловещим белым светом. — Только для меня важно, чтобы я сам создавал о себе первое впечатление.

— Тебе не о чем беспокоиться.

После дождя все запахи усилились, явственно ощущался аромат роз, к которому, как я с удовольствием обнаружила, примешивался аромат тимьяна. Даниель прибавил шаг, бегом преодолел заросший дикими травами луг и исчез в лесу.

* * *

В зале меня встретило красивое озеро из стружек и опилок. После полировки рисунок древесины проступил более отчетливо, блеск в последних лучах заходящего солнца. Я даже ощутила легкое благоговение. Эта комната будила во мне желание купить хрустальную люстру, чего мы, конечно, не могли себе позволить. Часть оконных стекол все еще была покрыта мазонитом. Сами окна тянулись почти от пола и до потолка — двойные двери веранды, выходящие на круглую каменную террасу с видом на реку. Ведущая на верхний этаж лестница, немыслимо широкая, из тех, что можно увидеть в кино, поражала своим великолепием. Мне нравилось сидеть здесь и представлять гостей, которые снуют вокруг с бокалами шампанского, фортепьянную музыку, а за окнами садится солнце, и все погружается во тьму.

Выпитое вино оставило после себя привкус чего-то прогорклого и тяжесть в голове. Ну и что с того, если я сболтнула немного лишнего приезжей иностранке, которую я встретила в баре?

Даниелю нужно время, вот и все. Тишина. Спокойствие. Ведь для него все было иначе — вот в чем дело. Большая часть его внутреннего «я» была связана с работой, и это неудивительно. Ведь он занимался невероятно важным делом. Издавать школьные учебники, источники знаний для будущих поколений, — что может быть лучше? И все же я спрашивала себя, что было хуже для Даниеля — потеря самой работы или то, что он был выпускающим редактором.

Просто оставайся собой, пыталась утешить его я, тебе не повезло, такое со всяким может случиться, но Даниель предпочитал не говорить об этом или, как он однажды выразился, когда я попробовала заикнуться на эту тему, — «нечего тащить с собой сюда это дерьмо».

В старом дереве что-то поскрипывало, постукивало. Я подумала, что это сам дом издает такие звуки, дерево то разбухает, то ссыхается, или, может, что-нибудь отошло и теперь болтается на ветру. Но больше похоже на стук в дверь. Звук исходил от большой входной двери рядом с залом, где располагался помпезный холл с желтыми и красными витражными стеклами, сквозь которые нельзя было ничего разглядеть. Я решила, что это Даниель забыл дома ключи и, напрасно прождав возле двери черного хода и сообразив, что я не слышу стука, направился к парадным дверям. Я открыла заевший замок и толчком распахнула дверь.

На пороге стоял старик, который при виде меня снял с головы кепку. Выше меня ростом и прямой, как палка, застегнутая под самое горло рубашка и коричневая кофта. Стоптанные башмаки.

— Guten Abend, — произнес он, — прошу прощения. Надеюсь, я не помешал.

Старик говорил по-немецки. Произношение у него было необычным, но я его прекрасно понимала, возможно, потому, что говорил он медленно. Казалось, он раздумывает над каждым словом. Я объяснила ему, что обычно мы не пользуемся парадным входом, вот почему я так долго не открывала. Haupteingang[5], так это кажется называется? Звучит довольно помпезно.

Он снова извинился, и у меня возникло ощущение, что он стесняется.

— Меня зовут Ян. Ян Кахуда.

Я представилась, и он с чувством пожал мне руку, словно бы раздумывая. И тут я поняла, что я его знаю. Видела раньше, скорее всего в баре гостиницы. Он мог быть одним из тех посетителей, что играли там в карты.

— Чем могу вам помочь? — вежливо осведомилась я.

Он уставился вниз на потрескавшиеся каменные ступени лестницы. Там и сям из трещин лезла трава.

— Я уже немолод, но если вам нужна помощь в саду, подрезать розы… Работы там будь здоров.

— Вы очень добры, — ответила я, толком не зная, как мне стоит отнестись к подобному предложению. Старику было явно за семьдесят, а то и все восемьдесят. — Вот только не знаю, есть ли у нас возможность кого-то нанять.

— Я был лучшим садовником в округе. Всему, что я знаю, я научился от отца. Он работал в этой усадьбе. Давным-давно.

— Здесь? В самом деле? С виноградником?

— Со всем, — с нажимом произнес старик, — вино, сад, розы… — Он огляделся, но в сумерках возле величественного входа можно было различить только густые заросли и сорную траву.

— Тогда вам должно быть известно, что за сорта винограда здесь выращивали? — тут же спросила я.

Старик медленно кивнул, словно силясь что-то разглядеть у меня за спиной.

— Прежде всего «мюллер-тургау». А в давние времена еще и «блауэр португизер» и «рислинг». Это было до меня. Думаю, еще до чумы. Вам, разумеется, известно о винной чуме?

— Просто фантастика! Заходите, вы должны обязательно мне все рассказать.

Оказавшись в холле, Ян Кахуда поискал взглядом половик, чтобы вытереть ноги. Но мы там еще не убирались, скорее наоборот, повсюду виднелись рулоны обоев и банки с краской. Меня переполнял, мягко говоря, чистый восторг. В бумагах на недвижимость владельцем усадьбы значился город, ничьих имен указано не было. Мы спрашивали риелтора, сколько времени пустовал дом и когда прекратилось производство вина, но тот ответил только, что еще заглянет к нам. Однако так до сих пор и не заглянул.

— Так, выходит, ваш отец знал тех, кто здесь жил, — обрадовалась я.

— Он был всего лишь наемным работником.

— А вы сами здесь когда-нибудь бывали?

— Я тогда был еще ребенком. — Ян Кахуда оглянулся на витражные стекла, чей цвет в сгущающих сумерках был уже неразличим. Здесь не было ни одной работающей лампы, поэтому в холле свет мы не зажигали. — Мы бегали, играли…

Я рассмеялась:

— Да, я слышала разговоры об этом в гостинице. Охотились за волками-оборотнями и играли в войнушку… Кстати, вас там не было сегодня? Мне кажется, я вас знаю.

Старик кивнул. Его взгляд скользил по обшарпанным панелям на стенах и резным дверям, блуждал по залу. Интересно, он видел зал таким, каким тот был сейчас, или таким, каким он его запомнил?

— Мне жаль, — проговорил наконец он, — мой немецкий… я уже давно на нем не разговаривал. — Он снова надел кепку, заломив ее набок, как маленький мальчик. — Уже поздно. Мне пора идти.

Я сказала ему, что с превеликим удовольствием воспользуюсь его услугами, и попросила приходить его в светлое время суток.

— Хорошо бы прямо завтра. Так хочется поскорее все узнать.

На всякий случай я задержалась на пороге и подождала, пока он спустится по лестнице. Ночной ветер пригнал облако, и оно почти полностью скрыло луну. Старик не испытывал никаких проблем при движении. Настоящий подарок, подумала я, слушая затихающий звук его шагов по дороге. Старый садовник, мастер своего дела, чьи знания передавались из поколения в поколение, — это именно то, что нам сейчас нужно. Ведь я столько всего не знаю. О винной чуме, например.

Я вернулась в дом и заперла дверь.

Ян Кахуда, пожалуй, посмеялся бы над нашим заблуждением, что «мюллер-тургау» восьмидесятилетней давности мог бы вызвать вкусовую сенсацию. Должно быть, его отец преподал ему основы традиционного виноделия, существовавшего еще до появления механизированных технологий. И, наверное, он мог бы разъяснить назначение всех инструментов и приспособлений, обнаруженных нами в усадьбе, которые мы могли охарактеризовать только как очень старинные. Дом, вероятно, был построен еще на рубеже прошлых веков, но стена у ворот и некоторые другие детали свидетельствовали о том, что еще раньше на этом самом месте стояло другое здание.

Я вспомнила слова хозяина гостиницы о туннелях, прорытых под городом еще в эпоху богемских королей. Они правили страной на протяжении тысячи лет и были самыми могущественными в Европе. А первые виноградники появились здесь, на севере, при одной из королев, в южных частях речных долин.

От подобных сведений просто голова кругом шла. Если по туннелям под городом доставляли провиант, то почему бы и не вино тоже? Мы были заняты винным погребом, но вдруг это еще не конец и проход идет дальше? Ведь стояла же там внизу тележка, на вид очень старинная. Зачем надо было тащить вниз такую громоздкую вещь, если ее не собирались использовать? Я почуяла неизведанные глубины, сеть запутанных переходов и подземелий.

Даниель мог отсутствовать еще час — он любил бегать, пока не заноют все мышцы. Да и чего мне, собственно говоря, бояться? Волков-оборотней?

Я взяла карманный фонарик.

Теперь, когда я спускалась вниз одна, я была напряжена куда сильнее. Внутри меня все ходило ходуном, каждый нерв ощущался под кожей, я испытала почти эротическое ощущение, когда нащупала ногой последнюю узкую ступеньку лестницы и подземные своды пещеры сомкнулись надо мной, словно беря в свой плен.

Винный погреб еще хранил на себе печальное воспоминание о разочаровании Даниеля. Я посветила на дальнюю стену пещеры. Тележка стояла посередине прохода, большая и громоздкая, союз дерева и железа. Я осторожно протиснулась мимо нее, но вскоре луч света уперся в тупик. Стена оказалась замурована, но кирпичи были неплотно пригнаны друг к другу, между ними оставались зазоры, которые со временем расширились и стали еще больше. Из щелей тянуло сухим прохладным воздухом, а вовсе не сыростью и крысами, как можно было подумать.

Горы — на севере, город — на юге. Если в самом деле существует туннель связывающий виноградник с подземными ходами, то он должен располагаться еще глубже, под рекой. Я посчитала шаги и попыталась представить, как выглядит это место на поверхности. Посветила правее, направляя луч фонарика в разные стороны. Обнаружились еще замурованные камнем стены, но один проход оставался свободным. Тьма позади тьмы.

Высота коридора позволяла передвигаться в полный рост, но я все же пригибалась, чтобы не задеть чего-нибудь головой, и светила перед собой на пол фонариком, чтобы знать, куда ставить ноги. Потолок был сводчатым и постепенно понижался. Интересно, как поведет себя Даниель, если по возвращении с пробежки не застанет меня дома. Где он станет меня искать?

Коридор был нешироким, с легким уклоном вниз, я шла, касаясь его стен. Если он начнет поворачивать или появится развилка, то я поверну назад, иначе — потеряюсь.

И тут каменная стена закончилась, рука провалилась в пустоту. Справа виднелась большая дыра, отверстие, сводчатая арка.

Вот теперь я точно должна повернуть, подумала я, не поддаться искушению. Я наклонилась и вытянула руку вперед, чтобы посмотреть насколько далеко убежит луч фонарика. Что это — боковое ответвление или подземная зала? У меня возникло ощущение, что этот открывшийся проход тянется не слишком далеко — по сравнению с основным коридором воздух в нем казался куда более тяжелым и спертым.

Но ведь пару шагов я все же могу сделать.

На полу валялось несколько винных бутылок. Я отметила про себя, что все они были пустыми. Потолок здесь явно был выше. У стены лежало несколько потемневших от времени досок. Я подумала, что когда-то они могли быть лавкой или чем-то в этом роде. Это, в свою очередь, натолкнуло меня на мысль о тюремных казематах. Рядом — что-то серое, матерчатое, может, рогожка? Дальше, там, где луч света тонул во мраке, угадывалось что-то еще. Думаю, пара лишних метров не грозят мне заблудиться. Луч света медленно пополз от пола к потолку, забираясь все дальше. Стены были неровными, закругленными, и несколько камней торчало наружу, образуя нечто вроде ниши, защитный свод над тем, что я едва могла различить. Фонарик дрожал в моей руке, и луч света плясал как бешеный.

До меня вдруг дошло, что электрический свет, должно быть, впервые проник сюда, в этот коридор. Я представила пылающие факелы, мечущиеся по стенам тени. И следом конус света уперся в нечто непонятное, покоившееся в самом дальнем углу.

Выдох застрял у меня в глотке. Я сделала шаг вперед, крепко ухватившись за фонарик, чтобы он не дрожал.

Человеческое тело было едва различимо. Кожа сливалась по цвету с камнями в стене, с песком на полу. Словно она приобрела тот же бледный серо-коричневый оттенок, что и подземная пещера. Возможно, тело было еще более серым, чем земля под ним. Маленькое и щупленькое, скрюченное в позе зародыша.

Ребенок. Кажется, это был ребенок.

Ничего похожего на вонь разлагающегося трупа, только прохладный запах земли и подвала. Словно жизнь покинула это тело, оставив после себя лишь высушенную оболочку.

Не в силах ничего с собой поделать, я осторожно приблизилась к трупу и опустилась перед ним на колени, стараясь ни к чему не притрагиваться. Посветила на то, что когда-то было лицом.

Такое неестественно худое, словно все, что было под кожей, исчезло, пропало. Кожа туго обтягивала череп, словно натянутый парус. Как сумела сохраниться кожа, когда не было никаких глаз? Серые пустые глазницы таращились в бесконечную пустоту.

Не в силах отвести взгляд, я продолжала смотреть. Торчащие волосики на лбу, остатки того, что когда-то было шапочкой. Или кепкой? Сколько времени миновало, прежде чем она окончательно истлела и превратилась в пыль? Ребра и тазобедренные кости, твердые и острые, выпирали наружу, словно пытаясь прорвать кожу. Кажется, это был мальчик. От штанов остались одни обрывки, коленные чашечки торчали наружу, на ногах — пара башмаков. Шнурки практически истлели, но кожаный верх и подошвы были почти целыми, худенькие ножки походили на птичьи.

Что-то острое впилось мне в руку, когда я оперлась о пол, чтобы подняться. Вскрикнуть я не вскрикнула, но фонарик от неожиданности выронила. От удара он погас. В ушах зашумело. Руками я лихорадочно ощупывала песок, камни и мусор на полу, обнаружила осколок бутылки, о который поранилась, наконец нашла фонарик. Я так и сяк покрутила его, понажимала на кнопку, постучала о землю, но он так и не зажегся.

Пятясь, я отползла от ребенка и попыталась перевязать кофтой руку, чтобы остановить кровь, которой натекло уже порядочно. Кое-как поднялась на ноги. Все так же пятясь, преодолела последние шаги, пока не почувствовала за спиной твердый камень, и, придерживаясь рукой за стену, двинулась по туннелю обратно. У тьмы не было цвета, она просто была, и все. Я натолкнулась на тележку, которая внезапно возникла у меня на пути, надежное ощущение дерева и железа. Слабый проблеск во мраке, и спустя несколько секунд я увидела тени — луч от лампы в подвале наверху. Просачиваясь вниз, он добирался до меня, словно предчувствие света. Я сумела различить расползающееся на ладони пятно крови, ощутила пульсирующую боль. Издалека донесся крик Даниеля:

— Соня? Где ты, черт возьми?

ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА НАБЛЮДЕНИЙ В НОЧЬ НА ПОНЕДЕЛЬНИК, 5:50

Все вещи разбросаны. Ящик бюро вытащен и перевернут.

Он сидит на постели.

И что-то бормочет.

Под липой, в вереске,

укромный уголок…

Что это за песенка?

Просто старый куплет.

А как дальше? Под липой, в вереске…

…укромный уголок,

тандарарей

Возле леса в долине,

где поет соловей.

Вам кто-то напевал его?

Почему вы спрашиваете?

Кто там?

Это Юлия пришла?

Второй автомобиль въехал во двор сразу после обеда. Двое мужчин с металлическими чемоданчиками и носилками спустились по лестнице вниз, прихватив прожектор, который мы помогли подключить в работающую розетку. По полу змеился удлинительный шнур. Что они делали там, внизу, я не знаю, подвал на время стал для нас запретной зоной.

Наверное, все то же самое, что обычно делают криминалисты на месте преступления и что легко можно увидеть в кино. Фотографировали и брали пробы.

Но можно ли считать это местом преступления?

Даниель безостановочно вышагивал по кухне, на секунду притормозил, чтобы выпить стакан воды, и снова принялся накручивать круги.

— Когда же нам сообщат подробности?

Я принялась выкладывать на стол муку, масло и сахар. Я чувствовала, что должна чем-то заняться, пока местная полиция оккупировала дом. От входной двери и через всю кухню протянулась дорожка землистых следов.

Выпечка, вот что первое пришло мне на ум. Аромат бисквита. В противовес сложившейся обстановке.

— Вот интересно, когда они начнут нас допрашивать? — не унимался Даниель.

Несмотря на то что никто из присутствующих в доме не понимал, о чем мы говорим, мы все равно разговаривали вполголоса. Не знаю, почему, но я ощущала некое подобие вины. Полицейский постарше, который был здесь, кажется, за главного, остановился рядом, изучая выщербленную стену. Для общения с ним приходилось обходиться жестами и скупым английским. Сотрудник помоложе владел языком чуть получше, он упомянул про переводчика, правда, не уточнил, когда тот подъедет. Как только мы показали, где находится труп, нас попросили покинуть место. Police work[6].

Я взбила яйца венчиком, чтобы не шуметь.

— Торопиться им некуда, — резонно заметила я. — Мы же все равно ничего не знаем. Что такого видели мы, чего не смогут разглядеть они?

— Просто немного странно, что мы вроде как не имеем ко всему этому никакого отношения. Все-таки это наш подвал.

— Как бы мы узнали о нем, если этого подвала нет ни на одном из наших чертежей?

— Интересно, сколько ему было лет. — Даниель поглядел в окно. Он сегодня весь день бы на нервах, метался от одного окна к другому. — О чем думает ребенок, забиваясь вот так в уголок, знал ли он, чем все для него закончится?

Вопросы, на которые не было ответа. Я подумала о войне, о коммунизме, о вине, датированном 1937 годом. Произошло ли это до, после или, может быть, намного раньше.

Я знала, что Даниель сделал снимки того места, после того как обнаружил меня в подвале и привел в чувство, когда мы промыли и перевязали мою руку и я напилась воды, натянула на себя толстые носки и закуталась в одеяло. Ранним утром, когда я еще спала, он спустился вниз, чтобы увидеть то, что увидела я.

— Ты заметил бутылки? — спросила я его.

— Какие бутылки?

— Те, что лежали рядом с телом. О которые я поранилась. Если они датированы тем же годом, что и наши, то выходит, он мог пролежать там как минимум с 1937 года.

— Меня больше занимает вопрос, сколько лет ему было, когда он умер. Лет десять?

— Наверное, или одиннадцать, двенадцать… — стоило мне начать думать об этом более конкретно, как расстояние, отделявшее меня от моих собственных детей, сразу стало заметным. Элмер по ту сторону Атлантики, и Мю на границе с полярным кругом. Минула вечность с тех пор, как они были маленькими, и в то же время это было как вчера. Я уже успела позвонить им и оставить сообщения на автоответчике, чтобы они перезвонили.

— Черт. — Даниель потянул пальцы, так что хрустнули суставы — дурная привычка, которой он обзавелся в прошлом году. — Не важно, что это случилось сто лет назад. Кто-то все равно должен был его искать.

Моя ладонь болезненно пульсировала вокруг раненого места. Временами слышались мужские голоса, слабо и глухо, так что нельзя было определить, откуда они доносятся.

В полицию мы позвонили только на следующее утро, после нескольких часов беспокойного сна урывками. Даже если речь шла о преступлении, все равно ребенок пролежал в туннеле очень долго. Ничего не изменится с новым восходом солнца. Оно и сейчас светило, все такое же жаркое, как и перед дождем. Мне нравилось, что зелень стала ярче и выглядела куда более живой, чем накануне. Конечно, все дело лишь в дожде, но вид умытой природы напомнил мне дни после маминой кончины. Я сидела и держала ее за руку, пока она цеплялась за каждый вздох. Судороги, когда она испустила последний. Но, когда я вышла от нее, природа ошеломила меня, буквально ослепила. Наверное, это близость к смерти так на меня повлияла. В душе словно что-то распахнулось настежь, открылся некий проход. Это мое состояние продлилось примерно четырнадцать дней. После чего мир снова стал обычным, бледнее и чуточку молчаливее.

Я истолкла сухари и запанировала форму. Даниель все это время молча стоял и глядел в окно, из которого открывался вид на реку.

— Нет, ну ты только погляди, — внезапно рассердился он. — Уже и зеваки появились.

— Что?

— И когда они только успели узнать? Теперь у нас не будет ни минуты покоя.

Я подошла к окну. Под пышной липой на холме у реки совершенно неподвижно стоял человек. С прямой, как палка, спиной, но осанка все равно выдавала его возраст. Он стоял, опершись рукой о ствол дерева.

Садовник. Я совсем забыла про него. Накануне вечером я рассказала Даниелю о визите Яна Кахуды, упомянув, что просила его зайти к нам в самом скором времени.

— Пожалуй, будет лучше, если ты не станешь ничего ему об этом говорить, — решил Даниель, когда я принялась обуваться, чтобы выйти. — В конце концов, это не наше дело решать, что можно рассказывать, а что нет.

* * *

На пороге меня встретило жалобное мяуканье. При появлении чужих кошка предпочла скрыться на время, и я совсем забыла накормить ее завтраком. Полицейские машины были небрежно припаркованы на траве перед домом.

Старый садовник по-прежнему стоял под липой, на ковре из желтых цветов. Вокруг цвели лютики и одуванчики.

— Что случилось? — спросил он, когда я приблизилась.

— Мы сделали в подвале несколько старинных находок, — объяснила я, — ничего страшного. Полиция захотела взглянуть на них, так что дома у нас сейчас небольшой раскардаш.

— Я могу прийти в другой день.

— Мы могли хотя бы прогуляться по саду. Что скажете?

— Я не знаю…

— Это пойдет только на пользу — выбраться на часок из дома.

Я попросила старика немного подождать, вернулась в кухню и открыла банку кошачьей еды, не выдержав настойчивых воплей Мадам Бовари. Даниель предпочел остаться дома. Кто-то же должен за ними присматривать, сказал он, указав кивком на лестницу в подвал.

Боже, какое это было счастье вновь вдохнуть свежий воздух, ощутить тепло солнечных лучей на коже, услышать жужжание шмеля. Садовник стыдливо извинился за то, что сад такой запущенный, словно это была его вина. Перед чудесными алыми розами и мелкими желто-белыми розочками у восточной стены дома он с почтением остановился и перечислил мне сорта: «Роза де Решт» и «Роза серафини», «Комте де Шамборд» — ах, какие названия! «Сувенир де ла Малмезон» и «Роза Мунди», с потрясающими розово-красными полосатыми кустами. Их следовало обрезать ранней весной, когда еще не распустилась листва на деревьях. Старик осторожно погладил один куст, который я даже не заметила, когда он успел распуститься: светлые розочки на макушке к середине куста постепенно темнели и у самой земли становились почти пурпурными. Мне понравился их чуть сладковатый аромат. Словно мед и масло.

— Габсбургская роза, — почти с придыханием сообщил старик. — Говорят, ее доставили прямиком из сада императрицы в Вене и растили как подарок на свадьбу.

— Когда? На чью свадьбу?

Садовник, кажется, немного растерялся.

— Мне мой отец так рассказывал. Он назвал эту розу «Императрицей», но это не было ее настоящим названием. Розы так не называют. К сожалению…

По траве, которая становилась все выше, Ян Кахуда двинулся в сторону леса, протаптывая новую тропинку, или же это была заросшая старая. Пока мы шли, он рассказывал, что здешние горы и земли богаты минералами. Они придавали вину характерный вкус, как нельзя лучше подходящий белым винам.

Мы миновали крохотный разрушенный домик, должно быть, садовый сарай. То, что еще оставалось от кирпичных стен, буйно поросло кустарником и сорными травами, а в самом центре руин пустило корни дерево, и его пышная крона за неимением крыши словно служила защитой тому, что уже давно кануло в небытие.

Старик остановился у небольшой кленовой рощицы, землю возле которой устилал белый ковер из маргариток. Самые ценные деревья в этих лесах, сказал он, именно их отбирали для изготовления смычковых инструментов на музыкальной фабрике в Луби. Он постучал по одному из стволов и предложил мне приложить ухо. Если хорошенько прислушаться, то можно определить дерево с хорошей тональностью и резонансом, рассказывал садовник. У него самого, к сожалению, были проблемы со слухом — сказывалась старая травма правого уха. Я услышала только стук по дереву, но все равно даже это сделало меня счастливой. Малая часть окружавшего меня пейзажа стала моей, я ощущала это очень явственно, не с той болезненной остротой, которую я связывала со смертью, а гораздо глубже, словно мне открылась некая потаенная суть, душа деревьев до самых корней. Ночные события показались мне далекими, словно они произошли с кем-то другим. Но разве мое главное стремление не заключалось в том, чтобы оказаться как можно ближе к чему-то вечному и неизменному и как можно дальше от спешки и суеты? Садовник неторопливо и обстоятельно вел свой рассказ на немецком, подбирая каждое слово и следя за тем, чтобы оно было к месту — я успевала мысленно перевести фразу прежде, чем он переходил к следующей. Я узнала имена и названия для всего, что было вокруг, и любое дерево в моих глазах перестало быть просто деревом.

* * *

Наконец мы добрались до виноградника, который простирался в восточном направлении, доходя до самых подножий гор. Среди одуванчиков, чертополоха и прочей сорной травы там и сям торчали сухие извивающиеся стебли виноградных лоз, коричневые и узловатые. Аккуратные ряды посадок, которые когда-то здесь были, теперь едва угадывались.

— Как вы думаете, его можно вернуть к жизни или лучше посадить новый?

Ян Кахуда опустился на колени и поворошил траву, пытаясь разглядеть корневище — крохотный кривоватый пенечек, шишковатый и с бороздками, почти черный, с отломленными ростками, по которому нельзя было понять, умерли виноградные лозы или все еще живы.

— Не знаю, — покачал головой он и, выдрав клочок травы, отбросил его в сторону с неожиданной злостью. — В самом деле не знаю.

Старик рассказал, что прежде усадьбе принадлежало куда больше виноградников, простиравшихся далеко на восток, но после войны они оказались разорены. Должно быть, потому, что под ними находились залежи угля. Прессы для давления винограда и прочее оборудование куда-то увезли, но куда именно, он не знал.

Опершись рукой о землю, садовник поднялся на ноги, отряхнул с рук травинки и указал на откос, сбегавший к реке.

— Вам стоит быть осторожнее и не выращивать ничего рядом с рекой. Мне жаль, но вынужден предостеречь вас — не копайте там землю.

И старик рассказал о ядовитых отходах, которые приносило течением с самых загрязненных земель Богемии, о множестве угольных шахт и химических фабриках, которые понастроили в приграничной области во времена коммунистического строя, не о говоря уж о добыче урана в Яхимове. Он признался, что еще тридцать лет назад здесь был край мертвых лесов, но природа и растительность обладают поистине удивительной жизненной силой. Деревья словно сумели восстать из мертвых и дали новую поросль, но как — никто не знает. Возможно, они дремали глубоко в земле, или же семена занесли птицы, и деревья заново пустили корни.

Мы возвращались обратно к усадьбе, и я все больше мрачнела, слушая Яна Кахуду. А он между тем продолжал рассказывать про реку, о ее спокойной, но такой обманчивой голубизне вод, о том, что она сообщается с Эльбой, а на юге несет свои воды аж до Молдавии, колыбели самой красивой музыки на земле. Те же воды, что делились своими тайнами, безымянный приток.

Темнело, и было непонятно, то ли небо затягивает тучами, то ли всему виной тяжелый осадок, появившийся у меня после рассказа садовника. Пожалуй, я не стану ничего говорить Даниелю о реке и о том, почему возле нее нельзя сажать. Он тогда с ума сойдет, немедленно захочет отказаться от усадьбы и станет винить во всем себя.

— Им пришлось убраться отсюда, — ни с того ни с сего вдруг сказал Ян Кахуда.

— Простите?

Старик смотрел не на меня, а на город, на беспорядочное скопление островерхих крыш.

— Немцам. После войны никто не желал мириться с их присутствием здесь. Потом сюда приезжали иностранцы, не знаю, откуда они были. Рабочие или так, проходимцы, мне неизвестно, но они ничего не знали об этой земле и даже не имели понятия, когда следует убирать урожай. Они довольно быстро покинули эти места.

— Выходит, усадьба пустует с тех самых пор?

— Я иногда заглядываю сюда. Я живу вон там, на том берегу. — Он указал на одинокий домик, видневшийся за красной полосой мака у реки, с маленьким, густо разросшимся садом. — Мой отец не хотел, чтобы розы погибли, ведь многие из них являются здесь большой редкостью.

У ворот мы распрощались, договорившись, что он будет приходить сюда каждый день на несколько часов. Помогать нам выпалывать сорняки вокруг дома, приводить в порядок клумбы, объяснять, что следует выбросить, а что можно оставить. Предложенную мной плату садовник счел чересчур большой, лично у меня сложилось впечатление, что он с радостью согласился бы работать и бесплатно.

Старик все дальше уходил от дома, когда я внезапно уловила в высокой траве чье-то стремительное движение. Кошка. Она последовала за стариком вниз по склону и потом еще немного шла за ним по дороге. Оказавшись за границей участка, кошка повернула и исчезла среди полевых цветов.

За спиной послышались мужские голоса. Я обернулась и увидела двух полицейских, которые тащили носилки. Даниель стоял, придерживая дверь кухни. Лежащее на носилках тело было прикрыто. Хлопнули дверцы машин, оставив после себя отголосок эха. Два автомобиля медленно проследовали мимо меня и вскоре скрылись из виду.

* * *

Я повесила на окна светлые занавески, не было только ветерка, на котором они могли колыхаться. Все было неподвижно, словно само время замерло в ожидании вместе с нами. Миновал день, следом другой, а я даже не помню, чем мы занимались. Что-то где-то понемножку красили и ждали, неотступно преследуемые жужжанием «болгарки» и вопросами, которые в конце концов заполонили собой каждый закоулок в доме. В подвале по-прежнему висела желтая заградительная лента. Несколько раз мы пытались дозвониться, но нас даже не могли соединить с нужным человеком.

Дети слали мне сообщения, на которые я не могла дать ни одного вразумительного ответа. Кем он был, этот мальчик? Было ли это убийство? А тебе не страшно теперь там спать?

На третий день я отправилась за покупками и решила слегка изменить маршрут и пройти через площадь. Это было единственное место в городе, которое мы увидели на снимках в интернете еще раньше, чем приехали сюда. Казалось, все фотографы при съемке стояли на одном и том же месте, возле фонтана в центре площади, направляя объектив на ряд небольших средневековых каменных домов, связанных между собой арками и выкрашенных в теплые пастельные тона — голубой, желтый и оранжевый, — контрастировавших со зданием фахверковой конструкции, где размещался закрытый на ремонт «Гранд Отель». Поэтому я уже заранее представляла себе романтичный и хорошо сохранившийся маленький городок, укромную жемчужину в центре Европы с коричневыми черепичными крышами, узорными орнаментами, лепниной и часами с римскими цифрами на ратуше. С каменными сводами, под которыми царит глухое безмолвие, заставляющее каждый шаг отдаваться эхом, — я знала все это еще до того, как мы приехали сюда и подписали бумаги на покупку участка с домом.

Полицейский участок находился рядом с «Гранд Отелем». Прежние старинные ворота сменили двери с надежными замками, а сама внутренняя обстановка напомнила мне пятидесятые годы: дубовые шкафы и деревянные планки, обои на стенах какого-то коричневато-бежевого оттенка.

Сидевший в дежурке мужчина был без формы и не изъяснялся ни на одном из известных мне языков, но все же сделал пару звонков и в конце концов протянул мне трубку. Я услышала женский голос, который говорил по-английски и все твердил о каких-то бланках. Вероятно, на том конце решили, что я собираюсь подать заявление о краже. Должно быть, так им сказал мужчина в дежурке, или же сюда чаще всего за этим и приходили. Мне пришлось три раза объяснить, в чем дело.

— Так вы желаете заявить об убийстве? — спросила девушка.

— Нет-нет, мальчик уже давно умер.

— В таком случае я не понимаю, зачем вы сюда звоните.

— Кто-то должен связаться с нами, но вот уже несколько дней нам никто не звонит.

— Значит, вы не хотите подать заявление?

— Мы уже заявили. В вашем журнале регистрации происшествий где-то должно быть записано, кто ведет расследование.

— Это не мой отдел.

Я попросила девушку передать мой номер дальше куда следует, весьма, правда, сомневаясь, что она это сделает.

* * *

Я сидела в тенечке за шатким столиком летнего кафе возле табачной лавочки и пила кофе. По площади сновали люди, домой или из дома, женщины с продуктовыми сумками толпились небольшими группками под сводами аркады. Я попробовала с помощью приложения на смартфоне перевести несколько газетных заголовков — достаточно было просто подержать камеру над страницей, как на экране мгновенно появлялся перевод на шведский. Вот только вряд ли его можно было назвать адекватным. Мне было интересно, есть ли здесь что-нибудь про мальчика.

Покинув площадь, я направилась по одной из тесных улочек, фотографировать которые никому и в голову не приходило. Скобяные товары соседствовали здесь с маленькой книжной лавочкой, которая сколько я тут раньше ни проходила, все время была закрыта. На дверях обычно висела написанная от руки табличка: что-то вроде «Заходите после четырех» или «Простите, мы сегодня не работаем». Я видела в витрине книги, изданные исключительно на чешском, и решила, что это точно не для меня. Теперь же в переулке появился рекламный стенд с раскрасками и открытками, а из-за открытой двери доносилась музыка, что-то классическое. Композиция показалась мне раздражающе знакомой, вот только вспомнить ее названия я не смогла и оттого осталась стоять на месте. Смычковые заполняли собой облезлый кусок переулка, где дома наклонялись друг к другу и солнечные лучи не достигали тротуара, перенося меня куда-то в прошлое. Книжная лавочка производила впечатление старинной, с полками от пола до потолка и люстрой начала прошлого века. Погибший мальчик запросто мог носиться по этим переулкам, когда еще был жив, наверняка с тех пор они ничуть не изменились.

И тут я узнала покупателя, который стоял у кассы спиной ко мне, точнее, покупательницу — на ней был все тот же жакет, что и раньше. Анна Джонс обернулась, когда я вошла, и, помедлив несколько секунд, улыбнулась мне.

— Здравствуйте, вот мы и снова встретились.

Хозяйка книжного магазина пожала мне руку и представилась Мартой. На ней была одежда красных тонов, короткая стрижка и симпатичные очки, стекла которых отливали синим.

— Соня купила здесь виноградник, — сообщила ей Анна Джонс.

— Это тот, что за рекой? Смелый шаг. Собираетесь возрождать традиции?

— Возможно, — ответила я и пробежалась взглядом по полкам, — но мне нужно еще многому научиться… Есть у вас какие-нибудь книги о виноделии или хотя бы просто об этом крае. На английском или немецком?

Вопрос не был праздным, мне действительно было это нужно. Энциклопедия о вине, которую я получила в подарок от коллег, когда уходила с работы, оказалась малополезной. Марта двинулась в глубь магазина на поиски и, придвинув приставную лестницу, взобралась под самый потолок.

— Я не видела вас несколько дней, — сказала Анна Джонс, пряча в сумочку упаковку с открытками. — Полагаю, очень много дел по дому?

— Да… то есть нет, — промямлила я. — мы мало чего сделали. Можно сказать, вообще ничего не сделали. Почти.

Внезапно я ощутила себя совершенно одинокой. Меня мучило желание поделиться с кем-нибудь, снять с себя тяжелый гнет случившегося.

Понизив голос, чтобы больше никто не смог нас услышать, я принялась рассказывать. Анна Джонс слушала меня очень внимательно. Лишь слабое подергивание век, когда я описывала ей подвал и тело мальчика, легкий проблеск удивления в неподвижном взгляде — вот и все.

Пауза, когда я замолчала.

— И теперь я не знаю, предпринимает ли что-нибудь полиция, — закончила я. — Потому что пусть даже это случилось очень давно, это дело все равно нельзя оставить просто так. Оно тоже имеет право на справедливое отношение к себе.

— На это требуется время, — заметила Анна Джонс. — Анализы такого рода редко бывают простыми. Уж я-то знаю, ведь я юрист, пусть даже это не моя область. Предстоит обширная работа, например определить возраст материала одежды, степень разложения скелета… Идентификация личности. Ведь у криминалистов нет образца ДНК, с которым можно сравнивать, так что, полагаю, им придется обратиться к историческим хроникам, чтобы поискать среди тех, кто числится пропавшим, покопаться в самых недрах архива. Ведь во время войны пропадали тысячи людей… И ничто из этой информации не было оцифровано, не говоря уж о том, сохранилась ли она вообще…

— Я не знаю, что мне делать. Время словно остановилось. Мы даже не знаем, можно ли нам спуститься в подвал и входит ли он вообще в наши владения.

Анна Джонс молча изучала меня какое-то время.

— Разве это не явствует из договора купли-продажи?

— Не знаю. Я так не думаю.

Я рассказала о сломанном ксероксе в жилищной конторе, по вине которого мы до сих пор не получили всех документов, касающихся усадьбы.

— Это просто поразительно, — возмутилась она.

— Но очень знакомо, — вмешалась Марта, которая уже спустилась с лесенки и слышала мои последние слова. Она протянула мне маленький туристический справочник, изданный на нескольких международных языках. — Пожалуй, это мало что вам даст, здесь речь идет в основном о достопримечательностях, церквях и тому подобном. Как только у меня появится время, я поищу еще.

— Я возьму его.

Анна Джонс успела покинуть магазин, пока я расплачивалась за книгу. Марта оставила мне свою визитную карточку и пригласила заглянуть к ней через несколько дней.

— Я здесь не всегда, поэтому сначала позвоните. Я преподаю детям музыку в школе, ну и так по мелочи. На одно это не проживешь. — Она сделала жест в сторону полок, среди которых больше не наблюдалось ни одного посетителя. Я снова обратила внимание на музыку, мощные нарастающие аккорды.

— Что это за композиция?

— Ференц Лист. «Фауст-симфония».

— Она показалась мне знакомой, но теперь я понимаю, что это не так.

— Я обязательно подыщу для вас что-нибудь интересное, — заверила меня Марта. — Этот магазинчик работает здесь еще с прошлого столетия, с небольшими перерывами, конечно, много книг хранится в подвале.

Когда я вышла, Анна Джонс стояла неподалеку, словно дожидалась меня. Она зажгла сигарету. Прежде я не видела ее курящей.

— Если у вас с мужем имеются какие-либо вопросы чисто юридического характера, я могла бы к вам как-нибудь заглянуть и проконсультировать.

— Вы имеете в виду по усадьбе? — Я подумала о Даниеле и о том, как он отозвался о моих разговорах с «подругами».

— Ну, увидеть само место тоже было бы интересно, — заметила она, — пока я не успела отсюда уехать.

— Мой муж не хотел, чтобы я рассказывала об этом случае с ребенком, — призналась я. — Он боится, что если информация попадет в прессу, то нам начнут досаждать репортеры и местные жители.

Дым от ее сигареты поднялся к конькам крыш и развеялся, запах табака напомнил мне о моем отце.

— Это была просто мысль.

— Когда вы уезжаете?

— Номер забронирован еще на один день.

* * *

Даниель только что встал и пил кофе в одних трусах, когда в дверь постучали. Я тоже провалялась в постели дольше обычного. Ночью мы занимались любовью, пусть даже довольно быстро и незатейливо, и теперь пребывали в спокойном и вместе с тем несколько растрепанном расположении духа.

На пороге стояла Анна Джонс, и сейчас она выглядела еще более безупречно, чем обычно. Чувствуя себя взъерошенной и липкой от пота, я кое-как натянула на себя платье.

— Прощу прощения, кажется, я слишком рано, — сказала она.

— Нет-нет, никаких проблем, вы только подождите немного — я пойду скажу мужу.

Когда я рассказала Даниелю о своем знакомстве с коммерческим юристом, он не стал возражать, если она заглянет к нам, даже наоборот, посчитал это хорошей идеей. С появлением гостьи он исчез в нашей временной каморке, чтобы переодеться, а я провела щеткой по волосам, не имея возможности поглядеть на себя. В доме не было ни единого зеркала, даже в ванной, но нам столько всего нужно было еще сделать, что до зеркал просто руки не доходили.

Когда Анна Джонс вошла в дом, все изъяны в нем стали более заметными, словно кто-то направил на них луч прожектора. Пострадавшие от времени и влаги половицы, осыпавшаяся местами со стен штукатурка. Кроме того, чувствовалась какая-то кривизна, скособоченность, которая теперь, когда я узнала, что под домом есть полости, стала тревожить меня куда больше — мне чудилось, что мы вместе с домом медленно и плавно погружаемся под землю, прямо в туннели.

— Вам известно, кто владел домом до вас? — Анна Джонс сдержанно огляделась. Я мечтала, что она скажет что-нибудь ободряющее о потенциале дома, о его оригинальных деталях, которые вполне неплохо сохранились.

— Очевидно, до войны здесь жили немцы. — И я поведала ей то, что узнала от садовника. — Но в жилищной конторе нет никаких сведений о том, когда последние хозяева покинули эту усадьбу.

Я предложила небольшую экскурсию по дому, пока Даниель приводит себя в порядок.

Анна Джонс остановилась у высоких окон в зале. Солнце ярко светило в неровные стекла.

— Вы прямо здесь внизу нашли труп?

— Под землей ориентироваться непросто, но думаю, он находился ближе к реке, скорее всего там, где ворота. — И я показала на каменные столбы ворот — все, что осталось от разрушенной стены. На одном из них дремала та самая светло-бежевая кошка. Я рассказала о подземных туннелях, которые использовались в качестве транспортных артерий и хранилищ для оружия на протяжении сотен лет.

— Было бы интересно взглянуть на них, — сказала Анна Джонс.

— К сожалению, нам, наверное, еще нельзя спускаться вниз. Заградительная лента…

— Да, я помню, вы говорили.

Поднимаясь наверх, она легонько погладила перила.

— Красивая работа, — заметила она, — старинная. Интересно, из какого они дерева.

Я мысленно сделала себе заметку спросить об этом старого садовника. На верхнем этаже стены теперь были выкрашены в светло-серый цвет, я водила Анну Джонс из комнаты в комнату и рассказывала ей о наших планах, касающихся обустройства гостевых. Так что если она решит вновь посетить эти края, то могла бы поселиться у нас. Обстановку для начала мы решили выбрать самую простую, главное начать сдавать комнаты жильцам. Пока что у нас с Даниелем были деньги, вырученные от продажи нашего дома в Стокгольме, этого должно было хватить по меньшей мере на год, поскольку мы купили усадьбу дешево, но после следовало всерьез взяться за дело.

В спальне, которую мы собирались сделать нашей, Анна Джонс подошла к окну и, замерев, молча стояла возле него какое-то время. Я говорила что-то об открывающемся из окна виде, но она меня, казалось, не слышала.

— Что это за дерево? — спросила она неожиданно.

— Липа.

Величественное дерево, росшее в гордом одиночестве на склоне сбегавшего к реке холма. Я представила себе выкрашенную голубой краской скамью под ним, тень и шелест листвы под широкой кроной.

— Мощно, не правда ли?

Ответа, кажется, не последовало.

Когда мы спустились на кухню, Даниель уже поставил варить еще кофе. Он за руку поздоровался с нашей гостьей.

— Поздравляю с прекрасным приобретением, — сказала Анна Джонс.

Стол все еще был накрыт к завтраку, но Анна Джонс согласилась только на чашку чая. Кухонный стул опасно покачнулся, когда она на него присела.

— Я слышала, вы приобрели усадьбу по весьма выгодной цене, — продолжила она. — Должно быть, вы купили ее напрямую у города?

— При этом четверть суммы ушла у нас только на то, чтобы получить подпись бургомистра, — проворчал Даниель. — Еще бы, ведь он такой занятой человек, ему некогда.

Он протянул ей свой смартфон с фотографиями документов по продаже.

— Копировальный аппарат оказался сломан, но они обещали немедленно прислать все копии по сделке, как только его починят. Я им отправлял напоминания по электронной почте, уж не знаю сколько раз.

— Должно быть, все в отпуске, — предположила я.

Анна Джонс открыла свой портфель и достала очки для чтения.

— Боюсь, я не смогу прочесть по-чешски.

Даниель подключил функцию перевода, и текст прямо на ее глазах изменился.

— Они хотя бы имеют юридическую силу, эти бумаги? — спросил он.

— Сложно оценить юридический текст, когда нет корректного перевода.

Она попросила копию договора о продаже, чтобы потом ознакомиться с ней в спокойной обстановке. Даниель записал номер телефона и отправил ей снимки на почту — из портфеля донесся слабый звук виброзвонка, свидетельствующий о том, что они дошли до адресата.

— Правда, я не знаю, хватит ли у нас средств, чтобы нанять юриста.

Даниель явно разволновался. Я слышала это по напряженности, сквозившей в его голосе, ощущала исходящую от него нервозность.

— Скорее всего этого даже не потребуется, — отмахнулась Анна Джонс. — Возможно, все дело в бюрократических пережитках прошлого. Уж поверьте мне, на то, чтобы старые привычки изменились, требуется время. Я сама выросла в таком же обществе и знаю, о чем говорю.

Она попросила нас подробно, в деталях, изложить, как происходила покупка, спросила про дату и про то, как именно было составлено объявление о продаже, если оно у нас еще осталось. Из сети его, конечно, уже давно удалили, но Даниель читал и перечитывал его столько раз, что сейчас смог воспроизвести без запинки. Лаконичное и непритязательное, никаких пустых фраз о виде на реку, высоких потолках и разноцветных витражах, только площадь и количество комнат.

Я намазала себе маслом еще один бутерброд, хотя была не голодна — дурацкая привычка есть, пока еда стоит на столе. Анна Джонс слушала, делала пометки, спросила, сравнивали ли мы цены на другие усадьбы в округе, отметила поспешность при заключении сделки. С того момента как Даниель нашел в интернете объявление о продаже и до того дня, когда сделка была заключена, прошло меньше двух недель — риелтор с самого начала был уверен, что мы ударим по рукам, и действовал очень напористо.

— Думаете, здесь что-то не так? — осторожно поинтересовалась я.

Анна Джонс не спеша выудила ложкой чайный пакетик и выжала последние капли заварки.

— Как я уже сказала, все может оказаться в полном порядке.

— А если нет? — спросил Даниель.

— Тогда, возможно, вам придется нанять юриста.

Даниель ударил рукой по столу и выругался по-шведски.

— Ясно же, что все в порядке, — поспешила вмешаться я, — просто все дело в этой самой бюрократии, как вы и сказали. Кафка ведь родом из этих мест, верно?

Анна Джонс улыбнулась и поблагодарила за чай, к которому она едва притронулась. После чего встала со скрипнувшего стула и, протянув на прощание Даниелю руку, пообещала приехать сюда снова.

Я отправилась проводить ее:

— Хотите взглянуть на сад?

Она с благодарностью приняла мое предложение. Садовник уже побывал там и успел кое-что прополоть. При виде роз Анна Джонс выразила свое восхищение, что меня очень порадовало. К сожалению, на тот момент я не смогла вспомнить всех названий, но рассказала о габсбургской розе. Анна Джонс слушала с интересом. Самый крупный куст почти весь расцвел, обнажив пурпурную середину, и аромат стал гораздо сильнее.

Конечно же, все в полном порядке. Просто Даниель любит переживать по любому поводу, воображая, что у него могут все отобрать.

Мы внесли плату, все подписали, на бумагах стоит печать городских властей. Нет причин волноваться.

— Вы должны извинить моего мужа, он сейчас сам не свой.

— И это неудивительно, если вспомнить о том, что вы обнаружили в подвале. После такого кому угодно начнут мерещиться призраки.

— Пожалуй, они начали мерещиться нам еще раньше, — пробормотала я, но больше не стала ничего говорить, ведь я обещала Даниелю. Трава склонилась под порывом ветра, чтобы в следующее мгновение вновь замереть неподвижно. И потом, я не упомянула о собственных снах, в которых мальчик из туннеля принимал облик моей сестры, умершей еще в детстве; а еще о звуках, которые чудились мне по ночам.

Перед домом я остановилась, чтобы показать старинные садовые инструменты. Некоторые из них я вытащила наружу, чтобы почистить.

— И вы нашли все это здесь, на усадьбе? — Анна Джонс тщательно осмотрела каждый предмет. Меня порадовало, что она проявляет такой интерес к тому, что другие посчитали бы обычным старым хламом. Там была мотыга со сдвоенным лезвием и еще одна, лезвие которой было направлено под углом в девяносто градусов, что-то вроде кривых клещей, топор с тонким лезвием, установленным не прямо, а наискось. Большую часть этих инструментов мы обнаружили в подвальных помещениях, в которые можно было попасть через внешнюю дверь в фундаменте дома, и в разрушенном кирпичном сарайчике чуть поодаль. Кроме того, там были вилы, о которые я споткнулась, гуляя по саду: поросшие травой, они до половины ушли в землю и их было трудно заметить. Я рассказала Анне Джонс о моей идее создать небольшой музей старины, чтобы сделать пребывание туристов здесь более запоминающимся. Тысячелетние традиции виноделия! А ведь часть виноградника действительно может оказаться очень старой. Я и сама слышала, как это глупо звучит. Меня охватила странная тревога, хотя я и старалась не поддаваться ей.

— А тело, что вы нашли в подвале, как думаете, когда оно там очутилось? — спросила Анна.

— Во всяком случае, после 1937 года, это точно. Видите ли, в том году в погреб заложили на хранение вино, и как-то с трудом верится, чтобы в тот момент там же находился мертвый человек.

— И сколько же ребенку было… лет?

— Десять, наверное.

— Как вы поняли, что это мальчик?

— На нем были башмаки. Грубые такие, мужские башмаки и что-то вроде кепки на голове. В общем, интуиция. Но я могу и ошибаться.

— Выходит, останься он в живых, ему было бы сейчас за девяносто. Чисто теоретически в этом городке еще могут найтись люди, которые его знали.

Анна Джонс осторожно прислонила мотыгу к стене.

— А если это случилось позже, — продолжила я, — то шансов еще больше.

— Так вы думаете, что его?.. — Анна Джонс окинула взглядом сад, заслонив глаза от яркого света козырьком ладони, — солнце уже стояло высоко в небе. Я запомнила эту паузу, мгновение тишины, ни птиц, ни насекомых, ни дуновения ветра. Она не закончила фразу. Но это было и не нужно. Убили, хлопнули, лишили жизни, прикончили. Слова сами пришли мне на ум, незримо повисли между нами.

— Думаете, у вас получится теперь жить здесь? — сказала она наконец. — Ведь подобные события накладывают свой отпечаток, могут изменить все до неузнаваемости.

Я медленно побрела по траве, раздумывая над ответом, которого я не могла ей дать. Анна Джонс остановилась возле оставшихся от ворот столбов в тени липы. Я спросила ее, довольна ли она своей поездкой. Должно быть, теперь она отправится домой в Англию.

— Домой? — переспросила она, любуясь мощью дерева, его корнями, которые причудливо изгибались, прежде чем исчезнуть под землей. — Я больше не уверена в смысле этого слова.

* * *

В ту ночь мне снова приснилась моя сестра. Она умерла младенцем, но во сне она подросла и стала старше. Мальчик тоже был там. Они оба были живыми. Границы между подвалом и царством мертвых стерлись. Туннели под домом расходились в разные стороны, я вела полицию ложной дорогой и пыталась объяснить, что это какое-то недоразумение, когда ночную тишину нарушил телефонный звонок. Мобильник Даниеля. Он крепко спал, я видела в его несессере таблетки снотворного.

Я перегнулась через него и, ухватив телефон, приняла звонок.

Звонивший был мужчиной, я не разобрала его имени. Он представился переводчиком, хотя по-английски говорил с ошибками, и велел нам через час прибыть в полицейский участок.

Сквозь щели жалюзи пробивался солнечный свет, времени было восемь ноль пять утра.

Я растолкала Даниеля, позавтракать мы уже не успевали. Мы припарковали автомобиль на площади ровно в тот момент, когда часы на ратуше пробили девять, отдаваясь гулким эхом под сводами аркады.

Переводчик ожидал нас в дежурной части. Он вручил каждому из нас свою визитную карточку и еще раз назвал свое имя — Антон Адамек. Крепкое дружелюбное рукопожатие, красивый мужчина. Густые волосы, бездонные глаза — я понимаю, что не должна обращать внимание на такие вещи, но все равно не могла ничего с собой поделать.

Нас пригласили в комнату. Дубовый стол, голые стены, все те же серовато-бежевые обои. Пожилой комиссар оказался тем самым, что приезжал к нам в усадьбу, а вот его напарницу-женщину мы видели впервые.

Йозеф Кралл. Элина Кавалека. У нее были распущенные вьющиеся волосы и декольте, которое смотрелось не слишком подходящим для службы в полиции.

Они сели за стол, мы устроились напротив, переводчик слегка небрежно прислонился к торцу рядом со мной. Женщина-полицейская открыла ноутбук, разложила на столе папки, приготовила ручку, чтобы писать. Комиссар говорил короткими фразами с преувеличенно долгими паузами, чтобы дать время переводчику.

— Я понимаю ваше желание узнать, что произошло. Боюсь, мне придется вас разочаровать. Потребуется время. Это случилось давно. Сложное расследование. Всех ответов мы все равно никогда не получим.

Даниель сгорал от нетерпения:

— Вы узнали, кем был этот ребенок? Можно ли назвать причину его смерти?

Перевод был коротким, должно быть переводчик перевел только один из вопросов. А вдруг он вообще многое упускает?

— Что касается возраста, то скелет сохранился на удивление хорошо, — глядя на экран ноутбука, слово взяла женщина. — Тело долгое время пролежало совершенно нетронутым, в подвальном помещении не оказалось ни насекомых, ни животных, которые могли бы причинить ему вред, за исключением… — тут она слегка наклонила голову к экрану, — костяшек пальцев. Повреждения так и не зажили, должно быть, покойный получил их, когда пытался прорыть выход или привлечь внимание. Форма черепа подтверждает, что это мальчик.

Антон Адамек поднял руку, призывая ее к тишине, пока он переводит. Я зажмурилась и снова открыла глаза, но картинка никуда не делась. Похороненный заживо. Тонкие детские пальчики лихорадочно скребут землю в отчаянной попытке выбраться наружу.

— После смерти, — тем же ровным тоном продолжила женщина, — условия данного места способствовали довольно быстрой мумификации трупа. Сухой воздух наравне с сильным истощением…

— Простите?

— На полу было замечено несколько пустых бутылок, предположительно от вина. Если ребенок употребил перед смертью алкоголь, это могло ускорить процесс.

— Мумификация? — Воображение мгновенно перенесло меня в старые фильмы ужасов. Спеленатые тела в египетских пирамидах. Виденное мною тело совсем не походило на мумию в привычном представлении этого слова. Кожа, такая тонкая и хрупкая, ощущение, что она натянута на скелет. — Как такое возможно?

Элина Кавалека оторвала взгляд от экрана:

— Как я уже сказала, этому благоприятствовали условия внешней среды. Сухое помещение, отсутствие насекомых. Наравне с внутренними причинами. Вполне вероятно, он голодал, что наряду с приемом алкоголя создает благоприятные условия для создания так называемой спонтанной мумии.

— Создания чего?

— Спонтанной мумии, — озадаченно повторил переводчик. На всякий случай он еще раз уточнил у полицейских, после чего подтвердил, что они имели в виду именно это.

— Это происходит довольно быстро, — заметил комиссар. — Мне самому однажды довелось найти труп старика, который упился до смерти. Жена умерла, еду ему никто не готовил, все окна в квартире были закрыты. Он просто лежал там два года.

— А ребенок?

Повисла тишина. Антон Адамек переводил. Слова на какое-то время повисали в воздухе, один и тот же смысл, но на двух языках. Даниель нащупал мою руку под столом и сжал ее.

— Вам что-нибудь известно о том, сколько лет ему было на тот момент, когда он?..

Женщина вновь склонилась над экраном, принялась монотонно бубнить что-то о сочленении тазобедренных костей и средней части предплечья — в общем, я очень быстро запуталась. Переводчик попросил ее повторить и пустился с Даниелем в небольшую дискуссию по поводу анатомических терминов. В итоге все сводилось к тому, что возраст мальчика мог варьироваться от десяти до пятнадцати лет, именно в этом возрасте некоторые кости в теле растут наравне с другими, более точный ответ дало исследование челюсти — двенадцать лет. Не младше одиннадцати, вероятно, двенадцать.

Вот оно и прозвучало. Стало реальностью.

— А время? — Даниель повернулся к переводчику. — Они могут сказать, когда он умер, сколько времени он там пролежал?

Женщина покосилась на комиссара, который погладил себя по плеши на голове. Классическая такая плешь, с волосами по бокам и лысиной на затылке. Вполне вероятно, что он уже несколько лет откладывает свой выход на пенсию.

— Это требует обширного анализа, — объяснил комиссар. — На данной стадии криминалисты еще не могут предоставить точных сведений.

— Ну, тогда хотя бы примерно, а? О каком хоть десятилетии идет речь?

Их взгляды пересеклись. Комиссар придвинул к себе одну из папок и достал из нагрудного кармана очки.

— Они сумели идентифицировать башмаки. На них стоит штемпель, который свидетельствует о том, что они были произведены сапожником в Дечине. Возможно, в 1920-е годы. Это мало о чем говорит. Он мог получить их от отца, а тот — от деда. Если, конечно, этот молодой человек их не украл.

Казалось, комиссар колеблется, переворачивая страницу. Старательно изучив, он положил ее на стол, так что даже мы смогли ее увидеть.

— Тут нет ничего такого, о чем можно было бы написать в газете. Прессу подобные вещи не интересуют. Поэтому просто чтобы вы знали.

— Само собой, — кивнул Даниель.

Казалось, все замерли, перестав дышать. Антон Адамек наклонился вперед. Было нелегко разобрать, что изображено на снимке. То ли рука, то ли нога, какие-то лохмотья?

— Из одежды уцелело совсем немного, но вы видите перед собой остатки материи. Семьдесят процентов уверенности. Ткань выглядит серой. Но когда-то она могла быть белой. Похоже на нарукавную повязку.

— Что это значит?

— Вы бы поняли, если бы были родом из этих мест.

Комиссар аккуратно убрал распечатку обратно в папку. Переводчик ответил самостоятельно:

— Немец. Погибший был из судетских немцев.

Медленно, очень медленно Йозеф Кралл вытащил вторую бумагу.

— Это то, что они нашли, когда заглянули поглубже в карманы мальчика. Точнее, в то, что от них осталось.

Перед нами с Даниелем легли два снимка. Две монеты или же две стороны одной и той же. Потемневшие от времени, так что текст на них едва читался, серые, в пятнах, почерневшие.

Большая единица с двумя маленькими листочками под ней. Дубовые листья. Буквы вдоль нижнего края. 1 Reichspfennig[7].

Даниель наклонился, заслонив собой свет от люминесцентных ламп — на бумаги упала его тень.

Обратная сторона монеты вызвала содрогание, холод, чувство глубокого застарелого омерзения: орел, держащий в своих когтях свастику.

Deutsches Reich[8].

— В то время их изготавливали из цинка, — сообщила женщина, которая какое-то время просидела молча. — Во время войны так было проще и дешевле.

Мне удалось различить цифры на почерневшем металле в тот момент, когда она озвучила год, и тут же незамедлительно последовал перевод.

1943.

— Так что если кого и винить в смерти этого мальчика, то, пожалуй, только самого Гитлера. — И комиссар аккуратно закрыл папку. Толстая рука легла на нее, словно давая понять, что больше ее не откроет.

— Я понимаю, все это очень неприятно, — добавил он. — Но если мы начнем разыскивать всех детей, которые пропали в эти годы…

— Погодите-ка, — перебил его Даниель, — но если его обувь отсюда, то он вполне может оказаться местным, могли остаться родственники…

— Не думаю, — произнес Йозеф Кралл и, откинувшись на спинку стула, заговорил без всяких пауз, так что переводчик едва успевал за ним переводить.

С большой долей вероятности мальчик мог быть судетским немцем. Об этом свидетельствует место, где его нашли, обувь, повязка на рукаве. Отсюда вывод: никаких родственников здесь нет и быть не может, потому что в этих краях больше не осталось судетских немцев, слава тебе господи.

Сотни лет они жили бок о бок в этом краю, в мире и согласии, имели свои собственные школы и церкви, но потом к власти пришел Гитлер, и первыми, кто заявился на площадь, ликуя и хлопая в ладоши, когда нацисты, маршируя, входили в город, были судетские немцы.

Как только мир смог допустить это! Комиссар вперил в нас тяжелый взгляд, словно мы лично были ответственны за то, что западные державы бросили эти земли на растерзание Гитлеру. Мюнхен, 1938-й, — не сказал — выплюнул он.

— Вы ведь, наверное, знаете, что произошло в Мюнхене? Когда Гитлер уверял, что если он получит Судетскую область, то у него больше не будет никаких территориальных претензий в Европе. В противном же случае начнется война.

Англия и Франция пошли на эту уступку и забыли свои обещания поддерживать маленькую демократическую нацию. Они бросили Судеты прямо в пасть немецкому рейху, и Чемберлен отправился домой в Лондон, хвастаясь, что он «гарантировал мир в наше неспокойное время».

На следующий день, 1 октября 1938 года, Гитлер вошел в Судетскую область, после чего монстр поглотил остальную часть страны.

— Мой отец, — продолжал комиссар, — застал первые годы после войны. И он видел, как все судетские немцы в этом городе паковали свои вещи и садились на поезд, если им, конечно, удавалось туда влезть, с тем чтобы больше никогда здесь не появляться. Гибли чешские дети, гибли еврейские дети. Бог простит меня, если я не стану проливать слез над немецким мальчишкой.

Воздух в комнате стал еще более спертым. Повисла тишина, и следом раздался грохот отодвигаемых стульев, когда пожилой комиссар встал и за ним последовали все остальные. Папки исчезли в сумке его напарницы.

— Я рекомендую вам в самое ближайшее время заложить проход в этот туннель. Туда может забрести чей-нибудь ребенок. Может произойти несчастный случай.

— Но там же винный погреб, — возразил Даниель, — он принадлежит усадьбе.

Комиссар мгновение изучал его:

— Тогда и отвечать будете вы.

Антон Адамек провел нас через запертые двери. Его прощальное рукопожатие было все таким же по-дружески теплым.

Когда мы покинули полицейский участок, я предложила Даниелю выпить по чашке кофе, но он рвался скорее попасть домой. Я позволила ему взять машину, а сама осталась, сказав, что мне надо сделать кое-какие покупки.

Свежий воздух. Вот что больше всего было мне сейчас нужно.

* * *

Когда несколько часов спустя я вернулась домой и открыла входную дверь, из проема вылетела кошка, заставив меня испуганно вздрогнуть. Темно-желтая молния мелькнула у моих ног и пропала.

Неужели Даниелю удалось заманить кошку в дом? Это меня озадачило. Мадам Бовари не демонстрировала никаких попыток стать домашней кошкой. Обычно, стоило мне выйти на порог, как она тут же убегала и пряталась в траве, кустах, полностью растворяясь в своей естественной среде обитания. Пытаясь унять сердцебиение, я выкладывала из сумки продукты, попутно заменив увядшие цветы в вазе на свежие, которые собрала по дороге. Должно быть, кошка преследовала мышь и самостоятельно пробралась в дом одним лишь ей ведомым путем.

Я как раз вытирала со стола осыпавшуюся пыльцу и упавшие листочки, когда услышала голоса. Было трудно определить, откуда они исходят. Голос Даниеля я узнала сразу, но вот кому принадлежал второй? Голос незнакомца звучал слабее, Даниеля — более напористо. Я не могла разобрать предложений — только отдельные слова. Это больше походило на шумовой фон, интенсивность звучания которого то взлетала, то падала, вырванный фрагмент речевой мелодии. Пауза, и следом новый взрыв. На немецком, английском?

Точь-в-точь как тогда, внезапно осенило меня, когда внизу в туннеле работали полицейские и до нас наверх доходили их голоса — бормотание, распространявшееся по трубам, или дымоходам, или еще каким неизвестным нам в этом доме полостями пустотам.

Я открыла дверь на лестницу, ведущую в подвал. Даниель находился где-то в задней его части, по коридору гуляло гулкое эхо его возмущения.

It’s closed, cordoned, shut down. Do you understand? Geschlossen. You can’t go in there, how did you even get in?[9]

И следом бормотание второго, гораздо глуше, они говорили, перебивая друг друга. Теперь я узнала этот голос. Робкий, запинающийся, то и дело сбивающийся на немецкий. Голос старого садовника.

Entschuldigung, Ich wollte nicht… aber die Katze…[10]

Старик говорил о кошке, о том, что она проскользнула внутрь, потому что он оставил дверь приоткрытой. Он просил прощения, это его вина. А потом он не нашел кошки или она уже успела удрать. Ему не следовало спускаться в туннель, теперь ему ужасно за это стыдно и он просит прощения. Да, он видел заградительную ленту. Я представила, как Даниель машет лентой перед его лицом.

— Мы не можем допустить, чтобы посторонние шастали туда-сюда по дому, out of control[11] и вынюхивали здесь внизу бог знает что. Подвал находится под нашей ответственностью, вы это понимаете? Our responsibility.

— Я не хотел… Ich wollte nur sehen…[12] Это было так давно. В последний раз я был в туннелях еще ребенком.

Они не понимали друг друга, говорили вразнобой, перебивали друг друга. Я медленно спустилась вниз. Ощущение головокружения, когда надо мной вновь сомкнулись подземные своды. Прохладный неподвижный воздух. Дышать им стало теперь труднее.

— Что здесь случилось?

— Ну наконец-то! — воскликнул Даниель. — Скажи, ты говорила этому человеку, что ему можно свободно разгуливать по дому в наше отсутствие?

— Нет, конечно, я ему такого не говорила, но ведь ничего страшного не произошло…

Старик оперся на тачку. Свет карманного фонарика в его руке освещал их с Даниелем наискосок и снизу, от чего лица мужчин почти целиком пребывали в тени.

— Он говорит, что искал кошку. — Я сделала последний шаг вниз, очень осторожно, потому что едва различала землю под ногами. Потом прошла вперед и успокаивающе положила ладонь на руку садовника.

— Ничего, — обратилась я к нему по-немецки, — мой муж просто разволновался.

— Черт побери, здесь, внизу, не было никакой кошки, — перебил меня Даниель. Я бы не сказала, что он кричал, но его голос гремел и эхом отскакивал от каменных стен. — Она сидела возле двери в подвал и мяукала. Я решил проверить, как она проникла внутрь, и обнаружил, что дверь в старую прачечную, или что там раньше было, приоткрыта, прямо в сад. Через нее кто угодно мог попасть к нам в дом.

— Я сама дала ему ключ от нее, — сказала я, пытаясь поймать взгляд Яна Кахуды, но тот стоял, отвернувшись от меня и глядя во мрак. — Должен же он иметь свободный доступ к водопроводу, если собирается приводить в порядок наш сад.

— Он пытается попросить прощения, — добавила я. — Все это время он только и твердит об этом и еще, что он очень сожалеет, что спустился сюда.

Бормотание Яна Кахуды не прекращалось, просто его извинениям было трудно пробиться сквозь возмущенные вопли Даниеля. Старик говорил о туннелях, о том, что там дальше был подземный ход, который тянулся под всем городом, давным-давно.

— Очевидно, он просто хотел посмотреть, — продолжала я переводить. — Он говорит, что в детстве часто бывал в туннелях и ему было любопытно…

— Любопытно? — И следом смех, который дал мне понять, какую глупость я ляпнула. — По-твоему, все в порядке, заходи, кто хочет, только потому, что тебе стало любопытно?

— Мы залезали сюда с другого конца, — продолжал между тем Ян Кахуда. — Хотя делать это, конечно, было нам строго запрещено. Прямо за площадью, возле старой скобяной лавки…

Его настигла какая-то мысль, казалось, он пытался сориентироваться по памяти, глядя то в одну сторону, то в другую.

— Тогда этой стены здесь еще не было. Я помню лестницу, но там наверху была дверь… Мы в основном играли в туннелях, чуть дальше там было нечто вроде ответвления…

Он повернулся и уставился во мрак, а я почувствовала, что замерзаю.

— Как раз там-то он и лежал, — тихо сказала я.

— Он?

— Ребенок. Das Kind.

— О каком ребенке вы говорите, фрау?

Мне пришлось рассказать ему о мертвом мальчике, которого я нашла, возможно, в том самом ответвлении туннеля, о котором он говорил. Я описала некое подобие скамейки или полки, под которой он съежился, упомянула винные бутылки на полу.

Свет заметался по подвалу. Это фонарик затрясся в старческой руке.

— Но это случилось давно, — добавила я. — Вероятно, тело пролежало там еще с войны. Полиция считает, что мальчик был немцем, потому что у него была нарукавная повязка.

— Белая повязка.

— И нацистская монета 1943 года в кармане.

— О чем это вы там толкуете? — вмешался Даниель.

— Прости, как-то само вырвалось. Когда он заговорил о туннелях…

— О, боже! — Даниель взмахнул рукой, так что костяшки его пальцев стукнули о каменную стену. Он выругался. У меня возникло ощущение, что он хотел ударить меня, ведь не этого же старика? Я стояла между ними, как стена.

— Не в войну, — замотал головой Ян Кахуда. — Это случилось позже. Их только после войны заставили носить повязки, чтобы всем было видно, кто немец, а кто нет.

— Ты можешь попросить его держать рот на замке и не трепаться в городе о том, что он здесь видел? — спросил Даниель, и я сделала, как он хотел, только, разумеется, другими словами. Сказала, что полиция не желает, чтобы о происшествии слишком много говорили. Я не смогла объяснить почему, я и сама этого не понимала.

— Думаю, мне пора идти, — сказал Ян Кахуда. — Не стану больше вас беспокоить.

Он медленно, пошатываясь, поднялся вверх по лестнице, и вскоре мы услышали, как хлопнула тяжелая деревянная дверь наверху.

— Зачем надо было на него так набрасываться? — сказала я Даниелю, когда мы остались одни. — Теперь он вообще побоится сюда приходить.

— Вот и славно. Я не собираюсь все время рыскать по дому и проверять, заперты ли двери. Это была не моя идея нанять восьмидесятилетнего старика. Он едва на ногах держится. Легко мог упасть, и что бы тогда было? Забыла, мы теперь несем ответственность, и, если что-то случится, меня первого привлекут к ответу.

И так далее.

Я уже не помню дословно, о чем мы дальше говорили, но последнее, что я ему сказала, прежде чем пойти и лечь спать, было:

— Тогда сам поливай свои розы.

ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА НАБЛЮДЕНИЙ В НОЧЬ НА СУББОТУ, 4:20

Крик с верхнего этажа.

Он проснулся. Шум, суматоха.

Они мертвы.

Они все мертвы.

Кто мертв?

Я не вижу детей.

Их уже унесли?

Нет здесь никаких детей.

Но он кричит.

Я где-то слышал его крик.

Нет.

Не запирайте дверь.

Никто не кричит.

Господи Иисусе Herrgott[13] sakra[14].

Неужто вы не слышите его криков?

Петляющие между деревнями и крохотными городишками дороги становились все более прямыми, холмистый пейзаж постепенно выравнивался. Трубы заводов и фабрик. Я свернула на шоссе в сторону Праги и, прибавив скорость, сделала музыку погромче. Классический плей-лист, который загрузил кто-то другой до меня. Смычковые нарастали, спешили, разрезая красоту мелодии, словно гнались за кем-то, и это помогало мне почувствовать себя свободной.

Я сказала, что собираюсь посетить несколько здешних виноградников, купить немного местного вина, чтобы мы наконец-то смогли узнать, каково оно на вкус. А также совершить обстоятельный поход по «Икеа»…

…и остаться в Праге на ночь, только на одну ночь.

Лампы накаливания были единственным, что Даниель добавил в список покупок. Поехать со мной он не предложил.

А что еще я должна была ему сказать?

Что мне нужно немного времени для меня самой, а ты все равно ненавидишь гулять по «Икеа»? Подобное люди говорят друг другу, когда на самом деле имеют в виду нечто совсем другое.

Я перестроилась в правый ряд и ехала, высматривая съезд на Мельник. На все нужно время, думала я. Незачем спешить и волноваться. Новая жизнь не выстраивается в одно мгновение, и ничего не должно решаться за пятнадцать минут. Я вырвалась из этой карусели. Все эти утра, многие утра за многие годы, когда я сидела и обзванивала педагогов всех школ и детских садов округа, подыскивая временную замену на место заболевшего учителя, а в это время на экране компьютера всплывало новое сообщение об очередном педагоге, взявшем больничный, занятом уходом за заболевшим ребенком, ушедшем в отпуск за свой счет или просто в отпуск. Злилась, что народ не умеет следить за своим здоровьем или по крайней мере не заболевать в феврале и уж точно не в последнюю минуту, когда уже никакой замещающий учитель не сумеет поспеть вовремя к первым урокам и целые классы останутся без учителя. Персонал детского сада слезно, чуть ли не на коленях молил о замене, а в следующую секунду на экране появлялось еще одно сообщение — долгосрочный больничный, депрессия на фоне усталости, и воспитатель детского сада оставался один на один с девятнадцатью детьми. Ты не можешь заниматься каждым, говорил мне шеф. Это как мячики в компьютерной игре, стараешься поймать их, торопишься, все быстрее, быстрее, а их становится только больше и больше.

* * *

Я пробиралась по извилистым улочкам Мельника. Впереди величественно возвышался замок с восхитительным видом на две реки, Эльбу и Влтаву, которые в этом месте соединялись и дальше текли вместе. Замок королев-вдов, как прочла я в брошюре, которую мне вручили в кафе вместе с порцией мороженого. Как раз на склонах этого спускающегося к реке холма и были разбиты самые первые в Богемии виноградники, лозы для которых королева Людмила лично запросила из Франции в тринадцатом веке — настолько сильно ей понравилось вино, которое подавали при дворе французского короля. В настоящее время замок принадлежал одному дворянину, который после падения коммунистического строя возобновил выпуск продукции. Я попробовала несколько видов вин, посмаковала их во рту, пытаясь подобрать подходящее определение, прежде чем выплюнуть. Свежий и немного терпкий вкус, простой и не слишком крикливый, но все же отличный образчик хорошего вина, должно отлично подойти к рыбе или можно пить просто так. Легкое, с ароматом фруктов и трудно отличимое от «рислинга», впрочем, это и было гибридом «рислинга» и какого-то еще сорта винограда, названного в честь человека, который в девятнадцатом веке скрестил эти два сорта. Значит, вот каким должен быть «мюллер-тургау» на вкус. Я купила несколько бутылок, а также «блауэр португизер», «иоханнитер» и «мускат», и еще пару бутылок игристого вина из замка. Получился целый ящик, который я уложила в багажник.

Оставался всего один час. Я ехала на скорости под сто километров в час, в то время как мимо меня, подвывая, проносились безбожно дорогие тачки, и дорожные указатели мелькали все чаще и чаще.

Выражение на лицах людей, когда они узнавали о нашем решении. О том, что я уволилась. Восхищение и зависть или скорее даже радостное изумление, весьма схожее с облегчением, которое появляется, когда наконец-то избавишься от того, что тебя тяготит. Совершить то, о чем другие только грезят, воплотить свою мечту в жизнь, какие же вы все-таки смелые, ребята, и мы тоже так сможем, пусть не сейчас, но когда-нибудь обязательно. Складывалось такое впечатление, словно то, что я делала, я делала и для них тоже, показывала пример, в котором они нуждались.

Я никому не рассказывала и меньше всего Даниелю, о чем я думала, когда просыпалась в тревожные часы на рассвете, особенно когда мы выставили наш дом на продажу и освободили его от мебели, поскольку риелтор сказал, что голые стены и красивые, цепляющие взгляд детали, вроде медных кастрюль и льняных простынь, повысят спрос, ведь мы продаем не просто таунхаус, а мечту о той жизни, которую можно вести в таком доме.

В худшем случае, думала я — и с этой мыслью я не делилась ни с кем, — в какой-нибудь школе или детском саду наверняка найдется место для временно исполняющего обязанности учителя, которое я смогу получить.

* * *

Голос в автомобильном навигаторе привел меня в центр Праги, а оттуда дальше вниз, на гигантскую подземную автостоянку. В старых кварталах по ту сторону реки невозможно было найти место для парковки, поэтому последние километры я прошла пешком. Через знаменитый мост со всеми его скульптурами и средневековыми башенками, где туристы делали селфи, старясь поймать в кадр реку и крепость, и где струнный квартет исполнял нечто, что вполне могло оказаться Бахом.

У второй опоры моста направо отходила улочка. Следом шел переулок, через пятьдесят шагов по которому должна была находиться аркада с книжными полками и кофейными столиками, от чего складывалось ощущение, что ты в помещении и в то же время на улице.

Я спросила было ключ в кафе, но его там не оказалось.

— Ваш друг уже прибыл.

Хорошо было бы, если бы я могла сказать, что приехала в Прагу, только чтобы посетить магазин «Икеа», но меня ждал он. И это никак нельзя было назвать смягчающим обстоятельством.

Поль. Как объяснить Поля?

Как он выглядит в этом прозрачном полуденном свете, когда я вхожу в номер. Как солнечные лучи пробираются в полутемный переулок и находят его, полулежащего, вытянувшегося на постели с ноутбуком, волосы немного взъерошены, словно не знают, в какую сторону им расти, через открытое окно влетает шум кофеен и баров внизу на улице. Он в центре чего-то, что есть его мир, и в то же время нет, он словно бы рассеивается, разлетается на мельчайшие частицы, пребывая везде и нигде. Стопка партитур на круглом маленьком столике, брошенная на пол сумка, черный костюм с белой рубашкой на вешалке на двери ванной.

Как бы мне хотелось перепрыгнуть через то, что происходит сейчас в номере, опустить детали, но не выйдет. Тогда будет ничего не понятно.

Музыка с Карлова моста доносится сюда, но очень слабо, и мы способны расслышать ее только потому, что все наши чувства в этот момент обострены до предела и вибрируют.

— Слышишь, — говорит он. — Это Дебюсси.

Он встает, и снова этот его аромат. Слишком сильный, парфюмерный. Меня смущает, что он сменил лосьон для бритья. Его кончики пальцев наигрывают звучащую вдалеке мелодию на моей руке, движутся вверх по внутренней стороне предплечья, где самая чувствительная кожа. Такое чувство, словно никто прежде не касался меня там. Или делал это совсем не так. Не знаю, почему мы стесняемся друг друга. Почему до сих пор не в постели. Разве уже не минуло четверть часа с тех пор, как я поднялась в номер или даже больше? Несколько месяцев с момента нашей последней встречи. Каждый раз может оказаться последним и вместе с тем — первым.

— Тебе не следовало звонить, — сказала я. — Мы же договорились.

— Это ты так решила. Сердишься на меня?

— Я просто вне себя.

— Ударь меня, если хочешь.

Я делаю, как он говорит. Это часть нашего ритуала. Сражаясь, мы падаем на постель. Возможно, именно за этим я и возвращаюсь к нему снова и снова. Колочу его, пока он не защелкивает наручники на моих запястьях.

— Зачем же ты тогда сюда приехала?

— Потому что ты просил.

— Потому что ты не можешь сказать «нет».

— Могу.

— Тогда скажи.

— Нет. Нет. Нет.

Окно открыто, ни одна занавеска не колышется. Музыка все неистовее, мужские руки под моим платьем, все эти тряпки, которые лишь препятствие у нас на пути. Кто-нибудь может увидеть нас, услышать, из кофеен внизу, в переулке, и спросить себя, чем это они там занимаются. А потом рассмеяться или, наоборот, покраснеть, тайно мечтая оказаться на месте этих иностранцев, которые занимаются любовью, пока не победят или не сдадутся.

— Выходит, тебя по чистой случайности пригласили концертировать в Праге?

— Хочешь верить, что это случайность?

— Да… Нет.

Он замотал мне простыней рот, чтобы я больше ничего не смогла сказать.

Я не заметила, когда его партитуры успели разлететься по полу — теперь придется повозиться, чтобы сложить все обратно. Ползая передо мной по полу с нотами в руках, он с выражением глубокой сосредоточенности на лице раскладывал их по порядку. Я наблюдала с кровати за тем, как он, по-прежнему голый, ползает на четвереньках. Даже не знаю, что бы я сказала о его теле. Нужно ли его вообще описывать? Оно становится тогда таким жалким, словно все сводится к одной лишь физической оболочке. Напрягшиеся на бедрах мускулы, когда он поменял позу, потянувшись за очередным листком. Тонкая шея, которая напомнила мне породистого кота, когда я впервые увидела его. Бледная кожа — он не любил бывать на солнце. Причина крылась в каком-то кожном недуге, с которым он справлялся с помощью мазей и лекарственных препаратов. Болезнь не заразная, но оставляющая светлые пятна на спине и ниже. Я вытянула ногу и пальцем погладила одно пятнышко. У меня возникло желание сделать нечто такое, что физически невозможно.

— Не сейчас, — сказал он и, рассмеявшись, попытался отпихнуть мою ногу и следом мои руки, отмахнуться от моего лица. — Мне нужно привести все в порядок перед концертом, сходить в душ. Нам пора одеваться, я заказал столик. Слышишь, перестань.

* * *

Мы прогуливались рука об руку. Такое бывало не часто, куда реже, чем мы занимались любовью. Если уж на то пошло, то всего один-единственный вечер, после концерта в Эребру, когда ему удалось отделаться от своих коллег-оркестрантов и он шел, держа меня за руку, на глазах у всех прохожих. Тогда это меня смущало. Я никого не знала в Эребру, было темно, и задувал ледяной ветер. Дело было в феврале, и навстречу нам попадалось не так много прохожих, но я все равно видела в их глазах наше отражение. Голограмму. Проекцию. Иллюзию того, что мы пара.

Наверное, мне не стоило называть это любовью. Сколько встреч у нас было? Больше десяти, но меньше двадцати.

И меньше года с тех пор, как это началось.

Должно быть, я обратила на него внимание уже во время того первого концерта. Мужчина, который солировал на кларнете. У него была долгая партия, я в этом уверена, только не спрашивайте меня, кто ему аккомпанировал. Билет мне дала подруга, чей муж заболел, она была знакома с кем-то из оркестра, это был юбилейный концерт, и по этому случаю после выступления состоялась небольшая вечеринка. Потом я осталась на ночь. Он жил в отеле на Королевском Повороте, все это казалось безопасным и одновременно смертельно опасным. Я всегда питала слабость к высоким мужчинам, а тут еще кларнет, который поднимался, обнаженный в своем звучании, и его пальцы, которые летали и нажимали на кнопки, словно он прямо в это самое мгновение изобретал тона и аккорды, или мне только кажется, что во всем этом уже тогда таилось что-то неизбежное. Нечто такое, чем понемногу запасаешься, чтобы в тот день, когда тебя призовут к ответу, было на чем строить себе защиту. После этого я больше уже не могла слушать классическую музыку ни с кем другим и никогда не включала ее дома.

Я покончила с этим прежде, чем мы начали продавать дом. После этого я встретилась с Полем лишь раз. Многие посчитали бы, что я предала Даниеля, но правда заключалось в том, что я не смогла бы предать никого из них.

* * *

А теперь вот Прага. Концерт был коротким, он проходил в роскошном вычурном зале в огромном концертном комплексе. На мне было платье из темно-синего бархата, еще ни разу не надеванное, а Поль в своем черном костюме; мы шли по улицам старого города, направляясь в ресторан, где Поль заказал столик. Никто не узнал бы нас здесь. Мы продолжали держаться за руки, ощущение его теплой, но совсем не сильной хватки. Возле крохотной и ужасно старой церквушки он остановился. Серый массив камня со сводчатыми окнами и чрезвычайно заостренной крышей словно приседал между более высокими домами, выкрашенными в нарядные светло-голубые, розовые и белые тона и похожие на пирожные, покрытые сахарной глазурью. Церквушка находилась на перекрестье туристических маршрутов, и мы оказались на пути оживленного людского потока.

— Давай зайдем, — предложил он и притянул меня к себе поближе. Я рассмеялась.

— Собираешься исповедаться?

— Это синагога.

— Какая я глупая.

— Пошли, здесь есть кое-что, что я хочу тебе показать. Это, конечно, всего лишь легенда, но никто не может знать наверняка. Легенды тоже когда-то с чего-то начинаются, они порождения искусства и вместе с тем нашего подсознания.

Да, Поль был таким, стремился приобщить меня к прекрасному. Плей-листы, которые он присылал мне под секретными именами, музыка, наследие культуры, чудесные концерты — все то, из чего, как он считал, и состоит жизнь.

— Здесь такой свет. Можно я сфотографирую тебя при этом освещении?

Вечерний свет. Косые лучи, пылающие на стеклах окон и на всем, что встречалось у них на пути. Жестяная крыша, которая на мгновение вспыхнула золотом.

Дверь была заперта, но он хотел показать мне что-то другое, и мы отправились на задворки. Это была старейшая синагога в Праге, да что там, во всей Европе, и сами мы находились в центре еврейского гетто.

— Говорят, там, внутри, лежит спрятанный Голем, обреченный на вечный покой, но мертвый ли он? Вот в чем вопрос. Может ли умереть то, что вылеплено из глины? Разве можно назвать это настоящей жизнью, равно как и чудовище Франкенштейна — человеком?

Он указал на несколько высоких узких окошек под самой крышей — чердак синагоги. Существо, прозванное Големом, было сотворено в шестнадцатом веке большим мистиком рабби Лёвом, чтобы оградить евреев от преследований и погромов. Слепленный из глины страж, призванный защитить гетто.

С помощью воды, огня и воздуха раввин вдохнул жизнь в кусок глины. Но решающей стала записка с истинным именем Бога, которую он вложил Голему в рот. По другой версии, он написал на лбу существа по-еврейски слово «истина». Голем обрел жизнь, и можно было видеть, как по ночам он обходит дозором границы гетто. По утрам раввин стирал одну букву, так что слово «истина» превращалось в слово, которое по-еврейски обозначает «смерть», и существо вновь становилось глиной. Однажды утром рабби Лёв забыл это сделать. Голем впал в ярость и принялся все крушить на своем пути, после чего его пришлось отправить на чердак.

— Одна-единственная буква, — задумчиво произнес Поль, — отличает истину от смерти.

Он захотел сделать небольшой крюк и пройти также мимо старого еврейского кладбища, и всю дорогу, пока мы шли, он продолжал разглагольствовать. Я больше обращала внимание на его красивые слова, если они, конечно, принадлежали ему, а не на то, о чем он рассказывал; что-то о домах, которые и были настоящей тайной жизнью переулка. Днем они давали жизнь взаймы людям, чтобы потом ночью потребовать ее обратно с процентами. «…и тогда слабая необъяснимая дрожь сотрясает стены, и странные звуки реют над крышами и грохочут в водосточных трубах…»

Еврейское кладбище было огорожено стеной, но не настолько высокой, чтобы нельзя было разглядеть заросшие травой могилы и покосившиеся надгробия, опирающиеся друг на друга. На этом крохотном пятачке земли нашли свой покой двадцать тысяч усопших. Могилы одна над другой, теснота от слишком большого числа похороненных здесь людей. Поль говорил что-то о том, что если положить камешек на могилу рабби Лёва, то исполнится сокровенное желание, вот почему перед одной из самых больших крипт часто можно увидеть очередь, но я уже перестала его слушать.

У витрины на другой стороне улицы я заметила мужчину. Там размещались палатка, торговавшая яблочным штруделем, магазин богемского хрусталя, нагромождение сувениров. Между всем этим и толпой людей, которые то и дело останавливались и фотографировали, выделялся летний мужской плащ, который мог принадлежать Даниелю. Светло-бежевый, почти белый, длиной до колена. Когда я покупала его в подарок на день рождения два года тому назад, продавец назвал его плащом в стиле Августа Стриндберга. Я попробовала отпустить руку Поля, но он продолжал меня держать, а мужчина, кажется, уже исчез. Должно быть, он зашел в один из бутиков или остался стоять где-нибудь, скрытый от глаз толпой.

Я проверила мобильник. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Кажется, у незнакомца были пепельно-русые волосы, как у Даниеля, или все же они были темнее? Плащ — это еще не все. Таких плащей может быть много.

«…и эта легенда также легла в основу истории о Франкенштейне и еще целого ряда голливудских фильмов, где роботов создавали для служения человечеству, а они потом выходили из-под контроля и принимались уничтожать людей… когда человек играет со своими творениями, беря на себя роль Господа Бога…»

Когда мы пересекали площадь в Старом городе, в царящей вокруг сутолоке мне повсюду чудился Даниель. Я видела его в каждом плаще, повернутом ко мне спиной, в бегущих следом за нами отражениях в оконных стеклах. Ощущение, что он всю дорогу следовал за мной, но как такое возможно? Он что, сел на поезд? Это, конечно, было вполне допустимо, но в таком случае как он смог разыскать меня здесь? Внезапно я вспомнила о многочисленных функциях мобильного телефона, и у меня перехватило дыхание. Те самые функции, которыми пользовался Даниель, когда кто-нибудь в семье терял телефон: «найти айфон».

Это просто нервы, больная фантазия. Даниель не такой. Он ничего не знает. Он слишком занят всем тем, что свалилось на него в последнее время. И больше не замечает крошечных перемен, запахов и стыдливого румянца.

Это моя совесть меня преследует, и больше никто.

— Прости, что ты сказал?

— Я сказал, что мы пришли. Как тебе, нравится?

* * *

Ресторан располагался на палубе стоящего на причале судна. Низенькие диванчики и разноцветные фонарики, аромат жарящегося на гриле мяса.

Я сказала себе, что это в последний раз, и уселась рядом с Полем на диванчик. Принесли вино. Это было совсем другое ощущение, нежели когда сидишь по разные стороны стола. Сегодня вечером и больше никогда. Под черным небом Праги и больше никогда. Отблески цветных огней в речной воде, слабое покачивание лодки. И больше никогда.

— Откуда бы ты взяла свой камень? — спросил он, пока мы сидели и ждали, когда принесут еду, кидая в рот оливки из небольшой чаши.

— Какой камень?

— Который бы ты положила на могилу старого раввина. Он должен быть взят из места, которое что-нибудь для тебя значит.

— Ясно, — кивнула я и постаралась припомнить, что он об этом говорил, когда мы стояли возле кладбища.

— И тогда можно будет что-нибудь загадать… — Пальцы Поля запутались в моих волосах, пробежались по затылку.

— Наверное, из той деревушки под Крамфорсом, где мы всегда проводили лето у дедушки с бабушкой, — сказала я. — Я помню, каким там все было голубым — небо, горы, река — почти таким же голубым, как тамошнее море. Мне не разрешалось спускаться одной к реке и купаться, потому что по ней проходил сплав леса и какое-нибудь случайное бревно могло ударить меня под водой. Так что я взяла бы камень с того самого берега.

Перед нами появилось дымящееся на дощечках мясо. Легкая джазовая музыка, доносящаяся с соседнего судна. Аромат марихуаны, плывущий со стороны причала, где молодые люди прохаживались небольшими группками, зависали возле баров, у самой воды и на мостках. Подростки, туристы с рюкзаками, блондинки с силиконовыми губами — здесь не было никого, кто бы меня знал.

Никого.

— То есть со своего виноградника ты бы камень не взяла? — уточнил Поль. — Выходит, это место недостаточно много для тебя значит?

— Конечно же, значит. Просто я не думала о нем в таком ключе.

— Где я играл ребенком… Почему наши детские воспоминания окружены ностальгическим ореолом? Разве в детстве не было скучно? Лично я совсем не стремлюсь обратно.

— Не знаю. Очевидно, потому что детство закончилось. Ребенком легче быть счастливым.

— Выходит, сейчас ты несчастлива.

— Я этого не говорила.

— Я просто спросил. — Поль принялся отделять мясо от костей, — потому что ты совсем ничего не рассказываешь о винограднике. Ни словом не обмолвилось о том, как продвигается проект твоей мечты.

— Я не могу об этом говорить, ты же знаешь.

— Даниель, Даниель… — Он застучал ножом по столу и замурлыкал на мотив старой песни Элтона Джона, только чтобы меня подразнить. Your eyes have died, but you see more than I, Daniel, you’re a star…[15]

— Перестань. Ты же знаешь, как обстоят дела. И всегда знал.

Потом мы медленно брели вдоль причала. Я видела, как какие-то мужчина и женщина, обнявшись, нырнули под опору моста. Они были старше нас, ему наверняка за шестьдесят, она — лишь немногим моложе. Кажется, они были пьяны, жаждали безумств и искали укромное местечко. Я подумала, что этому никогда не будет конца и тот мужчина верит, что юность с годами становится сильнее, потому что знает, что всему есть конец.

Сумасбродство напоследок.

В переулке располагался небольшой бар. Поль собирался сразу подняться наверх в наш номер, но мне захотелось выпить еще вина, напоить нас допьяна. Хотелось, чтобы он изведал вкус чудесного вина из Богемии, и рассказать ему что-нибудь о нем. Хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался.

— Из Богемии? — переспросила молодая женщина, работавшая в баре. У нее в носу было колечко, которое раскачивалось при разговоре, и стая птиц, вытатуированных на руке. — Такого не держим. Нет, у нас нет никаких вин из Богемии.

— Ну как же, должны быть, — возразила я и принялась рассказывать о замке в Мельнике и ей, и Полю — я была уже довольно сильно пьяна. — У меня там целый ящик в багажнике, но машина сейчас на автостоянке на другом берегу реки, иначе бы я вас обязательно угостила.

Девушка недоверчиво поглядела на меня, потом на Поля, адресовав ему крошечную улыбку, словно пытаясь склонить его на свою сторону.

— Ясно, но если оно и существует, то наверняка не очень хорошее, — пробормотала она и в итоге предложила «рислинг» из Моравии.

Я откинулась назад, чтобы меня не было видно с улицы, и укрылась за колонной. На мосту меня вновь охватило все то же леденящее чувство. Ощущение, что я кого-то вижу, что меня видят, что за мной наблюдают. Я чуть быстрее, чем хотела, опорожнила свой бокал.

— Я, кажется, никогда не рассказывала тебе о моей сестре, — заплетающимся языком проговорила я.

— Я и не знал, что у тебя есть сестра.

— Ты просто никогда не интересуешься подобными вещами.

— И что же с ней?

Он ровным счетом ничего не знал о моих родителях, как и я о его. Мы с ним говорили только об искусстве, музыке и камнях, которые надо куда-то там положить. Он даже не спросил меня, какое желание загадала бы я на могиле этого раввина. «А чтобы ты хотел, чтобы я загадала? — спросила бы я его тогда. А ты скажи, потребовал бы он, признайся немедленно. — Тебя, голого и связанного». И прочие глупости, которые мы могли бы друг другу сказать, но которые не делали нас ближе.

— В последнее время она снова начала мне сниться, — призналась я. — Она умерла, просто перестала дышать.

— Ох.

— Это случилось еще до моего рождения. Ее не успели окрестить. Она даже не удостоилась настоящего надгробия. В те времена не понимали, как это важно. Лишь нечто вроде массового захоронения. Мама и папа не стали горевать о ней, они договорились все забыть и зачать нового ребенка. Когда родилась я, они дали мне ее имя. Это она должна была зваться Соней.

— Я этого не знал.

— Они, верно, думали, что чувство утраты станет меньше, если от нее хоть что-нибудь останется.

— Людей называют в честь умерших родственников, так все делают, но в честь сестры? Это все равно как если бы у тебя украли твою собственную личность.

— Но ведь ее так и не окрестили. А это имя было важно для родителей, оно присутствовало в родне у каждого из них. Они верили, что я смогу залечить рану. Так сказали доктора, и так говорили все.

— Разве не время лечит раны?

— Родители развелись, когда мне было пять. Спустя семь лет после ее смерти. Горе по ней сплотило их, а вот радости оказалось недостаточно. Меня оказалось недостаточно. Я не сумела удержать их вместе.

— Ты была ребенком, что ты могла сделать?

Мне пришлось наклониться вперед, чтобы мир вокруг перестал кружиться у меня перед глазами. Его рука крепче обхватила меня за спину, я извернулась и беззастенчиво поцеловала его.

Поль оплатил счет.

— Пошли, нам пора в номер.

Мы были ужасно пьяны, поэтому вышло не слишком хорошо. Необузданно, но чересчур стремительно. Потом он осторожно повалил меня на кровать, чтобы расцепить объятия, а сам встал с постели и повернулся ко мне спиной — его голый силуэт в окне.

— Что такое?

— Ты ведь не собираешься вернуться домой и развестись?

Я резко села. Задыхаясь. Обернула простыню вокруг себя.

— Нет…

— Просто прямо сейчас я не готов к чему-то подобному. В моей жизни нет места для близких отношений, и я хочу, чтобы ты знала об этом.

— Зачем ты поднял эту тему? Я не говорила, что собираюсь разводиться. При чем здесь близкие отношения? В конце концов, это же ты хотел со мной увидеться.

— А ты не хотела?

Он обернулся и посмотрел на меня. Позади него — настежь распахнутое окно, время далеко за полночь. Сочащийся влагой воздух, выхлопы машин, предчувствие дождя. Мне надо спать, завтра рано уезжать. В девять открывается «Икеа».

— Конечно же, хотела, — ответила я. — Я скучала по тебе, но это не значит, что между нами что-то изменилось. — Мне пришлось встать и подойти к нему, обхватить руками. Он высвободился из моих объятий.

— Ты не права. Все изменилось. Нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Ты и я, мы уже не те, что были, когда впервые встретились. Мне нравилось, когда ты притворялась.

— Что ты имеешь в виду?

— Приятно было знать, что ты фантазируешь обо мне, когда возвращаешься домой к своему мужу.

— С чего ты взял?

— Ты сама сказала.

— Ну, может, было пару раз.

— Я чувствую себя впутанным в нечто, что не является моим, вот и все. У меня нет никакого желания участвовать в твоем бегстве от неудачного замужества. Зачем ты приехала в Прагу? Разве ты не собиралась заново начать жизнь с твоим мужем? Что ты вообще здесь делаешь?

— Ты ничего не знаешь о моем браке. — Это было все, что я смогла выдавить.

Многочисленные крыши домов раскинулись перед нами, нагромождаясь друг на друга в лесу из печных труб. Из недр моего желудка поднялся запах перегара и наверняка испортил мое дыхание. За моей спиной Поль снова лег в кровать и натянул на себя одеяло — я наблюдала за ним, глядя на его отражение в оконном стекле.

— Мне пора спать, — сказал он. — Завтра у меня опять концерт.

* * *

Телефон всю ночь простоял на беззвучном режиме. Я сняла его только рано утром, когда проходила по Карлову мосту. Одно сообщение на автоответчике и три короткие эсэмэски.

Позвони мне.

Позвони!

Алло?!

И следом голосовое сообщение. Судя по голосу, Даниель был возмущен, зол и расстроен, или же он так пытался скрыть свой страх. Для верности я прослушала еще раз. Но он только просил перезвонить ему, как только я получу это сообщение. Полузадушенный конец фразы, словно, пока он говорил, ему не хватало воздуха, и следом порывистый вдох, ощущение чего-то большего, чем он хотел мне сказать.

Я посмотрела на часы. Несколько туристов с рюкзаками лежали, растянувшись под статуей мадонны, уличные подметальщики сгребали груды мусора с мостовых. Первые художники выкатывали свои тележки, доставали на продажу картины с видами Праги, написанные в голубовато-синих тонах.

Я позвонила. Но телефон Даниеля, кажется, был выключен. Неужели он настолько сильно разозлился? Меня встревожило, что он не отвечает, и в то же время я испытала облегчение. Чтобы ложь не сильно резала ухо, ее следует сперва хорошенько отшлифовать. Может, он только что проснулся и забыл, что я в отъезде, но тогда почему так рано? Все пропущенные звонки были сделаны около восьми утра, чуть больше часа назад. Хотя обычно он дрыхнет все утро. Разволновался из-за того, что не нашел меня в постели? А потом вспомнил, что я в Праге, и снова уснул, отключив телефон, чтобы не мешал.

Ничего страшного.

Я пробормотала ему на автоответчик что-то жизнерадостное о том, что аккумулятор разрядился и что через несколько часов я буду дома.

* * *

«Икеа» открыла свой новый большой магазин в самом центре Праги на Вацлавской площади, где уже скоро будет лет тридцать назад как проходили демонстрации против коммунистического строя, но я направилась прямиком к подземной парковке и, сев в машину, помчалась вон из города к одному из универмагов на окраине. По крайней мере, я была уже на обратном пути. Домой.

Сомнительный поцелуй на прощание, прежде чем покинуть номер. Пока. Всего хорошего.

В последний раз.

На парковке «Икеа» я снова попыталась дозвониться до Даниеля, следом отправила мужу эсэмэску: «Привет, пыталась дозвониться, что-то случилось? Целую».

Магазин «Икеа» невозможно обойти за одну минуту. Пока я металась между отделами, перебегая от спален к кухням и от кухонь к ванным, я все больше убеждалась, что именно Даниеля видела я накануне вечером. Весь местный ассортимент был мне знаком и в то же время чужим. Названия были написаны на шведском: полки «Билли» и табуреты «Боссе», стулья «Юпперлиг». Куда меньше моделей, которые я могла бы увезти с собой на машине, остальное было проще заказать по интернету, большая часть мебели была либо слишком заурядной, либо слишком дорогой. Хватит ли у нас средств на все это? Ванная, кухонная вытяжка, столешница.

«Блосиппа», «Соммарэнг», «Трофаст»[16].

Я заблудилась и в третий раз очутилась в детском отделе. Огромных размеров белый медведь в корзинке, набор посуды, сулящий вкусный обед.

Даниель по-прежнему не брал трубку. Я потеряла список того, что собиралась купить. Коврик для ванной, ершики для унитаза. Я вспоминала, стараясь сосредоточиться на небольших предметах, которые я могла унести с собой в большой сумке для покупок. Карнизы и занавески для окон на втором этаже, только из белой материи — однотонные, без претензий, и стоят до смешного дешево. Правда, я и тут оказалась перед непростым выбором: что взять, «Ингвильд» или «Гертруду», обе казались мне одинаковыми. Возможно, что-нибудь в светло-голубых тонах тоже не помешает. Когда у нас дома немного уляжется, мы придумаем что-нибудь получше. Я тогда раздобуду себе новую швейную машинку и сошью свои собственные шторы и занавески. Я задержалась возле лампочек накаливания, вспомнив, что Даниель говорил что-то о нестандартном цоколе.

А вот про зеркала я не забыла. Я уже говорила, что мне надоело краситься перед карманным зеркальцем, не имея возможности увидеть себя всю целиком. Это был один из поводов, почему мне требовалось заехать сюда именно сейчас.

И вот я себя увидела. В полный рост и до талии, в позолоченной раме и в окружении светодиодных линеек. И даже со встроенными часами. Целые ряды круглых, овальных и прямоугольных зеркал. Никаких видимых признаков моей измены мужу не наблюдалось, даже румянца не было на щеках, хотя кожа казалась болезненно чувствительной. Впрочем, Поль всегда был гладко выбрит, дело не в этом, но — бог ты мой! — все то, чем мы занимались, все это прошло через меня и все же никаких следов на мне не оставило. Как говорится, на лбу ведь не написано. Из-за того, что я не выспалась, у меня под глазами залегли тени. Но, возможно, они были там и раньше. Время оставляет свои отметины крайне медленно, их не замечаешь, если смотришь на свое лицо изо дня в день. Ставшие чуть резче складки возле рта, слегка обвисшая кожа.

Еще поживем, утешила я себя и выбрала несколько зеркал — одно в позолоченной раме для ванной и пару дешевых без всяких рам и прочих излишеств для гардеробной.

Уезжала я оттуда уже без музыки. Поездка длиною в один час и семнадцать минут, судя по навигатору. Все происходило куда стремительнее, чем я рассчитывала. Вначале я планировала успокоиться и заехать на какую-нибудь винодельню. Может, даже обсудить сотрудничество с местными производителями. Экскурсии по виноградникам, возможность разливать и запечатывать наше вино в бутылки со своими собственными этикетками — у нас с Даниелем было так много идей. Но телефон всю дорогу молчал. Больше я звонить не стала. Это выглядело бы так, словно я вся на нервах, как будто у меня есть повод волноваться.

* * *

Было уже почти около полудня, когда я свернула с главной магистрали на шоссе и, снизив скорость, поехала через город. Утро выдалось пасмурным, но я знала, что так и будет, пусть даже не слежу за прогнозами погоды. Мое возвращение домой проходило без малейшего проблеска солнца. Только серый, почти черно-белый, унылый пейзаж, словно я потеряла способность различать зелень полей и цветные ковры лугов. Только чужой, неизвестно откуда взявшийся автомобиль, который стоял на другом конце моста, перекрывая собой проселочную дорогу. Постепенно, не сразу, я обнаружила, что несколько подростков стоят, прислонившись к перилам моста и наблюдают за усадьбой. Уже тогда я должна была заподозрить неладное.

А смотрели они на полицейский автомобиль и мужчину в униформе. Возможно, позади веревки, которая была натянута на въезде, они видели что-то еще. Например, людей, которые перемещались по нашему участку. Незнакомое мне красное «Вольво» затормозило возле нашего дома и остановилось.

Невозможно описать чувство, которого нет. Я словно онемела, внутри не было ничего, только пустота. Не знаю, как я парковала машину, но она оказалась стоящей наискосок между двумя деревьями — то ли рябинами, то ли вязами, пожалуй, все-таки вязами, — да так, что я не могла толком открыть дверцу.

У заграждения меня остановил полицейский. Я попыталась разглядеть Даниеля среди всех этих людей, которые толпились, переговариваясь, у столбов ворот и вокруг липы, искали что-то на земле. Их было пять, нет, шесть, даже семь, если считать служителя порядка, который охранял въезд, но Даниеля нигде не было видно.

— Что случилось? Я здесь живу.

Я вытащила свое удостоверение личности и попробовала объяснить на английском и немецком.

На земле рядом с липой лежал кусок брезента и как-то странно бугрился. Одна-единственная мысль, но я отказалась додумать ее до конца. Нет. Нет!

— Где мой муж? Даниель Астрём? Где он? Что здесь случилось?

Должно быть, мой голос сорвался на крик, потому что все, кто там был, разом ко мне повернулись. Лица людей, непонимающие, холодные. Какой-то мужчина отделился от общей группы, махнул своему коллеге, и только тут я поняла, что он тоже полицейский — но почему их так много? Когда в подвале нашли тело мальчика, полицейских было не больше четырех человек. Между тем мужчина двинулся ко мне, не спеша, словно в замедленной съемке, и я увидела, что это был тот самый пожилой комиссар. Черт, как же его зовут, у него еще имя такое смешное, почти как у полицейских из «Пеппи Длинныйчулок». Кнопп? Крапп? Он шел, разговаривая с полицейским помладше, который неотступно следовал за ним.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, когда они оказались в зоне слышимости. — Скажите, пожалуйста, этому человеку, чтобы он пропустил меня — он не знает, кто я, — и объясните мне, что здесь происходит?

— Добрый день, фрау. К сожалению, мы не сможем вас пропустить, пока не изучим все следы.

— Следы? О каких следах вы говорите? Это мой дом, и я имею право находиться на своей собственной земле.

Я говорила, перебивая молодого полицейского, который, запинаясь, переводил.

— Пожалуйста, будьте так добры и успокойтесь, — хором произнесли служители порядка.

Я замолчала. Брезент был синим и толстым, и толком нельзя было разглядеть, что под ним находится.

Липа, подумала я, почему ты сделал это под липой?

— Где вы находились этой ночью?

— Я была в Праге.

— Есть кто-нибудь, кто бы мог это подсказать?

— Что?

— Что вы были в Праге.

Немецкий язык младшего сотрудника был не слишком хорош, неверные слова, причудливая грамматика. Наверное, он имеет в виду подтвердить, подумала я и ощутила, как закачалась земля у меня под ногами. Подтверждение. Кто-то, кто может рассказать им, чем я занималась в Праге.

— Сегодня утром я была в «Икеа», — медленно проговорила я. — У меня есть чек. Вчера же я останавливалась у замка в Мельнике, пробовала вино, там должны были меня запомнить. Можете заглянуть в багажник, если не верите.

Пожилой комиссар достал мобильный телефон и, кажется, принялся в нем что-то искать. Кралл, вот как его зовут. Йозеф Кралл!

— Где Даниель? — снова влезла я. — Он… у него?.. — Договорить не получилось. Страх, словно спазм, сдавил горло. Никто не обратил на мои вопросы внимания, они даже не были переведены.

— Взгляните на снимки, — вместо этого сказал младший сотрудник, пока Кралл протягивал мне мобильный телефон. — Вы узнаете этого человека?

Прошли секунды, может, даже минута, прежде чем я сумела взять себя в руки и опустить взгляд вниз. Два маленьких ребенка? Кажется, они сидели на качелях и заливисто смеялись.

— Ох, простите, внуки. — Йозеф Кралл нажал на экран пухлым пальцем, и фото детей исчезло. Он ввел пароль, и нужные снимки появились снова.

Я смотрела, не в силах оторвать взгляда. Глядела и не понимала. Кровь на затылке и внизу на шее. Лицо лежащей на снимке женщины было повернуто в полупрофиль, щека прижата к земле. Волосы рассыпаны.

Это не Даниель, подумала я, это не он.

— Так вы никогда ее прежде не видели?

— Видела, — очнулась я. — Простите. Это… это она там лежит?

Вокруг брезента снова задвигались люди, какой-то мужчина вышагивал по траве, наклонившись вперед и измеряя что-то рулеткой. Я ощущала запах земли, слышала тихие голоса и не понимала. Ведь еще совсем недавно мы стояли там, под липой, и прощались.

— Анна Джонс. Ее звали Анна Джонс. Мы познакомились в гостинице, она снимала там номер. Я думала, она уже отсюда уехала.

— Ее обнаружил ваш муж. Он звонил сегодня утром. После этого вы контактировали друг с другом?

Утром, около восьми. Как раз перед тем, как я покинула номер в Праге, когда касания чужого мужчины, подобно ожогам, были еще свежи на моей коже. Да, мы занимались этим и утром тоже — ночная размолвка ничуть на нас не повлияла. Возможно, прямо в тот момент все и происходило. Разве в распахнутые окна не влетал гремящий звон церковных колоколов, отбивающих восемь? После чего телефон умер, или Даниель потерял его. Может, разбил? Позвонил ли он сначала полиции, а потом мне, или им он позвонил позже, и уже после этого его телефон отключился?

— Он обнаружил ее здесь, под липой. Мотыга, я думаю, принадлежит вам.

Комиссар показал другой снимок. Я посмотрела. Это была та самая мотыга с двойным лезвием. Кривая, острая и ржавая. На длинном деревянном черенке.

— Где он? Где мой муж?

Должно быть, кто-то из них шевельнулся, ненароком бросил взгляд в сторону, я не знаю. Какая-то случайность, которая заставила меня поднять голову и посмотреть на две машины, стоявшие во дворе. Или же не случайность, а то необъяснимое, что появляется, когда люди долгое время живут вместе.

Лицо Даниеля в заднем боковом окне. Кричащее слово «Полиция» на капоте, желтые и синие эмблемы. На расстоянии я не могла разобрать выражения его лица. Было ли оно испуганным, пустым, сердитым?

Должно быть, все это время он смотрел на меня и тем не менее не вышел из машины, не подошел ко мне, не обнял и не сказал: во что же мы снова вляпались, Соня.

— Я могу подойти и поговорить с ним?

— К сожалению, нет, фрау. Он отправится вместе с нами в участок.

— Зачем?

— Нам нужно задать ему вопросы, фрау. Криминалисты еще не закончили свою работу. Я советую вам переночевать где-нибудь в другом месте.

Я отступила на несколько шагов по траве назад, туда, где уже не было веревки. Это случилось чуть позже, когда я отдавала им свой чек из магазина. Автомобиль проехал между столбами ворот и медленно покатил прочь. Короткий взгляд Даниеля, словно прикосновение, настолько легкое, что даже сомневаешься в нем. Под колесами заскрипел гравий, звук постепенно удалялся, делаясь все глуше и тише.

* * *

Я заметила обращенные в мою сторону взгляды посетителей из ресторана, услышала обрывки разговоров, которые умолкли, когда я вошла.

Хозяин гостиницы протянул мне ключ, но отдавать не спешил, продолжая держать его в руке. Спросил, подойдет ли номер восемь.

— Если вы не имеете ничего против, — произнес он с оттенком сочувствия в голосе. — Боюсь, этот номер располагается слишком близко от номера той женщины.

— Так вы уже знаете, что случилось?

— Они не слишком-то многословны. — Либор пытливо глядел на меня, пытаясь хоть что-нибудь угадать по моей реакции, что дополнило бы уже известную ему информацию. С полчаса назад ему позвонили из полиции и велели не заходить в тот номер. Несчастный случай, который произошел с одним из его постояльцев, так они сказали. В ресторане об этом тоже говорили, один из посетителей видел полицейские машины, другой тот час же пустил слух — в общем, Либор понял, что все случилось возле моей усадьбы.

Просто дай мне ключ, мысленно заклинала я его, и избавь меня от этой болтовни.

— Меня устраивает, — сказала я.

— Что?

— Номер по соседству. Мне все равно.

— Ужасно, — сказал он, продолжая сжимать ключ в руке с такой силой, что было видно, как двигаются под кожей его мышцы и суставы, — что за времена пошли! Мы уже не знаем, что за люди приезжают к нам сюда, наводняют всю страну. Женщина уже нигде не может чувствовать себя в безопасности, а они все прибывают и прибывают, тесня нас, мигранты, беженцы. Но, прошу прощения, вы, кажется, знали ее? Я помню, вы с ней разговаривали.

— Не думаю, что прямо сейчас я могу об этом говорить.

— Разумеется, это такой шок. — Либор заговорщицки понизил голос и бросил быстрый взгляд в обеденный зал, где несколько посетителей разразились криками по поводу то ли забитого, то ли пропущенного мяча — на большом экране транслировался футбольный матч. — Я только хочу, чтобы вы знали. Если услышите в номере семь что-нибудь подозрительное, не пугайтесь.

— Спасибо.

— Ведь они скорее всего предпримут расследование. Пусть даже это и несчастный случай. — Последние два слова он выделил, словно давая мне понять, что не поверил словам полиции. — Так что, если что-то услышите, значит, так оно и есть. Я только это хотел сказать.

— Все в порядке, — сказала я, чувствуя себя далеко не в порядке. — Я не верю в привидения.

Наконец он опустил ключ в мою ладонь. Два лестничных марша наверх. Сумка с вещами показалась мне куда тяжелее, чем раньше, хотя содержимое было таким же. Они не позволили мне зайти в дом, даже чтобы взять чистую одежду.

Я бросила сумку на пол и распахнула настежь окно. Номер на двоих. Скорее всего, это только вопрос времени, когда они отпустят Даниеля, но вернуться в усадьбу на ночь мы уже точно не сможем, даже если бы захотели.

Анна Джонс была права. Здешние номера вполне приличные. Я села на широкую кровать, она оказалась жесткой. Подушки и покрывало белых и светло-коричневых тонов, ночник в виде имитации крохотной хрустальной люстры. Ковер в светло-синих разводах. На стене над письменным столом картина «Врата Богемии» — огромная скала из песчаника, принявшая форму моста[17], я читала, что здесь проходили съемки одной из сцен фильма «Хроники Нарнии». Шторы были двойными, плотными и хорошо задергивались на тот случай, если не хочешь никого видеть или чтобы видели тебя. С такими шторами можно было вообще спать не просыпаясь, даже после восхода солнца.

Когда я подняла трубку гостиничного телефона, раздался щелчок и пошел длинный гудок. Реликт из прошлого века, бежевый и громоздкий, с потертыми цифрами на кнопках. Где-то из глубин памяти всплыло, что для того, чтобы набрать город, надо нажать на ноль. Это сработало, в трубке зазвучал другой, более громкий тон.

Полиция забрала мой мобильный телефон. Сотрудники вежливо попросили меня передать его им, чтобы они смогли сопоставить звонки с моим рассказом. Ну и, конечно же, посмотреть, где я была, ведь телефон собирал информацию и засекал мои следы, это был шпион, который отслеживал каждый мой шаг. Сообщения от Поля я стерла еще утром, как всегда это делала. И когда я подумала об этом, мне стало даже стыдно за то облегчение, которое я испытала.

Сейчас я не могу ответить на ваш звонок.

Голос Даниеля на автоответчике, такой же, как и всегда, словно он только ненадолго вышел на пробежку по окрестностям и скоро вернется. Я сказала, где нахожусь, и сообщила телефон гостиницы, чтобы он смог до меня дозвониться. Люблю, целую, скоро увидимся.

По крайней мере, они оставили мне мой ноутбук. Я запихнула его в сумку с вещами прежде, чем отправиться в Прагу, возможно, из-за опасения, что Даниель вздумает заглянуть в него в мое отсутствие. И обнаружит нечто, что предназначается только мне. Мои записи. Черновики писем или незаконченные стихотворения. Разрозненные чувства, которые я пыталась сформулировать.

Я открыла крышку ноутбука. На письменном столе под страной Нарнией. Вдох через нос, выдох через рот.

Дети. Нужно связаться с детьми.

Позвонить им я не могла, не хотела слышать, как меркнет радость в их голосах, не хотела, чтобы они переживали за меня.

…Это Даниель ее обнаружил. Сейчас он в полиции, но не волнуйтесь — на самом деле ничего страшного не произошло.

Я стерла текст и начала заново.

Надо конкретнее, подумала я, без преувеличений и попыток смягчить случившееся. Мю всегда отметает подобный мусор и глядит в самый корень. Я напишу ей: «Не волнуйся», а она ответит: «О чем теперь я должна волноваться?» Она больше всех торопилась уехать и покинула нас за год до отъезда Элмера, хотя и была младше брата. И тем не менее она разозлилась, когда мы продали наш дом.

«Я, конечно, все понимаю, вы хотите следовать своей мечте и все такое, вот только немного странно не иметь родного гнезда, куда можно вернуться, и вы хоть отдаете себе отчет в том, что вы на самом деле вытворяете, разве люди в вашем возрасте пускаются в подобные авантюры, пытаясь сохранить свой брак?»

Элмер же, напротив, обрадовался.

— Круто, это вы здорово придумали, — и полностью одобрил нашу инициативу.

Я зашла на их страницы в «Фейсбуке», сначала на Элмера, потом на Мю. Ни один из них не был здесь особенно активен, проживая свою насыщенную медийную жизнь на платформах других соцсетей, куда я не могла за ними последовать из-за опасения показаться чересчур навязчивой. Но порой выскакивало чье-нибудь фото, какой-нибудь друг, отметивший его или ее на своем снимке.

Вот Элмер с несколькими друзьями на концерте в Сиэтле, имя исполнителя ни о чем мне не говорило. Ссылка на его последние записи, талантливая электронная музыка, но слишком тягучая и заунывная для моих ушей. Мю со своим парнем, если они, конечно, еще вместе — снимку уже два месяца, а подробностей я не узнавала. На фото — смеющаяся и полная жизни девушка, волосы развеваются на фоне бурлящего потока где-то в окрестностях Умео.

А нужно ли вообще сейчас сообщать им о том, что случилось? Не лучше ли будет подождать, пока я не узнаю, что же там на самом деле произошло? Когда вернется Даниель, когда станет ясно, что нет никаких поводов для беспокойства.

Телефон по-прежнему молчал. Мне хотелось выдернуть его вместе со шнуром из розетки и швырнуть об стену, чтобы он разлетелся на кучу уродливых и никому не нужных обломков пластика, но я не стала этого делать. Вместо этого я подняла трубку, чтобы убедиться, что телефон работает. Услышала щелчок и следом монотонное гудение. Положила трубку обратно, и в номере снова стало тихо.

Пусть хоть ненадолго, но мне нужно поспать.

* * *

Часы на ратуше забили пять, и следом зазвучал более мелодичный перезвон колоколов на одной из церковных башен. Время чуть сбилось с ритма за мгновение до того, как пришли они.

Только тогда я поняла, насколько здесь хорошая слышимость.

В номере по соседству открылась и закрылась дверь. Следом — тихие голоса за стеной, короткие фразы с долгими паузами между ними. Непохоже было, что там ведут разговор, скорее обмениваются короткими приказами. Не знаю почему, но у меня возникло чувство, что они торопятся. Шорох выдвигаемых ящиков, скрип закрываемой дверцы шкафа. Шум и еще какой-то звук, идентифицировать который было сложнее. Несколько раз они стукнули по стене, за которой я стояла. Потом глухой шлепок — должно быть, на пол свалили дорожную сумку. Наверное, она уже успела собрать в нее все свои вещи, ведь она говорила, что уезжает. Постельное белье они наверняка заберут с собой. Интересно, что может поведать гостиничный номер о человеке, который в нем жил? О том, бывали ли у него гости? Любовник, любовница? Не знаю почему, но мне она показалась очень одинокой.

Чуть позже мне почудилось, что дверь номера снова открыли. Я почему-то подумала, что это Анна Джонс вернулась обратно. Из номера не доносилось ни звука. Должно быть, дверь закрыли почти сразу же, причем почти беззвучно, иначе бы я услышала.

Ноги затекли от неудобной позы в нише окна, где я просидела слишком долгое время, пытаясь припомнить одну вещь: а на самом ли деле я убрала ту самую мотыгу в сарай?

Во всяком случае, я именно так заявила полиции, но теперь была уже не столь уверена, что помню правильно. Я вытянула ноги, прошлась туда-сюда по номеру, который боялась покинуть. Вдруг пропущу телефонный звонок. Чем больше я силилась мысленно увидеть Анну Джонс перед собой, представить, чем она на самом деле занималась в номере вроде этого, день за днем, тем более размытым становилось мое представление о ней.

Зачем она отправилась к нам в усадьбу ночью, или вчера вечером, или даже сегодня рано утром? Неожиданно я поняла, что даже не знаю, в какой отрезок времени она погибла.

Я подумала о нашей первой встрече, припоминая свое ощущение уверенности, когда мне показалось, что я знаю, к какому типу людей она принадлежит. А когда, собственно говоря, это было? Больше недели назад, но, кажется, меньше двух? Здешнее течение времени сбивало с толку, дни следовали один за другим сплошным ровным потоком, и было уже не важно, где вторник, а где среда. Потом она сама подошла ко мне, и мы разговорились. В тот день еще шел дождь, мы пили вино и беседовали. Когда же это было, в прошлый четверг?

Я снова уселась в нишу с ноутбуком на коленях. Сидеть за письменным столом я не могла, он только будил во мне тревожное желание написать обо всем детям. Из окна я смотрела на крыши домов, на видневшуюся вдали башню ратуши и спрашивала себя, там ли сейчас Даниель, в полицейском участке по соседству. Вспоминала мощные каменные стены, надежные двери, целиком и полностью выдержанный в коричневых тонах интерьер. Должно быть, Даниеля сегодня уже не отпустят, иначе бы они давно это сделали. Смеркалось, часы на башне пробили семь, следом — половину восьмого.

Когда же на самом деле это началось?

* * *

Я пишу это только для себя, чтобы навести порядок в своих мыслях. Чтобы воскресить в памяти то солнечное жаркое утро в начале лета, когда я впервые увидела Анну Джонс в ресторане гостиницы, и вспомнить каждую деталь, как значительную, так и незначительную. Все начинается и заканчивается Анной Джонс. Ее образ, в углу обеденного зала, сидящей с книгой, под головой мертвой косули. Нет, я не углядела в этом никакого знака, ничего такого мне тогда и в голову не пришло.

Она не вписывается сюда. Так я тогда о ней подумала.

Воспоминания ненадежны. Они обманывают нас. Постоянно. Объединяют одно с другим, потому что мозгам так удобно, потому что им хочется видеть закономерность и смысл там, где есть только случайность, перевирают и дополняют тем, что кто-то другой рассказал или что нам, возможно, только почудилось.

Действительно ли я первая пошла на контакт или же это она стремилась к знакомству со мной?

Когда она спрашивала про липу, разве не было в ее вопросе скрытого подтекста или же он слышится мне только сейчас, спустя какое-то время?

Мне приходится постоянно останавливать себя, зажмуриваться и прокручивать воспоминания заново, а вечер за окном между тем становится все темнее.

Кем же ты была на самом деле, Анна Джонс?

* * *

Время почти исчезло. Оно текло сквозь меня словно воздух, пока я писала, часы и минуты, которые я вдыхала и выдыхала в виде невидимых частиц, но скоро этот день наконец-то подошел к концу. Тело ломило от усталости, но лечь спать я не осмеливалась. Я боялась уснуть, боялась забыть, боялась того, что случилось. Вечер выдался непривычно холодным. Я закрыла окно и почувствовала, как сильно проголодалась: за весь день у меня в желудке не было ничего, кроме одного бутерброда.

Я нажала на кнопку возле барной стойки, и вскоре откуда-то из заднего помещения появился Либор. Он выглядел так, словно только что проснулся. Шел двенадцатый час, и ресторан был закрыт, но он спокойно застегнул несколько пуговиц на своей рубашке и невозмутимо заявил, что сейчас же распорядится насчет гуляша.

Десять минут спустя из кухни раздался писк микроволновки, и передо мной на барной стойке появилась тарелка. Я поняла, что это скорее всего остатки от обеда.

— А ваш муж, они сказали, когда он сможет вернуться?

— Я точно не знаю. Никто не звонил?

Хозяин гостиницы покачал головой и выставил передо мной бутылку французского вина.

— К сожалению, я не могу держать гостиницу открытой после полуночи, но ведь у вас же есть мобильный телефон?

Я принялась за еду, что избавило меня от необходимости отвечать на его вопрос. Мясо было жестковатым, хлеб немного зачерствел.

— В таком случае вы можете сами спуститься вниз и открыть ему, — продолжил Либор. — В смысле если ваш супруг вернется поздно.

Несмотря на то что мой взгляд был прикован к тарелке, я знала, что он наблюдает за мной, пока я подношу ложку ко рту, глотая плавающие разваренные ломтики моркови и картошки в гуляше, который больше походил на суп. Комок сметаны развалился, стоило мне тронуть его ложкой, растекся и сделал поверхность мутной.

— Я слышала, как приезжала полиция и обыскивала ее комнату, — выкрутилась я из неловкого молчания. — Не знаете, нашли они что-нибудь?

— Сомневаюсь. — Либор налил себе пива. — Кстати, будь я на вашем месте, не стал бы задавать подобные вопросы кому попало.

— В смысле?

Либор наблюдал за тем, как оседает в бокале пена. В ожидании ответа я успела доесть то, что было у меня на тарелке.

— Мы здесь уже давно, — проговорил он наконец. — Мой дед купил эту гостиницу после войны, и мальчишкой я встречал постояльцев, прежде чем мне доверили ключи от номеров. Вы, вероятно, заметили, что у нас не так много постояльцев, но бывали времена и похуже. Жизнь научила меня не вмешиваться в то, что тебя не касается. Держать глаза и уши открытыми, но при этом ничего не видеть и не слышать. Вывешивать в окне тот флаг, который должен быть вывешен, красный, когда у власти красные, или национальных цветов, как сейчас. Я советую быть вам осторожнее, это все, что я хочу сказать.

— Почему же? — От усталости мозги были как в тумане и туго соображали, когда я попыталась уловить его мысль. — Что они сказали?

— Как бы то ни было, мне они ни слова не сказали. И вам я тоже ничего не скажу. Они пришли, сделали свое дело, вернули ключи, поблагодарили и ушли. Все очень культурно. Думаю, они пробыли наверху почти полчаса. Ее сумку, конечно, забрали с собой. Я ее узнал, сам помогал ей донести до номера. Они ведь еще вернутся, подумал я, чтобы снять отпечатки пальцев, собрать образцы ворсинок и все такое, что можно увидеть по телевизору, но они даже дверь не опечатали. Как я уже сказал, я человек осторожный и не хочу никому переходить дорогу. В таком городишке, как этот, подобное не для меня.

Я вспомнила, что у меня сложилось впечатление, что те, кто обыскивал комнату, очень торопились. А что касается двери, которая повторно открылась и закрылась, то, должно быть, это был Либор, который заглянул в номер после того, как его покинула полиция.

— Я только спросил, все ли они закончили, чтобы можно было убраться в номере, — продолжил он. — Да, вы должны меня простить, я не хочу показаться бессердечным, ужасно, что это случилось с одним из моих постояльцев, такая приятная женщина, всегда такая вежливая, очень сдержанная, никаких жалоб, несмотря на то что в ее глазах мы, должно быть, выглядели заурядным заведением, но я должен вести свое дело, и потом я сомневаюсь, что полиция заплатит мне за то, что номер пустует.

— Кажется, я не все понимаю.

Он наклонился над барной стойкой и понизил голос, хотя никого рядом не было.

— Номер не пришлось убирать, — сообщил он. — Совершенно. Они сделали всю работу за меня, спасибо нашей доблестной полиции. Насколько я успел убедиться, после их ухода все поверхности оказались протерты, ни бумажки, ни пятнышка. Они не оставили после себя ничего крупнее пылинки.

Был риск, что я что-нибудь неправильно перевела из того, что он говорил, или же мысленно дополнила его слова теми, которые, как мне казалось, он хотел сказать. Его английский, как я уже упоминала, был не ахти, а немецкий и того хуже. Некоторые вещи приходилось переспрашивать, чтобы быть уверенной, что я поняла правильно — я так часто делаю, чтобы избежать ошибок. Слова должны употребляться правильно и произноситься корректно. Если твоя мама — библиотекарь, то к таким вещам привыкаешь с детства.

Auslöschen.

Уничтожить.

Произнося это, Либор посмотрел мне прямо в глаза, и что-то суровое промелькнуло в этот момент в его взгляде.

— Они пришли туда не затем, чтобы обыскать комнату, вот что я скажу. Они пришли, чтобы уничтожить все следы.

— Но зачем?

— Ну, о таких вещах нужно спрашивать у полиции. Если, конечно, ты тот, кто может задавать ей такие вопросы.

После чего Либор намочил тряпку и принялся аккуратно оттирать жир и присохшие капельки пива с барной стойки.

* * *

Визитная карточка осталась лежать в моем бумажнике, я вспомнила о ней ночью, когда сидела и писала, одновременно пытаясь сообразить, что мне следует предпринять, когда рассветет.

Пойти в полицию, решила я, где прежде меня посылали то туда, то сюда, а еще позвонить в посольство, но оно далеко.

Рука переводчика коснулась моей, когда он протянул свою визитную карточку при нашей первой встрече.

Я не осмелилась звонить ему в такую рань, решив дождаться хотя бы восьми часов утра. После чего на два часа уснула и во сне долго что-то искала, даже не знаю что. Помню только, что было слишком поздно, слишком поздно спасать Даниеля, слишком поздно для всего. Проснулась я в поту, хотя во сне умудрилась спихнуть одеяло и простыню на пол.

Час спустя в дверях ресторана появился Антон Адамек. Я сидела в одиночестве в самом дальнем углу зала, где нас никто не мог услышать. Он поздоровался и бросил взгляд на голову косули надо мной, прежде чем сесть за столик.

— Я вам сочувствую, — сказал он. — Сначала история с судетским немцем в вашем подвале, а теперь еще и это. Должно быть, это большое потрясение для вас.

— Хотите кофе?

— У меня совсем мало времени. Я должен быть там к десяти часам.

— В полиции?

Переводчик кивнул и достал свой телефон, на экране которого высветились электронные цифры. Оставалось сорок шесть минут плюс самое большое три минуты, чтобы добраться до городской площади, где располагался полицейский участок.

— Вы виделись с моим мужем. Как он?

— Мне позвонили вчера вечером, чтобы я приехал и объяснил ему, что происходит, какие у него есть права и тому подобное. По большей части мне сказать нечего. Я встречался с ним лишь на короткое время.

— И что же в таком случае происходит? Он арестован, заключен под стражу? Его можно навестить?

Антон Адамек обернулся и, кажется, внимательно оглядел остальных посетителей в зале. Пара немецких туристов, экипированных для горных восхождений, один из завсегдатаев, заказавших себе первую порцию пива за день.

— Пожалуй, я бы выпил немного кофе, — проговорил Адамек.

Моя рука слегка дрожала, когда я наливала ему из кофейника, который входил в сервировку завтрака.

— Как вы понимаете, я связан обязательством о неразглашении служебной тайны, — продолжил он. — Честно сказать, мы вообще с вами не должны сейчас разговаривать.

Мне показалось, что его взгляд скользнул чуть ниже, между моих грудей, но я не уверена. Я надела белое платье, закрасила макияжем следы усталости, наложила светлые тени, которые скрыли истинное положение дел на моем лице.

— Я рада, что вы пришли, — сказала я.

Переводчик повертел в пальцах чайную ложечку.

— Они имеют право задержать вашего мужа на сорок восемь часов. Он, в свою очередь, имеет право связаться со своим посольством, но он отказался, потому что не считает, что он в чем-то виновен, и вместо этого потребовал, боюсь, довольно громко, чтобы его немедленно отпустили. По этой же самой причине он отказался от адвоката. Боюсь, это ошибка с его стороны.

— Он не совершал никакого преступления.

— Я всего лишь переводчик.

— Ему полагается адвокат?

— В случае если встанет вопрос о заключении под стражу, они сами назначат оного, не важно, хочет он того или нет. Когда речь идет о столь тяжком преступлении, этого требует закон.

— Сорок восемь часов, говорите? — Стрелки часов забегали в моей голове. Вчера, когда Даниеля увозили, время было около часу дня, или отсчет начался с того момента, когда они заключили его под стражу? Я представила себе тюремную камеру, воображение нарисовало нечто средневековое, с толстыми каменными стенами.

— Чепуха какая-то, — не согласилась я. — Они что, в самом деле могут задержать человека на двое суток, даже если тот ничего не делал?

— До тех пор, пока они не предоставят судье обвинение. В этом случае они имеют право продержать его под стражей еще двадцать четыре часа, ожидая решения об аресте.

Антон Адамек поднес чашку кофе ко рту и слегка поморщился, я не поняла, к чему это относилось — к кофе ли, правовому законодательству или поведению Даниеля. Из-за того, что он кричит, требует и отказывается…

— Как вы думаете, когда мне можно будет с ним встретиться?

— Боюсь, прямо сейчас такая возможность вряд ли представится.

Страх принял другую форму. Ощущение земляного пола под ногами и сводов подвала над головой, которые все тянутся и тянутся, уходя все глубже вниз, и нет путей назад.

— Мой муж не очень хорошо себя чувствует, — пробормотала я, обращаясь к недоеденному бутерброду, который лежал передо мной — абрикосовый мармелад и безвкусный сыр.

— Простите, — переводчик подался чуть вперед, — я не слышу…

Я повторила сказанное и вспомнила, что еще при первой нашей встрече обратила внимание на его глаза. На сквозившие в них уверенность и глубину.

— Я вас понимаю, — сочувственно кивнул он, — никто не будет чувствовать себя хорошо в подобной ситуации.

— Я не это имела в виду, — сказала я и покосилась на часы. Время еще есть. Кто-то должен об этом знать, подумала я, кто-то должен суметь понять Даниеля. — Я хочу сказать, что сейчас он сам не свой. И может довольно резко, я бы даже сказала агрессивно реагировать на мелочи. Просто чтоб вы знали. Если он ведет себя так во время допроса, то это вовсе не значит…

Антон Адамек глядел на меня молча, но с интересом, во всяком случае, так мне показалось.

— Мы потому и купили усадьбу, — продолжила я, — потому что он не видел иного выхода, который мог бы нас устроить. Это не его вина, все было несправедливо и даже незаконно, но что случилось, то случилось. Он воспринял все довольно близко к сердцу. Очень близко. Речь идет о работе, которая ему очень нравилась, в которой он разбирался и которую любил. Представьте, если бы половина вашей жизни, все, что казалось вам прочным и незыблемым, внезапно улетучилось за одну ночь. И люди поворачиваются к тебе спиной и начинают тебя избегать.

— Это я могу себе представить, — кивнул Антон Адамек.

— Он поранил колено, — продолжала я, — позапрошлой зимой. Несчастный случай на лыжах во Французских Альпах. Должно быть, первую операцию ему делал какой-нибудь халтурщик, или же ему просто не повезло, но колено заживало плохо.

Я поняла, что пустилась в слишком подробные объяснения. Это было видно по взгляду Антона Адамека. В нем застыло напряженное терпение, словно ему было жаль меня и он только поэтому меня и слушал, но я не могла просто так заявить, что Даниель уволился с работы. Тогда бы они думали, что это его вина. А это не так. Просто неудачное стечение обстоятельств.

— Он работал в издательстве, которое выпускало школьные учебники. Но здесь, у вас в стране, вы, наверное, тоже заметили, как все быстро изменилось. Все учебные материалы стали оцифрованными, школы больше не покупают учебников, а детей снабдили смартфонами и планшетами. Произошла реорганизация по многим направлениям, привыкание к новой действительности, экономисты выбились в начальники, на первый план вышли совсем другие навыки и умения. «Цифровые аборигены», как выразился один из новых владельцев издательства, имея в виду молодых людей, которые родились в век цифровых технологий. Проходит какое-то время, прежде чем ты понимаешь, что совещания проходят там, куда тебя не приглашали. Что твой опыт и знания уже никому не нужны.

Я понимала, что говорю слишком много, но мне действительно хотелось, чтобы он понял.

— И вот если соединить все это с травмой колена и тремя операциями, когда Даниель не мог находиться на работе, а значит, и не имел возможности сохранить за собой свое место…

Антон Адамек тронул телефон, наверное, чтобы посмотреть время. Экран осветился. Осталось восемнадцать минут.

— Простите, — сказала я. — Я понимаю, что это долгая история…

— Думаю, я вас понял.

— Даниеля всегда очень ценили. Он и помыслить не мог, что окажется одним из этих.

— Которых?

Я уставилась в пол, ощущая себя предательницей. Но ведь все, что я делала, я делала для Даниеля. Согласилась купить виноградник в этом чертовом городишке, чтобы выстроить что-то свое, новое и неизменное. Что уже не сумели бы у него отобрать и что заставило бы его вновь начать гордиться собой.

— Я понимаю, как это сложно для вас. — Взгляд Антона Адамека был пристальным, изучающим и, пожалуй, во многих смыслах заинтересованным. Я почувствовала себя неуютно.

— Я только хочу объяснить, что Даниеля может разозлить любая мелочь. Если он почувствует, что его неправильно понимают или пытаются загнать в угол… Знайте, что причина его поведения кроется именно в этом. Иногда ему кажется, что все ополчились против него, но он бы никогда…

— Я совру, если скажу, что в этом деле все так просто. Свидетелей нет, зато есть муж, который стремится защитить свои владения, и жена, которая отсутствовала всю ночь…

— А когда это на самом деле случилось, — перебила я его, — в середине ночи или утром?

— Не уверен, что могу дать ответ на этот вопрос.

Когда рыдания рвутся наружу, но ты знаешь, что плакать никак нельзя. Потому что кому-то нужно оставаться собранным и не терять самообладания. Твердо стоять на месте, пока все вокруг летит в тартарары.

— Если бы я только была дома. Тогда бы я сумела подтвердить, что он был в своей постели, что он спал, я это точно знаю. Бывает даже, что он принимает на ночь снотворное.

— Я только описываю, как все выглядит со стороны.

— Я поехала в Прагу, чтобы купить зеркала. Можете представить себе что-нибудь более дурацкое?

— Зеркала?

— У нас в доме нет зеркал, ну просто ни единого, и с этим надо было что-то делать. Шутка ли, не иметь возможности посмотреть на себя. Я не в силах отделаться от мысли, что, возможно, ничего этого и не было бы, если бы возле дома стояла машина. Если бы я только осталась дома…

А ну сгиньте, чертовы слезы…

— Люди выбрасывали их, когда въезжали в пустые дома, — проговорил Антон Адамек. — Мой отец вырос в доме без зеркал. И ни разу в жизни не взглянул на свое отражение. Говорили, что если оставить зеркало висеть, то в нем можно увидеть судетских немцев, которые жили здесь прежде.

Осталось одиннадцать минут.

— Вы можете передать Даниелю от меня привет?

Когда он поднялся из-за стола, то заслонил собой льющийся из окна свет. Перекинутый через руку пиджак, широкие плечи.

— Пожалуй, мне не следует упоминать, что мы с вами встречались.

А потом он ушел. После его рукопожатия, теплого и уверенного, осталось ощущение взаимопонимания. Я откинулась на спинку жесткого диванчика, измученная долгим пребыванием в напряжении. По крайней мере, хоть кто-то меня услышал. Я сделала, что могла. Несколько секунд спустя я увидела, как он прошел под окнами, широким шагом направляясь в сторону площади. Пиджак свой он надел.

* * *

Тропическая жара, обрушившаяся на Центральную Европу, сменилась чем-то напоминающим шведское лето. Сырой раздражающий ветер, который, казалось, дул со всех сторон и вынуждал держать окна закрытыми. Воздух был пропитан ожиданием дождя. Я захватила из машины тонкий дождевик и натянула на голову капюшон для защиты от ветра. Все ближайшие часы Даниеля будут заняты допросами, мне оставалось только ждать. На какое-то мгновение я почувствовала себя такой свободной, что даже стыдно стало.

В голове прояснилось, но вместе с тем, пока я шла, все начало казаться мне куда более удручающим. Снедающая меня тревога, что все сказанное мной может быть истолковано превратно и не поможет Даниелю, а скорее, наоборот, усугубит его положение. Надеюсь, я не представила его как невменяемого, находящегося на грани нервного срыва истерика? Человеком, который любой ценой станет защищать свою территорию, свою собственность?

Ближе к реке ветер усилился. Не доходя до моста, я свернула. Дорога на этой стороне была почти такой же узкой и очень старой, со слоями песка, щебенки и асфальта, который стерся на обочинах.

Несколько ухоженных вилл, развалины какого-то сарая. Потом открылся вид на нашу усадьбу на том берегу реки. Строгая зелень липы, темная земля. Все выглядело таким мирным. Я не заметила ни одного полицейского ни возле дерева, ни где-либо еще во дворе. Ни машин, ни малейшего движения, если не считать клонящихся на ветру деревьев и трав да нескольких мелких пичуг, низко летавших над землей.

Я долго так простояла, пытаясь понять, что мне известно. В одном из окон, кажется, горел слабый свет — какая-нибудь лампа в глубине дома, которую забыли выключить. Я знала, что там никого нет, и все равно у меня было ощущение, что за мной наблюдают. На ум пришли слова Поля, всплыли из глубин памяти, что-то о сотрясании стен и странных звуках, доносящихся с крыш, когда мы гуляли по старой Праге, что настоящая жизнь города заключена в его домах, а не в жителях, которые лишь берут ее взаймы.

Аллея поменьше вела к домику старого садовника, стоявшему чуть особняком. Тщательно ухоженный сад, там был даже маленький фонтан в виде ангела с рыбьим хвостом, цветущая изгородь шиповника, розы, очень напоминавшие наши.

Я позвонила в дверь, но звонка не услышала. Постучала, немного подождала, постучала снова. Я ведь пообещала пожилому человеку что-то вроде работы. Это возлагало на меня в некотором роде ответственность. Он заслуживал узнать о том, что случилось. Возможно, он уже слышал что-нибудь в гостинице или еще где-то, видел полицейские машины на том берегу. А теперь наверняка спрашивает себя, что же ему делать.

Я спустилась с крыльца и прошлась немного по саду — вдруг он там. В саду не росло ни единого сорняка, газон был красиво подстрижен и ухожен. Кусты шиповника пахли летом моего детства. Сквозь окна я разглядела только верхние края картин и светлые занавески с фестонами. Я задумалась над тем, чтобы оставить записку, только не знала, что мне написать. Закончилась работа Яна Кахуды или нет? Я ощутила колоссальную усталость. Он ведь все равно будет продолжать ходить туда и поливать розы, даже если все узнает.

* * *

— Вы все-таки пришли! Как же я рада! Я уже и не чаяла снова вас увидеть.

Едва над дверью звякнул колокольчик, как Марта отложила в сторону книги, которые держала, и подбежала ко мне. Взяла меня за руку и втянула в магазинчик, закрыв за мной дверь.

— Я уже все знаю. То, что случилось, просто ужасно. Кого-то грохнули прямо там, где вы живете. Хотите чаю, кофе или что-нибудь еще?

— Нет, все в порядке, спасибо. Я ненадолго.

Но куртку с себя все же сняла. Она была мокрой, потому что по дороге сюда начался дождь.

— Но вы же замерзли.

— Ничего страшного.

— Входите.

Хозяйка книжного магазинчика заперла дверь.

— Плевать. Все равно никто не придет.

Она пригласила меня в находившуюся за прилавком подсобку и включила кипятильник. Пакет песочного печенья, банка растворимого кофе. Из узкого окошка — вид на двор и мусорные баки. На стене в рамочке висел помятый плакат, на котором я узнала предыдущего президента страны и героя-освободителя Вацлава Гавела. Havel na Hrad было написано на нем.

— Гавела — на Град, — перевела Марта. — Я помню те недели в ноябре 1989 года, когда мы свергли коммунистов. Я тогда училась в Праге и видела все собственными глазами. Это один из избирательных плакатов, которые мы начали наклеивать сразу после переворота, в преддверии президентских выборов. Никогда не забуду ту новогоднюю ночь, когда мы танцевали на Вацлавской площади, провожая на тот свет Маркса и Ленина. Когда мы верили, что все будут свободны и счастливы.

— Но этого не случилось?

— Зависит от того, кого вы спросите.

Она накинула мне на плечи кофту и разлила кипяток по кружкам. Я тут же взяла одну и принялась греть о нее ладони. Марта была права, я действительно замерзла. Ветер окончательно определился с направлением и, когда я шла от дома садовника, дул прямиком с севера. Вдобавок я еще не туда свернула, и мне пришлось поблуждать между виллами с садовыми участками и лающими за заборами собаками.

— Расскажите, что же на самом деле у вас случилось, — попросила она, присаживаясь рядом.

— Не думаю, что мне позволено что-то рассказывать.

— Здесь нас все равно никто не услышит. — Марта улыбнулась и постучала по столу. — Теперь уже точно.

— А что вы уже знаете?

— Что этой ночью с одним из приезжих случилась беда. Кто-то сказал, — кажется, это была соседка напротив, — что это произошло возле виноградника, и я сразу подумала о вас, но потом один учитель в школе рассказал, что этот приезжий не из наших краев. Бродяга или же турист. Хозяин скобяной лавки по соседству утверждает, что полиция уже кого-то арестовала. И это обнадеживает.

Я отхлебнула кофе, съела печенье, взяла еще одно, все это время пытаясь думать о нескольких вещах сразу. Что именно из рассказанного Мартой могло исходить от полиции, а что кому-то лишь показалось, а потом он всем растрепал. Я вспомнила, что, когда забирали Даниеля, на мосту торчала группа подростков и внимательно за всем наблюдала.

— Так, значит, люди говорят, что убили человека?

Глаза Марты расширились.

— Никто не говорил, что он умер!

— Если я вам все расскажу, в полиции сразу поймут, откуда информация, — заметила я. — Кажется, они не хотят, чтобы подробности этого дела выплыли наружу. Не знаю, правда, почему.

Марта откинулась на спинку стула и принялась прихлебывать кофе, держа кружку между ладонями и не спуская с меня глаз.

— Знаете, почему я упрямо продолжаю содержать книжный магазин, хотя уже почти никто больше не покупает книг и мне едва удается наскребать на оплату аренды и счетов за электричество, и к тому же я уже лет тридцать как назад поклялась, что уеду отсюда?

Я покачала головой, и Марта перевела взгляд на мусорные баки, серые фасады домов и небольшую кучу ржавого железного лома, сваленную в углу двора.

— Моя бабушка работала здесь продавщицей, прежде чем магазин перешел к ней, а потом ее дело продолжила мама. В семидесятые годы ее осудили за распространение самиздата, запрещенной литературы, которой она торговала из-под прилавка, и отправили на несколько лет отбывать срок в урановые шахты в Яхимове. Само собой, коммунисты конфисковали наш книжный магазин, и вместе с ним мы потеряли и квартиру, в которой жили, потому что она являлась частью магазина.

Марта показала на потолок, имея в виду верхний этаж, и я еще успела подумать, что это просто сказка — маленький магазинчик с квартирой наверху.

— Я, можно сказать, родилась здесь, над магазином. После Бархатной революции, когда моя мама была еще жива, хотя уже тяжело болела раком, нам удалось вернуть все обратно. Судебные разбирательства длились долгие семь лет, но думаю, именно это, а не химиотерапия и облучение, удерживало маму от смерти. В тот день, когда мы получили назад наши ключи, мама потребовала, чтобы я вкатила ее сюда в коляске. И это несмотря на те нечеловеческие боли, которые она испытывала. Неделю спустя ее не стало. Так что поверьте мне, я научилась держать язык за зубами.

— Это был не мужчина, — проговорила я.

Марта несколько секунд молча разглядывала меня, а потом как грохнет чашкой по столу.

— Да что ты будешь делать! Нет, ну почему это всегда обязательно должна быть женщина? Наверняка какая-нибудь несчастная проститутка из Украины или Молдавии, которой попользовались и выбросили как ненужную вещь. Через несколько лет, после того как открыли границы, у нас тут на каждом углу было по борделю, аж до самой немецкой границы. Но раз этого подонка схватили, то я очень надеюсь, что вы никуда не уедете и останетесь здесь жить.

Где-то совсем рядом послышался шум работающего вентилятора, глухое раздражающее жужжание.

— Не знаю, помните ли вы, — начала я, — но, когда я заходила к вам сюда в первый раз, у вас в магазине была еще одна посетительница. Мы с ней еще довольно долго разговаривали.

— А как же! Конечно, помню. Анной ее звали. Она часто заходит, мой самый лучший клиент за последнее время. Но вот уже два дня прошло, а я ее ни разу не видела. Может, она уехала…

Окончание фразы застряло у Марты в горле. Я увидела, как что-то полыхнуло в ней яростью, ее взгляд заметался и наконец остановился на мне. Мне даже показалось, что ее глаза утратили цвет, словно всосали в себя ту серость, что царила за окном.

— Не может быть. Пожалуйста, скажите, что это не так!

Моего молчания оказалось достаточно. Непроизнесенный ответ — это тоже ответ, отголосок эха, заполнивший собой тесное пространство подсобки. Все равно я толком ничего ей не сказала, уговаривала я себя. Фактически никто не может обвинить меня в том, что я в принципе упоминала имя Анны Джонс.

— Но за что? — проговорила наконец Марта. — Кто мог желать ей зла?

— Не знаю. Возможно, она случайно подвернулась кому-то под руку.

— Она купила у меня много книг. Несколько штук на английском в мягкой обложке и еще почти каждый день покупала открытку или две. Несколько раз я спрашивала ее, что она здесь делает, но она ни разу толком не ответила. «Осматриваю края, где прежде никогда не бывала» — так она говорила. Вы ведь ее знали?

— Нет, абсолютно не была с ней знакома.

Шум вентилятора усилился. Между мусорными баками на улице прошмыгнула серая кошка, больше похожая на крысу.

Я вспомнила про Мадам Бовари, совсем про нее забыла. Хватит ли у нее ума добывать себе пропитание самостоятельно или же она так привыкла, что ее кормят, что теперь сидит у крыльца и жалобно мяукает?

— Вот только никак не возьму в толк, зачем ее понесло к нашей усадьбе посреди ночи, — задумалась я, — или же это было на рассвете. Мне кажется, она хотела со мной о чем-то поговорить.

— Но вы ведь понимаете, что вы здесь ни при чем?

Я не ответила, потому что не знала, что лучше: сказать «да, понимаю» или же «нет, не совсем». К тому же я была убеждена, что в какой-то степени я виновна в случившемся. Именно я в тот первый раз пригласила ее к нам в гости.

— У нее есть дети, — задумчиво проговорила я. — Взрослые дети в Англии. Интересно, знают ли они.

— Но она была немкой, выросшей где-то на востоке Германии, — возразила Марта. — Я это точно знаю, потому что мы разговаривали с ней о таких вещах, о которых можно говорить только с человеком с соответствующим жизненным опытом. Она бы с ума сошла, говорила она, если бы работала на Западе, где все только и делают, что сидят и молчат и слова вымолвить не смеют, пока начальник ведет себя как идиот. Она не понимала, чего они все так боятся. «Ведь не посадят же их за это в тюрьму, в самом деле. Самое большое, чем они рискуют, это упустить очередное повышение по службе».

— Она могла вскоре потерять работу, — вспомнила я, — или уже ее потеряла. У меня сложилось впечатление, что она искала, чем будет заниматься дальше оставшуюся часть жизни.

Мы обе помолчали. У меня появилось желание заплакать, но вместо этого я встала и поставила чашку в крохотную раковину.

— Будем надеяться, что полиция сделает все, что в ее силах, — сказала я.

— Гм, — хмыкнула Марта.

— Пожалуй, мне пора возвращаться обратно.

Марта смерила меня пристальным взглядом:

— И вы не боитесь?

Я объяснила, что сняла номер в гостинце, но про Даниеля ничего не сказала.

— Я нашла кое-что для вас, — сообщила Марта, — но вам наверняка сейчас не до этого.

— Вы о чем?

— Помните, когда вы были здесь в прошлый раз, я обещала вам поискать. У себя в хранилище. — Марта тоже встала и сполоснула чашки.

— Да, точно, — согласилась я и попыталась вспомнить, о чем же я спрашивала. Какие-то книги. Кажется, ничего важного. Мысленно я уже видела перед собой гостиничный номер, думала о вечном перезвоне церковных колоколов и телефоне, который только и делал, что молчал. До истечения сорока восьми часов оставались сутки.

— Что же вы нашли?

Марта выудила из кармана ключи:

— Идемте.

Возвращаться обратно в магазин она не стала. Вместо этого Марта спустилась вниз по узкой лесенке и отперла дверь, которая, как оказалось, вела в каморку для метел. Позади ведер, швабр и штабеля картонных коробок скрывалась еще одна дверь, а за ней шла еще более узкая лестница, оканчивавшаяся низкой, обитой железом деревянной дверью. Должно быть, мы оказались на глубине десять метров под землей. Ключ от двери был в три раза больше, чем все остальные.

— Мама никогда никому не говорила об этом помещении. Все годы она держала его в тайне и рассказала мне о нем лишь в тот день, когда книжный магазин был снова признан нашим.

Нас окружила тьма, повеяло запахом подвала, который я сразу узнала. Все тот же сухой прохладный воздух. Кирпичная кладка стен, неровная каменная лесенка под ногами. Марта щелкнула выключателем, и где-то внизу под нами загорелся слабый свет.

Потолок постепенно понижался, и последний участок пути мне пришлось проделать пригнувшись. Наконец лестница закончилась, и нашему взгляду открылась круглая комната. Под потолком — голая лампочка без абажура. Комната была сверху донизу забита книгами. Они были повсюду: громоздились штабелями на полу, стояли на полках, лежали в ящиках. Повсюду вдоль стен, кроме того места, где подземный ход уходил дальше во тьму.

— Смотрите, куда наступаете, — предупредила Марта, — тут небольшой беспорядок.

— Вот уж не думала, что от вас можно попасть в туннели под городом, — удивилась я. — Разве их не замуровали сто лет назад?

— Они больше никуда не ведут, начинаются и неожиданно заканчиваются, словно слепая кишка.

Я осторожно провела рукой по корешкам нескольких книг, покрытых тонким слоем пыли. Молчаливая дань уважения старине, искусству, всему тому, что заключено между этими обложками.

— Что это за книги?

— Наверху в основном те, которые отправили мою маму на урановые шахты, рукописи и книги, которые ей удалось спрятать. К примеру, здесь полно произведений писателей, творивших в период Хартии-77[18]. Я обнаружила даже трафаретную копию оригинала самого документа. И еще здесь есть Богумил Грабал, один из крупнейших наших писателей… — Марта вынула из одного из ящиков стопку тонких листков. — Его романы были переведены на множество языков, но у нас в стране они могли выходить только в виде трафаретных изданий. Мама была такой возбужденной, когда показывала мне все это. Словно после хорошей дозы морфина. Она верила, что, когда все станут свободны, я смогу поднять это наверх в магазин, но к тому моменту прошло уже несколько лет после Бархатной революции. То время очень быстро закончилось. Взять, к примеру, дневники Гавела, написанные им в тюрьме, или его письма к жене Ольге — я бы, пожалуй, сумела продать несколько экземпляров, если бы в них не говорилось о судетских немцах.

— А что он о них говорил?

— Что мы должны попросить у них прощения.

Марта двинулась дальше, в один из тупиков, куда не достигал свет. Ее голос становился все слабее, а туннель все у́же.

— А теперь вообще почти никто не покупает книг, выручают только подарки к Рождеству, карты окрестных гор, ну и, может, «Гарри Поттер», потому что всем, несмотря ни на что, хочется верить, что помимо того мира, который мы видим, существует еще и мир волшебный.

В темноте я не рассчитала скорость и чуть было не врезалась в спину идущей впереди меня Марты.

— Аккуратнее.

— Простите.

— Не в этом смысле. Вы могли свалиться вниз.

Марта зажгла карманный фонарик. У ее ног зияло отверстие, с трех сторон окруженное низкой кладкой — еще одна лесенка, ведущая вниз. Казалось, она была высечена прямо в скале. Я вспомнила, что средневековые туннели располагались под землей тремя уровнями.

Ее тень пробежала по моим ногам.

— Насколько глубоко мы собираемся спуститься?

— Все, дальше не пойдем.

Марта остановилась возле уступа и кивнула на следующую лестницу, которая продолжала уводить вниз во тьму.

— В самом низу есть нечто такое, что предыдущие владельцы магазинчика спрятали перед приходом к власти нацистов. Одна пожилая еврейская пара. Их отправили в Терезиенштадт[19], но книги спасти они успели. Литература, которая в противном случае оказалась бы на костре, еврейская, морально устаревшая или вообще революционная. Фрейд и Юнг, труды Маркса, конечно, Бертольд Брехт, Кафка… В принципе мои бабушка и мама могли достать это и свободно продавать при коммунистическом строе, но почти все издания на немецком, а на тот момент вся немецкоговорящая часть населения была позорно изгнана из страны. Вот и спрашивается, кто бы стал их тогда читать?

Впереди появилось еще одно подвальное помещение, узкое и вытянутое, со сводчатым потолком и несколькими небольшими выбитыми в скале нишами. Книги лежали на полу и на полках из темного дерева, которые, казалось, приколотили как попало, вкривь и вкось.

— Идемте, здесь есть как раз то, что я хотела вам показать.

Марта включила светильник на батарейках, стоявший на маленьком письменном столике. Рядом притулился стул, на столе виднелась чашка со следами засохшего кофе и валялась смятая обертка от шоколадки. Очевидно, Марта часто бывала здесь, внизу.

На столе лежало несколько тетрадей и книга. Подойдя поближе, я увидела ряды нот. Партитура. Книга была открыта. Старые, черно-белые снимки: церковь, школьный класс, несколько людей, стоящих навытяжку перед своими домами.

— Узнаете?

— Кого?

Она указала на семейный фотопортрет. У мужчины на снимке были прямые усы и шляпа в руках, мать держала на руках младенца. Мальчик чуть постарше серьезно вытянулся рядом. Потом я узнала лестницу, витраж на входной двери. Парадный вход в наш дом, которым мы ни разу не пользовались и где сейчас из всех щелей лезла трава.

«Виктор и Анна Геллеры», — было написано на снимке. Детей звали Отто и Йоханн. Год 1914. Erzgebirge Weinberg[20]. Название виноградника.

— Книга, кстати, жутко скучная, — услышала я голос Марты, — что-то вроде семейной хроники о жизни немцев в этом городе. Но, когда я увидела этот снимок и название усадьбы, я вспомнила одну вещь. — Тут она протянула мне тонкую стопочку нот. Листки пожелтели от времени, или же бумага была такой с самого начала. Изящный готический шрифт на титульном листе. Произведение Ференца Листа.

Liebestraum. Грезы любви.

Марта подняла первый листок и показала на штемпель, экслибрис.

Юлия Геллер.

Где же я видела это имя, совсем недавно?

Вино! На одной из этикеток на бутылке с прокисшим вином стояло это имя.

— Я, конечно, до конца не уверена, — продолжала Марта, — но если она приходится родней этим людям, что стоят на вашей лестнице, то можно предположить, что когда-то в ваших салонах исполняли Листа.

— Странно, но, когда я была в магазинчике в прошлый раз, у вас тоже играло что-то из Листа.

— Забавно, но я этого не припомню. Я в самом деле его включала?

Я слегка пролистала стопку, жалея, что не умею читать партитуры и не способна услышать музыку, звучащую с нотных страниц.

— Лист не просто описывает любовь, он пробуждает в человеке чувство влюбленности, — говорила между тем Марта. — По правде сказать, несколько лет назад я брала эти ноты с собой домой, чтобы поупражняться, и прежде я еще несколько раз натыкалась на такой же экслибрис, когда просматривала все, что здесь есть, чтобы попытаться навести хоть какое-то подобие порядка. — Она перешагнула несколько ящиков и подошла к довольно круто уходящим вверх полкам.

— Наверное, моя мама пыталась все это как-то систематизировать и расставить в логическом порядке, но, боюсь, она не успела сообщить мне, какими принципами при этом руководствовалась. Что-то я нахожу здесь, а что-то там.

Марта подняла книгу в переплете из потемневшей кожи. Произведения Гете. Штемпель на первой странице был все тот же.

— Уверена, что здесь найдется пятнадцать-двадцать томов, которые принадлежали Юлии Геллер, а среди тех, которые я еще не смотрела, наверное, и того больше. Должно быть, тем старикам не удалось все спасти.

Марта провела рукой по ряду книг в кожаных переплетах. Вытащила одну в погнутой обложке. Слипшиеся, покоробленные страницы.

— Следы дождя, — проговорила она.

* * *

Тишина, царящая глубоко под землей, совсем не та, что на поверхности. Речь идет не просто о полном отсутствии звуков, а о кое-чем более фундаментальном, вроде многометровой толщи земли или скального грунта. Стоило Марте замолчать на несколько секунд, как тяжелые своды моментально поглотили ее слова, не оставив ни малейшего эха или отголоска. Только ощущение гнетущей тишины, ставшей еще более тяжелой от всего того, что она в себе заключала.

— Прежний владелец магазина выжил в концентрационном лагере, но вернулся домой один. Его жена была депортирована в более северные земли с обещанием поселить ее в местечке получше, где она сможет поправить здоровье. На деле же это означало, что ее расстреляли в лесу в восточной Польше. Сам старик преподавал детям в Терезиенштадте, покуда позволяло здоровье. Буквосложение и чтение, меж тем как поезда на Аушвиц следовали все чаще и чаще. Он словно цеплялся за слова, как сказала бабушка, будто они могли кого-то спасти.

Когда старик-владелец вернулся из лагеря, она продолжила при нем свою работу. Помогала ему наводить порядок в магазине, снова расставлять книги на полках, а потом снова прибираться за разбушевавшимися чехами, которые разбили камнями витрину. Они повыкидывали на улицу всю немецкую литературу, сложили ее в кучу и подожгли. Бабушка смотрела на происходящее в окно, не отваживаясь выйти. Такое уж было время. Народ был ожесточен после обретения свободы, и каждый стремился выплеснуть накопившуюся злобу. Сама она была чешкой и за себя могла не волноваться, но вместе с тем она работала в книжном магазине и продавала немецкие книги. Уже потом, осенью, по вечерам, когда большинство судетских немцев были изгнаны из страны и переселенцы с юга занимали их дома — это происходило очень быстро, бывало даже прежние жильцы еще не успевали съехать, как на их место уже метили новые, — так вот, она видела, как старый хозяин магазинчика, сгорбившись, медленно бродил по улицам города и заглядывал в сточные канавы между дворами на окраинах. Он собирал книги, которые выбрасывали новые жильцы. Гете в кожаном переплете. Сокровища, которые внезапно превратились в мерзкий хлам. В бывшие дома немцев въезжали бедные рабочие из сельской местности и чехи-националисты, люди с разных концов страны, привлеченные обещанием работы и бесплатного жилья, а еще румыны и украинцы, а также самый настоящий криминальный элемент, который получил возможность грабить вновь прибывших собственников.

Он выходил даже в дождь — она видела, как он поскальзывается на раскисшей глине. Собирал то, что мог унести, и прятал в подземелье, точно так же, как несколько лет назад прятал еврейскую литературу в надежде, что придет тот день, когда кто-нибудь войдет в магазин и спросит нужную ему книгу, потому что он не мог видеть их валяющимися в сточных канавах.

Однажды я слышала, как мама спросила бабушку, а что же делала она, помогала ли она старику. На старости лет бабушка стала злоупотреблять спиртным и пила довольно много бехеровки. У ее кровати постоянно царил стойкий запах водки с корицей. Да, она пила прямо в постели, наверное, чтобы уснуть, забыться, а руки у нее тряслись, и она постоянно проливала. «Я бы помогла ему, — ответила она, — ты же понимаешь, что я бы обязательно помогла ему, если бы не ты и не дождь. Ведь я должна была заботиться о тебе».

Короткое время спустя старика хозяина тоже депортировали, отправили с одним из последних поездов, которые вывозили судетских немцев из страны. Месть за то, что они приветствовали Гитлера и хотели примкнуть к Германии. Месть за войну, за фашистский террор, за резню в Лидице, за все.

— Но вы же сказали, что он был евреем.

— Он говорил по-немецки, как и большинство евреев в этой стране. Поэтому его причислили к немцам и отправили в Германию, и, что с ним было там дальше, моя бабушка не знала. Во всяком случае, она ничего об этом не рассказывала. Перед самым отправлением поезда старик переписал магазинчик на нее. У депортируемых все равно отбирали все имущество. В национальном декрете было прописано, что они не имели права вернуться или потребовать что-то обратно, декрет стал законом и действует до сих пор.

* * *

Марта уселась в нишу, где проходил, устремляясь наверх, узкий воздуховод. В тридцати метрах над нами сквозь узкую решетку сочился слабый дневной свет. Марта принялась вертеть в пальцах сигарету.

— Насчет дыма не переживайте, его вытянет наружу. Сами-то хотите?

Она сделала затяжку и протянула мне неровно скрученную сигарету. Я ощутила сладковатый аромат. Колечко выдохнутого Мартой дыма описало над ее головой полукруг, после чего уплыло наверх.

— Простите, я совсем забыла, — засмеялась она, — вы же с Запада. Должно быть, бросили курить травку уже в четырнадцать.

— На самом деле в тринадцать, — сказала я и придвинула стул поближе к отверстию в потолке. Затянулась, но вышло слишком поспешно и сильно. Я закашлялась, от дыма выступили слезы. Сколько же времени прошло с тех пор, когда я занималась чем-то подобным. Марта взяла у меня сигарету, затянулась и вернула снова. Очертания окружающих нас предметов постепенно расплывались, внутри меня разливались покой и умиротворение. Мне даже показалось, что я могу различить нити, которые связывали одну книгу с другой, словно нити паутины. Ничто уже не казалось случайным, все было частью единого целого.

— Я просто обязана была вернуться домой, чтобы помочь маме, — продолжила Марта. — Она должна была добиться справедливости, а я должна была все убрать и привести в порядок, а потом навсегда удрать из этой богемской дыры. Но чем больше я ей занималась, тем меньше порядка в ней становилось. А когда я попыталась снова вернуться в Прагу, эра свободы и неограниченных возможностей закончилась, революционеры, диссиденты и студенты были раздавлены в борьбе за власть, деньги и влияние. Те ночи, когда мы собирались на чьей-нибудь квартире, канули в прошлое. Мы стали как все… как…

— Как мы?

— Это вы там у себя на Западе думали, что мы этого хотим, — проворчала Марта и, выпустив несколько колечек дыма, проводила их взглядом. — Но мы сражались за право быть самими собой.

Она протянула мне сигарету, чтобы я смогла сделать последнюю затяжку. Я ухватила окурок, рискуя обжечь кончики пальцев. Ее голос словно туман утекал вместе с дымом, который поднимался в светлую голубизну неба навстречу крохотной точке солнца где-то высоко над нами. Неужели снаружи в самом деле светило солнце? Ведь только что шел дождь или я все перепутала и это в рассказе Марты фигурировал дождь? Когда я подумала о городе наверху, то мысленно увидела перед собой улочку поздней осенью 1945 года, книги, мокнущие в сточных канавах, и старика, который пытается укрыть их под своим плащом. Но вот представить, что происходило дальше, всего несколько часов спустя, почему-то было уже сложнее.

— Детьми мы не задумываемся о том, что делает в центре города заброшенная церковь или почему старинный замок используют в качестве склада для хранения цемента. Те, кого уже нет, молчат и не могут ничего рассказать.

Марта смахнула последние крошки марихуаны на пол и растерла их подошвой туфли, чтобы не осталось никаких следов.

Во многих деревнях и городах, таких как этот, бо́льшую часть населения составляли немецкоговорящие жители. Но всего за несколько месяцев ситуация изменилась. Исчез целый пласт культуры, сгинула половина истории края. Это произошло еще до того, как в 1948 году к власти пришли коммунисты. В общей сложности из Судетской области были высланы три миллиона человек.

И все об этом молчали.

— Я вообще не должна была начинать этим заниматься, — сказала Марта. — Все равно в этом не было никакого смысла, только ощущение, что надо прибраться за мертвыми. Закончить то, что не было закончено. Но с каждой найденной вещью я словно все больше теряла саму себя.

Потому что это были не просто книги. После того как хозяина книжного магазинчика не стало, бабушка Марты продолжила их собирать. Возможно, ее толкало на это чувство вины. Сносила вниз в подвал картонные коробки со школьными учебниками, классными журналами, школьными фотографиями — все, что было выброшено на помойку после закрытия немецкой средней школы. Там были немецкие документы от муниципальных служб, с которыми больше некому было бегать по инстанциям, журналы из немецкого центра здравоохранения, памфлеты, листовки, сборники сказок из немецкой начальной школы и среди них — несколько ящиков с чешскими книгами, которые, очевидно, тоже были выброшены, когда к власти пришли коммунисты.

— К тому времени, когда я начала сюда наведываться, у мамы уже начались метастазы в оболочках головного мозга. Случались даже галлюцинации. Потом пошли лекарства, таблетки… В общем, я уже не могла получить ответы на все те вопросы, которые меня интересовали. Время летит так быстро, а ведь хочется еще поговорить о любви и светлых воспоминаниях, а не о том, чего никто не хочет знать, но приходилось довольствоваться лишь проблесками сознания. Мама почти не сохранила воспоминаний о мирной жизни после войны, зато четко помнила, как маленькой видела в каком-то ящике книжки со сказками и очень страдала, что ей не разрешили даже дотронуться до них. Вечер, когда на улице жгли книги, тоже прочно врезался ей в память. Тогда, в 1945 году, ей было всего три года, и все же она часто возвращалась к этому эпизоду в последние месяцы своей жизни, когда я сидела возле ее постели. Человек перед смертью начинает вспоминать такие вещи, которые, должно быть, всю жизнь лежали и давили на подкорку его головного мозга, но так ни разу и не были произнесены вслух, потому что взрослые не одобрили бы этого. И оттого мы сами, вырастая, избегаем о многом говорить. Бабушка запирала ее и запрещала выходить на улицу, но мама видела в окно бегущих внизу по улице людей и слышала крики. Они кричали о предательстве и смерти, а потом в магазинчике внизу раздался грохот бьющегося стекла и взметнулось пламя, и она решила, что снова началась война.

Ты мечтала, что теперь наступит мир, говорила потом бабушка маме, что больше не будет войны, а мама еще несколько дней кашляла от запаха гари. А перед дверью еще долго дымились черные кучи.

* * *

Я почувствовала приближающуюся головную боль, приятное опьянение сменилось чем-то тяжелым, и потянуло в сон.

— Вы знали, что у них существовала традиция обмениваться детьми?

— Что значит обмениваться?

— Я так понимаю, вы никогда не слышали историй о Kindertausch?

Я покачала головой. Потолок пришел в движение и начал опускаться на меня. Я испуганно замерла.

— Что-то вроде студентов по обмену, только вариант попроще, — объяснила Марта. — Красивый старинный обычай Судетской области.

Чтобы дети с детства могли владеть двумя языками, родители-чехи разрешали им летом или во время каникул жить в немецких семьях, и наоборот. Эта традиция зародилась еще в девятнадцатом веке, а может, и того раньше, и практиковали Kindertausch не богачи, которые, если хотели, могли отправлять своих отпрысков учиться в престижные школы в Вене, а рабочие и крестьяне, которые видели в этом свою выгоду. Ведь в этом краю уже в Средние века говорили на двух языках. Зачастую дети из таких семей по обмену становились друзьями на всю жизнь. Они все равно что получали себе вторых маму и папу.

— И самое удивительное, что народ продолжал меняться детьми и в тридцатые годы. Даже несмотря на всю эту пропаганду о чистоте крови.

Марта покопалась в какой-то коробке и, достав несколько записей на чешском, перевела: «Дети, которые говорят на каком-либо еще языке, кроме своего истинного родного языка, вырастут неудачниками, ворами и убийцами…» И вот еще, песенка в одном школьном учебнике: «Я счастлив там, где звучит чешская речь, я хочу учиться в школе, где растут чешские дети…»

Марта отшвырнула записи, они улетели куда-то во тьму, куда уже не доходил свет.

— Нас учили, что все зло от фашистов, но еще до того, как к власти пришел Гитлер, у нас в стране уже десятилетиями велась похожая пропаганда нашими собственными правителями. Истинная нация и все такое. То, что Гитлер был безумен, вовсе не означало, что остальные были лучше.

Мне хотелось покурить еще этой штуки, но я не решилась попросить. Чувство усталости переросло в тревогу, которая вынуждала меня подняться, внутри как будто кто-то ползал, наводя на мысль о мухах, запертых между оконными рамами. Я посмотрела на часы и подумала, что Даниель, наверное меня уже ищет. Ведь должен же когда-то закончиться этот допрос.

— Это был самый богатый и процветающий край Европы. Мы тысячу лет жили вместе. Заботились о детях друг друга, и дети называли своих вторых родителей Vater и Mutter или otec и matka. Так откуда же взялась эта ненависть?

— Мне жаль, — сказала я, — но, кажется, мне пора на свежий воздух.

* * *

Косые солнечные лучи пролегли между домами и сверкали в дождевых лужах. Сирень у дверей гостиницы наконец-то полностью распустилась.

— Они спрашивали вас, — сообщил Либор при моем появлении.

Он вырвал из записной книжки листок и положил его на барную стойку. Я увидела цифры. 10:00.

— Они хотят, чтобы завтра вы явились в полицейский участок. Вам там нужно что-то забрать.

Натужно шумел кондиционер, но возраст агрегата явно сказывался — в тесном холле гостиницы было душно и жарко.

— Спасибо.

Я сложила бумажку, пытаясь выглядеть невозмутимой. Что-то забрать. Должно быть, наши мобильные телефоны.

— А больше никто мне не звонил?

Хозяин гостиницы покачал головой. Наклонившись над барной стойкой, он понизил голос, но тот все равно звучал суровее, чем обычно, и произнес, выделяя каждое слово:

— Не говорите им ничего о том номере. Я не хочу иметь проблем. У меня бизнес.

Я заверила его, что даже не помню, чтобы он вообще что-то говорил, и он улыбнулся.

— Будем надеться, что они схватили виновного. — И Либор провел рукой по стойке, словно стирал невидимую пыль. — Я не люблю, когда с моими постояльцами что-то случается. Не только потому, что это может плохо отразиться на репутации заведения, просто мне это совсем не нравится.

* * *

Я немного полежала в постели, потом посидела у окна, глядя на улицу. Пару часов провела за компьютером, пытаясь припомнить то, что, возможно, ничего и не значило. После чего поняла, что проголодалась, и, не имея больше сил терпеть, спустилась вниз и заказала себе шницель.

Шницель оказался размером с половину теленка и с семью картофелинами в придачу. Сначала я даже не знала, как к нему подступиться, но в итоге съела все целиком.

В зале была молодая официантка, которая иногда подрабатывала здесь по нескольку часов в день, но Либор вышел ко мне сам и наполнил мой бокал.

Я сидела за столиком в дальнем углу — наверное, это уже вошло у меня в привычку. Порой я пыталась представить себе, что видела Анна Джонс с этого места. Стулья с мягкими спинками отсюда казались менее привлекательными, устаревшими и некрасивыми, темный интерьер являл собой печальное зрелище. Появились несколько туристов в походных ботинках, они излучали самоуверенность и отменное здоровье, расстилая на столах свои карты.

Либор выдвинул стул и уселся рядом.

— Я слышал, что они похоронили вчера этого немецкого солдата, — сказал он.

— Какого солдата?

— Того, что нашли у вас в подвале.

Мне захотелось рассмеяться, но я не смогла.

— Кто вам такое сказал?

— У нас маленький городок. А на том кладбище уже давно никого не хоронили.

Вино разбудило головную боль, но я все равно осушила бокал. Маленький городок, подумала я, сельский край. Желание оказаться в месте, где все друг друга знают.

— Говорят, то ли он сам спустился в подвал, когда пришли русские, то ли его пытались укрыть люди, жившие в усадьбе.

— Это был не солдат, — возразила я. — А ребенок.

— Ребенок, который вырос бы и стал солдатом.

* * *

Получить обратно мобильный телефон оказалось проще, чем я думала. Я назвала свое имя дежурному, подписала какую-то бумагу, после чего мне вручили пластиковый пакет. Никакой радости или облегчения я не почувствовала, скорее растерянность — кому мне теперь звонить.

Мужчина за стеклянной перегородкой жестом показал мне, что я должна подождать. Он куда-то позвонил и указал на прикрепленную к стене скамейку.

Телефон был разряжен и не работал. ПИН-код я вспомнить не смогла, но понадеялась, что все же где-нибудь его да записала. Наконец из внутреннего помещения появилась женщина и махнула мне рукой. Для стен этого заведения она выглядела на удивление женственно. Высокие каблуки, обтягивающая грудь блузка, длинные ногти, сияющие перламутровым лаком. Она ни слова не сказала мне, когда я последовала за ней внутрь мимо закрытых дверей.

Перед третьей по счету дверью поднялись дожидающиеся меня Антон Адамек и младший полицейский, которого я узнала. Он был у нас на усадьбе, когда обнаружили тело Анны Джонс.

Полицейский сказал, что они лишь хотят задать пару уточняющих вопросов, и пожал мне руку. Антон Адамек задержал мою ладонь в своей на несколько секунд дольше, чем нужно.

— Они хотят знать, что вы знали о погибшей и что она делала у вас дома.

— Где Даниель? Он находится под арестом здесь, у вас? Его можно увидеть?

— Просто расскажите, что вы знаете.

Комната была меньше, чем в первый раз, всего с двумя стульями. Мы с полицейским устроились за столом друг напротив друга, переводчик встал, опершись о стену за моей спиной.

Я глубоко вздохнула и начала с самого начала, о том, как я встретилась с Анной Джонс и о чем мы с ней разговаривали. Кое-что из этого я им уже рассказывала, когда они задавали вопросы под липой, но тогда у нас не было настоящего переводчика. Сейчас же было приятно слышать мягкий, деловитый мужской голос, который старательно переводил. Возникало ощущение, что вся сказанное мной в устах Антона Адамека становится более правильным и правдоподобным.

— Как вы думаете, почему фрау Джонс оказалась у вашей усадьбы незадолго до рассвета?

— Я и не знала, что это случилось на рассвете.

— Отвечайте на вопрос.

— Я не знаю, почему она там оказалась.

— Она упоминала чьи-нибудь имена, хоть кого-нибудь, кого она встречала в этом городе?

— Нет. У меня сложилось впечатление, что она была одна.

— Вы слышали, чтобы она враждебно отзывалась о ком-нибудь?

— Ничего подобного я не слышала. Она была приветливой со всеми. Корректной в каком-то роде, человеком, который предпочитает держать все в себе. Возможно, она выглядела немного подавленной или растерянной, но это вполне объяснимо. Она вот-вот должна была потерять работу и еще она развелась с мужем, кажется, не очень давно. Вы уже связались с ее детьми?

— Какие у нее были отношения с вашим мужем?

— Что, простите?

В комнате повисла тишина, мужчины обменялись взглядами. Я сглотнула.

— Совершенно никаких, — выдавила я. — Они виделись всего один раз.

Полицейский уставился в свои бумаги, полистал их.

— А вы находились… в «Икеа»?

— Я уже все об этом сказала.

Его взгляд пересекся с моим.

— Время ее смерти находится в интервале между четырьмя и шестью часами утра. Я ни за что не поверю, что магазины начинают работать так рано.

— Я переночевала в Праге, у вас должно быть указано.

— Разумеется. Только нам нужно хоть что-нибудь, что могло бы подтвердить это.

У меня запылали щеки, следом шея. Платил, как всегда, Поль, и номер также был забронирован на его имя. У меня не осталось никакой квитанции.

— Я поищу чеки, — выдавила я.

— Отлично.

Полицейский сложил бумаги в стопочку, подровнял края. После чего предупредил, что, пока идет расследование, вся информация по делу строго конфиденциальна и я не имею права разглашать то, что было здесь сказано или что я знаю.

Когда он встал, я снова спросила про Даниеля. Время было начало двенадцатого, через два часа истекают сорок восемь часов.

— Я не занимаюсь допросами, — откликнулся он.

— Но его отпустят сегодня?

— Данный вопрос находится вне моей компетенции.

Полицейский еще раз напомнил мне о чеках и попрощался. Я покосилась на бейдж на его груди, но его имя не отложилось у меня в памяти.

Антон Адамек все-таки проводил меня на улицу. Встал рядом, глядя не прямо на меня, а поверх моей головы, словно не хотел, чтобы со стороны казалось, будто мы друзья или что-то в этом роде. Готовимся ими стать. Или, по крайней мере, состоим в приятельских отношениях.

— Сегодня утром я видел судью, — тихо проговорил он. — Мне жаль, но это может означать, что они хотят потребовать его задержания.

— Это невозможно.

— Быть может, им просто нужно больше времени. Не волнуйтесь.

Рука переводчика едва заметно коснулась моей, словно ветерок подул, упавший лист задел — в общем, что-то незначительное.

После чего Антон Адамек повернулся и зашагал в другую сторону. Нет, не уходите, хотела крикнуть я, вернитесь обратно и проследите за тем, чтобы не возникло никакого недопонимания. Но он уже сел в блестящий синий автомобиль, стоявший на площади. Описал полукруг и, свернув на какую-то улицу, исчез из виду.

* * *

Немецкое церковное кладбище не было отмечено ни на одной карте. Оно находилось на старом выезде из города, там, где шоссе заканчивалось тупиком.

На другой стороне дороги — одни лишь руины.

Железные ворота слетели с петель и теперь медленно врастали в землю. К счастью, между ними еще оставался зазор. Я протиснулась в него и огляделась.

Весь склон холма до самого верха был усыпан могилами. Мягкая трепещущая тень под сенью старых деревьев, доходившая мне до бедер трава. Повсюду крапива, чертополох. Надгробные камни, покосившиеся и почерневшие от времени, многие из которых повалились и треснули. Прямо сквозь них росли одуванчики и незабудки. Я увидела покрытые мхом могилы, заржавевшего на кресте Иисуса и сломанные таблички с выбитыми на них именами — это были места для невостребованных мертвецов. Я поймала себя на мысли, каково это — оставить землю, где похоронены твои предки, накладывает ли это особый отпечаток на человека? Прах моих собственных родителей развеян по ветру в мемориальной роще, и нет никакой могилы или надгробия, за которым можно было бы ухаживать.

Я шла и читала имена, которые время, дождь и ветер скоро окончательно сотрут. Кёрнер, Кайзер, Димтер, Блау. На паре могил имелись свежие таблички, черный гранит ярко блестел, когда на него падали лучи солнца.

Должно быть, кто-то из родственников приезжал сюда и заново нанес имена своих мертвых.

Холм становился круче. Я наклонилась под низенькими елочками и споткнулась об обломки сломанного надгробия, угодив ногой в нечто, что, очень надеюсь, было кротовой норой.

Лишь одно место выглядело как свежее захоронение — на могиле лежала еще совсем сырая, ничем не покрытая земля. В труднодоступном углу, почти на самой вершине холма.

Могила была небрежно засыпана землей. Я немного постояла возле нее, мысленно представляя себе скорчившееся тело мальчика.

Никакого умиротворения на меня не снизошло, во всяком случае, ничего такого, что подошло бы под это определение. Скорее это было похоже на оцепенение, нечто застывшее на мгновение, резко оборвавшийся вздох. Я не знаю, как мне описать это состояние. Неясная тревога.

Между смертью мальчика и тем, что стряслось чуть больше суток назад, минуло много десятилетий. Могла ли тут быть какая-то связь? Есть ли такая вероятность?

Мне очень хотелось, чтобы у него было имя.

По дороге вниз я миновала разрушенную крипту, почти полностью покрытую мхом. Не знаю зачем, но я наклонилась вперед — маленькая лесенка вела вниз, в усыпальницу. Ничто на свете не смогло бы заставить меня спуститься по ней, и все же такой соблазн был. У меня закружилась голова, и слегка затошнило. Я слишком поспешно шагнула в сторону и снова угодила ногой в какую-то яму. Обломок сломанного надгробия врезался мне в колено, когда я попыталась избежать падения.

Трудно сказать, что я увидела сначала: розу или имя. Каменный крест с двумя стоящими рядом надгробиями, в нескольких шагах впереди. Одно было до половины разрушено временем и непогодой. Широкое каменное основание исчезало во мху. Семейная могила.

Виктор и Анна Геллеры.

На могиле лежала одна-единственная красная роза, потемневшая до пурпурного оттенка, еще не совсем увядшая. Я провела пальцами по слабым зарубкам на камне. 1917. Год, когда скончался Виктор, спустя три года после того, как была сделана та фотография в книге. Анна прожила до 1937-го. Казалось странным, что я знаю этих людей в лицо. Внизу было выбито еще одно имя. Отто, родился в 1912 году. Мальчик, который стоял рядом с ними на снимке, погиб на войне в сорок третьем. Мне даже не пришлось подсчитывать, сколько лет ему было, скорбящие родственники выбили это на камне: Lebensj, 30[21]. Должно быть, они посчитали важным увековечить это обстоятельство, пусть даже денег или места не хватило, чтобы нанести слово целиком Lebensjahre.

Я осторожно наклонилась, стараясь не задевать крапиву. Из потревоженной травы вылетел шмель.

Больше других имен не было.

* * *

— Полиция любезно с вами обошлась?

Либор возился с бумагами и искоса поглядывал на меня.

— Вам не стоит волноваться, — сказала я, — я ни словом не обмолвилась о том, что вы мне говорили.

Я купила бутерброд и решила съесть его в номере. Про моего мужа хозяин гостиницы больше не спрашивал. Может, решил, что Даниель бросил меня, или что еще можно себе напридумывать. Людям ведь нужно о чем-то болтать. Даниель все равно рано или поздно вернется.

Я представила себе, как мы садимся в машину и уезжаем отсюда. Мы могли бы снять себе квартиру или домик, совсем крохотный, где угодно, на берегу Атлантического океана, в Португалии или на озере где-нибудь на самом севере, пока маклер занимался бы продажей нашей усадьбы. Мы дали бы объявление получше прежнего, и все прошло бы быстро. Пусть даже мы потеряли бы деньги — не важно, деньги — это ничто. Бумажки, цифры, которые оседают на чьем-то счете.

Я купила себе бутылочку сока в автомате в холле.

— У нас начинают бронировать номера на все лето, — продолжал между тем Либор, — в основном, конечно, немцы, но встречаются и другие национальности. Приятно, что люди знают о нашем крае.

— У вас тут красиво.

— И поэтому не хочется иметь проблем с полицией.

Автомат выдал мне слишком много мелочи на сдачу. Я положила деньги на стойку.

— Я действительно не собираюсь причинять вам никаких проблем, — заверила его я.

— Я так и думал. — Либор захлопнул регистрационную книгу, которую вел по старинке, не пользуясь компьютером. — Но вопрос в том, что мне с этим делать.

Он повернулся и выдвинул какой-то ящик, из-за его спины я сначала не увидела, что он из него достает.

— Я плохо разбираюсь в законах. Следует ли мне отдать это полиции или отнести на почту, куда я, кстати, собирался сходить несколько дней назад, но не сходил, потому что не было срочных писем, и, кроме того, в последние дни я не выгружал ящик. — Либор кивнул на небольшой ящик для писем рядом с регистрационной стойкой, на котором было написано что-то об отправке писем. — Я избавляю моих постояльцев от бестолковой беготни в поисках марок и почтового ящика — услуга, которую ввел еще мой отец. Это очень ценится, а плата совсем небольшая. Но люди сейчас почти совсем перестали посылать открытки. Вот почему я иногда забываю его проверять.

Он положил на стойку открытку. На ней была изображена городская площадь. Ратуша, аркада, полицейский участок, где я была сегодня утром. При этом воспоминании я вздрогнула.

— Она их часто посылала, почти каждый день.

— Кто? Вы говорите об Анне Джонс?

В ушах зашумела кровь, или же это был донесшийся снаружи звук. Например, слабое жужжание автомата по продаже напитков, которое, казалось, имело ту же самую частоту.

— Однажды я встретила ее в книжном магазине, когда она их покупала, — сказала я. — Я еще подумала, что в наши дни уже никто не отправляет открыток. Интересно, кому она их адресовала?

Лично мне очень хотелось надеяться, что она писала детям. Что они получили от нее последнюю весточку и таким образом поняли, что она думала о них в последние дни своей жизни. Красивое утешение.

— Разумеется, я не читаю корреспонденцию моих постояльцев, — заметил Либор. — А мой отец и подавно этим не занимался. За исключением тех случаев, когда он получал прямое указание от СБ.

— СБ?

— Служба безопасности в прежние времена. — Снова пауза, все тот же низкочастотный шум. — Но адреса я, конечно, смотрю, чтобы знать какого достоинства марка потребуется.

— И?

— Тридцать пять korun, стоимость пересылки по Европе. Адрес в Восточной Германии, как и на остальных открытках. Все они адресованы одному и тому же человеку. Я ведь собирался ее отправить, но следует ли мне делать это теперь?

Ни о чем не подозревающая долина, подумала я, край, где она выросла.

— Она пишет, что у нее все хорошо, — продолжал хозяин гостиницы. — Вы не подумайте, что я читаю чужие письма, но порой кое-что удается разглядеть. Надеется на лучшие времена. Мне кажется, не очень-то уместно отправлять такое. Может, стоит написать адресату, что отправитель скончался?

— Вложите это в конверт. И отошлите вместе с письмом.

— Это не мое дело, — возразил он. — Я не тот, кто вмешивается в подобные дела.

— Тогда почему вы просто не отнесете открытку в полицию?

Мне ужасно хотелось подняться наверх в свой номер, послушать бой часов на ратуше, который для меня уже стал практически родным. Хотелось съесть свой бутерброд и отключиться.

Либор улыбнулся:

— И тогда проблема исчезнет, сгинет в том же самом подвале, что и все те вещи, которые они отсюда забрали.

* * *

Только я уселась позавтракать и принялась вскрывать небольшую пластиковую упаковку с джемом, как что-то случилось со светом, лившимся мне на руки, и на меня упала чья-то тень.

Даниель.

До этой минуты ни звонка, ни словечка, только тишина, которая все росла и росла как снежный ком. Я не ждала его так рано, и у меня возникло ужасное ощущение, что вот он пришел и помешал мне. Ведь его должны были отпустить после обеда, когда истекут дополнительные двадцать четыре часа и полицейские не обнаружат никаких причин для его дальнейшего задержания. Вот тогда я была бы готова к его появлению. Я даже до конца не верила, что вообще увижу мужа на свободе. Думала, его окончательно упекут за решетку и та жизнь, о которой мы мечтали, развеется, как дым. Думала, что это уже случилось, просто я этого еще не поняла.

Но вот он стоял передо мной.

Изменившийся и все же абсолютно такой же, только трехдневная щетина и что-то сверкающе-воинственное во взгляде отличали его от прежнего Даниеля.

Надеюсь, прошло всего несколько секунд и он не заметил, как я помедлила, прежде чем притянуть его к себе. Крепко обняла его и держала до тех пор, пока не почувствовала тяжести его головы на моем плече. Даниель шмыгнул носом, но вряд ли он плакал.

— Едем домой, — сказал он.

— Не хочешь позавтракать?

— Нет, все в порядке.

Не знаю, кто из нас первым расцепил объятия. Даниель поднял руку и смахнул влагу с моей щеки, я поймала его ладонь и поцеловала.

— Я сняла здесь номер для нас обоих, — сказала я. — Ты можешь подняться наверх и отдохнуть. Или принять душ. Все, что хочешь.

Он отвел взгляд и посмотрел на стену, должно быть, изучая старые снимки охотников и их трофеев, пейзажи с лесными оленями и птицами, а может, он просто смотрел в никуда.

— Я могу поехать сейчас, а ты следом, — сказал Даниель. — Где ты оставила машину?

— Ладно. — Я положила мармелад, который все это время крепко сжимала в руке, стоя допила остывший, почти холодный кофе. — Если ты так хочешь, значит, едем домой.

Я забрала из номера сумку с грязным бельем, но не сказала, что выписываюсь. Он просто еще не понял, подумала я. Это ему сейчас так кажется, что он туда хочет, но вечером все будет иначе, не говоря уже о ночи.

Когда я вышла из гостиницы, Даниель уже сидел в машине.

— Как тебе там было?

— Там была камера, с охранниками разговаривать не разрешалось. Свет зажигался снаружи, а воду приходилось просить.

— Почему ты не захотел связаться с посольством?

— Они понятия не имеют о том, кто я.

— Но они могли бы тебе помочь, — возразила я. — Возможно, тогда ты вышел бы раньше.

— Но ведь я и так уже здесь.

Он зажмурился и снова открыл глаза, завел двигатель. Мы тихо покатили по узким улочкам, постепенно ускоряясь по мере того, как промежутки между домами становились все больше. В манере вождения моего мужа присутствовала какая-то дерганность. Словно он уходил от погони.

— Ты рассказала детям?

— Решила подождать, пока не выясню побольше.

— Значит, они еще ничего не знают?

— А ты хотел бы, чтобы знали?

Даниель притормозил у моста, чтобы пропустить встречный грузовик-трейлер.

— Нет. Может быть. Не знаю.

— Я не хочу их тревожить. Они не должны узнавать о происходящем в тот момент, когда оно происходит, никто не должен. Будет лучше, если они узнают, что случилось на самом деле, чем будут строить догадки и предполагать худшее. В общем, я так подумала.

— Что ты подразумеваешь под «худшим»?

Еще один грузовик сразу вслед за первым прогрохотал мимо, подняв тучи песка и пыли и обдав нас на прощание выхлопными газами, которые окутали нас грязным облаком и скрыли на время из виду.

Я тронула его руку, лежащую на руле.

— Это не важно, — сказала я, — главное, что ты на свободе и теперь мы можем делать что хотим.

На Даниеле была та же самая футболка, что и три дня назад. Интересно, им в камере выдают специальную одежду или же он так три дня и просидел в одних и тех же футболке, джинсах и трусах. В таком случае они должны были пропахнуть потом, я ощущала исходящий от одежды страх. Мне приходилось прикладывать усилия, чтобы не накинуться на него с расспросами. Не сейчас, еще не время, не тогда, когда он отпускает сцепление и с силой жмет на газ, чтобы успеть проскочить мост перед следующим грузовиком, который уже показался из-за поворота.

Мимо промелькнули развалины старой пивоварни, широкие поля, полоска чего-то красного, что еще цвело. Грузовик находился не больше чем в тридцати метрах от нас, может ближе, секундное ощущение, что ситуация вышла из-под контроля, и тут Даниель резко свернул на проселочную дорогу. Мы чуть не улетели в канаву, росшие на обочине цветы хлестнули по кузову прежде, чем машина приземлилась на проезжую часть и Даниель снизил скорость.

— О, боже! — выдохнула я.

— Он был далеко. Не думай, я не сумасшедший.

— Я и не думаю.

В тишине мы доехали до дома.

Во дворе Даниель затормозил. За окнами проплыла липа. Мы оба видели ее, и оба избегали на нее смотреть, ни словом не обмолвившись о том, что здесь произошло. Он поспешно выбрался наружу, отпер кухонную дверь. Я осталась сидеть в машине.

Меня потрясла тишина. Царящее вокруг умиротворение. Что-то случается, а потом кажется, будто ничего и не было. Только свежая земля под деревом, вытоптанные кочки травы и помятые стебли одуванчиков. Но скоро снова все зарастет, и следы исчезнут.

Потом я заметила кошку. Ее глаза сверкнули в тени под кустом, где она терпеливо сидела и смотрела на меня, словно ждала. Я присела на корточки и поманила ее. Мадам Бовари не подошла, но и не убежала, оставшись сидеть все в той же неподвижной позе.

Я не сообразила купить кошачьей еды, но в кладовке еще оставались консервы. Запах внутри дома, вонь затхлого воздуха и чего-то гнилого. Посуда с засохшими остатками еды, заплесневевший хлеб в пакете, кусок колбасы, облепленный мухами. Меня затошнило.

Даниель отправился прямиком в душ, я услышала шум льющейся воды.

Только кошачья миска была дочиста вылизана и блестела. Сполоснув миску под краном, я наполнила ее двойной порцией еды. Кошка сама пошла мне навстречу, она в самом деле сделала это. Тихое мурлыканье, словно она хотела рассказать, как ей жилось без нас.

Прости, прошептала я, мне очень жаль.

* * *

Когда полчаса спустя Даниель вышел из душа, вся грязная посуда уже отмокала в раковине. Ее осталось не так уж много, если учесть, что мне пришлось выкинуть стаканы и чашки, несколько тарелок с непонятными остатками еды на них и кучу пустых банок из-под пива, которые я никогда не позволяла оставлять на ночь — мне нравилось просыпаться и входить по утрам в сияющую чистотой кухню. Начинать каждый день сначала.

Должно быть, все это оставил после себя Даниель в тот день, когда я была в Праге, и за день до того, когда его арестовали. Но почему же он не убрал за собой? Почему не вымыл грязную посуду?

Внутри все оборвалось, как только я отвела взгляд. Как давно на самом деле я почувствовала это, судорожно следила за переменами его настроения, случайными и постоянными? Полгода, год?

Я отправила все просроченные продукты в мешок для мусора. В холодильнике их нашлось порядочно: сморщенные помидоры, прокисшее молоко. После чего отнесла мешок к мусорному баку у дороги. Забрала свою сумку из машины и замочила грязное белье в одном из больших фарфоровых тазов в старой прачечной в подвале.

Куда ни взглянешь, всюду следы того, что здесь хозяйничала полиция. Выдвинутые ящики комода в спальне, куда я зашла, чтобы взять чистую одежду, сброшенные на пол дорожные сумки в гардеробной, кухонный шкафчик, которым мы редко пользовались, был приоткрыт. Я распахнула окна, впуская свежий воздух. Сварила кофе, нашла в морозилке хлеб для тостов. Сливочное масло было еще свежим. В холодильнике обнаружился даже сок и вполне съедобные сыр и джем для бутербродов. Все-таки прошло не так уж много времени.

Потом из душа появился Даниель, с полотенцем на бедрах. Он наполнил стакан водой из-под крана, но пить не стал.

— Они спрашивали, стремился ли я защитить свою усадьбу, — проговорил он, по-прежнему держа стакан на весу. Я не видела его лица, только стиснутые челюсти и затылок, поскольку он повернулся ко мне спиной. Его голос звучал сдавленно, словно воздух кончился и ему приходилось с усилием выталкивать каждое слово. — Спрашивали, склонен ли я к насилию. И чувствую ли я угрозу, когда вижу, что кто-то нарушает границы моего участка. Говорили, что это вполне понятно. Человек хочет защитить свою собственность, это естественно. Комиссар сделал бы тоже самое. И что, если я признаюсь, суд не будет ко мне слишком суров. Самооборона или что-то в этом роде.

Я приблизилась к нему, положила ладонь на его голую спину.

— Все закончилось, Даниель. Они отпустили тебя. Тебя больше ни в чем не подозревают, иначе они ни за что не дали бы тебе уйти.

— Когда я нашел ее, то заснял ее на телефон. Они спросили: зачем? Но я не думал, зачем я это делаю. Просто сделал, и все.

Напряженные, окаменевшие мускулы под моей кожей, под его кожей.

— Иди сюда, — проговорила я. — Садись и ешь. Ты должен поесть.

Аромат поджаренного хлеба, кофе. Он все-таки сел, но смотреть на меня по-прежнему избегал. Я намазала бутерброд и положила ему на тарелку. Он съел, кажется, даже не заметив, что я ему дала, после чего заговорил снова:

— Не знаю, почему я проснулся. Почему встал и решил выглянуть наружу. Должно быть, меня разбудил какой-то звук. Или ощущение тишины, которая последовала вслед за ним. Мне показалось, что под деревом что-то есть, но я был без очков и ничего не увидел. К тому же на улице было еще довольно темно. Я попытался снова уснуть, но сон не шел. Тогда я встал и снова выглянул в окно. И только тогда понял — что-то не так. Я нашел очки. Вышел наружу. Я сначала не понял, что это она. Лицо было…

— Я знаю. Мне показывали снимок.

Кровь. Глубокая рана там, где вонзилась мотыга.

— Ты видел что-нибудь еще? — спросила я. — Слышал хоть что-нибудь? Ведь тот, кто это сделал, мог еще находиться поблизости, когда ты вышел.

— Я больше ни в чем не уверен. Ни в себе, ни в тебе, ни в том, что было той ночью. Я уже не уверен в том, что вижу и слышу. Может быть, я слышал крик, а может, мне это только приснилось.

— Часто звуки извне, которые мы неосознанно слышим во сне, вторгаются в наши сновидения, так что если ты помнишь, что тебе снилось…

— Да не помню я, что мне снилось! — Даниель ударил сжатым кулаком по столу. Еще раз и еще. Стиснув зубы. И с каждым ударом что-то взлетало внутри меня. Рой страха.

— Не понимаю, зачем я это сделал, — произнес он.

— Сделал что?

— Она лежала поперек ее шеи. Мне показалось, что я должен поднять ее, возможно, чтобы получше рассмотреть. Я не думал…

— Мотыгу? — Я мысленно увидела ее перед собой. Двойное лезвие, старое, заржавленное, но все еще острое. Я даже помнила, где именно я нашла ее. В развалинах кирпичного сарая, чуть выше по склону. Я споткнулась об нее, когда в один из первых дней взбиралась по руинам, чтобы запечатлеть на снимке ту очаровательную красоту и унылую меланхоличность пейзажа, который открывался сверху. Мотыга лежала, скрытая под зарослями растений, среди полусгнивших остатков деревянных половиц.

— В общем, на ней оказались мои отпечатки, — подытожил Даниель.

— И не только твои. Ведь это я нашла ее, отнесла в сарай и поставила в ряд вместе со всеми остальными древними инструментами, так что кто угодно мог…

— Но тебя-то они не подозревают. Тебя там не было.

Он встал и открыл холодильник. Достал из него пиво. Потом, наверное, вспомнил, что сейчас все еще утро, и остался стоять с невскрытой банкой в руке.

— Даниель, там наверняка полно разных отпечатков. Они бы не отпустили тебя, если бы у них что-то еще на тебя было…

— Я отправился прямиком домой и позвонил тебе. Полиция тоже об этом спрашивала: почему я не позвонил сначала им? Я не знал, я просто набрал твой номер, мне нужно было знать, где ты. Это было дело одной минуты. Потом я позвонил в полицию. А следом снова пытался набрать тебя.

— Мне жаль, но телефон разрядился.

— Они спросили, что моя жена делала в Праге.

— И что ты им сказал?

Он бросил на меня взгляд, истолковать который я не сумела. Повисла долгая пауза.

— Я сказал, что ты отправилась в «Икеа», а что еще я мог им сказать?

Как такое возможно, чтобы после двух десятков лет взглядов, которые пересекались, останавливались друг на друге и тонули друг в друге, суметь различить во взгляде близкого тебе человека еще один нюанс, которого прежде не было?

Он знает, подумала я. Он знал все это время. Я намазала остывший тост маслом, хотя мне было нехорошо. Вспомнилось то ощущение, когда мне показалось, что я видела его в уличной сутолоке. Стремительно выхваченные кадры, которым я потом сумела найти объяснение. Пусть даже до Праги можно легко добраться на поезде, но зачем ему это делать? И почему в таком случае он ничего мне не сказал?

— Я хочу, чтобы мы уехали отсюда, Даниель. Сегодня же. Как только соберем вещи. Они не смогут тебе помешать. Если это случится, мы свяжемся с посольством, с адвокатами…

Он забыл закрыть дверцу холодильника. Я собралась встать, чтобы закрыть, ведь еда может испортиться. Не сделать такой очевидной вещи — в этом было что-то пугающее.

— Они допрашивали тебя три дня, — продолжила я. — Представь, если у них не окажется других версий. А ведь тот, кто это сделал, все еще на свободе.

— Уехать. И куда же нам следует уехать, по-твоему?

— Домой. Куда угодно. Мы снимем какой-нибудь домик. А оставшиеся вещи заберем потом или просто оставим их тем, кто купит усадьбу. Да плевать, кому они достанутся.

— Они пытались сломать меня там. Одни и те же вопросы, снова и снова. Но я не позволю им одержать надо мной верх.

— Это тебе не битва, Даниель. Никто из нас не виноват в том, что случилось.

— Я знал, что ты это скажешь, — и передразнил меня: — «Это не твоя вина. Тебе просто не повезло, на самом деле, ты ни в чем не виноват, бедняжка Даниель…» Разве ты сама не видишь, чем занимаешься? Талдычишь одно и то же, снова и снова, словно я какой-то сопливый пацан, которого надо от всего оберегать.

Он заметил открытую дверцу холодильника и пнул ее ногой, чтобы она захлопнулась.

— Можно что угодно говорить о полиции. Но они по крайней мере поверили, что я хоть на что-то способен.

Казалось, он только искал повода, чтобы пошуметь. Постучать по столу, наорать на меня, пнуть дверцу холодильника, двинуть кулаком об стену. Словно это он меня хотел ударить.

— А что, если это моя вина, — продолжал он. — Может быть, я именно такой. Чертов лузер, неудачник без будущего. Но ты отказываешься это принять, потому что тогда тебе придется признать, что твой муж — один из тех безнадежных пережитков прошлого, от которых хочется поскорее отделаться, выставив их до того жалкими и ненужными, что они исчезнут сами собой. Почему ты упорно отрицаешь то, что видят все остальные?

— Я этого не вижу.

— Ну конечно, потому что если ты признаешь, какой я неудачник, то тебе также придется признать правду, что этот мужчина тебя уже не заводит. Жалкий сукин сын. Ты хоть понимаешь, насколько это тяжело, постоянно пытаться жить так, чтобы соответствовать твоему представлению обо мне?

Даниель опрокинул в себя пиво, которое все-таки открыл. Я уговаривала себя посмотреть на него, но мой взгляд постоянно ускользал в сторону, зацепиться ему было не за что, но поглядеть вперед я все равно была не в силах.

— У тебя были отношения с Анной Джонс? — спросила я наконец.

Слова сухие, как песок в пустыне.

— О чем ты, черт побери, болтаешь? — Он смял пивную банку и забросил ее в мусорное ведро, куда я не успела вложить новый пакет.

— А иначе зачем ей было сюда приходить, — возразила я. — Да еще именно в ту ночь, когда я была в отъезде. Чем ты был так занят, что даже не успел убрать за собой на кухне?

* * *

На этот раз я паковала уже чемодан, а не сумку. Я не знала, на сколько дней уезжаю, просто кидала, что первым попадется под руку: одежду, трусы. Когда я вышла, Даниель остался стоять в кухне. Я не нашлась, что ему сказать.

Созвонимся. Это была единственная фраза, которую я в итоге ему бросила.

Оказавшись во дворе, я поняла, что не смогу взять машину. Это было все равно что оставить его здесь запертым. Лишить последнего пути к отступлению. Пришлось тащить чемодан за собой всю дорогу до самой гостиницы.

Ничего, все образуется, думала я.

Все обязательно образуется.

* * *

Свежие тугие простыни. Запах хлорки. Я перешагнула порог того же самого номера и распахнула окно. Все равно что смотреть в седьмой раз постановку одной и той же пьесы или слушать мелодию, поставленную на повтор.

Я легла на гостиничную кровать, чтобы закрыть глаза и хоть ненадолго отключиться, но слова Даниеля кружились надо мной, словно рой насекомых по комнате. Проникая в каждую щель и ползая по мне.

…отказываешься увидеть… признать правду… жить так, чтобы соответствовать твоему представлению обо мне…

Зачем я сказала ему про Анну Джонс? Но все же эта мысль разозлила меня после допроса в полиции, эти их намеки. Что раз женщина оказывается на рассвете возле чужого дома, то, значит, у нее срочное дело, а если это случается именно в ту ночь, когда жена в отъезде, значит, эта самая жена круглая идиотка, раз не понимает очевидного.

Это казалось настолько неправдоподобным. Анна Джонс не была особо привлекательной, или все же была? На свой опрятный манер, под предлогом обсуждения вопросов недвижимости, некий вызов, провокация, можно что-нибудь замутить и выйти победителем. В спальне, кухне, где-нибудь снаружи? Я пыталась мучить себя подобными фантазиями, и сама же в них не верила. Даниель был прав. Я не верила, что он способен обмануть меня. Я вообще не верила, что он на что-то способен.

Пробили колокола, но мне было не важно, сколько сейчас — без четверти час или без четверти два. Здесь я оставаться не могла. Лежать и слушать колокольный перезвон, пока он не станет настолько для меня привычным, что я перестану его замечать.

Я думала о том, чтобы вернуться обратно домой, в Стокгольм, думала о друзьях, у которых смогу заночевать на диване и которые поймут, что мечты всего за несколько месяцев рассыпались в прах и обратились в ничто. Друзья окажутся чересчур понятливыми, и мне придется признать правду, что все было иллюзией. Лихорадочной попыткой сотворить нечто на редкость выдающееся и удивительное со своей жизнью. Я подумала о детях, погуглила пути сообщения с Сиэтлом и Умео. В общем, я думала о том, чтобы сдаться, потому что человеку не всегда все под силу.

А потом я услышала музыку. Она глухо стучала за стеной, в том самом номере, где совсем недавно жила Анна Джонс. Самой песни я не слышала, только ритм, электронная танцевальная музыка. Прислушавшись, я различила в номере голоса — мужской и женский. Приезжие, которые знать ничего не знали и врубили музыку так, словно ничего не случилось. Это меня взбесило. Я мысленно увидела ее лицо перед собой, какое оно было там, под липой, наполовину отвернутое в сторону.

Я встала с постели. Умылась холодной водой. Поменяла трусы и натянула на себя джинсы и чистую выглаженную блузку, оставшуюся у меня с тех пор, когда я еще могла гладить вещи утюгом, наслаждаясь возможностью повесить их в свежевыкрашенный гардероб.

* * *

— Мне жаль, что они вам помешали. Я попрошу их сделать музыку потише.

Либор вышел из-за стойки бара, когда я нажала на звонок. Он шел, на ходу вытирая руки полотенцем, после чего закинул его на плечо.

— Не нужно, — отказалась я, — просто странно слышать подобное.

— Люди приезжают и уезжают. Я не могу позволить номеру пустовать.

— Вы еще не отправили ту открытку?

Как выяснилось, не отправил. И в полицию тоже не отнес. Я поняла, что он так и оставит ее лежать в ящике, пока она не окажется погребенной под куда более насущными проблемами или обычным мусором.

— Вы правы, — решительно заявила я. — Адресата нужно известить. Если вы отдадите открытку мне, я сама туда съежу.

Хозяин гостиницы скептически уставился на меня. Я представила, что за мысли сейчас проносятся у него в голове, о том, что правильно, а что нет и прежде всего создаст ли это проблемы для него.

— Я скажу, что она сбилась с пути и попала не туда, — добавила я. — Никто не узнает, что открытка была у вас.

Наконец он открыл ящик.

— Городок Гросрешен, — проговорил он. — Почти на востоке от Дрездена, неподалеку от польской границы.

— Ни о чем не подозревающая долина, — пробормотала я.

— Что?

Его вопрос остался без ответа. Я забыла, о чем сказала, в ту же секунду, как он положил передо мной открытку, повернув ее обратной стороной вверх. Адрес, имя адресата. Почерк на удивление небрежный, но все же вполне читаем.

Геллер. Имя на надгробии, на экслибрисе, на партитуре.

Господин А. Геллер.

* * *

Поезд бежал на север вдоль Эльбы, извиваясь по дну глубоких долин. Крохотные городишки прилепились к зеленеющим склонам гор. Мне пришлось прижаться носом к вагонному стеклу, чтобы разглядеть виднеющиеся на самом верху скалы из песчаника. Своими очертаниями они напоминали то троллей и великанов, охраняющих свои владения, то замки и крепости, то окаменевшие лица.

Язык вывесок и указателей сменился на немецкий. В Дрездене я пересела на поезд, следующий в восточном направлении. Ландшафт постепенно выравнивался. Широкие поля, край сельскохозяйственных угодий.

Я снова и снова перечитывала открытку.

Она была безличной и в то же время нет. Предваряемая будничным приветствием Guten Tag.

Добрый день.

Вот как выглядит площадь с другой стороны, видишь, какая она отреставрированная и красивая. Там есть кафе, а чуть дальше вниз по улице — гостиница. Возможно, ты помнишь ее?

Господин А. Геллер, очевидно, человек с воспоминаниями. Некто, к кому Анна Джонс обращается на «ты», но который все же представляется пожилым человеком, во всяком случае, старше ее по возрасту. Потому что вряд ли столь высокопарные письма пишут своим ровесникам.

Надеюсь, сейчас у тебя все благополучно.

Выходит, бывали времена, когда все было не так благополучно? Или это просто форма вежливости?

Погода стоит солнечная, временами даже жаркая.

Бла, бла, бла.

Словно она писала тому, кто должен быть ей очень близок, но все же не стал таковым. Ощущение, будто она шагает на цыпочках по тонкому льду.

Трудно было смириться с мыслью, что последние слова человека могут быть такими плоскими и ничего не значащими.

Погода, кстати, больше уже не была солнечной — над полями с зерновыми угрюмо висели тяжелые серые тучи.

Всего наилучшего, Анна.

Я пересела на более медленную местную электричку. Она остановилась на пришедшей в упадок станции, на которой вышел только один подросток. Вид заколоченных окон, криво висящего указателя и мальчишки, который, ссутулившись, пересек рельсы с наушниками в ушах, напомнил мне строчки из песни Shoreline Даниеля Бродера: I’m not the boy that I used to be, this town has got the youth of me…[22] — мрачная беспросветная музыка, которой Элмер увлекался в одно время. Я попробовала вспомнить остальной текст. Когда у меня не получается, я беру телефон и принимаюсь гуглить. Я занималась этим всю дорогу, это помогало мне отвлечься от ненужных мыслей. Я прочла даже кучу написанных сухим языком текстов о том крае, куда ехала, — Лаузитцер Зеенланд. О городах, снесенных ради добычи бурого угля, который снабжал бывшую ГДР, а позже объединенную Германию теплом и электричеством. Было уничтожено сто тридцать шесть населенных пунктов, двадцать пять тысяч человек переселили. Когда я читала подобные вещи, мне было уже не до мыслей о Даниеле, усадьбе и о том идиотском поступке, который я совершила, сбежав оттуда и сев на поезд, вместо того чтобы постараться посмотреть мужу в глаза — да все что угодно, лишь бы все снова встало на свои места.

All the eyes turn hollow, from the work of sorrow… Oh thistown, kills you when you’re young…[23]

Станция в Гросрешене по крайней мере была целой, сложенной из желтого и красного кирпича. Внутри ее громко и пронзительно долбила музыка в стиле техно. Судя по вывеске, зал ожидания был переделан в спортзал.

Я почти с километр тащила за собой чемодан через населенный пункт с низенькими домами постройки 50-х годов, выглядевшими весьма зажиточными. Цветущие сады, аптека, кондитерская. На фонарных столбах висели избирательные плакаты, призывавшие отдать свой голос за «Альтернативу для Германии». «Мы слышим. Понимаем. Действуем» было написано над суровым без намека на улыбку лицом мужчины. Там и сям еще встречалась символика ГДР: молот и циркуль, выбитые на каменных фасадах, отлитые в чугунной решетке ограды, не истребимые до конца.

Городок постепенно редел, и там, где заканчивалась дорога, виднелось озеро.

Зеештрассе, 82. Адрес на открытке.

Я остановилась. Это был один из немногих по-настоящему старинных домов, помпезная вилла с башенкой и прочими украшениями, наполовину скрытая за деревьями и высокими стенами. На ограде рядом с воротами — табличка.

Пансионат для пожилых.

Я не стала звонить, не сейчас. Сперва нужно снять номер. Вымыть подмышки, расчесать волосы, прежде чем я решусь наведаться туда и спросить, здесь ли проживает господин А. Геллер.

У озера дорога резко обрывалась, словно кто-то обрезал ее гигантскими ножницами. Передо мной расстилалась широкая, свинцово-серая водная гладь, в которой отражались тучи. Это была заброшенная шахта по добыче бурого угля, которую заполнили водой, превратив в искусственное озеро. Из воды торчало одинокое дерево. В целом пейзаж создавал ощущение запустения, словно затопленная после климатической катастрофы вересковая пустошь.

Я сняла номер в отеле «У озера», всего в нескольких домах от адреса на открытке. Отель недавно отремонтировали, и своими размерами он больше смахивал на поместье. В обеденном зале я была одна. Белые скатерти, атмосфера пансионата прошлых времен. Я заказала рыбу и взяла бокал вина. Был еще даже не вечер, поездка оказалась на удивление короткой. По прямой даже двадцати миль не набралось бы, но мне казалось, будто я перенеслась в другой мир, не совсем похожий на реальный.

Место, куда не доходили телевизионные трансляции западного мира.

Что еще она рассказывала?

Ничего, что я сумела бы вспомнить. Только то, что это было место, откуда она стремилась уехать. В страну, которой больше не было.

Чей-то голос в домофоне. Следом щелчок, и меня окружила тишина старого сада. В саду был почерневший от времени фонтан, на дереве пел черный дрозд.

Женщину, открывшую мне дверь, звали Хайке. Заведующая, представилась она, а может, она была экономкой — я не настолько хорошо владею немецким, чтобы до тонкостей разбираться в названиях профессий. Несколько старше меня, чуть пухленькая, но на свой привлекательный манер. Крепкое, уверенное рукопожатие. Решительным шагом женщина повела меня внутрь дома.

— Как хорошо, что вы приехали. Гости у нас большая редкость. Молодые все разъехались, старые друзья болеют и уходят в мир иной. Простите, вы ведь родственница, верно? Я не разобрала по телефону ваше имя.

Заведующая — я решила называть ее про себя именно так — вошла в комнату, которая, похоже, являлась гостиной, обставленная так, как, должно быть, обставляли гостиные в позапрошлом веке. Большие полотна в рамах, стиль немецкого романтизма. Мебель практичная и вместе с тем старинная, на стульях плюш вместо бархата. В углу комнаты сидела очень пожилая дама с газетой, которая при нашем появлении даже головы не подняла.

— Хотите чашечку кофе?

Я поблагодарила и отказалась, объяснив, что я по делу. Хайке изучила открытку, которую я ей протянула.

— Это от его дочери Анны, верно? Она часто пишет ему открытки. Вы знакомы с ней?

Я почувствовала легкое головокружение, словно осушила бокал пьянящего, слегка туманящего сознание вина.

Его дочь. Ее отец.

— Боюсь, она умерла, — сказала я.

— Но… — Заведующая зажала руками рот, словно пытаясь остановить то, что готово было сорваться у нее с языка, или просто от удивления. — Как ужасно! Такая молодая… Ведь она была здесь не больше чем три-четыре недели назад, навещала его. После стольких лет. Просто в голове не укладывается. Что, рак?

Я покачала головой и рассказала все как есть. Хайке опустилась на край плюшевого кресла. Я ощутила приступ удовлетворения. Она действительно ничего не знала. Полиция так и не удосужилась позвонить сюда и пригласить к телефону человека, чье имя было указано на адресе открытки. Моя поездка оказалась ненапрасной.

Анна Джонс была дочерью А. Геллера. Кем же он, в свою очередь, приходился тем Геллерам, которые покоились на кладбище, я могла только догадываться. Внуком? Который назвал свою дочь в честь той Анны, что стояла на парадном крыльце усадьбы, позируя перед фотографом в 1914 году?

Пока заведующая вела меня по лестнице наверх, я пыталась разобраться в поколениях и возрастах. Сменяя друг друга, в голове проносились образы Анны Джонс. Вот она у нас в саду, в комнате наверху, в салоне. Как она внимательно все изучает, проводит рукой по лестничным перилам. Ее связь с усадьбой оказалась куда прочнее, чем когда-либо появится у меня. Так почему же она ничего не сказала?

Должно быть, она не знала наверняка, подумала я. Или же соврала. Я слишком наивная, верю людям на слово. Она хотела иметь копию договора, чтобы поискать в нем юридические огрехи, но в самом ли деле она хотела помочь нам?

Оказавшись на вершине лестницы, я постаралась отбросить прочь подобные мысли, вообразив на некоторое время, что не было у нее никаких скрытых мотивов. Возможно, существовало куда больше Геллеров и заброшенных усадеб, возможно, она просто ездила и осматривала их все. И вообще, я должна помнить, что я здесь, чтобы сообщить печальную весть пожилому человеку.

— Конечно, здесь есть подъемник, установленный для тех, кому уже трудно подниматься по лестнице. — Хейке обернулась ко мне, когда мы оказались в верхней передней. Меблировка здесь была проще, обитые позументом стулья. — Но господин Геллер до сих пор и сам прекрасно справляется. Мы хотим, чтобы наши постояльцы продолжали двигаться. Физические мучения не самое страшное для него.

Откуда-то доносилась классическая музыка, успокаивающая фортепьянная мелодия. Я заглянула в несколько залов — повсюду ряды нержавеющих кроватей, высоких и низких, по образцу больничных моделей. Ощущение, что роскошь на нижнем этаже всего лишь кулиса. Это был не дом отдыха рубежа прошлых столетий, а всего лишь обычный приют для престарелых. На четырех кроватях лежали старики, уже отошедшие ко сну, если они вообще сегодня вставали, на диванчике в коридоре сидели две пожилые леди и равнодушно смотрели перед собой в ожидании чего-то. Мое внимание привлекло лицо одной из женщин. Миловидное, немного похоже на мое, с волосами, забранными в узел, туманный взор светло-голубых глаз обращен внутрь. Вот и я буду выглядеть точно так же, если проживу достаточно долго. Если время галопом проскачет мимо.

Я ощутила в животе неясную тревогу. Мой папа ушел из жизни в таком же вот точно месте, только куда более некрасивом, с обшитыми позументом стульями. Незадолго до смерти он перестал разговаривать.

— Мы стараемся заботиться о них до самого конца, — сказала Хайке. — Мы частная альтернатива и стремимся дать своим постояльцам все самое лучшее в последние годы их жизни. Здесь никто из них ни в чем не нуждается.

Интересно, это она так пытается продать мне место здесь или просто извиняется за ту тоскливую обстановку, которую я вижу? Впрочем, возможно, ее слова были даже правдой. Голос заведующей звучал так уверенно, и сама она лучилась дружелюбием, заботливая рука на моем плече, когда мы остановились у закрытой двери дальше по коридору.

— Я только не знаю, вы давно знакомы с?..

— Не особо, — отозвалась я.

Она коснулась пальцами дверной ручки, помолчала немного, должно быть, обдумывая, что можно мне рассказать, не нарушив профессиональной тайны.

— Днем он более или менее спокойный, — проговорила она наконец. — По ночам же бывает сильно взволнован, но в то же время сознание более ясное. Я сама в это время не работаю, но регулярно получаю отчеты от ночных сиделок. Иногда им приходится запирать двери, потому что он будит остальных. Так что днем он чаще всего спит. Мы пытаемся привить ему правильный режим, но в то же время не хотим понапрасну пичкать его лекарственными препаратами. Такая вот дилемма получается.

— Я понимаю.

— Бывает, он осознает, где находится, а бывает, что и нет. Он может принять вас за совершенно другого человека.

— Я знаю, как это бывает. Мой отец страдал деменцией.

— Да, тогда вы в самом деле понимаете, что это такое, — согласилась заведующая, — но в то же время у всех бывает по-разному. Деменция не просто физиологический процесс, его причиной могут стать воспоминания и переживания, которые долго вытеснялись. Посттравматический синдром может проявить себя долгое время спустя в симптомах, похожих на те, что мы наблюдаем при болезни Альцгеймера.

Я отметила, что она рассуждает по большей части в общих чертах, словно речь идет не о конкретном человеке.

— Способ мозга защитить себя, если можно так выразиться. Для людей этого поколения, которые детьми пережили войну, подобное не редкость. Деменция становится бегством от трудностей и в то же время выпускает на свободу воспоминания, которые человек хотел бы гнать от себя прочь. Прошлое и настоящее в его сознании существуют бок о бок, без согласования между собой. Зачастую деменцию характеризуют как забывчивость. Господин Геллер же скорее заблудился в собственных воспоминаниях.

— Он помнит, что у него есть дочь? — спросила я. Мой папа довольно рано забыл, кто я, но, когда, навещая его, я брала с собой детей, он, случалось, называл мою дочь Соней. Я старалась смотреть на это с позитивной точки зрения — по крайней мере он помнит о моем существовании, но временами спрашивала себя, а что, если ему кажется, что он видит перед собой мою сестру. Может, он забыл, что она умерла, и помнит только то короткое время, когда она была еще жива.

— Вы можете с ним поговорить, — разрешила Хайке и надавила на дверную ручку, — но среди каких воспоминаний господин Геллер находится сегодня, я сказать не берусь.

* * *

В кресле сидел старик и, казалось, спал. Лицо повернуто к окну, рот приоткрыт. Одна его рука покоилась на коленях, и он что-то сжимал в ней. Смятую салфетку. Голубая рубашка, темные брюки, коричневые тапки из войлока. Я осталась ждать у дверей, а Хайке прошла вперед и, положив руку старику на плечо, наклонилась к нему и заговорила осторожно и ласково:

— Господин Геллер. Ахо. К вам гости.

Старик вздрогнул и издал какой-то звук. Хайке придвинула стул так, чтобы я смогла сесть напротив него. Глаза мутные, с дрожащими веками, но все-таки не сонные. Казалось, он глядит на меня и в то же время пытается вспомнить, кто я такая.

— Значит, это вы ко мне пришли.

— Соня должна вам кое-что рассказать. Боюсь, у нее печальные новости.

Я взяла старика за руку, поздоровалась и, назвав свое имя, села на стул. С чего же мне начать? К сожалению, произошло нечто печальное, нет, очень прискорбное, нет, нечто совершенно ужасное — я перебирала в уме слова, выискивая подходящие.

Ахо Геллер переложил салфетку в другую руку. Внимательно поглядел на нее, словно соображая, для чего она ему понадобилась. Наконец вытер ею нос.

— Анна? — спросил он, когда я наконец выдавила из себя первую фразу.

— Ваша дочь, — уточнила Хайке. Она стояла по другую сторону от старика, ее поддерживающая рука на его плече. — Я очень сожалею.

Плечи старика чуть поникли. Неужели он понял? Вот почему он сморкался и взгляд его глаз, казалось, был устремлен на нечто другое? В иное время, на кого-то из живых.

— Я принесу свечу, — сказала Хайке, — чтобы вы могли поставить ее в память о своей дочери.

Старик повернулся вполоборота, провожая заведующую взглядом. На бюро возле окна я увидела прислоненные к стене открытки. Знакомые виды: церковь, городская площадь, Правчицкие ворота. Еще там был поблекший от времени семейный фотоснимок, сделанный, должно быть, в начале семидесятых. Мама, папа и их дочка, один глаз девочки прищурен от солнца. Анна.

Я как раз прикидывала, насколько бессовестно будет с моей стороны подойти и прочесть эти открытки, когда старик внезапно заговорил, и я вздрогнула от неожиданности при звуках его голоса:

— Куда она отправилась? Где Юлия?

Прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что он сказал.

— Кто такая Юлия? — осторожно поинтересовалась я.

Нет ответа. Я наклонилась ближе.

— Это ваша мама? Ее звали Юлия Геллер?

Ахо Геллер забарабанил пальцами по подлокотнику кресла, словно он устал от меня, словно я его раздражала. Тогда я достала открытку, собственно, ту самую причину, почему я здесь. Старик просиял и, поблагодарив меня, принялся внимательно разглядывать снимок на лицевой стороне. Я осторожно повернула открытку в его руках обратной стороной вверх.

— Можно я прочту вам? Этот от Анны, вашей дочери.

Он посмотрел на меня растерянно — должно быть, это и было ответом. Я прочла. Пока я читала, Ахо Геллер кивал и улыбался, после чего я положила открытку обратно ему на колени. Он оставил ее там лежать, легонько постукивая по ней кончиками пальцев.

— На ней изображена площадь в Карловом Млине, — пояснила я. — Я недавно там поселилась. Приобрела виноградник прямо за городом, возле реки, после моста нужно свернуть на запад. Может, вы как раз там выросли? Продолжая говорить, я рассказала ему про розы, припомнив даже несколько названий сортов, упомянула липу и даже сказала пару слов о кошке.

Он вздрогнул или мне показалось? Пробормотал что-то.

— Арамис, — проговорил он.

— Кто это?

Вместо ответа Ахо Геллер откашлялся, может, просто забыл, о чем хотел сказать.

— Там есть один человек вашего возраста, возможно, вы его знаете? Его зовут Ян Кахуда, его отец был садовником. В детстве Ян играл в туннеле под домом. Вы тоже там играли?

Я не заметила, как Хайке вернулась обратно в комнату, настолько меня поразили перемены, произошедшие с глазами старика. Казалось, Ахо Геллер пристально смотрит на что-то отдаленное, что стремительно на него надвигается, словно мчащийся поезд. Я не знаю, как мне это описать. Страх, который охватывает тебя, когда на самом деле все уже давно позади. Руки старика затряслись.

— Что он там делает? Туда нельзя. Прочь оттуда. Прочь!

Ахо Геллер зажал руками уши. Хайке бросилась к нему, приобняла, успокаивая и возвращая его в настоящее, или в бесцветное ничто, или где он там сейчас мысленно пребывал, пока не появилась я.

* * *

Я извинилась, когда мы покинули комнату и принялись быстро спускаться по лестнице. Мне хотелось задержаться на подольше, дождаться проблесков в сознании, но по напряженной спине заведующей я догадалась, что она уже жалеет, что впустила меня. Я посмела рассказать о том, о чем прежде не упоминала, что я купила виноградник в Богемии, где с большой долей вероятности вырос Ахо Геллер. Что я общалась с его дочерью Анной и даже встретила того, кто вполне мог быть другом его детства. Но разве это плохо — говорить о прошлом, воскрешать его в памяти? Разве не проще иметь дело с тем, что было давным-давно?

Внизу Хайке остановилась.

— Это его дочь так сказала? Что он там родился? Странно. — Она посмотрела на меня задумчиво или скорее скептически. — По-моему, в его документах указано, что он местный, и ни слова о том, что он родом из других краев. И в довершение всего виноградник? Чрезвычайно странно, но я что-то не припомню такого.

Заведующая жестом показала, чтобы я следовала за ней в кабинет. Три стены кабинета были сверху донизу увешаны полками из темного дерева. Сама комната напоминала небольшую библиотеку, такие же цвета, темные и в то же время тусклые; выцветшие, пожелтевшие обои с медальонами, которые запросто могли быть там с самого начала. Хейке достала папку и принялась ее листать.

— Здесь нет никаких сведений о родителях или других родственниках, кроме жены, которой не стало в 1994 году, и дочери, Анны… Обычно мы просим родных рассказывать о семье и прочем, это помогает нам, когда нашим постояльцам бывает сложно сориентироваться в своих воспоминаниях. Но, сказать по правде, тут у нас мало чего… Работал на шахте до того, как она закрылась в 1992 году, прочие сведения о занятости отсутствуют. Должно быть, он рано вышел на пенсию, таких было много, кто не смог устроиться на работу nach Die Wende[24], после падения стены…

Хайке наморщила лоб, еще сильнее склонившись над папкой:

— Я немного ошиблась. Он родился в Берлине в 1934 году, а в Гросрешене появился после 1946 года.

Могла ли я так сильно ошибаться? Может, Анна спрашивала у отца всего лишь о какой-нибудь семейной поездке, во время которой они пересекали границу какого-нибудь другого края, который просто выглядел похоже? Счастливое воспоминание, которое, как она думала, его обрадует. Я жалела, что не решилась поближе взглянуть на остальные открытки, пока Хайке не было в комнате.

Заведующая между тем сосредоточенно читала дальше. Ее, кажется, задело, что она так промахнулась.

Ахо Геллер, подумала я.

Родился в 1934 году. Выходит, сейчас ему восемьдесят пять. А сколько лет ему было, когда закончилась война?

Одиннадцать.

Следом я подумала о том двенадцатилетнем пареньке, который как раз тогда застрял в подземном ходе и не смог выбраться наружу. О предплечье, которое еще не окончательно сформировалось. Худенькое щуплое тельце ребенка.

В последний раз я спускался в туннели еще ребенком… мы, бывало, играли там внизу…

Ощущение нехватки воздуха в этом кабинете.

— Вовсе не факт, что все это правда. Была война… — Хайке села за письменный стол. — Если он приехал сюда сразу после войны, то… в то время по Германии скитались миллионы беженцев, изгнанных из Судетской области и Польши, или те, кто потерял свои дома во время бомбежек. Адреса терялись, все было крайне приблизительно. Я не уверена, что можно полагаться на бумаги того времени.

— А его дочь часто его здесь навещала? — спросила я.

— За много лет — ни разу. Ведь она жила в Англии. Возможно, она не видела его с тех пор, как туда переехала, но тогда я здесь еще не работала. В первый раз она появилась весной… — Заведующая взяла ежедневник и пролистала его. — В конце апреля этого года. Она приезжала тогда несколько раз, и потом еще — в мае…

— Он упомянул имя Юлия. Вы не знаете, кого он имел в виду? И еще Арамис, разве это не один из трех мушкетеров?

Хайке не слушала, роясь в ежедневнике.

— Друзья Ахо, наверное, должны об этом знать, — рассеянно проговорила она, пока ее взгляд был прикован к датам в календаре. — Они давно знакомы. Быть может, они также знали его дочь.

Я мысленно представила себе этих друзей, играющих в туннелях. Как играли все мальчишки в двенадцать лет. Во все времена.

— Вряд ли, — возразила я, — ведь они были еще детьми.

— Да нет же, они знакомы уже много лет, — в голосе заведующей послышалось легкое раздражение. — Эти господа часто приезжают сюда, чтобы навестить его.

Она открыла журнал посещений и показала мне имена.

Курт Леманн.

Удо Кёрнер.

До меня наконец дошло, о чем она говорит.

У Ахо Геллера действительно были друзья. Люди, которые его навещали. Не знаю почему, но это меня удивило. Внутри этих стен одиночество казалось таким сильным, оно, словно невидимая оболочка, обволакивало живущих здесь. Это было место, где человек оказывается вырванным из реальной жизни и всеми забытым, как обычно забывают тех, кого теряют из виду. И следом еще одна мысль: только старые, по-настоящему верные друзья будут продолжать сюда приходить. Папу в последние годы его жизни тоже навещал его единственный друг еще со студенческой скамьи, пока со временем даже он не сдался, не устал или что там происходит с теми, которые не должны и не обязаны.

— Четко, каждую неделю. Статные такие господа и всегда с кексом и чем-нибудь крепким к кофе. Да, это разрешено. Мы часто угощали наших подопечных бокалом вина или ликером по выходным, но прошлой зимой, после того как у одного из них случился инсульт, мы стали позволять им горячительные напитки только раз в месяц, по воскресеньям. На поезде или автобусе сюда, конечно, добираться затруднительно. Поэтому господин Кёрнер приезжает на своей машине.

— Пожалуй, я могла бы им все это рассказать. — Я сняла номер в отеле на две ночи и собиралась уезжать отсюда не раньше послезавтрашнего утра. Одна ночь — мало, две же казались мне целой вечностью. — И потом, мне будет легче ответить на их вопросы, чем вам.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказала Хейке и, тепло улыбнувшись, взяла меня за руку и еще раз поблагодарила за визит. — Я знаю, что подобное нелегко.

У ворот я обернулась, чтобы взглянуть на окна верхнего этажа, где жил Ахо Геллер, — высокие, узкие, с горбыльками для стекол, — и снова вспомнила про Юлию Геллер. Или, точнее, руки старика, когда я спросила о ней. Как его пальцы забегали по подлокотникам и следом по открытке, которая лежала у него на коленях, точно пальцы помнили нечто такое, чего сам Ахо Геллер вспомнить не мог. Они словно наигрывали на клавишах пианино.

* * *

На стойке регистрации в отеле «У озера» давали напрокат велосипеды в надежде, что туристы станут разъезжать по округе и восхищаться видами искусственных озер.

Курт Леманн жил в Вельцове, городке, где еще добывали бурый уголь. Я как раз пыталась разобраться в расписании ходивших туда электричек и автобусов, когда вдруг обнаружила, что ехать туда всего ничего — тринадцать километров.

За дополнительную плату в пять евро я приобрела также карту велосипедиста.

Вскоре я уже была за пределами городка и катила по велосипедным дорожкам и проселочным дорогам через поля и деревеньки, мимо пришедших в упадок заводов и фабрик и недавно посаженных лесов, где ровными рядами зеленели молодые деревца.

Среди сосен то здесь, то там попадались поздно цветущие яблони и кусты сирени — следы садов, которые когда-то там были. Одиноко торчащая воротина на заросшем поле, обсаженная могучими липами аллея, ведущая в никуда, — такое ощущение, что все вокруг было каким-то случайным и непостоянным. На длинных отрезках пути я не слышала ничего, кроме шороха шин по асфальту да низкочастотного гула ветряных установок — слабый, зловещий шум, словно предвестник шторма, который вот-вот обрушится.

Первые дождевые капли упали на меня, когда я сворачивала к Вельцову. Паб, в котором Курт Леманн предложил нам встретиться, назывался Kumpelklause — «Ущелье шахтера».

Он сидел возле барной стойки с сигаретой в руке. При взгляде на него я не поверила, что он был первым другом Ахо Геллера, уж больно молодо он выглядел. Ведь вполне логично ожидать, что все старые друзья должны быть ровесниками друг другу. Здесь же — прямая спина, строгий аккуратный костюм и нечто серо-стальное, что не ограничивалось одними лишь волосами и глазами, а сквозило во всем его облике. Должно быть, Курту Леманну было лет семьдесят или шестьдесят пять. Он поймал мой взгляд и затушил сигарету.

— Фрау Острём?

— Можно просто Соня.

— Курт Леманн. Как добрались?

Вежливый обмен учтивыми фразами, рукопожатие. По телефону я сообщила только, что я знакомая дочери Ахо Геллера и что у меня плохие новости.

— Как там старик? — спросил он, когда мы сели. Синие панели из мореного дерева и светлая сосновая мебель — обстановка напоминала шведский кафе-ресторан семидесятых годов. — Надеюсь, ничего серьезного?

Я заверила его, что Ахо Геллер здесь ни при чем, дело касается его дочери. Курт Леманн пожелал узнать все подробности. Он обладал тем, что свойственно некоторым людям и чему невозможно противостоять — способностью добиваться от человека правды.

— Порой забвение может оказаться благословением, — произнес он спустя некоторое время, после того как я рассказала ему об убийстве и о том, что моего мужа забрали на допрос, — способом бегства от настоящего. Как вам показалось, Ахо понял, о чем вы с ним говорили?

— Не знаю. Возможно, он забыл обо всем уже в следующую минуту.

— Как я и сказал — благословение.

Курт Леманн аккуратно вытряс сигарету из пачки, подержал ее незажженной между пальцами, словно внимательно ее разглядывая.

— Так вы сказали, это случилось на винограднике?

— На нашей земле, неподалеку от дома. Мы с мужем только что переехали туда.

— В Königsmühle?[25]

— Нет… городок называется Карлов Млин. — Название по-прежнему казалось мне до странности чужим, настолько редко у меня появлялся повод упоминать его. Дома в Швеции все равно никто не знал, где находится этот городок, о Богемии же все имели лишь слабое представление, не говоря уж о Судетской области. Стоило мне упомянуть эти названия, как я натыкалась на растерянные взгляды, напряженные попытки вспомнить курс школьной географии, словно речь шла о вопросе из игры-викторины.

— Это одно и то же. — Курт Леманн вздохнул и махнул сигаретой бармену. — Поменяй названия городов и деревень, улиц и площадей, сорви все вывески и повесь новые, и ты сотрешь память о том, что было. Предашь забвению все и вся.

На столик перед ним приземлилась пепельница.

— В его документах указано, что он родился в Берлине, — заметила я.

— Значит, неверно указано. — Курт Леманн достал серебряную зажигалку и выпустил струю дыма совсем близко от меня. — Но, возможно, он сам сказал, что из Берлина, когда они прибыли на место. Это была узловая железнодорожная станция в советском секторе, откуда они еще могли приехать?

Я спросила, можно ли мне тоже взять сигарету. Прошло уже много лет с тех пор, как я бросила курить, еще до рождения детей, но сейчас был совсем другой случай. Я ощущала потребность закурить. Он поднес зажигалку. Вкус был не особо, но время чуть растаяло, словно в дымке, и я погрузилась в атмосферу прошлых лет, когда еще можно было курить в ресторанах и кафе.

— Возможно, он уже тогда решил стать немцем, — продолжил Курт Леманн. — Я хочу сказать, настоящим немцем, не фольксдойч.

— Кто они?

— Этнические немцы, которые зачастую многими поколениями жили за пределами Германии, даже еще до того, как Европа приобрела современные очертания.

— Простите, я хотела спросить, кто еще прибыл с Ахо Геллером из Берлина. Мне показалось, вы сказали «они».

Курт Леманн аккуратно потушил окурок.

— Его нашел мой отец. Или, правильнее будет сказать, Ахо Геллер нашел моего отца, в руинах возле железнодорожной станции Ангальтер.

* * *

Повальное молчание. Вот как отец Курта Леманна, Эмиль Леманн, охарактеризовал сыну тот послевоенный период, когда на склоне лет принялся рассказывать ему о своей жизни. Он привык молчать о том, кто он и откуда, как и все восточные беженцы. Потому что никто не желал мириться с их присутствием. К тем, кто уже голодал, добавлялись новые голодающие, их было слишком много, изгнанники со вновь завоеванных территорий Судетов и Польши. День за днем, тысяча за тысячей, они потоком текли в страну, прибывая с поездами, которые не прекращали приходить и разгружать свои товарные вагоны, в которые рекой лил дождь, потому что эти товарные вагоны использовались вовсе не для перевозки грузов. Число беженцев возросло до двенадцати миллионов, может, до четырнадцати, подсчитать точно не смог бы никто. Почти полмиллиона фольксдойчей сгинули по дороге, и в одной только Судетской области отсутствовали сведения о двухстах тысячах зарегистрированных в ней немцах. Часть из них скорее всего полегла еще во время войны, другие погибли во время перевозки или в лагерях, сдохли от голода и болезней или же стали жертвами убийств в то дикое время, которое последовало сразу по окончании войны.

С осенью пришли холода и затяжные дожди. Пригороды Гамбурга и Рура были объявлены «черной зоной», куда больше не впускали новых беженцев, и в Саксонии они садились на паромы, курсировавшие по Эльбе. Они ютились в школах и разрушенных бараках вермахта, возводили в парках палаточные городки, оккупировали бункеры и пункты ПВО, пока войска союзников не прогоняли их оттуда, чтобы подорвать эти самые пункты и тем самым уничтожить любой намек на новую войну.

Многие беженцы вообще не уходили дальше железнодорожных станций. Скорее всего потому, что у них не было на это сил или же они тщетно надеялись, что придет поезд, который увезет их в лучшие места.

Спали на перронах, в обгоревших товарных вагонах, на искореженных путях, в туннелях и туалетах.

Молчание.

Пока беженец держал рот на замке, он мог раствориться среди других обездоленных войной людей, которые лазили по руинам в поисках металлолома, чтобы продать, сорняков, чтобы сварить, или останков домов, чтобы получить временную крышу над головой. Которые клянчили милостыню у менее бедных или продавались солдатам за плитку шоколада.

А еще воровали у тех, у кого ничего не было, как этот грязный быстроногий юнец однажды вечером, когда Эмилю невероятно повезло и он выбрался на местном поезде к огородам на окраине. Мальчишка-беспризорник вырвал мешок картошки прямо у него из рук и бросился бежать через руины, где обитавших там уличных детей с востока прозвали волчатами, потому что они сбивались в стаи и по ночам творили беззаконие. Эмиль бросился за ним в погоню и повалил наземь, никакой борьбы не получилось. Парнишка был щупленьким, словно семилетний, извивался, как угорь, и вопил, чтобы его отпустили.

Проклятия, которыми он сыпал, были слишком знакомы Эмилю, равно как и манера их произносить.

— Herrgott Sakra! — орал мальчишка и размахивал руками.

— Ты откуда? — спросил Эмиль Леманн, когда уселся на мальчишку сверху и, поймав его руки, прижал их к земле. — Я из города Пресснитцы, знаешь такой?

Но мальчишка только еще пуще бранился, поминая небеса, Господа и чертей, а после исторг еще одно ругательство Kruzitürken и плюнул Эмилю прямо в лицо. Это было оскорбление, которое едва ли можно услышать в наши дни, но которое еще оставалось в консервативных и католических краях Богемии после войны с мусульманами. Турок, которых захватили и заставили воевать под христианским крестом, прозвали крестовыми турками, и это прозвище стало самым обидным для того, кого хотели унизить. Но Эмиль Леманн не воспринял это как оскорбление. Наоборот, он разразился смехом.

— Я же слышу, откуда ты родом, — сказал он. — Мой родной город находится неподалеку от Карлсбада, чуть дальше на север к горам, рядом с Теплице. Будем знакомы, земляк. Меня зовут Эмиль Леманн.

Он поманил мальчишку за собой той же самой картошкой, которую тот только что пытался у него стащить. Должно быть, Леманн узнал этот взгляд и то, что в нем крылось. Пустота. Тоска по тому, чего больше нет. Когда не знаешь, куда идти и нет возможности вернуться, страх, что окончательно заблудишься и навсегда потеряешь самого себя. Позже, размышляя над этим случаем на старости лет, Эмиль понял, что увидел в этом беспризорнике самого себя. В глазах мальчишки был только голод.

— Ахо, — назвал тот наконец свое имя.

Пообещав картофельный суп с зеленью сорняков, Эмиль сумел уговорить мальчишку остаться в тот вечер с ним. В том, чтобы вновь обрести себя, было что-то особенное. Кроме имени мальчишка назвал также город, Königsmühle, откуда он был родом, и рассказал, что их дом находился самое большое в четырех милях от остальных домов.

Эмиль попытался разузнать у Ахо Геллера, где его семья.

Мальчишка заупрямился, зато Эмиль впервые за последние месяцы смог поговорить о чем-то еще, кроме как о том, где можно найти работу, пропитание и ночлег, прежде чем придет зима, и как выбраться из этого ада, каким был в то время Берлин.

Семье Эмиля пришлось спасаться бегством из Судетской области после того, как несколько местных жителей вломились к ним в дом. Это случилось еще до того, как началось организованное выселение людей из страны. Остальных немцев избивали на улицах, увечили и даже убивали. Для этого достаточно было показаться на людях с белой повязкой, которую обязаны были носить все немцы. Присесть на скамейку, где им не разрешалось сидеть, или даже просто пойти не той дорогой.

Семье Леманн дали пятнадцать минут на сборы и приказали топать к границе. По дороге семью разбросало, и Эмиль не знал, где теперь его родители.

— А что случилось с семьей Ахо?

Курт Леманн отодвинул от себя пепельницу. Появились еще посетители, молодые люди зависли у барной стойки, следя за вечным футболом на экране.

— Он упоминал несколько лагерей, куда их отправили, один из них был Дахау.

— Концентрационный лагерь?

— Это была крыша над головой. Когда нужно приютить больше двенадцати миллионов беженцев в разбомбленной стране, то выбирать не приходится.

Я попробовала представить себе этого мальчишку, лагерь и руины, пока Леманн возмущался по поводу президентского указа, согласно которому судетским немцам навсегда было запрещено возвращение в страну, возврат имущества или гражданства. Каждый немец несет вину за деяния Гитлера, даже те, которые гнули шеи, только чтобы выжить. В указе было также сказано, что ни один чех не будет осужден за насилие против немца, если это было спровоцировано. После семи лет существования под властью Гитлера провокацией могло считаться все что угодно.

Среди тех, кого изгоняли, в основном были старики, женщины и дети. Взрослые мужчины по большей части уже давно покинули страну. Сначала депортированным разрешалось брать с собой пятнадцать кило багажа. Позже это число выросло до пятидесяти, и время на сборы было продлено до сорока восьми часов. Не имея возможности унести, многие закапывали свои ценные вещи.

Говорили, что исключение будет сделано только для тех, кто сможет доказать, что он был противником нацизма, но на деле даже социал-демократы оказались вместе со всеми в товарных вагонах, равно как и евреи, которые регистрировались как немцы, чтобы избежать преследований.

Эмиль Леманн никогда не пытался доказать свою невиновность, это было бесполезно. Уже в самом начале войны он оказался втянут в молодежное нацистское движение. «Ему тогда было всего четырнадцать! Выбрал ли он это сам или просто пошел за компанию?» Подобными вопросами Курт Леманн еще долго задавался после того, как разузнал побольше о своем отце. Но что вообще может понимать мальчишка в четырнадцать лет?

— Но попробуйте только заикнуться об этом, когда вернетесь обратно в Königsmühle, простите, как, вы говорите, он называется? Карлов Млин. Сразу услышите, что мы это заслужили, что это мы пригласили Гитлера на эту землю и что все мы сплошняком были нацистами, которые снова бросили бы страну в топку войны, если бы от нас вовремя не избавились. И что дети даже опаснее взрослых.

— Что-то такое я уже слышала, — кивнула я.

— Моя бабушка, мать отца, даже не голосовала за нацистов, — продолжал возмущаться Курт Леманн. — Она даже на немку особо не походила. Oma была родом из Центральной Европы, «габсбургаре», родилась в Пресснице в Богемии как гражданка бывшей Австро-Венгрии и всю жизнь боготворила императора, несмотря на то что империя Габсбургов пала. Оma находила Гитлера вульгарным и не слишком умным человеком. Она желала видеть своих детей учащимися в университетах Праги или Вены и проклинала войну, которая помешала воплощению этих замыслов. Больше всего ее раздражали чешские националисты, но в друзьях у нее ходили и чехи, и евреи. Она сроду не мечтала войти в состав немецкого государства.

Тут Курт Леманн извинился, сказав, что ему нужно в туалет. Окна стояли открытыми, под потолком жужжал вентилятор.

Подошел бармен и поменял пепельницу.

— Вот уж не думала, что в наше время где-то еще разрешают курить в кафе, — заметила я.

Бармен рассмеялся:

— Совершенно верно, уже лет десять как запретили, хотя в Баварии сделали исключение для небольших пивнушек и ларьков, а то иначе куда людям идти? В Берлине пивные переименовали в клубы культуры, и общественность восприняла это спокойно, но здесь народ, пожалуй, отнесется с подозрением, поменяй мы название на нечто столь же заумное. — Он вытер тряпкой стол и собрал пустые бокалы из-под пива. — Если же кто-нибудь начинает жаловаться, мы называем это демократией, а Адольф Гитлер, как известно, был первым, кто хотел запретить курение.

* * *

Когда Курт Леманн вернулся обратно к столику, он заказал себе еще еды и бокал пива в придачу. Я же после велосипедного турне ощущала просто зверский голод и больше была не силах воспринимать информацию про депортацию людей. У меня не было никакой возможности оценить долю правды в том, что он рассказывал, потому что всего несколько недель назад я и понятия не имела об этих страницах истории. Есть ли они вообще в школьных учебниках о Второй мировой войне?

Вместо этого я решила спросить о другом:

— А говорил Ахо когда-нибудь о Юлии Геллер?

— О своей матери?

— Так вы в курсе, что она была его матерью?

Курт Леманн кивнул, глядя в меню.

Юлия Геллер. Я не знала, почему она так прочно засела во мне. Должно быть, это все книги, ноты. Ее образ стал частью моих фантазий, которые я питала насчет усадьбы. То, что Ахо Геллер назвал меня ее именем, лишь усилило ощущение того, что мы с ней связаны, что мы не только жили в одном и том же доме, но и, возможно, даже внешне чем-то похожи. Я представляла, как она сидит за роялем — он скорее всего стоял почти в центре зала, — а сквозь стеклянные двери на клавиши падают лучи света и играют вместе с ней ту самую музыку, что пробуждает любовь, Liebestraum, пока сын… погодите-ка, а что же в это время делал ее сын? Играл внизу в туннелях? А до этого, пока был совсем маленьким, не отходил от матери ни на шаг, сидел у нее на коленях, следил, как бегают пальцы по черным и белым клавишам?

Курт Леманн захлопнул меню.

— Я возьму Zanderfilet[26] и пиво.

Я заказала то же самое, имея лишь смутное представление о том, что это такое. Пока официант не ушел, Курт Леманн хранил молчание.

— Юлия Геллер скончалась в одном из лагерей, — проговорил он наконец. — В каком именно и где она похоронена, мой отец понятия не имел. Должно быть, сам мальчишка этого не знал.

Вероятнее всего, дизентерия или тиф. Ахо смог только рассказать, что она заболела, ее лихорадило и в бреду она повторяла, что Йоханн, его отец, пришел, чтобы забрать ее.

После смерти матери Ахо удалось в одиночку добраться до Берлина. Чтобы не подохнуть с голоду, он промышлял воровством в поездах, преодолевая в эшелонах большие расстояния, так что ему трудно было понять, как далеко он заехал. Он этого и не знал, лишь скороговоркой бубнил про себя названия многочисленных станций и пытался запомнить, в каком порядке они следовали.

Самому Эмилю Леманну эти названия ни о чем не говорили. Какие-то из них он, возможно, слышал по радио или проходил на уроках географии, но на деле не имел ни малейшего представления о тех местах, потому что никогда прежде не бывал в Германии. Германия. Страна, которая, как утверждали, была их родиной и чье население теперь неприязненно взирало на них, желая, чтобы все они убрались обратно, откуда пришли.

Ахо Геллер рвался на восток.

Он твердо вознамерился разыскать своего отца, который воевал на Восточном фронте. Возможно, Йоханн Геллер заблудился, заболел или оказался военнопленным в советском лагере и потому не смог вернуться домой.

Йоханн Геллер, подумала я, тот самый младенец на руках у матери на черно-белой семейной фотографии 1914 года. Все сходится. Он женился на Юлии, унаследовал усадьбу с виноградником, у них родился сын.

Ахо.

Эмиль Леманн пообещал, что они поищут имя его отца в списках — когда все наладится, он обязательно где-нибудь найдется, — потому что немецкому мальчишке бродить в одиночку по Советскому Союзу нельзя.

Сам он тоже держал путь на восток. Это было не так-то легко, учитывая, что поезда, на которых они добирались, были переполнены такими же, как они, беженцами, стремившимися попасть в сельскую местность, чтобы выменять мешок картошки и немного капусты. За исключением Берлина и Дрездена, восточная часть Германии, куда не добрались бомбежки союзников, пострадала куда меньше западной. Не сказать, что там было много пустующих домов, но земельные участки беженцам давали. У Эмиля был товарищ из судетских немцев, Удо Кёрнер, который тоже оказался в Берлине, они ночевали в туннелях метро, по очереди охраняя свои немногочисленные пожитки. Вдвоем друзья нацелились на угольные шахты. Скоро Германия станет отстраиваться заново. И каждый понимал, что для этого понадобится энергия, причем в колоссальных количествах.

Удо удалось напасть на одного из молодчиков, набиравших рабочую силу для работы в шахтах, или же это был обычный проходимец, который наврал ему с три короба, этого они не знали, но где угодно было лучше, чем в том аду, каким был Берлин. Они не имели даже права там показываться, им было запрещено искать работу или жилье в больших городах, действовал Zuzugsverbot — запрет на иммигрантов, потому что уже и без того хватало беженцев и бездомных.

Эмиль и Удо, прихватив с собой мальчишку, сели на поезд. В купе, рассчитанном на восьмерых, вместе с ними набилось еще двадцать пять мужчин. Окна были заколочены, и они не видели ни дороги, ни станций, мимо которых следовали, что очень сильно беспокоило Ахо.

Они взяли его с собой в шахтерский край. Пару лет спустя уже никто не смог бы сказать наверняка, откуда они приехали.

Курт Леманн рос с уверенностью, что Ахо — его старший родственник — брат отца или кузен.

— Анна ничего об этом не знала, — произнес он с комком в горле. После чего собрал ломтиком хлеба остатки соуса и отставил пустую тарелку в сторону. — Ахо упоминал только, что его предки были родом из городка по ту сторону границы, но это было давно и что из родни там уже никого не осталось. Она никогда не слышала, чтобы он говорил об усадьбе с виноградником, и уж подавно не знала ничего из того, что я только что вам рассказал. Мне кажется, это я невольно подтолкнул ее поехать туда.

Курт Леманн замолчал, и на этот раз молчал очень долго.

— Это вовсе не означает, что вы виноваты в случившемся, — мягко заметила я.

— Я думаю, что Бог — это лишь отговорка, чтобы облегчить нашу вину.

Курт Леманн аккуратно вытер салфеткой уголки рта, его лицо приняло сдержанное выражение.

— А вы-то сами зачем здесь? Вы же не знали ничего из того, что я рассказывал вам перед этим, выходит, вы не были с ней слишком близки.

Не найдясь с ответом, я пробормотала что-то неразборчивое. Я чувствовала себя разоблаченной. От его серо-стального взгляда невозможно было укрыться.

— Наверное, я тоже чувствую себя виноватой, — выдавила я наконец. — Я пригласила ее к нам в гости. Я купила эту проклятую усадьбу, ничего не зная о ней.

— Быть может, у нее были свои причины ничего вам не рассказывать, — заметил Курт Леманн.

Он открыл пачку сигарет и предложил мне. После первой затяжки меня затошнило, но я все равно сделала еще. Когда куришь, вести разговор куда легче, и сейчас я, пожалуй, нуждалась в этом — самом меньшем общем знаменателе двух людей, которые незнакомы друг с другом.

Анна Джонс замучила его своими вопросами. Это было весной, когда она неожиданно нагрянула в Гросрешен. Курт Леманн не видел ее много-много лет. Ее отец к тому времени окончательно заплутал в закоулках своей памяти и говорил о вещах, о которых его дочь прежде никогда не слышала, кричал на призраков, которых не было в комнате. Это пугало ее и приводило в отчаяние, но в то же время будило любопытство. Почему он говорил о липе, кто кричал и что же такое произошло на рассвете, что его так напугало?

Должно быть, она приблизилась к той вехе своей жизни, когда была морально готова задать свои вопросы. Но было уже поздно.

Курт Леманн рассказал что смог. О депортации Ахо, о лагерях и смерти ее бабушки, поделился теми крохами информации, которые он собрал о городе, откуда Геллеры были родом. Семнадцать лет назад его собственный отец Эмиль Леманн, замученный Heimweh, ностальгией и бесплодной тоской по родине, решил съездить в Судетскую область со своей женой и друзьями. Правда, без Ахо, тот отказался в этом участвовать, но остальные все равно поехали, ради него взяв курс через Königsmühle. Да, Курт Леманн не собирался заучивать другое название. Расспрашивая местных, они разыскали виноградник, на вид давно заброшенный. Их взору предстали довольно большие владения, великолепный дом, пришедший в упадок (стыд и позор!), и такой очаровательный вид на реку.

Закон, реституция[27], международное право, собственность.

Анна была юристом. Она с легкостью жонглировала подобными терминами.

— Я ей сразу сказал, что это бесполезно. Что если она отправится в Судеты, то надо быть предельно осторожной и не рассказывать направо и налево, кто она и откуда, не требовать одно, второе, третье в своей довольно настойчивой манере, которая была ей присуща…

Курт Леманн уткнулся лбом в ладони, внезапно он показался мне очень старым.

— Они тоже должны узнать, — сказал он тихо.

— Кто?

— Кёрнеры. Удо Кёрнер и прежде всего его жена Ирене. Она души не чаяла в Анне…

— Он жив?

Курт Леманн кивнул, не отрывая лица от ладоней, его плечи поникли. Жалости к нему я не испытывала. Его отец симпатизировал нацистам, и, кроме того, мне трудно общаться с людьми, которые могут сильно расчувствоваться и удариться в слезы. Не знаю, почему так происходит, хоть и понимаю, что гордиться мне здесь нечем. Разумеется, каждый имеет право поплакать, не спорю, но плачущие люди будят во мне неприятное чувство, этакое смутное требование, что я должна их понять, взять за руку и наставить на путь истинный.

— Во всяком случае, сегодня утром, когда мы разговаривали с ним по телефону, он был еще жив. Только больше никуда не выбирается. Девяносто четыре года — это не шутки. Я даже не знаю, будет ли он жив завтра.

Курт Леманн высморкался. Носовой платок, когда я видела нечто подобное в последнее время? Он немного помял сигаретную пачку. После чего выпрямился.

— Мы должны поехать к ним, — сказал он. — Я бы предпочел, чтобы они узнали эту новость от вас.

— Они живут здесь неподалеку?

— В Гросрешене. — Он бросил взгляд на часы. — Мы могли бы отправиться прямо сейчас, тогда успеем к обеду, если вы будете столь любезны и подвезете меня потом домой.

— Мне жаль, но у меня нет машины, я приехала сюда на велосипеде.

— Да, тогда будет сложновато.

Он подумал и пришел к выводу, что в Гросрешен его мог бы подвезти на следующий день его племянник.

— Будем надеяться, что к тому моменту Удо Кёрнер будет еще жив.

* * *

Курт Леманн настоял, чтобы я взобралась вместе с ним на смотровую площадку. Якобы ему все равно нужно совершать ежедневный моцион, а я просто не могу покинуть Вельцов, не побывав на самой высшей точке, оттуда вся шахта видна как на ладони. Он произнес это с такой гордостью, что я не сумела ничего ему возразить, хотя куда охотнее вернулась бы на велосипеде обратно в отель, пока тучи на востоке не потемнели еще больше, как раз в той стороне, куда мне надо было ехать.

Я долго вела велосипед в гору. Зато, когда мы добрались до места, моим глазам предстало головокружительное зрелище. Далеко, насколько хватало глаз, передо мной простиралась пустынная дымящаяся равнина — я в жизни не видела ничего подобного. Земля была перекопана, опустошена, иссушена, просто конец света какой-то, раскинувшийся на многие километры Мордор в серо-коричневых тонах. У равнины не было ни конца ни края, лишь небо могло посоперничать с ней своим размахом. Нельзя было толком разобрать, что за дым поднимается от земли, в воздухе клубились тучи пыли и мусора, затягивая собой горизонт.

Я подумала о том, как все это попадает в дыхательные пути, прилипает вместе с потом к коже и проникает сквозь ее поры внутрь, оседает копотью на стеклах домов, от чего смотришь на мир, словно сквозь серо-коричневую дымку. Если, конечно, в этих городках вообще удается что-либо отмыть.

Курт Леманн говорил что-то о том, сколько тонн бурого угля здесь добывают, показывая кепкой на юг, где вдали торчали краны, экскаваторы или что еще там было. Посетовал, как мало народу трудится сейчас в карьере по сравнению с прежними временами. И добавил, что его отец гордился тем, что дал ему возможность получить образование и стать учителем, что Эмиль Леманн усердно трудился для этого, причем его труд выражался не столько в экономическом плане, сколько в том, что он молчал и не распространялся о том, чего говорить не следует.

— А отца Ахо Геллера так и не нашли?

— Они его и не искали. Должно быть, мой отец и Удо Кёрнер что-нибудь еще придумали для Ахо, чтобы он успокоился и больше никуда не рвался. Сам я никогда не слышал, чтобы он хоть что-нибудь об этом говорил.

Год спустя, после того как они осели на новом месте, на смену советской зоне пришло государство ГДР. Разыскивать родственников, которые могли оказаться нацистами, судетскими немцами и в придачу солдатами вермахта, было далеко не самой лучшей идеей. Те, кто поумнее, молчали о том, откуда они родом, усердно вкалывали на шахте и учились правильно говорить по-немецки.

— Ничего не поделаешь, они делали что могли.

* * *

Когда Берлинская стена пала, Курт Леманн отправился в Мюнхен на розыск сведений о пропавшей семье своего собственного отца.

В Мюнхене существовало организованное сообщество судетских немцев, которые не стали настоящими немцами, как все, и пятьдесят лет спустя по-прежнему отказывались принять тот факт, что у них отобрали их родину.

Ему помогли с расследованием. В многочисленных длиннющих списках, составленных после войны, он разыскал имена родителей и сестры своего отца.

Эмиль Леманн потерял их во время жестоких гонений, начавшихся сразу после заключения мира, когда всю его семью выгнали из дома и погнали к границе. Сам Эмиль в это время был на работе, потом задержался допоздна у одной знакомой девчонки, а когда вернулся, дом был пуст. Несколько месяцев спустя его самого погрузили на поезд.

Теперь он выяснил, что его родные оказались в Австрии. Они проделали долгий путь, чтобы получить жилье в домике привратника на хуторе и продолжить трудиться, в отличие от многих других восточных беженцев, которых гнали со двора, едва урожай оказывался убран. Родители отца Курта Леманна прожили недолго, но он сумел связаться со своей теткой по отцу, которая впоследствии переехала жить еще дальше — в городок Санкт-Петербург во Флориде.

Она-то и рассказала, как они каждый день приходили на станцию и смотрели на приходящие и следующие дальше поезда. Снаружи стенки вагонов были исписаны мелом — то были имена и фамилии тех, кто в них ехал. Так беженцы пытались дать знать, где они находятся. Товарные вагоны с именами людей по перекроенной заново Европе.

Но фамилии Леманн они так и не увидели.

— Будучи в Мюнхене, я навел также справки о Йоханне Геллере. Сведения о нем обнаружились в архиве Красного Креста. Он умер в 1947 году в Советском Союзе.

— Выходит, он был еще жив, когда Ахо хотел разыскать его?

— Он скончался в лагере для немецких военнопленных в Сибири. Думаю, мой отец поступил правильно, что помешал ему поехать туда.

* * *

Сквозь грязную пелену смога тускло проглянуло солнце.

Я рассказала Курту Леманну о мертвом мальчике, которого мы нашли в подвале под домом.

— Они считают, что он носил ту самую нарукавную повязку и был судетским немцем. Должно быть, это случилось сразу после войны.

— Едва ли он был единственным.

— Мне кажется, Ахо Геллер должен его знать. Они были ровесниками, могли ходить в один класс. Возможно, он в курсе, что же там на самом деле произошло.

Курт Леманн какое-то время стоял, молча глядя на пустынный ландшафт. Впрочем, пустынный — неверное слово. Земля был разорена, но она жила, складывалось ощущение, что она почти дышит.

— Ахо никогда не упоминал ничего подобного, — наконец проговорил он, — но ведь он не рассказывал о том, что было. Когда я был ребенком, мы часто играли с ним в железную дорогу, ему нравилось собирать вагончики поездов.

— Заведующая в доме престарелых сказала, что память может возвращаться и что деменция зачастую вызвана тем, что в прошлом человек пережил некие трагические события, которые могли травмировать его психику.

— Он даже получал из-за границы посылки с вагончиками и локомотивами, — продолжал Курт Леманн, словно не слыша меня. Здесь, на высоте, не встречая никакого сопротивления, крепко задувал ветер, трепал перед лицом мои волосы. — В те годы получать с Запада по почте только и можно было, что марки да модели поездов. Дядя Ахо следил за тем, в каком порядке располагаются станции. Некоторые из них я потом узнавал, когда мы уже могли ездить на Запад. Часть же названий отсутствовала. Пустые белые таблички. Сам Ахо Геллер не хотел никуда ездить. Он лишь пытался воссоздать тот путь, которым приехал сюда.

— Вы упомянули, что он говорил о липе и о том, что кто-то кричал…

— Я угощаю его коньяком, — рассказывал Курт Леманн, — совсем немного, сорок миллилитров, не больше. Мы разговариваем с ним о сегодняшнем дне. Иногда он путает и принимает меня за моего отца. Тогда я напоминаю ему, кто я есть на самом деле, хотя это всегда его расстраивает. Эмиль был для него и как брат, и как отец. У меня с собой газета, и я показываю ему сегодняшнюю дату, читаю ему последние новости. Однако в дни, когда у него случаются приступы мозгового расстройства, мы встречаться не можем. Стоит уступить сумбуру, что творится у нас в головах, и вот мы уже в какой-то степени потеряны для самих себя.

Он настоял на том, чтобы я отправилась в дорогу, пока меня не застал дождь. Видно было, что наша встреча его утомила.

Я скатилась с горы вниз на велосипеде и взяла курс обратно на Гросрешен.

* * *

Дозвониться до Поля оказалось не так-то просто. Я решила написать ему эсэмэску, в которой попыталась объяснить, зачем мне понадобилась копия квитанции об оплате нашего номера в Праге, запуталась в собственной лжи о вычете расходов и все стерла. Звучало не слишком убедительно.

Я поглядела в окно на озеро, гладь которого мерцала стальным блеском в сумерках. В двадцати милях от дома, от усадьбы, от Даниеля — легче, чем сейчас, уже не будет.

— А, это ты… Привет.

Этот голос вечно творил со мной что-то странное, делая меня абсолютно беззащитной перед ним. Сейчас он прозвучал легко и беззаботно, но вместе с тем чувствовалось, что Поль напряжен.

— Можешь говорить? — прошептала я.

— Да… Случилось что-то?

— Нет, то есть да, но речь сейчас не о нас.

— Хорошо.

Настороженная тишина, учащенное дыхание в трубке.

— Та ночь… — начала я. Пожалуй, будет лучше рассказать как есть, тогда он поймет всю серьезность ситуации. По ходу рассказа мне несколько раз приходилось прерываться и спрашивать, на связи ли он еще, настолько тихо становилось в трубке. Я не стала рассказывать о задержании Даниеля, ведь все уже закончилось, сказала только о том, что полиция хочет проверить мои показания.

Чистая формальность.

— Представляю, каково тебе сейчас, — посочувствовал он, — но я не испытываю желания оказаться втянутым в это дело.

— Это просто бумажка.

— Я не уверен, что она у меня осталась.

Еще как осталась, подумала я, ты постоянно сохраняешь все чеки, вычитаешь свои издержки на налоги или оставляешь их организатору турне, сколько раз ты писал мое имя на квитанциях, с ошибками или очень неразборчиво, потому что проверяющий требует, чтобы в чеке было проставлено имя.

— Я буду тебе очень благодарна, если ты поищешь, — сказала я.

— Само собой, поищу. Пришлю тебе, как только найду.

— Спасибо.

Снова тишина, пока мы подыскивали подходящие слова для прощания.

— Созвонимся, — сказал Поль.

— Созвонимся, — сказала я.

* * *

Мне захотелось подвигаться, и я спустилась вниз. На стойке регистрации никого не оказалось, зато в обеденном зале был накрыт чай с печеньем, я взяла себе еще пригоршню карамелек. В баре за кружкой пива сидел один-единственный посетитель. И хотя я не смотрела в его сторону, мне показалось, что он наблюдал за мной, когда я снова пошла наверх.

Время было еще не совсем позднее, и я решила позвонить Даниелю.

— Прости, — сказал он, прежде чем я успела вымолвить хоть слово.

— Тебе не нужно просить прощения.

— Я наговорил ужасных вещей.

Я сглотнула и поглубже забралась под одеяло, в гору из гостиничных подушек, во что-то мягкое.

— Отчасти это было правдой. Я действительно хочу, чтобы все всегда было хорошо, и зачастую не желаю видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. — Мне показалось, что я слышу на заднем плане шум воды, должно быть, он стоял на берегу реки.

— Это не так уж и плохо. Желать, чтобы все было хорошо, — заметил Даниель.

Пока длилась пауза, я успела во всем раскаяться, в том, что уехала, что предала его и разговаривала с Полем, несмотря на то что с ним уже покончено, да, покончено. Раскаялась во всем, что я сделала или, наоборот, не сумела сделать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Я снова был в полицейском участке, — сообщил Даниель.

— Это еще зачем?

Я вылезла из постели, снова ощущая потребность в движении. Четыре шага до одной стены комнаты и пять шагов до другой — это напомнило мне тюремную камеру.

— Ничего страшного, они только хотели, чтобы я взглянул на снимки. Молодые люди, все как один темноволосые. Должно быть, они всех цыган собрали с округи с тем, чтобы я указал на одного из них.

— И что ты сделал?

— Я ведь никого не видел в то утро. Я им много раз это повторял, и все же они настояли, чтобы я взглянул. У меня сложилось впечатление, что они очень хотят, чтобы я на кого-нибудь указал, не важно, виновен человек или нет, главное — чтобы они могли считать дело раскрытым.

— А я встречалась с отцом Анны Джонс, — призналась я. — Я тебе все расскажу, когда вернусь домой.

— А когда ты вернешься?

* * *

После звонка сон еще долго не шел ко мне. Тогда я устроилась с ноутбуком и принялась записывать для памяти, чтобы ничего не забыть.

Во всех моих записях его имя было изменено. Он не будет в это втянут.

Поль. Я решила назвать его Полем.

* * *

В окне верхнего этажа виднелся силуэт. Желтый свет ночника в его комнате.

Ахо Геллер не спал.

Я вышла, только чтобы немного прогуляться, подышать свежим воздухом и подумать. Звонить так поздно я не собиралась, но внезапно над входом зажегся яркий свет. Кто-то вышел наружу. Молодой парень, должно быть, временно исполняющий обязанности медбрата, катил по гравию велосипед.

Я поздоровалась и ухватилась за створку ворот прежде, чем они захлопнулись.

— Вам сюда?

— Совсем ненадолго, — заверила его я, — у меня здесь родственник, который…

Но он уже вскочил на велосипед и покатил прочь. Слабый свет фонаря делал дорожку едва различимой, под густыми кронами деревьев царила тьма. У дверей зловещий свет зажегся снова, датчик движения уловил мое присутствие. Я постучала, чтобы не производить звонком слишком много шума, и в ожидании, пока мне откроют, постаралась придумать причину, почему я здесь.

— Простите, что так поздно.

— Кто вы?

Ночная сиделка была маленькой и хрупкой, вероятно, лет тридцати, хотя по виду ей нельзя было дать больше двадцати двух. Я назвала свое имя, сказав, что я друг семьи. Что накануне я была здесь и теперь, прежде чем покинуть Гросрешен, хотела бы узнать, как старик чувствует себя после известия о смерти дочери.

По-моему, неплохо придумано.

— Входите.

Оказалось, что сиделка уже наслышана о том, что случилось, и принесла мне свои соболезнования. На ее приколотом к груди бейдже стояло имя Шарлотта, но девушка представилась мне как Лотта.

— Вчера я не заметила никаких перемен в его состоянии, и сегодня вечером тоже. Он был взбудоражен и взволнован, но я не сказала бы, чтобы его тревога отличалась от обычной. — Голос девушки оказался куда более глубоким, чем могло показаться по ее телосложению, этакий густой и мелодичный альт.

— Только что я совершала обход, и они все спали.

— Мне кажется, я видела его в окне.

— Да, когда я вхожу к нему в комнату, то часто его там застаю. Бывает, даже посреди ночи. Порой он стоит в одних трусах или вообще голым.

— Заведующая сказала, что по ночам у него более ясное сознание.

— Не уверена, что это подходящее определение. Я бы назвала его более активным.

Мы все еще топтались в вестибюле, и сиделка искоса разглядывала меня. Она выглядела слегка обеспокоенной, должно быть, уже жалела, что впустила меня.

— Думаете, это плохая идея — попробовать снова с ним поговорить? — спросила я. — Пусть не о его дочери, но знаете, оказывается, я купила усадьбу с виноградником, где он вырос. Я могла бы рассказать ему о том, что там сейчас растет, игры, детские воспоминания…

— Виноградник? — Девушка повторила это слово не с тем мечтательным изумлением, к которому я успела привыкнуть, а скорее задумчиво и слегка встревоженно. — Вот черт! Вы имеете в виду настоящий виноградник?

— Со своей собственной маркой вина, — подтвердила я. — Мы нашли в подвале бутылки, датированные 1937 годом. Я так думаю, он только-только родился, когда они заложили это вино.

Лотта попросила меня проследовать за ней в кабинет.

— Я здесь не одна, — сообщила она, словно ей внезапно пришла в голову мысль о том, что я могу оказаться сумасшедшей. — Мой коллега тоже на дежурстве, здесь разрешают спать, пока что-нибудь не понадобится. Днем он учится. Я бужу его, только когда что-то случается.

Внутри было прохладно, одно окно было распахнуто в сад. Вдалеке между деревьями поблескивало озеро, в котором отражался месяц. Тихий шелест ветра в кронах дубов. Непогода пришла и ушла.

Сильно пахло жасмином.

— Когда наши постояльцы были еще молоды, там был целый город, — сказала Лотта, проследив за направлением моего взгляда. — Улицы, магазины, кафе, бульвар. Все снесли, когда было принято решение расширить шахту, осталось только несколько домов вроде нашего. Теперь там озеро, которого прежде не было, и нашим старикам уже больше ничего не напоминает о прошлом. Оттого нам трудно порой бывает помочь им разобраться в своих воспоминаниях. Ведь даже страна, в которой они жили, прекратила свое существование.

Лотта взяла в углу большую дамскую сумку и, присев на край письменного стола, принялась в ней рыться. На стол легли упаковка ватных тампонов и косметичка.

— Большая часть местной молодежи рассматривают здешнюю работу лишь как временную, только чтобы заработать денег, прежде чем отправиться путешествовать и переехать жить в Берлин. Но я гляжу на это совсем не так. Я хочу продолжить обучение. Я делаю обходы по вечерам и ночам, заглядываю к ним в те моменты, когда они просыпаются, наблюдаю за их тревогами и страхами, которые пробуждаются в предутренние часы. Я гляжу, как они уходят в себя, они и старики, и дети одновременно. Порой они мысленно видят своих собственных детей, а порой в дверях появляется образ любимого и давно умершего человека, и тогда я вижу, как на лице старой женщины расцветает любовь. В этих мгновениях заключается их счастье. Прежде считалось важным следить за тем, чтобы наши постояльцы знали текущую дату и кто сейчас канцлер, но разве это так существенно? Я проходила практику, ухаживая за пациентами с деменцией, и написала по этой теме диплом. Мне был интересен их язык, то, что прорывается сквозь забвение. Можем ли мы перевести его, если постараемся? Думая об этом, я представляю себе одуванчики на зеленом газоне. Которым, сколько ни старайся, все равно не помешаешь расти. Год за годом их выпалывают, но в итоге настает момент, когда уже больше нет сил с ними бороться. И тогда они заполоняют собой все.

Лотта достала из сумки черную записную книжку, слегка провела рукой по ее обложке.

— Я никому это не показываю. Записываю только лично для себя, не упоминая никаких имен. — Сиделка какое-то время пристально глядела на меня, словно раздумывая, можно ли мне довериться.

— Я решила показать вам это как родственнику, с которым мы имеем право делиться информацией.

— Пожалуй, у него никого нет, — призналась я.

— Кого?

— Родственников.

— Все равно.

«Запись из дневника наблюдений», значилось поверх каждой страницы. Лотта старалась записывать слова точно в том порядке, в котором они следовали. Когда она задавала осторожные вопросы, Ахо Геллер порой мог ухватиться за обрывок. Лотта хотела научиться разговаривать со слабоумными на их языке. Языке рваном, беспорядочном и в то же время в высшей степени конкретном. Абстрактные понятия пропадали рано, к ним принадлежало все, что было связано со временем. Реальные вещи понять было куда легче.

Сбежавшая кошка, разбитая бутылка вина.

— Им запрещалось притрагиваться к вину, — сказала она. — Он регулярно к этому возвращается. Разбилась бутылка, кто-то рассердился, я так поняла, что это была его мама. Я вспомнила об этом, когда вы заговорили о винограднике. Кажется, это воспоминание сильно его травмировало, что удивительно для человека, пережившего войну, но о логике здесь и речи быть не может. Факт тот, что мать напугала его, для ребенка это могло стать большим потрясением, вызвать тот же самый страх, что и воспоминания о мертвых.

— Мертвых?

— Мертвые несут живых, — прочла она запись в книжке. — Потом он поправился, сказав, что это живые несут мертвых. Это происходит на рассвете, в это время его часто охватывает тревога. Он слышит крик.

— Что за крик?

— Кто-то кричит. Это повторяется, вот здесь… и здесь. Он сердится, что я не слышу того, чего нет. Он говорит, что «ему» нельзя быть там. Тревога достигает пика, когда крики смолкают.

— Но кто кричит?

— Этого я не знаю.

Сплошные догадки и предположения. Как же я устала постоянно делать выводы о том, чего я не знаю и знать не могу. Но крики, вино… Я рассказала о мальчике, которого мы нашли мертвым в подвале, о туннелях и детских играх.

— Думаю, Ахо Геллер в детстве дружил с Яном Кахудой, — сказала я, — но, как мне кажется, друзей было трое, как три мушкетера. Ахо упоминал имя одного из них — Арамис.

Лотта рассмеялась и попросила меня подождать, пока она перелистывала записи назад.

— Вот здесь это есть, — наконец нашла она. — Он играет с Арамисом. Арамис удрал. Кто-то должен впустить кота. Ну, разве это неудивительно, что человек помнит подобные вещи, хотя забыл так много из своей жизни?

— Так Арамис это кот?

* * *

Фрагменты, кусочки головоломки. Словно нечто по роковой случайности разлетелось на тысячи осколков, и ты воображаешь себе, что способен все собрать и увидеть целое. Я не могу сказать, сколько на самом деле содержалось сведений во фрагментах воспоминаний Ахо Геллера и сколько додумывала я сама, но пока мы сидели там — полчаса, может час, — я мысленно представляла себе одну картину за другой.

Спальня на верхнем этаже, с видом на реку, ворота и липу — могла ли она быть комнатой Ахо? Я представляла себе, как он стоит там и смотрит наружу, точь-в-точь как он стоял у окна дома престарелых, когда я пришла.

Чей-то крик. Удравший кот.

Мальчик, который скорчился в туннеле, выпив прежде вино, которое не разрешалось трогать.

Крик затих.

Я нашла недостающий фрагмент, который мог бы заполнить пробелы, мои мозги требовали разложить все по полочкам, но были слишком измучены. Ночь затопила их своей тьмой.

Липа часто фигурирует в его воспоминаниях, продолжала Лотта, листая свои записи. Она продекламировала строчки из чего-то, похожего на песню или стишок.

Смутные образы появились передо мной и тут же растаяли. Липа, вереск, что-то об укромном уголке. «Рядом с лесом в долине…».

— Мне хотелось бы поговорить с ним, — сказала я. — Я понимаю, что уже поздно и все такое, но если он сам не может отличить день от ночи…

Внезапно Лотта замерла. Звук на верхнем этаже, мужской голос, стук. Она стремительно вскочила, записная книжка упала в ее карман.

— Мне нужно наверх, — сказала она.

Я вышла вместе с ней из кабинета и была уже готова откланяться и уйти, но вместо того, чтобы пожать протянутую мной на прощание руку, сиделка задумалась, держа связку ключей в своей. Наверху теперь снова царила тишина.

— Вы можете подождать снаружи, в коридоре.

Мягкие шаги вверх по лестнице, чтобы потом не пожалеть о случайно наделанном шуме. Дверь в комнату Ахо Геллера оказалась заперта. В поисках нужного ключа Лотта объяснила мне, что он может разгуливать по ночам.

— Мы несколько раз находили его в других палатах. При виде спящих постояльцев он пугается, может даже вообразить себе, что те, кто лежит в постелях, мертвы. Сидя же один в своей комнате, он никому не помешает. Я думаю, ему так спокойнее.

* * *

Первым делом мне бросился в глаза царящий в комнате беспорядок. Носки и нижнее белье разбросаны по полу, постель разворочена. Ночник у двери и несколько аварийных огней вдоль пола давали достаточно света.

— Он куда-то собирается и пакует вещи, — прошептала Лотта. — Такое с ним порой бывает.

Я осталась дожидаться снаружи, пока она успокаивающим тоном разговаривала внутри. Уловила, как она сказала, что прямо сейчас никто никуда не едет, все-таки ночь на дворе. Когда ожидание затянулась, я приблизилась на шаг к двери.

Ахо Геллер сидел на постели, наклонившись вперед. Торчащие из-под ночной рубашки худые ноги, костлявые ступни. Теперь, когда его кожа была обнажена, старческое тело проступало более отчетливо. Вены, пигментные пятна. И все же я видела его другим, более здоровым, что ли. Когда папа переехал в приют для престарелых, я узнала, что можно вешать в палате фотографии пациентов в молодости, чтобы персонал помнил, какими эти люди были в жизни. Мне тогда казалось странным, что отец мог целыми днями таращиться на собственные снимки, но сейчас я вспомнила об этом. Учитывая все то, что я успела о нем узнать, Ахо Геллер предстал предо мной в совершенно ином свете — мальчишка, который в одиночку сбежал из лагеря и скитался по поездам, его отец, которого он искал, но так и не нашел. Я ощутила исходящую от него силу и упрямство, с которым он продолжал цепляться за жизнь.

Не переставая с ним разговаривать, Лотта подала старику стакан воды, и тот выпил, попутно девушка бросила на меня предостерегающий взгляд и слегка покачала головой. Я поняла, что внутрь мне нельзя. Пара открыток упали с бюро на пол. Как же мне хотелось их прочесть, но я знала, что просить бесполезно.

Потом я расслышала имя Яна Кахуды, сиделка спрашивала Геллера о его друзьях. Должно быть, она специально повысила в этот момент голос, чтобы я тоже смогла услышать. Ахо Геллер обернулся, но не думаю, что он смотрел на меня. Его взгляд беспорядочно блуждал, словно он искал кого-то.

— Ведь у вас был друг по имени Ян, — продолжала тем временем Лотта, взбивая подушки. — Он передает вам привет. Вы, наверное, часто с ним играли в детстве. Вы были как три мушкетера? Были вы и Ян. Ахо и Ян…

Старик что-то пробормотал. Я догадывалась, чего она добивается. Это как детский стишок, механизм памяти, где одно цепляется за другое, как вторник и среда, как песенки, которые помнишь с детства.

— Простите, что вы сейчас сказали? Был Ахо, был Ян и был…

— Людвиг.

— Людвиг?

Что-то замерло у меня в груди, я задержала дыхание. Лотта бросила взгляд в мою сторону.

— Вы знаете, что случилось с ним?

— Людвиг, — повторил Ахо Геллер и принялся теребить постельное белье.

— Что случилось с вашим другом? Это ведь он кричит?

Но взгляд старика снова стал пустым, и руки бессильно легли на простыню.

Я продолжала стоять в коридоре, пока Лотта собирала с пола разбросанную одежду и складывала обратно в ящики бюро. Там было несколько носовых платков, рубашка, галстук и ботинки. Кроме них, я заметила еще пару вагончиков и фрагменты рельс, которые переместились в самый нижний ящик — модель железной дороги, которая, судя по всему, сопровождала его до последнего.

Наконец Ахо Геллер улегся обратно в постель, и я потеряла из виду его лицо. Сиделка укрыла его одеялом и, уходя, снова заперла дверь.

* * *

Когда я вышла на крыльцо, дежурный свет над дверями погас, погрузив ночной сад почти в кромешную тьму.

Пока я шагала к воротам, меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают, словно старики поднялись со своих постелей и, прячась за шторами, следят за каждым моим шагом. Я обернулась, но увидела только слабый свет от ночников и неподвижные тени. На ощупь нашла кнопку, открывающую ворота. Слабое жужжание и следом тихий щелчок.

Гладь озера была совершенно неподвижна, лунная дорожка серебрилась во мраке. Деревья словно парили над водой. Корявые тени.

В баре возле вестибюля сидел все тот же мужчина, что и раньше, но только уже в другом кресле. Бутылка пива без бокала на столике. Он пожелал мне доброго вечера на английском, с сильным акцентом.

— Не хотите составить компанию? Кажется, мы здесь единственные постояльцы.

У меня появилось слабое, необъяснимое ощущение, что я уже видела лицо этого человека раньше, где-то в другом месте. Оно было без каких-либо запоминающихся черт, довольно круглое и совершенно без морщин, что позволяло незнакомцу выглядеть чуть моложе, легкая складка возле рта и полное отсутствие растительности на голове, заурядные очочки в тонкой металлической оправе. Мужчин такого возраста и с подобной внешностью, должно быть, тысячи, бессчетное множество, на которое я не обращаю внимания.

— Бар закрыт, — сообщил он, — но можно взять в номер бутылку пива.

— Нет, спасибо.

— Или бокал вина, если вы предпочитаете.

— Спокойной ночи, — сказала я и, поспешно поднявшись к себе в номер, заперла замок на два оборота.

* * *

Непривычно было оказаться в обжитом ухоженном доме, где вкусно пахнет яблочным пирогом и витает дух заботы. На накрытом скатертью столе стояли кофейные чашки с узкой золотой каемкой и блюдо с печеньем из того же сервиза. Фотографии детей на стенах, цветущие комнатные растения в горшках. Я вдруг поняла, что не бывала в столь уютной обстановке с тех пор, как покинула свой собственный дом в Стокгольме, предварительно убрав из него все, что могло напомнить о личности владельца, вычистив его до такой степени, что остались только голые стены.

А потом последовал переезд в чужую усадьбу, которая по-прежнему даже близко не походила на жилой дом, продолжала сопротивляться мне и пыталась ускользнуть прочь. Интересно, смогу я когда-нибудь стать ее полноправной хозяйкой? Я даже зеркала не успела распаковать до того, как Даниель закатил скандал, так они и остались стоять завернутыми в холле.

Начать на новом месте с чистого листа — так ли это просто?

Ирене Кёрнер разливала кофе, складывалось ощущение, что она накрыла стол загодя и что гость в этом доме большое событие. Когда настал черед резать яблочный пирог, она чуть замешкалась, стараясь, чтобы куски вышли поровнее.

— Мы жили по соседству, — рассказывала она, — в том, прежнем городе, в одном из старомодных домов до того, как их снесли. Наши дети были еще маленькими, и Анна была мне почти как дочь, близка настолько, насколько только может быть близок чужой ребенок.

Ирене Кёрнер всхлипнула и положила лопаточку для пирога на блюдо.

Мать Анны звали Хильда. Роды дочери оказались трудными, и потом ей тоже тяжело пришлось, почти не было молока для вскармливания.

— Нашему младшенькому было всего полгода, и я каждый вечер оставляла ей бутылочку. У меня-то молока было хоть отбавляй, так и капало из груди. Сама она никогда об этом не просила, я просто так делала, и все. Помогали друг другу чем могли, соседи все-таки. Все мы в то время в чем-то нуждались, и у каждого было не больше, чем у других.

Чета Кёрнеров жила в аккуратном домике на противоположном конце Гросрешена. Через дорогу располагались небольшие садовые участочки, на которые, пользуясь хорошей погодой, высыпали жильцы. Кто подстригал газоны, кто ухаживал за цветниками, а кто просто отдыхал с кувшином сока под разноцветным зонтом от солнца. Такое ощущение, словно я перенеслась в пятидесятые, пусть даже и не в этой части света.

— Сплоченность, вот чего не хватает нынешнему поколению, — сказала Ирене Кёрнер. — Я не говорю, что в прежние времена было лучше, но в любом случае не так уж и плохо.

Она была лет на пятнадцать моложе своего мужа и относилась к женщинам того типа, что отказываются сесть с гостями за накрытый стол, потому что привыкли постоянно находиться на шаг впереди, изыскивая все новые и новые дела из опасения, что возникнет пауза, во время которой наружу сможет просочиться что-нибудь неприятное. Этим она напомнила мне мою маму. Кто-то должен поддерживать размеренное течение будней, позволяя себе самое большее полминуты постоять с чашкой кофе в руке.

Удо Кёрнер сидел в инвалидной коляске и пил кофе из кружки с носиком. Известие о том, что дочь Ахо Геллера жестоко убита, вызвало у него сильный нервный тик половины лица и судороги в левой руке, которой он мог двигать после инсульта. Слова, которые он пробормотал, я разобрать не сумела.

— Но потом Анна уехала отсюда, — продолжала его жена, — и все эти годы мы ничего о ней не знали. А весной она вдруг заявилась сюда и обвинила нас в том, что мы помогли сфабриковать ту ложь, с которой она выросла. Так она и сказала, я права, Удо? Выглядела она при этом просто сногсшибательно. Еще бы, ведь она получила прекрасное образование.

Последние слова она произнесла, поджав губы и с оттенком горечи. Я догадалась, что упрек был адресован ее мужу.

Судя по тому, что рассказал мне чуть раньше Курт Леманн, когда мы встретились с ним на перекрестке перед домом Кёрнеров, Удо Кёрнер в молодости был тот еще ловелас, один брак позади и множество любовниц. Он не приспосабливался, как остальные, и постоянно болтал то, чего болтать не следовало, да еще и не тем людям, слал письма направо и налево, и в прежние времена его то и дело таскали на допросы. Поэтому в семье даже разговоров не было о том, чтобы дети получили хорошее образование. Двое из его сыновей ходили безработными, потому что вакансий никаких не было, что неудивительно, поскольку восток поимели и кинули. Да, Курт Леманн так и сказал, и из уст мужчины, который излучал такое классическое джентльменство, это звучало несколько шокирующе.

— Озеро, — сплюнул он. — Тысячи людей трудились на шахтах, мой отец, Ахо Геллер, Удо Кёрнер, а теперь элита из Берлина и Брюсселя хочет превратить все это в парк. А что прикажете делать людям? Расхаживать как музейным экспонатам в униформе ГДР, чтобы туристы приезжали сюда и таращились на нас? — Он постучал тростью по одному из предвыборных плакатов, которые висели на фонарных столбах, прежде чем мы двинулись к дому Кёрнеров. — Я голосовал за них. Может, Берлин наконец очнется.

* * *

Ирене Кёрнер настояла, чтобы я пересела на диван, и вскоре передо мной на журнальный столик лег фотоальбом.

— У вас есть дети? — спросила она, перелистывая страницы со снимками, на которых Анна Геллер играла с ее собственными малышами. Все голенькие, на пляже. Родители тоже были голыми. — На берегу моря, — пояснила она и рассмеялась собственным воспоминаниям, — потом это, конечно, запретили, когда вмешался Запад со своими религиозными убеждениями и стремлением решать за других. Уцелели только единичные нудистские пляжи, а ведь раньше они встречались на каждом шагу.

Я рассказала ей о своих собственных детях, и в груди защемило от тревоги, физическая боль как от укола, острая режущая тоска. Ощущение вины за то, что просидела еще несколько вечеров, безуспешно пытаясь написать им письмо, которое так и не отправила, лишь коротенькое привет-пока, надеюсь, все хорошо, слишком много всего, напишу чуть позже. Как только я пыталась написать более подробно, в памяти всплывал Поль. Неизбежные вопросы. А где же ты была, мамуля? Почему ты отсутствовала? Меня бесило, что он, словно главное действующее лицо, вмешивается в мои дела, отодвигает меня на задний план. Он был ничего не значащим, второстепенным персонажем, а речь шла о куда более важных вещах, и все же он имел наглость влезать куда не просят, словно секс важнее всего на свете. Нет, не только секс. Более сильные переживания, например ощущение того, что ты живешь, существуешь, балансируешь на краю.

— Или вот, взгляните сюда, — продолжала между тем Ирене Кёрнер, доставая папку с хранящимися в ней детскими рисунками. — Вот этот я помню очень хорошо, — сказала она, находя нужный рисунок. — Так все подробно нарисовано. Он долго висел у меня на стене, пока дом не снесли и мы не были вынуждены переехать. К тому времени дети уже выросли, и рисунки остались лежать в папке. Анна очень старательно подбирала цвета.

Пастельные мелки, здоровенное дерево, так рисуют лет в… восемь, пожалуй? И у выпиравших из-под земли корней — стрелка, сундук под землей, зарытые сокровища. Я попросила разрешения сфотографировать рисунок.

Под липой, подумала я, в вереске, укромный уголок.

Вслед за веселыми детскими рисунками и фотографиями детей на пляже появился другой альбом. Лес и холмы, церковь и река.

— Вот так все выглядело, когда мы приехали туда на машине, — объяснила Ирене Кёрнер и подвинула альбом вперед, чтобы мужчинам тоже было видно. — Помнишь, Удо? Это родной город Леманна, Прессниц, вот, взгляни.

Это были снимки, привезенные из поездки, в которую они отправились после падения Берлинской стены. Эмиль Леманн с супругой, которая была тогда еще жива, и чета Кёрнеров. Рядом Ирене разместила более старые снимки Прессница. Я смотрела на черно-белые фотографии небольшого городка в окружении полей, на торчащий шпиль церковной башни. На цветном снимке, сделанном во время поездки, там, где раньше был город, уже вовсю поднимался лес. И если бы не скалы на заднем плане, было бы невозможно догадаться, что это то же самое место.

— Стерт с лица земли, — резюмировал Курт Леманн.

Зато в уцелевшем родном городе Удо Кёрнера они даже обнаружили дом, где он вырос. Так, во всяком случае, ему казалось. Они попросили разрешения заглянуть внутрь. Эмилю и Удо пришлось поднапрячься и вспомнить знакомые с детства слова. Хозяйка, нервная тетка, говорившая только по-чешски, всю дорогу молчала, пока они ходили по комнатам, а едва они вышли на улицу, стремительно захлопнула за ними дверь. Дом оказался меньше, порядок комнат был прямо противоположен тому, каким Удо его запомнил, да и крыша выглядела слишком заостренной.

— Когда мы уезжали оттуда, разве ты не был уверен, что это тот самый дом, а, Удо?

Супруг Ирене Кёрнер усиленно замотал головой.

— Нам кажется, что мы можем вернуться, — заметил Курт Леманн, — но разве можно вернуться к тому, чего больше нет? Земля та же самая, но все, кто населял ее, сгинули, исчезли следы наших отцов, рассказы о том, что было.

Ирене Кёрнер продолжила дальше переворачивать страницы с фотографиями новых пейзажей, городов, от которых остались лишь отдельные дома, руины в чистом поле. Потом я узнала город, который они называли Königsmühle — Королевской Мельницей. Супруги Кёрнер и Леманн очень старательно его фотографировали, чтобы потом показать снимки Ахо Геллеру. Гостиница и городская площадь, крохотная церквушка, которая, как сообщила мне Ирене Кёрнер, была немецкой, мост через реку, по которому я обычно ходила домой.

А еще там была усадьба с виноградником. Чужая и в то же время такая знакомая. Когда они отправились в путешествие, стояла поздняя осень, листва на липе уже облетела — черные корявые ветви, тянущиеся за невесть чем к небу.

— То, что там случилось, просто ужасно, — задумчиво проговорила Ирене Кёрнер, проводя пальцем по изгибу реки на снимке. Я заметила, что ее обручальное кольцо глубоко врезалось ей в кожу, так что его уже невозможно снять.

— Ужасно, — повторила я.

Удо Кёрнер попытался сказать что-то и выронил кружку, которая укатилась под диван. Я наклонилась, чтобы поднять ее.

— Помнишь, как Ахо все отрицал, когда ты хотел узнать у него подробности? — продолжала между тем его жена, и я поняла, что она говорит сейчас не об убийстве Анны Джонс.

— Это было, когда ты начал заниматься своей писаниной и собирал доказательства, чтобы всколыхнуть общественность. Ахо не был уверен, что он помнит на самом деле, а что было лишь порождением ночных кошмаров тех времен. Он вообще не хотел к этому возвращаться. Он ушел дальше. — Ирене Кёрнер повернулась ко мне, ее улыбка а-ля «между нами женщинами». — Но Удо настаивал. Он всегда был очень упрямым.

Со стороны инвалидной коляски донеслось что-то требовательное. Я поняла, что Ирене Кёрнер научилась понимать исковерканный, состоящий из одних лишь только гласных язык мужа, или же знала, что ему обычно бывает нужно, потому что встала и принесла какой-то ящик. По словам Курта Леманна, на шахте Ирене Кёрнер была конторской служащей, работала с бумагами и папками. Порядок и аккуратность были ее коньком. Бумаги же Удо Кёрнера, напротив, были как попало свалены в ящик — то ли он не разрешал ей лазить туда, то ли она сама не хотела с ними возиться. Записи, отпечатанные на старой пишущей машинке, где часть букв стерлась, а печатная лента местами совсем износилась.

— Ахо ведь рассказывал об этом первое время, верно? Когда он был еще мальчишкой и не понимал, что ничего хорошего эти воспоминания ему не принесут. Его мучили кошмары. Меня самой тогда еще даже на свете не было. Мои родители не желали ворошить прошлое. Они жили будущим, наступали новые времена, какой смысл был копаться во всем этом?

Продолжая говорить без остановки, Ирене Кёрнер рылась в ящике, ее муж бормотал что-то подбадривающее или же пытался выразить протест, во всяком случае, он явно видел некий смысл в том, чтобы записывать это старье.

Рассказы людей, переживших депортацию, которые он помнил сам или слышал от других судетских немцев, с которыми он связался, когда стало возможным свободно общаться с теми, кто оказался на западе.

— Он хотел собрать доказательства того, что там творилось, чтобы потом было с кого спросить. Удо не понимал, что все это бесполезно.

— Тем, кто пришел на их место, их детям и внукам хорошо жилось в конфискованной собственности, — объяснил Курт Леманн. — А западные власти, как ни крути, приняли беженцев, так что кто их будет слушать?

— Вот!

Ирен Кёрнер протянула мне несколько густо исписанных листков, чтобы я смогла прочесть сама.

Начало было официальным. Имя Ахо Геллера, откуда он родом, далее шли различные случаи, описанные Удо Кёрнером, коротенькая история о том, как они столкнулись с мальчишкой в Берлине, ему тогда было двенадцать лет от роду. Подборка кусочков и фрагментов, с которыми поделился Ахо, ответы на вопросы Уго, которые он задавал мальчику, когда мучившие того кошмары становились совсем невыносимыми.

Лето 1945 г. Дата не подтверждена. В городе Königsmühle произошел взрыв, пожар уничтожил пивоваренный завод. Я записываю в том виде, в котором, как я понял, все происходило.

Ахо Геллер вспоминает, как уже почти вечером он бежит по мосту. Он бежит, потому что уже поздно. Он не знает, что он делал в городе на другом берегу реки. Пытался получить свой паек? Пожалуй, что да — у него в руках хлеб. Он спешит домой, потому что по эту сторону моста опасно находиться. Здесь кодлы мальчишек, которые стаями слоняются по округе и дерутся, а еще солдаты, гвардия. Спускаясь к реке, он видит рабочих с пивоваренного завода на том берегу, видит дым, но это привычное зрелище — снова что-то дымит, полыхает. Вокруг все провоняло гарью. Горящее небо, горящая земля. Вонь, которой до сих пор тянет из Дрездена.

Бредущие ему навстречу люди — по большей части женщины, немецкие женщины, которые работают на пивоварне. У них на рукавах белые повязки, такие же, как у него. Матери его приятелей, раньше они были портнихами и держали ателье, вон там знакомая учительница, он машет рукой какому-то мальчишке, с которым вместе ходил в одну школу, пока ее не закрыли.

Потом он слышит за спиной шум. Крики, брань. Он оборачивается. Это люди из города, рабочие с лесопилки, они идут навстречу женщинам на мосту. Рядом мальчишки с камнями в руках. Почти всех из них он знает.

Солдаты? Он думает о том, что в этой толпе есть даже солдаты или как они там себя называют?

Революционная гвардия?

Пущен первый камень. Следом — выстрел. Одна из женщин падает, прямо на мосту. У одной на руках ребенок, еще совсем младенец. Крики. Ахо бросается в сторону, он маленький и проворный, ему удается спрятаться за всеми. Он бежит вдоль берега реки, прячась за кустами и валунами, точно зная, как надо бежать, чтобы его не заметили. Он видит, как на мосту еще кто-то падает. Одно тело, второе, третье. Ахо умеет плавать, и, перебравшись через реку, он затаивается на берегу среди камней и камышей в ожидании, пока все утихнет. Что-то подплывает к нему, стукается о камень. Чье-то платье. Женщина. Волосы разметались, течение медленно несет ее тело мимо того места, где укрылся Ахо. При виде трупа он выскакивает из воды как ошпаренный и бросается бежать.

Мама дома, она за шкирку втаскивает его в холл и запирает за ним дверь. Ей теперь тоже приходится работать. На пивоварне. Там что-то случилось, взрыв или что-то вроде того, и народ завопил, что это немцы устроили саботаж, банда нацистов в лесу. Оборотни, которые хотят весь город поднять на воздух. От Юлии тоже пахнет гарью. Они живут на том же берегу реки, где находится пивоварня, поэтому ей не нужно ходить через мост, как другим. Поэтому ее тело не плывет сейчас по реке. Она примчалась домой и теперь зла, очень зла, что не застала там Ахо. Разве она не запрещала ему выходить играть с теми, кто, как он думал, были его друзьями?

Ахо не говорит, кого он видел на мосту. Кто бросил камень, который со свистом рассек воздух.

Мама зарыла все фамильное серебро, подсвечники, посуду, венский сервиз, который ему не разрешалось трогать. Он спокойно стоит. Ничего не трогает. Он хочет показать хлеб, но тот размок в воде, в кармане осталось лишь немного мучной жижи. Он хочет крикнуть маме, чтобы она больше не выходила в сад. Вот-вот могут прийти русские, а всем известно, что они делают с немецкими женщинами. И все остальные, которые кидались камнями на мосту, рабочие, солдаты, милиция.

Ахо бежит за мамой следом и помогает ей тащить мешок с кирпичами из сарая, который так и не был достроен, потому что пришла война. Скорее в дом. Дверь снова запирается, и они спускаются в подвал.

Что ты делаешь, мама?

Она замуровывает проход. Дверь, которая вела в подвал, теперь больше почти не видна, только щель на самом верху.

Она крепко хватает его за плечи.

Мы должны уехать отсюда. Когда появится твой отец, мы снова вернемся домой. Все должно остаться таким, как было, мы обещали ему, помнишь? Что вместе мы обо всем позаботимся, ты и я.

Юлия еще крепче вцепляется в него. Ее хватка причиняет ему боль.

Мы отправимся в Вену, ты и я. Ты ведь помнишь, как я тебе рассказывала, когда ты был маленьким, о лимонаде в парках и колесе, которое вертится прямо в небе? Ты ведь хочешь туда поехать, правда?

На этом рассказ Ахо Геллера обрывается. Чуть ниже что-то накарябано от руки поблекшими от времени чернилами.

Ирен Кёрнер попыталась разобрать почерк своего мужа и покачала головой:

— Что-то о волках…

— О Волках-оборотнях?

— Шайки нацистских бандитов, — пояснил Курт Леманн. — Несомненно, они существовали и ушли в подполье, когда Германия пала, но никто не может подтвердить, что они орудовали в лесах Судетской области. Ты это хотел сказать, Удо?

Кивок.

Ирен Кёрнер принялась складывать записи обратно в ящики. Я попросила сфотографировать их, чтобы потом иметь возможность перечитать все в спокойной обстановке. Удо Кёрнер поднял руку, изобразив жест, который я истолковала как согласие, ведь все равно это никому не интересно.

— Когда Ахо вырос, он и знать об этом ничего не хотел, — поведала мне Ирене Кёрнер. — Так что неизвестно, что здесь правда, а что нет. Он ни разу ни словом не обмолвился об этом даже своей жене Хильде. Уж я-то знаю, поскольку у нас не было друг от друга секретов.

Удо Кёрнер издал протестующий вопль и махнул рукой в сторону ящика, явно желая, чтобы жена показала мне что-то еще.

— Да, да. — Ирене Кёрнер неохотно перебирала один листок за другим, пока он качал головой. — А ты не боишься, что мы утомим нашу гостью?

— Ничего страшного, — возразила я и улыбнулась старику в коляске. Я была уверена, что на его наполовину парализованном лице тоже появилась улыбка.

— Даже если это правда, все равно ничего не изменить, — проворчала Ирене Кёрнер. — Напрасный труд…

Что-то подсказывало мне, что она снова вернулась к упрекам о том, что дети ходят безработными. Горечь, сквозившая в ее тоне — должно быть, она винила во всех ошибках мужчину, который сидел сейчас перед ней в инвалидной коляске и находился целиком и полностью в ее власти.

Наконец она извлекла наружу перевязанную стопку бумаг, на что ее супруг очень живо отреагировал.

— Да, да, да, — сказал он. Я была почти уверена, что он произнес именно это.

Я принялась медленно листать страницы. Там были названия городов и деревень в Судетской области, места, которых больше нет на картах, которые переименовали, разрушили или полностью стерли с лица земли. Под каждым названием шли длинные колонки с именами и фамилиями.

— Пропавшие без вести, — пояснил Курт Леманн. Он сел рядом со мной на диван и останавливал меня всякий раз, когда я начинала листать слишком быстро.

Большинство названий населенных пунктов ничего мне не говорило, но Постельберг[28] я вспомнила. Список пропавших без вести занимал много страниц. Было обнаружено семьсот шестьдесят три тела в массовом захоронении, немецкие мужчины и подростки, замученные пытками, но еще восемь сотен, которые находились в лагере в июне 1945 года, так и не были найдены. Также он остановил меня на городе Брюнн[29] — несколько тысяч умерших и пропавших без вести после «марша смерти» к границам Австрии. Прерау[30] — свыше двухсот судетских немцев ссадили с поезда и заставили вырыть котлован для братской могилы, после чего всех расстреляли. Семьдесят из них были дети. «А что еще оставалось мне с ними делать после того, как я прикончил их родителей?» — оправдывался позже руководивший расстрелом лейтенант.

А потом я снова встретила Königsmühle, Карлов Млин. Фамилии пропавших без вести занимали пару страниц.

Я повернулась к Удо Кёрнеру:

— Вы хотите сказать, что среди них могут быть те, кого убили на мосту?

Старик кивнул, в этом не было сомнений. Болезнь не повлияла на ясность его взгляда, таящийся в нем призыв, на миг я ощутила с ним полное взаимопонимание, удовольствие от того, что тебя слушают. Список с именами пропавших людей являлся неоспоримым доказательством правдивости истории Ахо Геллера, вот что он хотел сказать.

По этой причине я изучила список очень тщательно. До поезда на Дрезден оставался еще целый час, так что я могла себе это позволить. Колоссальный труд, который проделал Удо Кёрнер, небрежно сложив и спрятав все в ящике для бумаг.

Никакого алфавитного порядка не было, должно быть, потому, что имена стекались отовсюду, обнаруженные в различных источниках, списках или откуда они теперь приходят. Список уже подходил к концу, когда я узнала одно имя.

Ludvík. Людвик.

Что-то всколыхнулось внутри меня, бумага задрожала в руке. Голос Ахо Геллера — он назвал это имя, когда сиделка пыталась поговорить с ним о трех мальчишках.

Ахо, Ян и Людвик.

Людвик Блау.

У меня возникло ощущение, что где-то я уже встречала эту фамилию.

В списке был еще один человек с такой же фамилией.

Милена Блау.

— Вы не знаете, это распространенное имя?

— Об этом мне ничего не известно, — ответила Ирене Кёрнер, принимаясь убирать со стола кофейные чашки. — Сама я родом из других мест.

— Имя Людвик в таком написании, и Милена… — задумчиво проговорил Курт Леманн, — на мой взгляд, они больше похожи на чешские имена, чем на немецкие.

Я уж было собралась выложить всю историю о мертвом мальчике, найденном в туннеле, но заколебалась, потому что не хотела лишний раз напоминать Удо Кёрнеру, что теперь я живу в этом доме. И тут ожил мой мобильник.

Даниель.

Я извинилась и покинула комнату. Он говорил отрывисто, сдавленным голосом:

— Они снова меня арестовали.

— Что? С какой стати?

— Говорят, что у них есть свидетель. Соня, кто бы он ни был, он все лжет.

После этого ему пришлось положить трубку. Короткое время спустя я покинула квартиру четы Кёрнер и по дороге на станцию снова набрала его номер. Телефон был отключен.

После некоторых сомнений я все же разыскала номер Антона Адамека. С третьей попытки, когда я уже села в поезд, он наконец ответил.

— Разумеется, я не могу вам ничего об этом сообщить, — сказал он мне.

— А свидетель? Вам известно что-нибудь о нем?

— Только то, что с его появлением полиция получила новое доказательство того, что вашему супругу не чужды приступы агрессии наравне с некоторыми другими дополнительными фактами, которые усиливают подозрения по поводу мотива преступления. Я прочел это при задержании. Первый допрос завтра утром.

— Какой еще мотив?

— Что он хотел защитить свой дом, свою семью. Строго говоря, это ведь и есть то, к чему стремится большинство людей.

* * *

Поезд плелся раздражающе медленно. Чтобы занять мысли чем-то другим, я перечитала рассказ Удо о случившемся на мосту. Где-то после Дрездена, там, где низменность переходила в полные драматизма скалы, я вспомнила, где я видела фамилию Блау.

Почти стершуюся от времени и непогоды, на повалившемся в траву надгробии.

* * *

Коробки с зеркалами в холле куда-то исчезли. Ключи от машины лежали на столе в обычной миске. На кухне все было чисто и прибрано. У Даниеля было время вымыть за собой посуду, прежде чем его забрали.

Я проследовала прямиком в кладовку за банками с кошачьей едой. Мне показалось, что их стало меньше после моего отъезда, и я порадовалась, что Даниель не забывал подкармливать кошку.

В самом деле, почему бы ему этого не делать?

Эхо его криков все еще звучало в моих ушах. О том, что я считаю его ни на что не способным.

Кошка уже появилась и ждала у дверей, при моем появлении она, как обычно, попятилась в кусты.

— Арамис, — тихо позвала я. — Так я должна тебя называть, дружок?

После чего я распаковала сумку с вещами и поняла, что у меня до сих пор в прачечной замочено грязное белье, оставшееся еще с прошлого раза. Бархатное платье плавало в серо-грязной воде, как напоминание о задымленном воздухе Праги.

Я попробовала дозвониться до полицейского участка, меня переключили на кого-то, кого не оказалось на месте. И снова мне пришлось отсчитывать часы. Они могут задержать Даниеля до послезавтра, а потом снова та же процедура, еще сутки или дольше.

Поскрипывание деревянных половиц, пойманная в плен бабочка, бьющаяся в оконное стекло, — такие звуки могут быть только дома.

Оказавшись в туалете, я увидела, что Даниель повесил там одно зеркало. Но только не то. Я планировала повесить здесь другое, но теперь это было не важно. Совершенно не важно. Главное, что, пока меня не было, мой муж в какой-то момент подумал о будущем в этих стенах. А может, ему просто не понравилось, что я бросила коробки в прихожей? Я вспомнила историю о том, что в зеркале можно увидеть изгнанных хозяев дома.

Ахо Геллер, Юлия Геллер, Йоханн, который пропал и так никогда не был найден. Анна, которая вернулась, чтобы возвратить себе то, что принадлежало ей.

Фантазии на тему призраков, суеверия.

Единственное, что я видела в зеркале, было мое лицо. И я не собиралась с этим мириться.

* * *

Я свернула с дороги и направилась к домику на другом берегу реки. Ян Кахуда возился в своем саду, подстригал триммером газон и не услышал моих шагов.

Аромат роз одурманивал. Мне показалось, что я узнала как «Розу Мунди», так и «Сувенир де Малмезон».

— Они взяты с усадьбы? — громко спросила я за его спиной. Старик неуверенно взмахнул руками, мне показалось он сейчас упадет. — Простите, я не хотела вас напугать.

Садовник снял наушники. Триммер еще какое-то время продолжал разбрасывать остатки травы по воздуху, прежде чем старик вспомнил про него и выключил.

— Мне жаль, — проговорил он, — я не мог ухаживать за вашим садом. Там была полиция, все огородили…

— Даниеля задержали, вы знаете?

Мой вопрос привел старика в смятение. Он огляделся, словно ища путь к отступлению, открыл рот и снова закрыл.

— Это вы свидетельствуете против него?

— Может, зайдем в дом? — выдавил он наконец.

— Хорошо.

Садовник стряхнул с брюк и рубашки налипшие травинки. Сказал, что ему надо помыться, и попросил меня немного подождать снаружи.

С крылечка я посмотрела вниз на откос, на котором ковром росли маки. В этом месте русло реки сужалось и делало небольшой крюк. По прямой же до нашей усадьбы на той стороне было почти рукой подать. Ян Кахуда просто не мог не заметить полицейских машин, возможно, он даже сумел увидеть, что под липой кто-то лежит.

Он не спешил, ведь ему нужно было придумать, как он станет оправдываться, и, возможно, немного прибраться перед визитом дамы. Когда же дверь наконец снова отворилась, я уже перестала что-либо понимать. Внутри было тесно, все заставлено мебелью и забито вещами, многие из которых наверняка оставались на своих местах еще с тех пор, как их приобрели его родители, но в то же время везде было чисто и прибрано. На стенах семейные фотографии и картины — копии известных и неизвестных мне полотен, но я в первую очередь обратила внимание на запах. Не слишком заметный, скорее наоборот. Кто-то другой на моем месте, возможно, и не заметил бы. Слабый запах спиртного, словно кто-то пытался его скрыть, затхлость. Мятные пастилки, лосьон после бритья, окна нараспашку — в ход было пущено много способов, но ни один из них не мог заглушить запах полностью. Последние годы жизни моего отца дома превратились для меня в сущую муку. Я все время маялась, не зная, то ли изобличить его в пьянстве, то ли позволить ему эту маленькую радость, веру в то, что он может держать свою дурную привычку в тайне от меня. Прежде я не замечала, чтобы от садовника так пахло, или, может, замечала, но не отдавала себе в этом отчета? Запах одиночества, который я плохо переношу. Стал ли он тем самым, что заставило меня немедленно ощутить покой и в то же время проникнуться к нему жалостью? Сразу захотелось что-нибудь сделать для старика, например нанять его на работу.

Ян Кахуда поставил на плиту кастрюльку с водой.

— А что еще я должен был им сказать, когда они принялись меня расспрашивать? Нельзя говорить «нет», когда вопросы задает полиция. Мне ничего не оставалось, кроме как рассказать им все как есть.

— И что же вы им рассказали? Что Даниель агрессивен? Но ведь вы знали, что у вас нет права находиться в доме.

Ян Кахуда проверил, чистые ли чашки, прежде чем положить в каждую по ложечке растворимого кофе, попутно извинившись за то, что ничего другого у него нет. Впрочем, приглашение выпить кофе не могло скрыть тот факт, что он не жаждет моего присутствия в своем доме.

— Они загоняют в тупик своими каверзными вопросами, выворачивают наизнанку ответы. — Ян Кахуда покачал головой, наклоняясь над столешницей, которая была слишком низкой для его длинного туловища. — Был ли он жесток с вами? Вы чувствовали, что он вам угрожает? Повышал ли он на вас голос? Ты им говоришь, что да, может быть, в какой-то мере, а потом это становится непреложной истиной.

— Это все?

— Возможно, я также кое-что видел.

— Той ночью?

— Мне, наверное, нельзя говорить…

— Я должна знать. Даниель мой муж. Я не собираюсь трепаться об этом на каждом углу.

Ян Кахуда посмотрел в окно, должно быть, ему была видна отсюда часть нашей усадьбы.

— Я встал, просто чтобы… Ну, вы знаете. Снаружи было еще темно. На том берегу двигалась какая-то тень, кто-то вроде как промелькнул. Я вышел на мост.

— Тень? Промелькнул? Это еще ни о чем не говорит.

Ян Кахуда поглядел вниз, на свои руки, на них еще оставалось несколько травинок и соломинок, которые прицепились к рукаву его рубашки. Я попыталась поймать его взгляд.

— Вы же не думаете всерьез, что это сделал Даниель?

Вопрос повис в тишине кухни. Больше ничего не выглядело очевидным. Там, в подвале, Даниель действительно повел себя недружелюбно. Ясно, что старик почувствовал угрозу в его тоне, особенно если учесть, что они не понимали друг друга. Ведь даже я обрисовала Даниеля лабильным типом, разумеется, только перед переводчиком, но разве я не склоняла его рассказать об этом полиции? Кровь застыла у меня в жилах, когда я вдруг поняла, что меня тоже могут вызвать в качестве свидетеля. Что все сказанное мною будет запротоколировано без возможности что-либо изменить.

Косвенные улики, наслаивающиеся друг на друга. Лихорадочное позвякивание ложечки, когда старик размешивал кофе в чашках, напиток должен был уже давным-давно раствориться, а он все мешал и мешал.

— Полиция наверняка сделает все возможное, чтобы докопаться до правды, — сказал он.

Кофе был некрепким, на грани пойла. Светло-коричневая водица. Даже не пробуя, я отставила чашку в сторону, вежливость здесь явно была не к месту. Если он одинок и пьет, то это не мои проблемы, уговаривала я себя. Ожесточала саму себя.

— Я встретилась с вашим другом детства, — сказала я. — С Ахо Геллером. Вы знали, что он жив?

Реакцию старика невозможно было истолковать. Он уставился сначала на меня и следом в окно, должно быть, бросил взгляд на усадьбу. Воспоминания детства.

— Вы знали, что убитая была дочерью Ахо Геллера?

— У него есть дочь?

— Анна Джонс, урожденная Геллер.

— Я этого не знал.

Ян Кахуда встал и сделал несколько неуверенных шагов вперед, словно пол грозил под ним треснуть или ноги в любой момент могли его подвести.

Опираясь рукой о мебель, он переместился от раковины к столу, от стола к креслу, куда наконец смог опуститься.

— Я верил, что они вернутся. Однажды.

— Его мать погибла в лагере. Юлия Геллер, вы ее помните?

Он схватился за грудь, натужно закашлялся:

— Он тоже здесь? Ахо Геллер вернулся?

Я рассказала о доме престарелых в Гросрешене и о том, как он там оказался. Что он хочет все забыть, но воспоминания все равно прорываются наружу. Что Анна только недавно узнала, где ее корни.

— Зачем она сюда приехала? — Яну Кахуде было трудно сосредоточиться на чем-то одном. Его взгляд метался от одного предмета к другому, перескакивал с одной картины на другую.

— Судя по всему, затем, чтобы попытаться вернуть то, что она считала своим по праву, — предположила я. — Чтобы ее отец получил свое наследство, прежде чем умрет и будет похоронен на родной земле. Heimweh[31].Честно говоря, точной причины я не знаю.

Из кресла Яну Кахуде были видны только небо и кроны деревьев. Хрустальный графин, фарфоровый ангел, шторы, на вид выглаженные.

— Они были как братья, — проговорил он. — Жили то здесь, то там, на два дома. В то время у них была весельная шлюпка, на которой они плавали через реку друг к другу, но это было еще до того…

— Вы говорите о своем отце?

— И Йоханне Геллере. Сидел со всеми за обеденным столом, то там, то здесь, мой отец жил у них целый школьный семестр, чтобы научиться правильно говорить по-немецки.

— Йоханн Геллер умер в 1947 году, — сообщила я, — в лагере для военнопленных в Советском Союзе.

Садовник извинился, сказав, что ему нужно в ванную. Я услышала шум воды, звук споласкиваемого унитаза и спросила себя, не там ли он хранит свои бутылки. На самом дне корзины для белья или на более видном месте — в шкафчике с туалетными принадлежностями. Наконец Ян Кахуда появился, но остался стоять в дверном проеме. Руки у него были мокрыми, он забыл их вытереть.

— Прошел слух, что он вернулся. Мой отец болтал о том, чего на самом деле не было. Вообразил себе, что мертвые могут восстать из могил и заявиться сюда. Что Йоханн Геллер слоняется вокруг усадьбы. Говорили, что он пешком вернулся с Восточного фронта, бродил по округе словно призрак и мстил тем, кто выгнал из дома его семью. Те, кто въехал после них, почти сразу же убрались отсюда. Впрочем, они все равно ничего не смыслили в земле, похватали что могли из вещей и свалили. Но некоторые поговаривали, что это он вынудил их уехать, преследуя по пятам. Наверное, именно поэтому никто из местных не хотел связываться с этой усадьбой.

— Габсбургская роза, — проговорила я. — Йоханн выращивал ее для Юлии?

— Нет, нет, все было наоборот, это она привезла их из дома в Вене. Мой отец боготворил ее, только и было слышно — Юлия то, Юлия се… Упаси бог, чтобы эти розы погибли!

В голосе садовника появились новые нотки, что-то юношески мечтательное, когда он заговорил о ее волосах, платьях и музыке. Юлия Геллер была родом из императорской Вены, где люди прогуливались по паркам, пили лимонад и устраивали пикники в Венском лесу. Дух утраченной империи. Она описывала им дворцы и цветы в садах императрицы, карусели и кольцо обозрения в Пратерне! Иногда, когда по радио передавали подходящую музыку, она поднимала на ноги мальчишек, чтобы научить их танцевать, хотя им это и не нравилось, Ахо так вообще терпеть не мог подобных вещей.

— А прежде вы говорили, что ничего не помните.

— Я прошу прощения. Это было очень давно.

Ян Кахуда провел рукой по лбу и зажмурился.

— А Людвик, ему нравилось танцевать?

Ян Кахуда вжался в кресло, его тело тяжелело с каждым вдохом.

— Ведь это он лежал там, в туннеле? И это вы втроем играли там, внизу. Его звали Людвик Блау, верно? Если вы знаете, что с ним случилось, то расскажите. Все равно он уже похоронен и никому нет до него дела. Разве рассказ о нем может причинить боль?

Я ошиблась. Насчет боли. Лицо старика искривилось, с губ сорвался слабый стон.

— Я помог ему. Это было единственное, что я сделал.

И тут он зарыдал. Сухие слезы вперемешку со словами. Он выхватывал по куску то тут, то там, словно при монтаже фильма — пленку отматывают назад, переставляя местами временные отрезки, чтобы происходящее на экране правильно уложилось в головах у зрителей.

Постепенно до меня начало доходить, что он говорит о том вечере. О происшествии на мосту. Впрочем, назвать случившееся происшествием язык не поворачивается. Это гораздо хуже.

Июнь 1945 года. Война закончилась, но миром и не пахло. Ян не понимал всего того, что тогда происходило, и даже сейчас не смог бы с уверенностью утверждать, что все понял. Люди на мосту, он играл дома у многих из них, с ними общалась его мама, там были те, за чьими садами ухаживал его отец. Разве это правда, что они хотели поднять весь город на воздух? Изменники и саботажники. Кто? Вон та старуха, что держала за рынком лавку швейных принадлежностей? Или Милена, что пекла торты и варила морс?

— Милена Блау?

Кажется, старик не услышал, когда я назвала ее имя.

Желтые звезды, которые заставляли носить последних в городе евреев, сменились белыми нарукавными повязками немцев, а следом — белой бумажкой на груди с буквой N как в Nemec. Теперь за них взялись снова. «Целься им в лицо или в сиськи, так больнее всего!» — проорал ему кто-то на ухо. Это был его одноклассник, с которым в школе они сидели вместе за одной партой, он до сих пор живет в этом городе. При встрече они здороваются друг с другом, иногда перекидываются в картишки в ресторане гостиницы.

О прошлом они не говорят.

Кто-то подтолкнул его, всучил ему в руку булыжник. Бросай! Да бросай же, маленький друг немцев, не говоря уж о твоем папаше, в Праге подобных субчиков вешают на фонарных столбах, покажи, кто ты есть на самом деле!

Коллаборационисты. Вот слово, которое они выучили.

Дети тоже были на мосту. Много маленьких детей, которых матери брали с собой на работу, потому что их не на кого было оставить дома, ведь все немецкие заведения закрылись, едва закончилась война и нацистов изгнали из страны. Школы. Kindergarten[32].

— Вы видели Ахо Геллера? — спросила я. — Он был там, он рассказывал об этом, но о том, что было дальше, не хотел вспоминать.

— Нечего там вспоминать, — отрезал Ян Кахуда и отвернулся.

Нет, Ахо он не видел.

Но зато увидел Людвика. Как тот бегом примчался из города и понял, что его мать находится на мосту. Быть может, в этот самый момент она рухнула через перила в воду, и теперь ее тело плывет по реке среди других безжизненных тел. Людвик бежит туда, но Ян выбирается из толпы и бросается наперерез своему другу. Он заносит руку с камнем на тот случай, если кто-нибудь заметит их, но в их сторону никто не смотрит, стоит такой шум, воздух пронизан криками тех, кто убивает, и тех, кого убивают, даже птицы кричат, и даже небо кажется черным.

— Беги отсюда, — шепчет Ян Людвику, который упорно хочет прорваться к мосту. — Я размозжу тебе череп, если ты не убежишь и не спрячешься, — угрожает он наконец. — Скройся в туннеле, пока тебя не увидели.

Людвик был другом Ахо еще с немецкой начальной школы, но, сколько Ян себя помнил, играли они всегда втроем, еще с тех пор, когда были совсем желторотыми птенцами. Когда чехи и немцы перестали играть друг с другом, они прятались в туннеле.

Спускались вниз, один за другим, пока третий стоял на стреме.

Это Людвик нашел тот забытый проход в туннели под городом. Старый подвальный люк рядом с домом, где он жил, между лавкой скобяных товаров и книжным магазином, куда могло протиснуться только тощее мальчишеское тело. Людвик был смышленым малым, из него получился бы хороший изобретатель. Он плотно закрыл отверстие деревянной крышкой, в которой проделал дырку и привязал к ней веревку, так что снаружи люк выглядел заколоченным наглухо. Друзья же просто отодвигали крышку и ставили ее на место, когда забирались внутрь.

— Я искал его, всматривался в лица тех стариков, что приезжали сюда на красивых автомобилях, гуляли по округе, фотографировали дома, клали цветы на могилы… Я верил, что ему удалось сбежать. Куда-нибудь. В лес, через горы, в Америку.

Запах алкоголя стал сильнее, прорвавшись сквозь оборонные рубежи. Из носа немного вытекло, Ян Кахуда вытер его рукавом.

С моста толпа — разгоряченная, орущая — направилась в город. Выгоняли немцев из домов и сгоняли их всех на площадь, выбрасывали их имущество.

— И круша витрину книжной лавки, — добавила я. — Кто-то решил поджечь немецкие книги.

Ян Кахуда поднял голову и уставился на меня.

— Вы знаете об этом?

— Мне рассказали об этом в книжном магазине.

— Горело так, что к люку невозможно было приблизиться. Даже на следующий день огонь все еще пылал, было полно обуглившегося хлама. Туда несколько дней нельзя было пробраться.

— Или выбраться.

Ян Кахуда сцепил пальцы. Все эти годы он был уверен, что Людвик спустился вниз и проделал весь путь по туннелю до самой усадьбы, где Ахо помог ему выбраться наружу и сбежать через лес.

Сам Ян больше никогда не пытался спуститься вниз в туннель, что ему там было делать, одному-то? Отверстие люка постепенно исчезло под асфальтом.

— Но он так и не выбрался, — сказала я. — Юлия Геллер замуровала дверь в подвал.

— Я не знал об этом, — простонал он, ломая руки. — Зачем она это сделала? Я больше никогда не встречал Ахо, ни после того вечера, ни потом, когда их депортировали из страны. Ей-богу, я не знал!

— Думаю, так она хотела сберечь вино. — Я несколько раз перечитывала те строчки из рассказа Ахо, пока поезд тащился через Центральную Европу. — Ведь она хотела быть уверенной, что, когда Йоханн вернется домой, все останется в целости и сохранности, вино и ценные вещи. Юлия Геллер верила, что однажды они смогут вернуться. Она сказала Ахо, что они отправятся в Вену.

— В Вену, — повторил Ян Кахуда.

Из подслушанных тайком радиопередач они узнали, что Вена превратится в раскаленные добела каменные руины с летающим вокруг человеческим пеплом. Бомбер Харрис, тот, что сбросил бомбы на Дрезден, пообещал, что лично позаботится об этом.

Этого не случилось, но народ все равно голодал, даже в Вене.

Ян видел Ахо и Юлию на вокзале, когда их сажали на поезд, но не осмелился подойти поближе. Это был товарный поезд, но он не знал, куда тот направляется.

— Она пыталась держать его за руку, — рассказывал он. — Но у нее не получалось. Никто не держит своих мам за руку в двенадцать лет.

Садовник беспокойно огляделся. У меня возникло ощущение, что он хочет, чтобы я ушла. Нервозность, сквозящая в его движениях. Рюмка водки, мелькнула мысль. Я прикинула возможность напроситься в собутыльники, но потом вспомнила, что за рулем.

Снаружи начинало смеркаться, струившийся с неба свет приобрел холодные оттенки, стал синим и прозрачным, отчего пейзаж казался написанным акварелью. Я снова спросила Яна Кахуду про его свидетельские показания, есть ли что-то еще, что он рассказал полиции, но утаил от меня.

Старик заколебался, открыл было рот, но потом бросил взгляд в сторону реки.

— Я уже совсем старый, — сказал он. — На расстоянии, да еще в темноте много не увидишь.

* * *

Возле похожего на за́мок дома я притормозила, пропустив вперед несколько грузовиков. Дикий виноград увивал ветхие фасады и треснувшие колонны. Глядя на него, меня поразила та жестокость, с которой здесь все приходило в упадок, ненасытная прожорливость природы, какая-то затаенная злоба. Да еще этот мост и неумолимо бегущий поток под ним. Огни проезжающих мимо машин отражались в воде, и следом снова тьма. У стоявшей позади меня машины внезапно вспыхнули фары, едва не ослепив меня, заурчал мотор, и мне пришлось принять решение. Я повернула направо, не к усадьбе, а в город, и небрежно припарковалась, наполовину заехав на тротуар. Задрала голову и поглядела наверх, на окна моего номера, где я провела несколько ночей. Кое-где в соседних номерах горели лампы. В их рассеянном свете почти стершиеся буквы на фасаде проступили более отчетливо, сложившись в немецкое слово Gasthaus.

Либор тепло поприветствовал меня и сообщил, что, к сожалению, все номера заняты, очень жаль, что я не позвонила заранее. Потом извинился, сказав, что очень занят в ресторане, так что я села и заказала себе еду. Каждый раз, когда хозяин гостиницы оказывался рядом с моим столиком, я выдавала ему по кусочку историю об открытке. О том, как она была доставлена по адресу и ее получателем оказался один из депортированных судетских немцев.

— Так, значит, та женщина имела к ним отношение? — спросил он и, смахнув со стола несколько хлебных крошек, смял использованную салфетку.

— Ее семья владела усадьбой с виноградником до 1945 года.

Либор водрузил на стол хлебную корзинку. Он забыл, что я заказала минеральную воду, и сервировал привычный бокал вина. Я не стала возражать.

— Возвращенцы, — проговорил он, — они начали появляться здесь после 1989 года, почти все из Западной Германии. Их можно было узнать по тому, как они выбирались из своих «БМВ», заблокировав уличное движение. Пялились на каждый камень и сетовали, как же здесь все изменилось, стучались в двери, желая осмотреть дома, которые, как они говорили, принадлежали им. Нескольких друзей моих родителей обвинили в воровстве, потому что у них в шкафу лежали простыни с вышитой на них монограммой чьей-то бабушки.

Либор отправился принимать заказ в другой конец зала.

Грохотал телевизор, мельтешение рекламных роликов в перерывах между матчами, мужчины тридцатилетнего возраста с намеком на пивное брюшко, туристы. Под головой косули, склонившись над телефонами, сидела юная парочка, должно быть сравнивала друг у друга снимки, сделанные за день: улыбки на фоне гор, скалы и обрывы, хвастались, наверное, на своих страничках в соцсетях о неизвестной жемчужине, которую им повезло обнаружить в глубине Центральной Европы.

На стол передо мной приземлился бифштекс.

— А раньше здесь заправляли судетские немцы? — спросила я.

— Почему вас это интересует?

— Просто подумала, почему на фасаде гостиницы написано Gasthaus.

— Новая вывеска выйдет дорого.

— А вы когда-нибудь задумывались, что вы не вполне законно владеете всем этим? Что на самом деле гостиница принадлежит кому-то другому?

Либор переставил солонку и перечницу с соседнего столика.

— Вы слышали о Лидице? — спросил он.

— А?..

— Нацисты расстреляли всех мужчин, живших в поселке, в качестве мести за покушение на протектора Богемии и Моравии Гейдриха в Праге, без доказательств о том, что кто-то из них был к этому причастен. Женщин и детей отправили в концентрационные лагеря и газовые камеры, кроме восьмерых детей, которые были в достаточной степени «расово чистыми», чтобы отдать их на воспитание в приемные семьи. После чего нацисты спалили дотла весь Лидице. И то, что мой дед завладел после немцев этой гостиницей, стало самым лучшим поступком, который он совершил в своей жизни.

Преувеличенно резкими движениями Либор собрал папки с меню и улыбнулся паре средних лет за соседним столиком — голландцы, наверное, — наполнил их бокалы вином, но, прежде чем отправиться дальше, обернулся ко мне:

— Здесь, кстати, кое-кто был, спрашивал о вас. Сразу после того, как вы уехали.

— Кто же?

— Вы хотите знать, кто он на самом деле или кем назвался?

Либор криво улыбнулся мне и продолжил дальше лавировать между столиками, несколькими минутами позже я увидела, как он прошел к стойке регистрации.

Он бросил визитную карточку передо мной тем же движением, с каким смахивал крошки со стола. Кусок мяса застрял у меня в глотке. Я оттолкнула от себя тарелку.

— Здесь вроде бы указано бюро переводов.

Антон Адамек. Что ему от меня было надо? Что-то с Даниелем? Или что-то еще? Но тогда почему он ничего не сказал мне, когда я звонила ему из поезда?

— Он сказал, в чем дело?

— Он спросил, куда вы направились и вернетесь ли. Это выглядело так, словно кто-то проникся к вам симпатией.

В том, как он это сказал, было что-то ехидно-едкое. Покраснела ли я? Не знаю, но то, что мне стало жарко, это точно. Впрочем, в зале ресторана и без того было душно и влажно от дыхания и пота. Что-то изменилось в тоне хозяина гостиницы. Не покривил ли он душой, когда сказал, что в его заведении больше нет свободных мест?

Я поблагодарила его и отвернулась к окну. Выпила вино и попыталась сосредоточиться на том, что мне теперь делать. Следует ли мне с кем-нибудь связаться? Посольство, адвокаты? Впрочем, время для подобных вещей уже позднее. Где проходит та грань, когда нужно действовать вразрез с желаниями другого человека?

Снаружи в темноте было мало что видно, только оконные отражения сидящих за столиками людей, тени и фигуры, сквозь которые проглядывало мое собственное отражение. Ощущение, что я должна что-то понять, разглядеть некую связь, которую мне никак не удается увидеть. Я заметила снаружи чей-то силуэт на углу улицы, едва различимый на фоне темной стены дома. На мгновение мне показалось, что это Антон Адамек, стоит и смотрит на меня. Я наклонилась, спрятавшись за занавеской. Или это просто какой-то подросток? Когда я выглянула снова, его уже не было.

Я вдруг поняла, что смертельно устала. Почти бессонные ночи, когда я засыпала на короткое время с тем, чтобы проснуться в тревоге, бесплодные раздумья. Страх сделал меня очень восприимчивой. Мне даже показалось, что я снова видела того мужчину из бара в отеле «У озера», его заурядную физиономию, там, на вокзале, когда делала пересадку в Дрездене.

Все, хватит! Надо взять себя в руки и мыслить трезво.

Вспомнилось, как садовник говорил о возможности увидеть то, чего не существует, о людях, которые восставали из мертвых и блуждали по округе.

Как тот мальчишка в больших башмаках и с белой повязкой на рукаве, что несется вверх по улице и вбегает в переулок, где находится книжный магазин, чтобы оттолкнуть деревянную крышку, забраться в люк и спрятаться в нем навсегда.

Я положила на столик оплаченный счет.

* * *

Время близилось к девяти часам вечера, с минуты на минуту начнут соревноваться между собой колокола, отбивая время. Я не знала, чей звон кому принадлежит: ратуше, протестантской церкви или католической для судетских немцев. Часть богатых возвращенцев из Западной Германии оплатила восстановление своих забытых святынь после падения железного занавеса, от кого же я это слышала? Кажется, от Курта Леманна. Их бог будет оберегать покой оставшихся здесь мертвых.

Какое-то время я не знала, куда мне направиться. Обратно в усадьбу, мириться с тамошним одиночеством? Я шла к машине, когда вспомнила о выпитом мною бокале вина. Выяснять, какое максимальное количество промилле разрешено в этой стране, у меня не было ни малейшего желания. Вместо этого я свернула в улочку напротив, следуя по следам перепуганного двенадцатилетнего мальчишки, который завернул за угол и мчался по переулкам.

За витриной книжного магазина было темно, но из окон квартиры наверху лился теплый свет. Я набрала номер телефона Марты и заметила внутри за занавесками движение. Кажется, у нее были гости.

Я извинилась за то, что позвонила так поздно. Марта ответила, что пустяки, беспокоиться совершенно не о чем, но ее голос звучал преувеличенно бойко, словно ей и в самом деле помешали.

— Если вы завтра будете в книжном магазине, — начала я, — то не могли бы вы посмотреть там одно имя, где-нибудь в книгах или документах внизу, конец тридцатых — первая половина сороковых годов… Мальчик из судетских немцев, его звали Людвик Блау.

— Разумеется, могла бы, — ответила она.

— Я обязательно заплачу вам за потраченное время.

— Это тот самый мальчик, которого вы искали?

— В 1945 году ему было двенадцать лет. Его мать могли звать Миленой.

Странно, но я вдруг подумала, что судьба Людвика мне гораздо понятнее и ближе, чем судьба Анны Джонс или то, что случилось с Даниелем. Я не могла себе толком объяснить почему, все так угрожающе запуталось, но мальчика я видела очень отчетливо, его лицо, постоянно — по ночам, когда не могла заснуть, во сне и вот теперь, когда я стояла на этой улочке.

Марта предложила мне зайти в магазин на следующий день с утра, в это время она там будет.

— Как вы? — спросила она напоследок.

— Нормально, — ответила я, — просто слишком много всего.

— Понимаю, — отозвалась она.

Тишина, спазм в животе. Да что она понимает?

— У нас тут болтают, — она замялась, — ну, вы знаете, как это обычно бывает…

— О чем же болтают на этот раз?

— Мне очень жаль, но просочилось, что ваш супруг арестован за убийство Анны Джонс.

— Задержан, — поправила я. — Это разные вещи.

— Простите, я, наверное, только хуже сделала, что сказала вам об этом.

— Люди в самом деле верят в то, что он убийца?

— Люди верят в то, во что хотят верить. — Марта двигалась по квартире, и ее силуэт мелькал в щели между гардинами. Я быстро переместилась из-под уличного фонаря в тень. Человек, стоящий под чьими-то окнами, может вызывать разные мысли, по большей части не очень хорошие.

— Я подумала, что будет лучше, если вы узнаете, — добавила она.

— Спасибо, — сказала я, — теперь я знаю.

— Люди ведь рады испытать облегчение, что преступник схвачен и что это кто-то со стороны, а не один из нас. Они не любят бояться. Как только все прояснится, они станут говорить о чем-нибудь другом, и тогда им будет стыдно за то, что они ошибались.

— Так вы думаете, что они ошибаются?

— Увидимся завтра, хорошо?

* * *

Помедлив, я все же села в машину и вставила ключ в замок зажигания. В конце концов, всего один бокал вина, да и то с тех пор прошел почти час. Не будь такой шведкой, подумала я и завела мотор. Собравшись с духом, чтобы все-таки, несмотря ни на что, оказаться в собственных владениях. Снаружи кто-то наклонился к окну машины и постучал в стекло. Я вздрогнула.

Темные волосы. Стоило мне опустить стекло, как машину наполнил мужской аромат вперемешку с запахом табака.

— Я так и думал, что это вы, — сказал Антон Адамек. — Вы сегодня приехали?

— Вечером.

— Хорошо провели время?

Крепкая рука легла на край опущенного стекла.

— Замечательно, — отозвалась я. — Очень познавательно. Слышала, вы спрашивали про меня. Я собиралась вам завтра позвонить.

— Но сейчас мы здесь, — сказал он и сделал жест в сторону пассажирского сиденья, — если вы, конечно, не собираетесь поехать домой и лечь спать.

— Нет, все в порядке.

Свет в салоне погас, едва он сел в машину, но я оставила все как есть и специально включать не стала. Еще не хватало светиться, особенно учитывая гуляющие по округе слухи. Наверное, мне просто захотелось посидеть в темноте. На короткое время почувствовать себя чуть менее одинокой. Защищенной.

— Вы виделись с Даниелем? — спросила я. — Вам известно, как он себя чувствует?

— Честно говоря, не очень хорошо.

— Хотите сказать, что они всерьез полагают, что он мог это сделать?

— Я не вправе распространяться об этом.

— Простите. Я знаю. Впрочем, это и так ясно, но я не знаю, что мне делать. Когда я звоню в участок, мои звонки сбрасываются. Завтра я отправлюсь туда и выясню все лично.

Его глаза блеснули во тьме рядом со мной.

— Вы можете рассчитывать на мою помощь, — сказал он.

— Спасибо.

Я покосилась на переводчика и снова отвернулась, поймав его взгляд. Было в нем что-то недоступное, деловитое, но ускользающее от понимания, возможно, он являлся всего лишь суровым профи. Он все еще не сказал, зачем искал меня, когда я была в отъезде.

— Есть одна вещь… — начала я.

— Да?

— Это не особо важно, но, когда я в последний раз была в полиции, меня попросили занести им чек. — Избегая касаться мужчины, я протянула руку за сумочкой, которая валялась на заднем сиденье. Поль переслал мне его ночью по почте, и, прежде чем выписаться, я сделала распечатку на стойке регистрации в отеле «У озера». С тех пор чек лежал в моей сумке, как тлеющий уголек.

— Не могли бы вы передать его тому, кто ведет теперь расследование, я не знаю, тот ли это самый человек, который к нам приезжал… — Я побоялась выдохнуть, испугавшись, что получится слишком громко.

— Расследованием по-прежнему занимается комиссар Йозеф Кралл.

— Полиция спрашивала меня о нем. Квитанция об оплате номера в ту ночь, когда Анна Джонс была убита. Доказательство того, что я ночевала в Праге.

— Почему бы вам самой ее не занести?

Его вопрос заставил меня покраснеть, но в окружавшей нас темноте это, пожалуй, было незаметно. Я смотрела прямо перед собой. Извилистая улочка, окна домов, куда рано пришла ночь.

— На чеке стоит другое имя, — призналась я. — Не хочу, чтобы мой муж об этом узнал.

Ночь в отеле пропорхнула между нами, пока он молча изучал чек. Всего секунду, после чего сложил бумажку пополам.

— Трудно объяснить, когда не знаешь языка, — добавила я, — поэтому если бы вы могли передать чек нужному человеку и изложить ему все надлежащим образом…

Чересчур широкая улыбка на его лице, и мне сразу стало жарко. Слишком жарко.

— Со всеми такое случается, — философски заметил он.

— Пожалуй, мне пора ехать, — сказала я.

— Конечно, не стану больше вас задерживать. — Антон Адамек открыл дверцу и опустил одну ногу на тротуар, но выходить не спешил. — Надеюсь, вам не страшно. В смысле спать одной.

— Ерунда, — соврала я, испугавшись того, к чему могло все привести, если бы я ответила иначе — «тогда вам нужна компания», «ой да, еще как нужна, кто-нибудь рядом, прямо сейчас, это все, о чем я мечтаю».

— И правильно, — улыбнулся он. — Уверен, ничего страшного с вами не случится.

* * *

Когда я выехала на площадь, меня внезапно охватило страстное желание выбрать совершенно другую дорогу, в другой город, в неизвестный отель. Я пропустила нужный съезд и была вынуждена сделать еще один круг. Рядом находился полицейский участок, а в нем — мой муж. Они могли бы с тем же успехом возвести стену и выставить на ней караул.

Бесконечно медленно я приближалась к мосту. Ехала со скоростью тридцать, может, сорок километров в час, точно не знаю, потому что в тот момент я не то что на спидометр — даже на дорогу толком не глядела; голова гудела от мыслей, мне казалось, они как солома торчат во все стороны. Еще не выветрившееся ощущение близости Антона Адамека — могла ли я положиться на него? Такое чувство, будто я все вижу, слышу, но упускаю самое главное. Как там сказал хозяин гостиницы об Адамеке. Кто он на самом деле или кем назвался? Звучит довольно загадочно, или же всему виной плохое знание языка. Что будет, если Даниелю сунут под нос этот чек? Может, зря я послушалась полиции — надо было послать все к черту. И еще я была возмущена тем, что сказал — или не сказал — садовник, ощущение, что он что-то от меня утаил. Я боялась ехать в пустой дом с темными окнами — и как только у Адамека язык повернулся сказать, что со мной не случится ничего страшного, — а если не домой, то куда… и тут я внезапно заметила впереди какое-то движение.

Я резко свернула на обочину и остановила машину там, где начинались перила моста, в груди испуганно колотилось сердце

Посреди проезжей части, покачиваясь, стоял человек.

Возле опор мост был освещен, но посередине только свет фар моего автомобиля выхватывал его силуэт из тьмы. Мужчина обернулся и сделал шаг в сторону, заслонившись рукой от слепяще-яркого света. Все та же одежда, что и днем: мешковатые брюки, рубаха навыпуск. Ян Кахуда.

Я включила аварийку и вышла из машины. Несколько раз окликнула садовника по имени, но тот не отреагировал. Или же отреагировал. Замахал руками, словно желая прогнать меня отсюда. В то же мгновение я различила свет фар грузовой фуры, где-то за поворотом на том берегу, яркий луч скользнул по кромке леса, мимо старой пивоварни, и я побежала.

Закричав, что он должен немедленно убираться с дороги, я схватила Кахуду за руку и дернула на себя. Но старик уперся, он оказался неожиданно сильным. Заворчал, что я должна оставить его в покое, а в это время нарастающий рев мотора стал еще ближе. После чего меня ослепил безжалостный свет фар дальнобойщика, оглушил звуковой сигнал и скрип тормозов. Прикинуть тормозной путь фуры, одновременно пытаясь спихнуть старика с дороги, было выше моих возможностей. Но и без того было ясно, что мост не широкий, если водитель попытается нас объехать, то снесет перила и скорее всего свалится в реку. Я почувствовала запах дизеля, перегревшихся, визжащих по асфальту покрышек и бросилась в сторону, но хватку не ослабила. Старик потерял равновесие и уцепился за перила моста, чтобы не упасть.

Фура остановилась, всего в нескольких метрах от нас. Водитель свесился из кабины и злобно заорал на нас, я закричала ему извинения на всех известных мне языках и попыталась объяснить, что все в подарке. Водитель осыпал нас доброй порцией брани, прежде чем снова дал по газам. Красный свет задних огней злобно мелькнул во мраке и пропал.

— Что вы здесь делаете? — задала вопрос я.

Садовник уставился вниз, на бегущую воду. Слышно было только слабое журчание реки и его хриплое дыхание. Я взяла старика за руку и, ласково заговорив с ним, попыталась заставить его пойти за мной, но Кахуда заупрямился.

— Я потом прибежал сюда обратно, — проговорил он, — чтобы никто не заметил моего поступка. Они кричали и бросали камни. «Ну же, покажи, — кричали они, — покажи, кто ты есть на самом деле!»

Ян Кахуда говорил во тьму, обращаясь скорее к реке и воспоминаниям о том вечере, чем ко мне. Словно стерлись все прошедшие года и он переживал все заново.

— Я бросил камень. Они вложили мне в руки еще. Камень за камнем. Камень за камнем. Я хорошо умел бросать. Я помню звуки выстрелов, шум. Попавший в цель булыжник. Людей, которые падали, вповалку друг на друга. Мне сунули в руку новый камень. Кажется, кто-то бегал и собирал их на берегу. Мужчины перекидывали тела через перила. В воде никто не шевелился. Трупы уносило течением до того места, где река делает поворот. Там дно более мелкое.

Он показал рукой в ночь. Я не увидела ничего, кроме тьмы и приглушенного блеска на поверхности воды, но я и без того знала. Как река делает изящный изгиб прямо у подножия усадьбы и бежит дальше, огибая виноградник — вид, которым я столько раз любовалась сверху.

— Они заставили его.

— Кого?

— Мой отец вовсе не был пособником нацистов. Он только делал свою работу, ухаживал за растениями… — Ян Кахуда пробормотал что-то еще. — Он не был могильщиком.

— Я отвезу вас домой, — сказала я.

* * *

Каким-то образом мне удалось заставить его сесть в машину, хотя он говорил, что может идти сам. Было трудно понять, насколько он пьян. Садовник обладал способностью алкоголика собраться и взять себя в руки, но слова, которые он произносил, пока я медленно ехала вдоль берега, готовая в любой момент остановить машину, если его начнет тошнить, были не совсем связными.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что его заставили?

— Они явились на рассвете, — произнес он.

— Кто явился?

— Он продолжал туда ходить, — бормотал он, — каждый день, чтобы вы знали. Ухаживал за розами и прочим, кормил кота…

Мы были уже на подъезде к его дому, когда Ян Кахуда махнул в сторону реки, ударившись о крышу машины. Очертания сада на том берегу едва угадывались во мраке. Я же видела перед собой только мертвых, чьи тела застревали в том месте, где река становилась мельче.

— Никто не знал эту землю так, как знал ее мой отец. Он ведал все ее тайны, он научил меня всему. Он поклялся. Поклялся, что если однажды они вернутся, то никто не сможет обвинить Кахуду в воровстве или халатном отношении.

В жилище садовника горел свет. Я тоже вышла из машины.

— Арамис, — произнесла я.

Ян Кахуда споткнулся на выложенной камнем дорожке и зашатался. Я взяла его под руку.

— Выходит, он подкармливал кота Ахо? В приюте сказали, что он часто вспоминает о коте, волнуется за него.

В глазах старика что-то блеснуло, сквозь хмель и растерянность проглянули теплота и нежность.

— Да, он выжил. А потом появлялись новые, год за годом, каждый раз палевой масти, так что можно было подумать, что это один и тот же кот. Большую часть из них я называл Арамисами.

Садовник рылся в карманах. Так вот почему кошка последовала за ним, подумала я, она подумала, что он принес ей еду. Ключей Ян Кахуда не нашел, так что мне пришлось вернуться обратно к машине и осветить фарами землю возле двери. Связка лежала на траве. Потом он долго стоял и перебирал ключи, пытаясь трясущимися руками вставить их в замок и никак не находя нужный.

— А кто пришел на рассвете?

Ян Кахуда выронил ключи. Я подняла их, но отдавать не спешила, надеясь услышать ответ на свой вопрос.

— Мой отец думал, что я сплю, — проговорил он наконец.

Он точно не знал, сколько мужчин заявились к ним в то утро. Он услышал стук в дверь, отец встал и пошел открывать, следом — голоса.

Когда Ян отважился приоткрыть дверь и заглянуть в щелку, то увидел важных, хорошо одетых людей. С ними были солдаты, милиция, он узнал нескольких парней, которые были на мосту.

Они требовали лопаты, но это было еще не все. Они называли отца другом немцев и говорили, как они поступают с такими. Отец должен был открыть сарай и достать им инструменты, а потом они увели его с собой к реке.

Там они заставили его копать.

— Когда отец много часов спустя вернулся домой, то ни словом об этом не обмолвился. Я не признался ему, что не спал и все слышал. Мы продолжали жить так, словно ничего не произошло, и все же голоса тех людей остались в этих стенах. Топот их ног.

Яну Кахуде наконец удалось провернуть ключ в замке. Он пробурчал что-то ворчливое, что я восприняла как до свидания, после чего быстро исчез в доме.

Мне оставалось только захлопнуть за ним входную дверь.

* * *

Ночь выдалась куда темнее, чем дома в Швеции в июне, не было ни чарующей прозрачности сумерек, ни нетерпеливого света зарождающегося дня, которые ассоциировались у меня с праздником Середины лета.

Я все же подъехала к двери, соблюдая осторожность на тот случай, если внезапно появится кошка. Оставив ключ в замке зажигания и фары машины включенными, отперла входную дверь и зажгла на кухне свет.

После чего снова вышла и, выключив фары, вернулась в дом и заперла за собой.

Боязнь темноты — это еще и боязнь наших собственных страхов. Лицо за окном, чья-то тень за занавеской в ванной, мысли, которые пугают куда больше, чем то, что может случиться с нами на самом деле. Я забрала матрас из каморки на нижнем этаже и потащила его вместе с постельным бельем вверх по лестнице. Постелила в комнате, которая должна была стать нашей спальней и куда никто не мог заглянуть с улицы.

Переводчик сказал, что ничего страшного со мной не произойдет. Я лежала, кутаясь в его слова и вдыхая слабый запах натуральных красок и льняного масла. Он, присутствовавший на допросах и знавший истинное положение дел, признался бы он, если бы мне действительно угрожала какая-либо опасность?

А следом еще одна мысль, куда страшнее и совершенно недопустимая: а что, если они уже схватили виновного и все, что они утверждают, правда? Тогда все действительно в порядке. В отвратительно-мерзком порядке.

Вместе с матрасом я захватила с собой бутылку вина, несколько овсяных печений и упаковку готовой, мелко нарезанной ветчины, просроченной всего на сутки. Бокал я захватить забыла, но снова спускаться вниз не хотелось. Поэтому я, как подросток, уселась на матрасе, прислонилась спиной к стене и отхлебнула прямо из горлышка. Вино, купленное по дороге в Прагу, один из отличнейших сортов — «мюллер-тургау». Я пила не для храбрости, не чтобы забыться, а дабы отвлечься от своих страхов, думала о посторонних вещах. Например, я могла бы думать о Поле, но очень быстро мои мысли переключились на Антона Адамека. Мы с ним в машине. Занимаемся любовью. Ни грамма чувств. Примитивно, грубо, предсказуемо. Если бы он не вышел. Если бы я повезла нас в более темное место. Все что угодно, лишь бы больше не думать ни о чем другом. Я была одна, я была омерзительна, но никто в этот момент меня не видел. Торопливо допив вино, я провалилась в сон.

* * *

Меня разбудил рассвет или скорее сон, в котором снова фигурировала моя сестра. Ей исполнилось шесть или семь лет. Она бегала по участку, мы устраивали праздник в саду, там были друзья, наши взрослые дети, родственники. В этом сне не было ничего ужасного, и все же, проснувшись, я ощутила чистый, незамутненный приступ страха. Мне потребовалось несколько секунд, прежде чем я поняла, где нахожусь. Увидела почти пустую бутылку от вина, нащупала под одеялом телефон. Без четверти пять. Я не помнила, как уснула. Если бы не сестра, которая являлась мне только в глубоком сне, я бы решила, что мое состояние скорее напоминало легкую дремоту на грани сознания.

Слабый проблеск утреннего света в комнате — предчувствие зарождающейся зари.

Я подошла к окну. Реку затянула тонкая дымка — над землей низко висел туман.

Ахо говорил о реке. И о липе. Больше ни из одной другой комнаты в доме не открывался столь же обширный вид, как отсюда. А ведь обычно он просыпался именно на рассвете.

Взволнованный больше обычного, по словам персонала, но в то же время пребывающий в большей ясности ума. Казалось, та же самая вещь случилась и со мной, несмотря на слишком большое количество выпитого после полуночи вина. Словно прояснялись картины прошлого и разрозненные фрагменты соединились между собой.

Впервые за долгое время я вызвала к жизни ту часть себя самой, которая никогда мне не нравилась и которую, как я думала, оставила навсегда позади. Та моя часть, что составляла графики и расписания, вписывала время и распределяла людей, пока не останется вопросительных знаков и пустых незаполненных строк.

Первый временной отрезок — это ночь, когда Людвик сбегает и прячется в туннеле. Той же самой ночью Ахо, спасая свою жизнь, удирает с моста домой, а его мать закладывает последними кирпичами стену, которой заканчивается туннель. Тем самым проход наружу оказывается замурован.

Ночь сменяется утром.

Когда же стихает крик?

Людвик уже распрощался с надеждой быть спасенным или на это понадобилось куда больше времени? Продолжает ли эхо его призывов о помощи гулять по дымоходам и вентиляционным шахтам, так что нельзя с уверенностью сказать, откуда они исходят? Неужели Юлия тоже ничего не слышит? Или же она услышала крик уже тогда, когда клала последние кирпичи?

Снаружи становится чуть светлее. В лучах пробивающегося солнца блестит паутина. За туманом река делает свой крутой поворот. Что происходит, когда дно мелеет и множество трупов застревает в камнях и камышах, выталкиваемые наверх теми, кто находится внизу?

Я вспомнила о списках пропавших без вести. Подумала о том, сколько людей могли трудиться на пивоварне такого размера — жженый запах солода и хмеля. И о матери Людвика, Милене, которая была среди них.

Как же близко от могилы на том берегу реки, где мать похоронена вместе с другими мертвецами на рассвете, до туннеля под землей, где в итоге мальчик свернулся калачиком. Дам из книжного магазина проник в туннель и ускорил его кончину, но он все равно кричал до последнего…

Живые несут мертвых. На рассвете Ахо стоит у окна спальни и видит тела, которые плывут по реке, видит, как на том берегу их достают из воды и несут вверх по склону.

Вскоре в дверь дома садовника раздается стук. Пришедшие заставляют старшего Кахуду взять лопаты и рыть могилы, пока его сын прячется в доме и наблюдает за происходящим в окно.

Движущиеся в легком тумане тени. Вот откуда бежала во сне моя сестра, со стороны реки, словно хотела сообщить мне что-то. Исторгнутая из подсознания, бегущая от мертвых.

* * *

Утро разошлось в полную силу, с прекрасной безоблачной погодой и солнцем, которое резало глаза. Я проглотила двойную дозу альведона. На завтрак — кофе и поджаренный хлеб, который нашелся в морозилке.

В девять часов тридцать семь минут я получила сообщение от Антона Адамека.

Судья принял решение арестовать Даниеля. В пятнадцать ноль-ноль полиция желает встретиться со мной для дополнительного допроса. На котором Адамек будет присутствовать в качестве переводчика.

Я слышала, что существует два способа реагирования в состоянии повышенного стресса и паники. Оба восходят еще к тем временам, когда человек жил в степи и зачастую вел себя как дикий зверь, опираясь на инстинкты. Ты можешь сбежать, а можешь драться. Мгновенная оценка ситуации, сравнение разницы в весе. Большинству доступны обе возможности.

Газанув, я несколько быстрее, чем следовало, проскочила между столбами ворот, скорее прочь от того места, где я мечтала поставить выкрашенную голубой краской скамью.

Миновала мост, проехала мимо гостиницы и остановилась на городской площади. Подошла к тяжелым дверям под башней с часами, ненавидя саму себя за то, что не разобралась с этим сразу же. Ощущение или скорее твердая уверенность в том, что я вот-вот потеряю контроль над ситуацией и останусь ни с чем.

Должно быть, бледная особа в дежурке поняла по моему решительному виду, что я настроена серьезно и запросто могу закатить скандал, потому что сразу же куда-то позвонила, после чего указала мне в глубь коридора. Там меня встретил очень полный мужчина — переваливший через все преграды живот и почти подметающие пол брюки. Он представился как Петр Войтек, технический сотрудник. Попросил меня на небрежном английском присесть в его каморке, которая служит ему кабинетом, и добродушно извинился за то, что не понял, в чем заключается моя проблема.

— Документы на недвижимость, — сказала я и объяснила, что они до сих пор пылятся у них в конторе, хотя уже давным-давно должны были оказаться у нас на руках.

— К сожалению, это не мой отдел.

— Но меня направили сюда!

— Они всех сюда направляют только потому, что я говорю на английском. Заблудившихся туристов, искателей удачи, которые рассчитывают найти в горах золото или уран и хотят знать, какой размер взятки надо дать за месторождение, big money… — И Войтек, растопырив пальцы, потряс ладонями на манер девушек из группы поддержки спортивной команды.

— Вы в самом деле хорошо говорите по-английски, — сказала я и так улыбнулась ему, что его щеки слегка порозовели.

— Мой отец обожал «Битлз». Джон Леннон и Пол Маккартни научили его английскому, ну а после того, как мне исполнилось пять, он больше не говорил со мной ни на каком другом языке. Все равно через поколение или два весь мир будет говорить на английском, and the whole world will be one[33].

— Так какой же ваш отдел?

— Технический. IT. Прокладка широкополосных линий связи. Договоры, технические разработки, закупка оборудования.

— То есть если я захочу подключиться к широкополосной сети вещания…

Петр Войтек просиял:

— Верно! Тогда вы сможете обратиться ко мне. Для прокладки кабеля. Да-да, смело обращайтесь! — Его пальцы запорхали по клавиатуре, после чего он развернул монитор ко мне лицом. — Есть несколько операторов, в чью зона охвата входит наша, но если вы предоставите сведения о себе — адрес, наименование недвижимости и прочее в том же духе, — то я помогу вам подобрать правильное решение…

— В том-то и проблема, — покачала головой я, — что папка со всей информацией по недвижимости застряла где-то здесь.

Петр Войтек застонал и воздел руки к потолку в жесте, говорившем: какие же все вокруг идиоты.

— Некоторые отделы… Они продолжают жить в прошлом столетии. Лично у меня в голове не укладывается, как раньше обходились без цифровой информации.

— Выходит, я не смогу подключиться к оптоволоконной сети?..

Толстяк принял озабоченный вид. После чего вскочил на ноги, на удивление легко для своего веса, и, спросив, какой у меня адрес, попросил немного подождать. Я услышала, как покидая комнату, Войтек напевал I need somebody, help, not just anybody, he-e-e-elp…[34] Между его ягодицами виднелась глубокая ложбинка, но голос у него был красивый.

Прошло минут двадцать, после чего я услышала, как он возвращается. Я надеялась, что документы лягут передо мной на стол, но Петр Войтек с пустыми руками уселся за компьютер, и его пальцы снова забегали по клавишам.

— Нашли что-нибудь?

— Боюсь, плохие новости. Если бы вы сразу сказали, что это за рекой… Слишком далеко, слишком дорого и ни одного жилья поблизости. Пожалуй, единственный выход для вас — это беспроводная связь. Я распечатаю вам список операторов, которые предлагают хорошую пропускную способность и высокую скорость за доступную цену.

— А документы?

— Копировальный аппарат работает убийственно медленно, но я отсканировал то, что есть. Сообщите мне свой электронный адрес, и я сброшу вам на почту. — Он указал на мобильник, и я не мешкая зашла на свою почту. Спустя секунду пришло сообщение.

Три документа во вложении.

— Не думаю, что вам есть о чем волноваться, — сказал он и искоса поглядел на меня, не отрываясь от экрана, — скорее всего проблем не будет.

— Каких проблем?

Рубашка туго натянулась на животе Петра Войтека, когда он откинулся на спинку стула. Почему я замечала только то, что имело отношение к его весу? С тем же успехом я могла упомянуть про пронзительный взгляд его на удивление голубых глаз.

Отправленные им файлы являли собой первичную регистрацию недвижимости, относившуюся к периоду до 1945 года. Этого нам с Даниелем не показывали. Пока Петр Войтек говорил, я открыла документ, он был на немецком. При виде имени Йоханна Геллера я вздрогнула — персонаж, о котором я только слышала, внезапно стал реальным человеком из мяса и костей. Также там был акт отчуждения недвижимого имущества, который пришлось подписать прежним владельцам усадьбы, когда они навсегда отказывались от своих владений. Изящный подчерк, подпись Юлии Геллер.

— Вне сферы моей компетенции, как говорится. Должно быть, в те времена это было обычным делом, hell yeah[35], ведь была война. И тот факт, что кто-то подает протест, вовсе не означает, что он получит права. Большинство людей, несмотря ни на что, склонны ошибаться, особенно когда они обращаются в органы государственной власти.

И Войтек рассмеялся собственной шутке.

— Погодите-ка, — остановила его я, — выходит, кто-то подавал формальный протест против купли-продажи?

— Что-то в этом роде, да. В торговле много подводных течений, законность права на владение может быть оспорена. Заявления, жалобы, вот такая стопка бумаг. — Он показал толщину пальцами. — Если бы я начал все это сканировать, то застрял бы там til the end of time[36].

— Но вы их читали?

Петр Войтек улыбнулся:

— Сплошная юриспруденция, не мой профиль, но кое-что можно понять из сопроводительного письма. — В его голубых глазах появилось что-то испытующее. — А вы этого не знали?

Так, выходит, Анна Джонс действительно этим занималась, строчила заявления и подавала апелляции на рассмотрение городским властям, а между делом посиживала в баре и чокалась со мной. Предлагала нам юридическую помощь. Она знала, кто я, еще до того, как мы с ней познакомились. И спросила про точки над букой «е» в фамилии Острём, потому что видела ее написание. Вот змея, подумала я, гадюка изворотливая.

— Нет, — ответила я, — я этого не знала.

— Подписи на каждом шагу, как говорится, такими темпами она могла и до инстанций Европейского союза дойти, но здесь… Не думаю.

— Она получила какой-нибудь ответ?

— Хм, отказ, с отсылкой на указ президента от 1945 года. Это было еще в начале мая. Многие из заявителей приезжают после этого разбираться на месте, she didn’t take no for an answer[37].

Петр Войтек снова поднялся и вышел, но вскоре вернулся с бумагой в руке — список интернет-провайдеров, к которым я могла обратиться.

— А что там с подписями? — полюбопытствовала я.

— Среди всего прочего она тоже пыталась их обжаловать. Всего я не читал, но смысл был в том, что жена не имеет права подписывать юридический документ, если не получила заключения о смерти мужа, поскольку только супруг является единоличным владельцем усадьбы. Бумагомарательство на двух языках, если хотите знать, и, кроме того, это ancient history, yesterday…[38]

Голос Войтека прозвучал равнодушно, но что-то подсказало мне, что на самом деле это не так. Он говорил об Анне Джонс в прошедшем времени, возможно, умышленно избегая называть ее по имени. Он знает, мелькнуло у меня в голове.

— Вы встречались с ней? — спросила я.

— С кем?

— С той, которая подавала протест. С Анной Джонс. Она говорила на английском, значит, ее тоже направили к вам?

— Я же сказал, что это не мой отдел.

Его лицо просветлело и тут же побледнело, когда он увидел что-то на экране компьютера.

— Sorry, еще одно дело, working like a dog…[39]

* * *

На площади расположились прилавки, с которых торговали помидорами, огурцами и банками с медом. Пришлось полавировать между ними, пока не удалось припарковаться в самом центре рынка. Пробираясь на машине сквозь толпу, я все никак не могла отделаться от зрелища средневековых каменных домов. Какими же сросшимися они были, аркада словно общая кровяная артерия между ратушей и полицейским участком, — будто сиамские близнецы прожившие сотни лет в мире и согласии.

Разумеется, полиция имела доступ к тем документам. Они знали, что Анна Джонс угрожала нашему существованию. Я прямо-таки воочию видела, как листы бумаг порхают в чьих-то руках в зале суда. У Даниеля Острёма был мотив, ему представился подходящий случай, он был склонен к агрессии, и, кроме того, есть свидетель.

Его отпечатки пальцев на мотыге, про них-то я совсем забыла.

Отъехав подальше от площади и людей, я остановилась на обочине.

В груди ползал и грыз меня изнутри зверек страха. Сколько раз я отмахивалась от подобных мыслей, стараясь не думать о самом худшем? Может, не стоило так делать?

Он не способен на такое, думаем мы. Только не он, убеждаем мы себя, потому что как иначе мы сможем полагаться на кого-то, любить, производить на свет детей? Невозможно узнать до конца другого человека, только то, что он до поры до времени позволял увидеть в себе сам. А как же с тем, что было скрыто? Тот Даниель, которого я знала, был не таким, но вдруг он стал таким? Кто может знать наверняка, на что способен человек, когда обстоятельства меняются, когда он ломается изнутри?

Я остановилась возле старого кладбища. Нужно было собраться с мыслями и вдохнуть свежего воздуха вместо ледяного кондиционированного в салоне, поэтому я не мешкая шагнула в поразительную тишину. Зеленые своды, пребывающие за гранью времени, сомкнулись надо мной. Должно быть, ноги сами помнили, куда идти, потому что нужное надгробие я нашла почти сразу же. Очень простое, треснувшее посередине и с одним-единственным именем на сером граните. Вальтер Блау, родился в 1912-м, умер в 1944 году.

Ну вот, кажется, вся семья в сборе. Отец, погибший в конце войны, мать, которая упала с моста, сраженная пулей или камнем, и их сын, которому в конце концов удалось упокоиться на кладбище, не более чем в тридцати шагах от могилы своего отца.

Один сгинул в войну, двое — в мирное время. Я думала о мести и возмездии, о вечном круге смерти и зла, которому нет конца, о тех, кто похоронен без надгробия и предан забвению, о правде, которая умерла вместе с ними. Еще я подумала о могиле, которую только что вырыли — как же быстро зарастает она сорняком. На этой мысли меня вдруг осенило.

Мотыга.

Что можно сделать этой штукой? Наброситься с ней на того, кто вздумал посягнуть на твои владения? Даниель, натренированный мужик, против симпатичной хрупкой женщины, которая меньше его на голову? Или взрыхлить ею затвердевшую землю, чтобы потом можно было взяться за лопату? Если ты не особо силен, если ты увидел стоящие в ряд инструменты возле сарая… А еще отсутствие машины. Дом, который мог в это время пустовать.

Анна Джонс заявилась на усадьбу, чтобы копать.

Под липой, соловей, как там дальше?

Под липой, в вереске, укромный уголок.

* * *

Я понеслась обратно к машине, по пути запинаясь о старые покосившиеся кресты. Выбрала дорогу, ведущую на окраину города, и подъехала к дому садовника с другой стороны.

Несколько раз глубоко вдохнула, прежде чем постучаться, готовая к ароматам, сопровождающим пьяницу в период запоя. Я знала, как просто бывает обделаться, когда не успеваешь в туалет, блевануть там, где лежишь, и снова заснуть.

Мне никто не открыл, изнутри не донеслось ни звука. Я заколотила сильнее, но внутри по-прежнему было тихо. Попробовала толкнуть дверь, она была не заперта. Сначала меня это встревожило. Я ведь видела, как старик возился с ключом накануне вечером — выходит, он имел привычку запирать дверь, когда уходил.

Потом я вспомнила, что это я закрыла за ним дверь, когда он, пошатываясь, вошел внутрь. Наверняка еще спит.

Я осторожно приоткрыла дверь, позвала садовника по имени. Внутри витал слабый запах испражнений. Зажав пальцами нос и дыша ртом, я вошла. На кухне никого. Пустая бутылка на столе, грязная раковина — едва ли он был в состоянии убрать за собой. Гостиная находилась совсем рядом, но там тоже никого не оказалось.

Придется идти в спальню, самое интимное место. Я постучала несколько раз, прежде чем толкнуть дверь. Яркий свет резанул по глазам, солнце светило прямо в окно комнаты. Было так необыкновенно тихо. Старик спьяну свалился с постели или же прямо так и заснул на полу, лежа на животе, от чего я не могла разглядеть его лица. В нос ударила резкая вонь, мокрое пятно на заду брюк и вдоль ноги все мне объяснило.

— Ян, — позвала я громче. — Эй, Ян, проснитесь! — Я ожидала кашля, хоть какого-то движения, но ничего не произошло. Подошла поближе, достаточно близко, чтобы наклониться и легонько потрясти его за плечо.

— Ян, пожалуйста, просыпайтесь.

Я знала, каким тяжелым и вялым может быть тело пьяницы, когда тот находится в полной отключке. Сейчас тяжесть тоже была, но вместе с ней какая-то одеревенелость, когда я взялась за плечо, чтобы перевернуть старика на спину.

Никакого запаха перегара, хотя рот открыт. Я наклонилась поближе. Глаза закрыты, кожа совершенно холодная. Я пощупала запястье, нажала кончиками пальцев на шею.

Ничего.

* * *

Потом я осознала, что сижу в машине. Поворачиваю ключ в замке зажигания, готовая уехать отсюда. Неужели я в самом деле споткнулась, когда пятилась к выходу? У меня даже создалось ощущение, что я грохнулась прямо на тело, но потом поняла, что на самом деле ничего этого не было.

Я завела мотор. Как же так, думала я, кто я после этого? Пожилой человек скончался, всего несколько часов спустя после того, как я подвезла его домой. Бросила его одного, несмотря на то что он был смертельно пьян.

Я собиралась сделать то единственно правильное, что полагается делать в подобных обстоятельствах — нажать кнопки экстренного вызова. Один-один-два, нажми и все дела, крутился в голове угрожающий стишок, пока я пыталась придумать объяснение тому, что произошло. Проклятый стишок, это совсем не так просто.

Ян Кахуда должен был давать показания против моего мужа. Жене обвиняемого не полагается навещать таких свидетелей. Может, это вообще запрещено?

Домик садовника располагался в стороне от прочего жилья, но все же не в пустыне. Всего в пятидесяти метрах от него начинались виллы. Я видела мужчину, выгуливавшего пса, а по дороге сюда уступила дорогу женщине с близнецами в коляске, она еще кивнула и приветливо помахала мне рукой — так как я могла даже помыслить о бегстве?

Был еще один номер. Сохраненный в памяти телефона, достаточно всего два раза нажать на кнопки.

Антон Адамек ответил после второго гудка.

— Ничего не трогайте, — сказал он. — Подождите снаружи, я сейчас приеду.

Я опустила боковые стекла, чтобы свежий воздух мог свободно курсировать по салону, пока я жду. Жизнь продолжалась, и это было самое поразительное. Я слышала крики детей и пение птиц, вдыхала такой знакомый с детства аромат цветущих изгородей шиповника. Над окружающим пейзажем царило предательское умиротворение, словно во времени что-то застопорилось и оно пребывало безо всяких изменений.

Смерть пьяницы. Захлебнулся в рвоте или окончательно сдали внутренние органы, инфаркт, печень или поджелудочная железа — для старика, долгое время злоупотреблявшего спиртным, найдутся тысячи причин, чтобы помереть.

Но именно этой ночью?

Я знала, что в свидетельских показаниях Яна Кахуды было что-то такое, о чем он предпочел умолчать в разговоре со мной. Вот почему я отправилась сюда. Чтобы выяснить, что же на самом деле он видел, что скрывалось за тем, что он туманно обрисовал как силуэт или тень. Не знаю, почему я была так в этом уверена, я просто знала, и все. Эта уклончивость и скрытность были мне слишком хорошо знакомы. Алкоголь, все то, что нельзя выпускать наружу. Я ведь даже имя ношу той, в честь кого ни за что не хотела бы быть названной.

* * *

К дому на чересчур высокой скорости подлетел «БМВ» и резко затормозил, до половины заехав на участок и вырвав колесами кусок ухоженного газона.

Антон Адамек вышел и оглядел дом. Я маячила сзади.

— Красивый садик, — заключил он, — и такой трагический случай.

— Вы звонили в полицию?

— Будет лучше, если сперва я увижу все собственными глазами, так я буду знать, что говорить.

— Спасибо, что приехали.

Адамек остановился, ухватившись за дверную ручку.

— Так вы сказали — дверь была открыта?

— Она была закрыта, но не заперта.

Я слегка удивилась, что переводчик взялся за дверную ручку голой рукой, но сил волноваться по этому поводу уже не было. Внутрь меня он не пустил. Я почувствовала себя вконец вымотанной и уселась на пассажирское сиденье, оставив дверцу машины открытой.

Понемногу я начала клевать носом и очнулась, только когда голова упала мне на грудь.

Антон Адамек вышел на крылечко и теперь стоял и разговаривал с кем-то по телефону. Я не знала, сколько времени он пробыл в доме. С одинаковым успехом могла пройти как пара минут, так и четверть часа.

— Они захотят узнать, что вы здесь делали, — сказал Адамек, спустившись с крыльца на траву. Я почувствовала, как он напряжен и в то же время почти неестественно спокоен. Некоторые люди действительно так себя ведут, мысля рационально и эффективно. В рассуждениях на тему сбежать или бороться такого не упоминалось, выходит, есть еще и третий вариант.

— Хотела узнать, как он себя чувствует, — ответила я. — Он был очень пьян вчера вечером.

— Они спросят вас, почему вы подвезли его домой. Какие отношения были у вас с умершим.

— Я наняла его, чтобы он помог нам с садом. А после того как его чуть было не переехала на мосту машина, я чувствовала, что я в ответе за него.

— Они обязательно поинтересуются, что пожилой человек делал на мосту в такое время.

— Он был пьян и не контролировал себя. Я спасла его. Его чуть было не переехал грузовик.

Мы словно репетировали пьесу, вставляя каждый свою реплику. Взаимопонимание, почти как в танце, где он ведет, а я скольжу следом заранее известным шагом.

— Он был подавлен, возмущен? О чем вы разговаривали?

— Ничего конкретного, — ответила я, продолжая раздумывать над вопросом: каким он все-таки был: подавленным или скорее отчаявшимся?

— Он в основном бормотал, нес какой-то несвязный бред.

Я не упомянула про случай на мосту из далекого прошлого и про рассвет, когда отца Кахуды забрали рыть могилы. Почему, не знаю. Ощущение, что это еще больше усложнит дело.

— У вас сложилось впечатление, что он хотел покончить с собой?

— Тогда бы я не оставила его одного.

* * *

Они приехали на двух машинах, самых обычных, не полицейских. Трое мужчин, все в гражданском, ни намека на униформу. Один из них представился врачом. Переводчик проводил их в дом и вышел обратно. Он вел себя со спокойствием, которому я могла только позавидовать. Мы молча ждали. Антон Адамек не упомянул даже про свидетельские показания, хотя на данный момент он наверняка должен был что-то о них знать.

Только это спокойствие. Неужели даже оно было непритворным, такая своеобразная манера реагировать на чью-то внезапную кончину? Это начинало вызывать у меня тревогу. Я не понимала его. Кто он на самом деле или кем назвался.

Когда же полицейские и врач наконец покинули дом, я уже позабыла, о чем хотела говорить, и едва языком ворочала от волнения. Несла чушь, перескакивала с одного на другое. В их манере обращаться ко мне было что-то по-отечески заботливое. Антон Адамек переводил мои слова едва ли не раньше, чем я успевала их произнести.

Он не слушает, мелькнула у меня мысль, только повторяет то, что я рассказала ему раньше.

Один из полицейских кивал и записывал.

— Значит, у вас сложилось впечатление, что он оказался ночью на мосту, чтобы покончить с жизнью, — слова Антона Адамека прозвучали скорее как утверждение, чем вопрос.

— Не… нет, — отозвалась я, — этого я не знаю. Наверное, он был просто пьян.

Что-то происходит, когда проживешь в чужой языковой среде какое-то время. Даже не понимая слов, начинаешь различать нюансы. Простые слова, утверждение и отрицание, восходящий и нисходящий тон фразы. У меня сложилось впечатление, что Антон Адамек отвечал «да» на те вопросы, на которые я говорила «нет».

— А врач может сказать, от чего он умер? — поинтересовалась я.

Переводчик перевел, и они с врачом посмотрели друг на друга, потом по сторонам, обменялись между собой парой слов, словно решая, можно ли мне доверить тайну.

— Чтобы ответить на этот вопрос, не нужен врач, — наконец произнес Антон Адамек. — Вы разве не видели письма на ночном столике?

— Какого письма?

Антон Адамек положил руку мне на плечо, отвел меня чуть в сторону и, понизив голос, сказал:

— Ян Кахуда покончил с собой. Вы, разумеется, не могли прочесть того, что там написано, но я думал, вы и так все поняли.

Мне пришлось заново прокрутить в голове всю сцену, что же я видела. Мужчина на полу, развороченная постель. Еще я обратила внимание на занавески, что они не были задернуты. На прикроватном столике стояла лампа, рядом, кажется, лежала книга, но было ли там письмо?

На меня обрушился тяжелый аромат роз, он был чересчур сильным, ошеломляющим, словно разлитые духи. Рука на моем плече стала тяжелее, она давила на меня, я ощущала на себе его крепкую хватку.

— Я не уверена, что видела письмо.

— Наверняка видели, — возразил Адамек, — просто у вас случился шок, и вам было не до этого.

Я увидела перед собой паука, висящего на дереве возле угла дома или же это было всего лишь ощущение того, как он плетет свою сеть? Я вспомнила намеки хозяина гостиницы на то, как они скрывали и переписывали историю, называя убийство несчастным случаем.

Я стряхнула с себя руку переводчика. Если он действительно был переводчиком.

Сколько времени находился Антон Адамек внутри дома, прежде чем позвонить в полицию? А те, кто приехал, были ли они на самом деле полицейскими? Или это те же самые одетые в гражданское люди, которые побывали в номере Анны Джонс и уничтожили все ее следы?

Я искоса взглянула на профиль Адамека, который еще совсем недавно находила таким привлекательным. Человек, который оказывался повсюду, в полицейском участке, в гостинице, в моей машине, а теперь еще и в доме умершего старика. Который спрашивал обо мне, когда я была в отъезде. Либор что-то знал либо предчувствовал, вот почему он выразился так туманно — словно ничего и не говорил. Жизнь научила его осмотрительности.

Если убийство могут назвать несчастным случаем, то почему бы ему не быть и самоубийством? Мысли в голове закрутились быстрее. Что же видел Ян Кахуда той ночью на самом деле, что он скрывал? Слова Даниеля о том, что кое-кто здесь явно говорит неправду.

Между истиной и смертью всего одна буквы разницы.

— Мне нужно в туалет, — сказала я.

— Вы можете воспользоваться тем, что в доме, — с улыбкой ответил Антон Адамек, — ведь это же не место преступления. А если бы даже и было, то ваши отпечатки пальцев все равно уже повсюду.

В его словах про отпечатки пальцев и место преступления я услышала тихую затаенную угрозу.

— Если я вам больше не нужна, то я, пожалуй, поеду, — заявила я и двинулась к машине. — Я не смогу снова туда войти.

Антон Адамек не спеша устремился следом.

— Позвоните мне, если будут еще какие новости, — произнесла я громко на немецком и английском, когда мы проходили мимо остальных сотрудников. Теперь они стояли на крылечке, курили и болтали о всякой всячине, об этом свидетельствовал тон их разговора, их расслабленная манера держаться и тихий смех. Я помахала им телефоном и сообщила, что, если меня станут искать, у переводчика есть мой номер. Дьявол, у него в самом деле был мой номер.

Антон Адамек остановился, но его взгляд по-прежнему был устремлен на меня. Он не препятствовал мне, когда я садилась в свою машину. Я сдала назад, развернулась и слишком сильно газанула. Надеюсь, это не выглядит так, словно я улепетываю, подумала я, просто я ужасно хочу пи́сать.

* * *

Раздумывая, куда мне сейчас направиться, я бы не сумела придумать места лучше. Сам запах типографской краски, бумаги и пыли ассоциировался у меня с ощущением покоя и безопасности, с библиотекой, где трудилась моя мама, и поздними вечерами, когда она должна была работать до закрытия, а никаких садов и прочей системы дошкольного воспитания еще не было.

Человек, который при моем появлении просиял и принял меня так, словно ничего ни случилось; такой дружеской симпатии у меня давно ни с кем не возникало.

— Здравствуйте, наконец-то вы пришли, — обрадовалась Марта, — я думала, мы увидимся еще утром.

— Простите, напрочь из головы вылетело.

* * *

Я опустилась на табурет с прижатыми к груди сумкой и курткой и с ощущением, что мои ноги больше никуда меня не понесут. Наверное, меня била дрожь, во всяком случае мне так казалось.

— Что случилось?

Я сглотнула. Или, может, выдохнула? Да, пожалуй. Мы совершаем подобные действия постоянно и уже их не замечаем, но была ли я готова рассказать ей все? Мне нравились книги. Я даже испытывала к ним почтение. В детстве меня ругали, если я загибала у страниц уголки, в книгах было что-то священное, что нельзя разрушить. Мне захотелось закричать: «Убежища!» — как кричали попавшие в опалу несчастные, врываясь в двери собора Парижской Богоматери.

— Я только что узнала, что один мой знакомый покончил с собой, — сказала я.

— О нет! Как это печально! — воскликнула Марта и небрежно уселась на стопку классиков в новом издании. — Вы были с ним близки?

— Не особо. Но все же.

— Кофе? У меня и вино есть.

— Мм.

— И то, и другое?

— Можно, я воспользуюсь вашим туалетом?

— Разумеется. — И она жестом указала на заднее помещение.

Я услышала, как она запирает входную дверь и следом крик, чтобы я садилась пить кофе, а она пока поднимется наверх, в квартиру. Это были все конкретные вещи, которые в какой-то степени привязывали меня к действительности. Вода в чайнике, банка с растворимым кофе.

— Хотите поговорить об этом? — спросила Марта, когда вернулась обратно с наполовину пустой бутылкой красного вина.

— Пожалуй, не сейчас.

— О'кей, тогда поболтаем о чем-нибудь другом. — Марта налила мне в бокал вина и засмеялась. — Я вчера немного перебрала, но, черт побери, сегодня у меня нет занятий в школе.

Она тоже взяла себе бокал и подняла его.

— Nazdraví! За вашего друга.

Я молча выпила. Захотелось хоть на время снова стать прежней, спокойной, оживленной особой, чьи будни не омрачены ничем ужасным. Докатилась — вино в самый разгар дня. Черт, не важно, все равно уже хуже не будет.

Марта бросила взгляд в окно, на садик за домом. Я вспомнила крысу, которая давеча там прошмыгнула, или это была кошка? Что-то серое, возле мусорных баков.

— Не понимаю, зачем я постоянно пускаю их в дом, — проговорила она, сделав несколько больших глотков. — Когда видишь их в первый раз, они кажутся такими милыми, такими очаровательными, но стоит им появиться в квартире, как они всасывают в себя весь воздух и оставляют после себя пустоту, которой прежде не было. Словно одиночество подпитывается их близостью. Вам когда-нибудь доводилось чувствовать подобное? Ах нет, простите, я забыла, вы ведь замужем.

Чайник забулькал и выключился.

— Ну да черт с ними сейчас. Идемте. Держите чашку, я возьму вино, у меня там, внизу, сухарики есть, если хотите.

Я осталась сидеть. При мысли о том, что мы должны спуститься в туннель, меня словно парализовало, одна лесенка у́же другой, почва и камень. Я подумала о глубине под землей, о выходах, которых больше не существует. Дела, с которыми я должна разобраться, пока не поздно.

— Это фотография, — сказала Марта. — Я подумала, что, вероятно, вам захочется увидеть снимок Людвика Блау.

* * *

Однако, когда мы спустились вниз, я поняла, что зря боялась. Это было не страшнее, чем оказаться на базарной площади в разгар дня. Наоборот, меня даже успокаивало, что мы глубоко под землей, вокруг скальный грунт и массивные кирпичные стены с замурованными проходами, исключающие любую возможность пробраться сюда иным путем.

Здесь до меня никто не сможет добраться.

Я поставила бокал с вином и чашку, которые мне удалось пронести вниз по лестницам, почти не разлив.

Марта зажгла фонарь на батарейках. На столике лежала открытая тетрадь, на развороте — фотографии. На одной из них — несколько бегущих мальчиков в шортиках. Пальцы Марты коснулись группового снимка.

— Спортивный лагерь, лето 1943 года. Крайний слева.

Он был чуть меньше ростом, чем стоящие рядом дети. Руки по швам, серьезный взгляд в объектив фотоаппарата. Шорты и футболка, все дети в летней одежде и с короткими стрижками, некоторые улыбаются, но не Людвик. Снимок был сделан за два года до его смерти, он мог немного подрасти за это время, будучи на пороге пубертатного периода. Я невольно сравнивала его образ с худеньким тельцем в подвале.

Я прищурилась, чтобы разглядеть черты лица ребенка.

— Самое печальное, что, происходи это все до войны, этот парнишка вполне мог оказаться чехом, — сказала Марта, выуживая из царящего вокруг кавардака связку бумаг. Вероятно, в этой свалке все же существовал какой-то неведомый мне порядок. Документы из заброшенных помещений немецкой школы. Она нашла имя Милены Блау в протоколе, датированном первыми годами войны. Мальчик, о котором в нем говорилось, был ее сыном Людвиком. Отца действительно звали Вальтером.

— Очевидно, отец был судетским немцем, но мать — чешкой, и оттого было совсем непросто решить, в какую школу следует ходить мальчику. — Марта перебирала пожелтевшие листки. — Здесь показания соседей, которые свидетельствуют о том, что дома семья в основном говорила по-чешски, но поскольку отец был немцем, то ребенка тоже следовало считать немцем, особенно если речь идет о мальчике, который мог пойти в своего отца. Отделу среднего образования Милена заявила, что дома они читали маленькому Людвику немецкие сказки и пели немецкие песни.

Сделав еще глоток вина, Марта взялась за вторую стопку с записями.

— Было совсем непросто разобраться, кто к какой национальности принадлежит, учитывая, что два народа прожили вместе тысячу лет.

Попутно она наклонилась над моим плечом и, перевернув страницу тетради, которую я держала, указала на список. Спортивные результаты. Людвик пришел вторым в забеге.

Выходит, он быстро бегал.

— После войны дети в смешанных семьях могли поменять свою национальность, чтобы избежать депортации, но только лишь в том случае, если отец был чехом. С отцом-немцем у мальчишки не было ни единого шанса.

— Но его отец погиб, — возразила я, — я видела могилу на кладбище.

— Битва за детские души, — объяснила Марта. — Поскольку ему было двенадцать лет от роду, то он уже считался конченым немцем.

Чем больше я пыталась сосредоточиться, пока Марта говорила, тем более расплывчатым казалось мне лицо на фотографии. Я плеснула в бокал еще вина. Кофе я забыла там, где поставила, и теперь оно стояло и остывало возле лестницы.

— Вы знали, что Гитлер был озлоблен на судетских немцев? — продолжила она. — Он освободил их от чехословацкого гнета, а они оказались неблагодарными и ленивыми солдатами, которых совершенно не вдохновляла перспектива вмешаться в войну за рейх. Нацисты даже порой предпочитали чешских националистов, уважавших порядок и дисциплину, судетским немцам, которые мечтали сбежать с переклички и остаться дома с семьей, растить капусту и жить, как они всегда жили.

Я не поняла, что заставило ее опустить бумаги на стол и поднять голову. Должно быть, колокольчик на двери магазина или какой-нибудь еще звук, который сумел просочиться вниз и который Марта, наверное, за столько лет научилась улавливать.

— Побудете здесь немного без меня? — спросила она. — Жаль, что приходится оставить вас одну, но я не могу позволить себе упустить тех немногих покупателей, которые у меня есть.

Разумеется, я была не против и снова взялась перелистывать тоненькую тетрадку. Там было еще несколько спортивных результатов, но имени Людвика я больше нигде не встретила.

Второй, во всяком случае. И как раз в беге.

Должно быть, путь его бегства пролегал по ту сторону толстых стен, что сейчас окружали меня. Потайной проход в туннели находился совсем рядом с книжной лавкой, достаточно близко, чтобы его смог заблокировать пожар, когда на улицу вышвыривали книги. Мне показалось, что каменные своды становятся ниже, сдавливают меня своей тяжестью. Словно пойманная крыса, подумала я, угодившая в ловушку без шанса выбраться из нее.

Услыхав звук открываемой наверху двери, я испытала облегчение. Как хорошо, что Марта возвращается. Я решила купить у нее эту тетрадь. С помощью современных технологий можно получить вполне неплохое изображение Людвика Блау. Я подумала о том месте, где он умер, о безымянной могиле, где он похоронен — надо будет заказать крест с его именем. Я сделала на телефон снимок страницы с фотографией на тот случай, если Марта по какой-либо причине не захочет продать мне тетрадь, попутно отметив, который сейчас час.

Десять минут четвертого. Внезапно появившееся ощущение, словно я что-то упустила. Допрос в полиции ровно в три часа. Как я могла забыть о нем?

Я успела сделать всего несколько шагов в сторону лестницы. Не знаю, что заставило меня насторожиться: дыхание, запах, тяжесть шагов?

По лестнице спускалась не женщина, а мужчина.

Я инстинктивно попятилась прочь от света, в один из закоулков. Низкий свод, проход в туннель, похожий на ампутированную кишку.

Словно крыса.

— Соня? Я знаю, что ты здесь.

Его тень заметалась по стенам, упала на земляной пол напротив того угла, где стояла я. Чего проще — сделать шаг вперед, сказать: «Ой, это всего лишь вы, как глупо, что я испугалась». Но я не могла пошевелиться.

— Я не успел рассказать, что там было, в этом письме. Ты так поспешно уехала.

Тень пропала. Звук шагов сделался чуть глуше, потом они совсем остановились. Я услышала шелест переворачиваемых страниц, шорох, как будто в чем-то роются, звяканье ключей. Моя сумка. Она осталась лежать на столе.

— Я думаю, тебе будет интересно узнать, почему Ян Кахуда расстался с жизнью.

Нет, крикнул мой внутренний голос, пока я стояла с открытым ртом, стараясь дышать медленно и бесшумно. Он не покончил с собой. Это вы хотите, чтобы все выглядело именно так — вот только кто вы на этот раз?

Свет запрыгал по стенам. Фонарик на батарейках. Должно быть, он взял его и теперь совершает с ним обход, по очереди светя во все боковые проходы и ниши.

— Когда люди не в силах жить с тем, что натворили, — продолжил Адамек, и его голос снова стал приближаться, — то они съезжают с катушек.

Спустись вниз, молила я, там есть еще одна лестница, которая ведет в самый нижний подвал. Если бы я только услышала звук спускающихся туда шагов, я бы выскочила из своего укрытия и выбралась по лестнице наверх.

— Ян Кахуда увидел, как кто-то шатается возле вашего дома. Он подумал, вдруг это вор, и решил разобраться. Вспыхнула ссора. Старик заметил мотыгу в руках неизвестного раньше, чем понял, что перед ним женщина. Потом он молил Бога о прощении.

Неужели такое возможно? Все ходят вокруг да около и врут напропалую.

Почуял ли он запах моего страха или прошло уже так много минут, что Адамек успел обыскать остальные туннели-тупики, не знаю. Но внезапно проход заслонила тень, он наклонился, чтобы не задеть головой свод, конус света упал на стену напротив и пополз ко мне.

Крыса сумела бы прошмыгнуть между его ног. Как бы то ни было, у меня имелось два варианта. Когда он схватил меня, я замахала руками и попробовала его ударить.

Антон Адамек крепко ухватил меня за предплечья, он мог легко сломать мне руку с помощью одной лишь грубой силы. Вместо этого он вытащил меня из тьмы на свет. Такой слабый, и все же мне его хватило, чтобы зажмуриться. Глаза жаждали мрака, хотели обратно туда вернуться.

— Успокойся, — сказал он. В его голосе больше не было теплоты. Только холод. Или даже еще хуже — безразличие.

— Простите, я испугалась, — пролепетала я. — Я не знала, кто сюда спускается. Эти туннели… — Он ослабил хватку, и я смогла отступить на шаг в сторону — хоть какое-то расстояние. Глубокий вдох. — Как вы меня здесь нашли?

— Это моя работа.

— В качестве переводчика?

Антон Адамек улыбнулся:

— Одна из моих рабочих специальностей, как это называют некоторые.

— Мне пора идти, — сказала я и помахала мобильником. — Мне сейчас нужно быть на допросе в полицейском участке, я и так уже опоздала.

— Допрос отменили.

— Но я не получала по этому поводу никаких уведомлений.

Антон Адамек достал свой мобильник. Вспыхнул экран.

Сфотографированное на телефон письмо. Листок на одном конце неровный, словно вырванный из блокнота или книги. Аккуратный почерк, четыре-пять строчек. Сама я, разумеется, прочесть его не могла, потому что оно было на чешском, но в самом низу без сомнения стояло имя Яна Кахуды.

— Люди редко пишут предсмертные записки, — возразила я и сделала еще один шаг в сторону, прикидывая расстояние до лестницы. — Такое только в кино бывает. В жизни же они оставляют после себя молчание или вопросы.

— А я-то думал, что это облегчит ваше бремя, — заметил Адамек. — Это письмо освобождает вашего мужа. У вас больше нет никаких причин являться в полицейский участок. Даниель скоро будет дома, вы ведь этому рады?

Антон Адамек изучающее оглядел меня с головы до ног, казалось, ситуация забавляет его — он выглядел почти довольным. Таящийся в его словах подтекст. С тем же успехом я могла стоять перед ним голой. Он все знал, я все ему доверила.

— Просто трудно поверить, что Ян Кахуда способен на подобное, — объяснила я. — Он был таким приветливым.

— Боюсь, Анна Джонс не согласилась бы с вами.

Почему я не промолчала, почему просто не сказала «спасибо за информацию» и не ушла оттуда, чтобы купить продукты и приготовить праздничный ужин для Даниеля? Вместо этого я попятилась. Два или три шага, а потом спина уперлась в стену, камень больно оцарапал кожу между лопатками.

— Это письмо мог написать кто угодно, — заявила я.

— Садовник был обязательным человеком. Он увидел, что вашей машины нет на месте, и решил, что некто захотел вторгнуться в ваши владения, пользуясь вашим отсутствием.

— Откуда тогда взялась мотыга?

— Возможно, она собиралась разбить ею окно.

— Или раскопать могилу.

— Вспыхнула ссора. Кахуда попытался вырвать орудие у нее из рук. Она сопротивлялась, считая, что она вправе находиться здесь, закричала, чтобы он убирался, нечего ему здесь делать. Наконец мотыга оказалась у него в руке. Он не хотел этого, возможно, он вообще привык размахивать такими предметами, но тут замахнулся слишком сильно. Здесь я мало чем могу помочь, в садоводстве я не силен.

— И он сумел описать все это в четырех строчках?

— Именно так все и произошло.

— Но с какой стати он должен был рассказать об этом вам? Или же вы раскопали еще одного так называемого свидетеля?

Антон Адамек сделал шаг вперед.

— Я был там, — сказал он.

Я посмотрела на него в упор. Ощутила шевеление воздуха от его дыхания. Каким невозмутимым он казался, словно смерть была ему безразлична.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я видел, что произошло.

— Почему вы раньше об этом не сказали?

— Это не так-то просто, — прозвучало в ответ, и Антон Адамек всего на мгновение отвел взгляд в сторону.

Я бросилась мимо него вперед. До лестницы было всего несколько шагов. Я была уже на пути наверх, когда его рука ухватила меня за лодыжку. Я лягнула, но высвободиться не смогла.

— Марта, — выдавила я, — хозяйка книжного магазина. Она скоро появится.

— А кто ты, думаешь, впустил меня сюда?

Антон Адамек достал колечко с ключами и закрутил его на пальце. Я узнала брелок с фигуркой единорога, крошечный фонарик и большую связку железных ключей для дверей подвала.

— Она бы никогда этого не сделала, — сказала я и попятилась. — Добровольно ни за что.

— Чаще всего люди делают то, что им говорят, достаточно снабдить их хорошей мотивацией.

— Что вы с ней сделали?

— Ничего такого, что пошло бы вразрез с ее желаниями. — Эта улыбка была мне слишком хорошо знакома. Та самая улыбка, с которой он садился в мою машину. Она вымораживала меня изнутри и будила фантазию на тему «я всажу в тебя нож и никогда в жизни не признаюсь в этом, если выберусь отсюда живой».

— Кто ты на самом деле?

Антон Адамек подбросил связку ключей в воздух и поймал ее снова. Потом повернулся и подошел к столу. Несмотря на появившуюся у меня фору в несколько секунд, я не смогла пошевелиться. Путь наружу был отрезан. Я превратилась в зайца, который дрожит под взглядом хищного зверя.

Он взял стул и уселся передо мной, широко расставив ноги.

— Надзор, — сказал он. — Можешь назвать это моей второй специальностью.

— Надзор за кем?

Я уселась на ступеньку, упершись взглядом в расщелину между его ног.

— За Яном Кахудой? Или Анной Джонс?

— Будет лучше называть ее фрау Анна Геллер, — поправил он. — Потому что ее старые друзья из Восточной Германии знают ее именно под этим именем. Курт Леманн, Удо Кёрнер, не говоря уж о ее бедном старом отце.

— Так вы и туда за мной последовали?

— Я не знал, что ты решишь совершить поездку.

— Но вы спрашивали обо мне в гостинице, там вам сказали, где я…

Я кое-как поднялась на ступеньку повыше не потому, что появился шанс на бегство, а чтобы на уровне моих глаз оказалась его грудная клетка вместо кое-чего другого.

Либор был единственным, кто знал, куда я направилась. А еще он знал, как уметь выжить и содержать гостиницу в любые времена. Держать глаза и уши открытыми, но ничего не слышать и не видеть. Все сходится. Мужчина в баре отеля «У озера», который так жаждал угостить меня пивом и которого, как мне показалось, я узнала на вокзале в Дрездене. К тому времени Антон Адамек уже выяснил, где я нахожусь, и отправил за мной человека, чтобы тот держал меня под наблюдением. Так что это вовсе не было игрой воображения, за мной действительно следили. Понимание этого факта разозлило меня куда больше, чем страх.

— Тогда какого черта вы позволили полиции обвинить Даниеля в том, чего он не совершал?

Антон Адамек помахал рукой потолку, словно здороваясь с миром наверху:

— Как вы думаете, чем живет здешний народ?

— Сказать по правде, не знаю.

— Промышленности почти никакой, шахты закрываются или продаются за рубеж. То, что прежде имело под собой твердую почву, нынче зависит от капризов туристов и произвола инвесторов.

Удар металла о металл. Звук будничного позвякивания ключей нарастал в подземной пустоте, где больше не было никаких других звуков. Ритм за неимением такта, песня, словно я полностью была в его руках. Поодаль, в другом конце помещения, я увидела полоску света из отверстия высоко наверху, куда поднимался дым от наших с Мартой косячков. До улицы метров тридцать или даже больше, да и то, возможно, там ни души.

— Никому не надо, чтобы сюда приезжали юристы из Лондона и начинали ворошить старье, угрожая всем судами. Подобные экземпляры заостряют внимание на том, на чем заострять не следует, разжигают застарелую ненависть. Я обязан был доложить, если эта женщина вдруг займется тем, что может иметь последствия.

— Последствия… — повторила я и напряглась всем телом, — чтобы потом прикончить ее и свалить всю вину на моего мужа.

После чего я прицелилась и пнула прямо перед собой, целясь ему в промежность. Антон Адамек застонал и выругался. Краем глаза я заметила, как под ним покачнулся стул, когда я рванула к отверстию, вопя что есть мочи. Возможно, каменный водосток усиливал мой крик, а может, наоборот, приглушал, не давая выбраться наружу.

Считаные секунды, после чего он оказался рядом. Одна рука схватила меня за горло, вторая зажала нос и рот.

— Успокойся, — прошипел он, пока я пыталась высвободиться и ухватить ртом воздух. — Моя работа — подчищать следы. Я ее не убивал.

Он слегка ослабил хватку, буквально на миллиметр, чтобы я только смогла вздохнуть, но по-прежнему держал меня крепко.

— Ты заткнешься, если я уберу руку?

Я кое-как кивнула. Если он хочет убить меня, то тогда почему до сих пор этого не сделал? Я сползла на пол, прислонилась спиной к стене и обхватила себя руками, пытаясь согреться.

Сидела и, не глядя на него, слушала его голос:

— Анна Джонс вышла из гостиницы посреди ночи, когда на улицах не было ни души. Мне приходилось держаться за ней на расстоянии, чтобы она меня не обнаружила, и я потерял ее из виду. Когда я понял, куда она направилась, он уже был там.

Правда ли это или всего лишь очередная версия случившегося? Я не знала.

Но вероятность такая была.

Он услышал крик и бегом преодолел последние метры, но было уже поздно. Анна Джонс упала на землю за мгновение до того, как Антон Адамек оказался на месте и сумел вырвать мотыгу из рук садовника.

Ян Кахуда действительно проснулся той ночью и пошел в туалет. Увидел в окно, как кто-то возится на другом берегу реки, словно собирается копать.

— Насколько я понял из его растерянного лепета, он бросился туда, чтобы прогнать незнакомца и помешать ему. Он не знал, кем она была. Вспыхнула ссора.

Когда ему удалось ухватиться за черенок мотыги, он размахнулся ей. Осознанно или нет, в гневе или в целях самозащиты. Сложно сказать. Старик бормотал что-то бессвязное, что он поклялся защищать, речь шла и о нем самом, и о его отце. Говорил, что нельзя, чтобы все вышло наружу. Что то, что было забыто, после стольких лет должно и дальше оставаться забытым.

— Потом он опустился на землю и заплакал, говоря, что должен сдаться и понести наказание, сказал, что все это должно было когда-то закончиться.

— Почему же нельзя было просто позволить ему сделать это? — устало спросила я.

— Начался бы судебный процесс. Житель чешского городка лишил жизни потомка судетских немцев, да еще поблизости от того места, где… произошли другие события. Он мог плюнуть на все и проговориться, явиться на заседание нетрезвым, напрочь позабыв, о чем ему следует молчать. Ян Кахуда мог стать настоящей катастрофой в зале суда.

— Полиция знает об этом?

— Я видел, как старик вернулся домой. Мотыгу я брал в перчатках. То, что ваш муж был дома, оказалось непредвиденным обстоятельством.

— Но вы позволили им арестовать его, — медленно проговорила я. — И не один раз, а целых два.

— Полиция только делала свою работу. В первый раз судья не согласился с мотивом убийства. Ваш муж получил возможность указать на кого-то другого. Кто мешал ему воспользоваться своим шансом?

— Но ведь эти другие тоже были невиновны.

— Суд не был бы к ним суров. Самозащита и все такое, что-нибудь да придумали. Выкрутились бы.

— Выходит, вместо того чтобы понести наказание, Ян Кахуда должен был лжесвидетельствовать. Тогда его свидетельские показания неожиданно пригодились бы в зале суда.

— Мы бы не пустили его туда. Все показания были записаны, он должен был сказаться больным и не явиться на заседание.

— Или мертвым?

— Полиция нашла упаковку от таблеток. Ян Кахуда покончил с собой.

— И напоследок написал письмо?

Мне было некуда деться от его взгляда, он словно вцепился в меня намертво. Лампу Адамек оставил в стороне у лестницы. До нас доходила только полоска грязно-серого дневного света. При таком освещении я ничего не могла прочесть на его лице.

— Я показал тебе письмо по одной-единственной причине, — медленно проговорил он. — Если кто-нибудь снова начнет тебя спрашивать, ты сможешь вспомнить, как оно выглядело.

— Зачем это?

— Потому что ты видела его.

— Ты имеешь в виду, что я должна сказать, что оно лежало на ночном столике?

— Да, и тогда все закончится трагической случайностью, произошедшей по вине одного старого, признавшегося в убийстве алкаша, который искренне полагал, что видит перед собой вора.

Не знаю, откуда вырвался наружу мой смех.

— Ты действительно хорошо потрудился, — сказала я. — Кто тебе за все это платит? Полиция? Или кто-нибудь из жилищной конторы?

Антон Адамек не ответил. Меня вдруг осенило, что в ратуше знали о протестах Анны Джонс, в самых укромных кулуарах, верховная власть в лице бургомистра города, который до сих пор не подписал ни одной нашей сомнительной бумажонки.

Так вот почему сделка заключалась в такой спешке и почему цена на усадьбу была такой низкой.

— В этом городе есть люди, которые уже слишком стары для потрясений, — сказал Адамек, — а еще их дети и внуки, которым предстоит жить здесь. Ты не здешняя, и поэтому тебе никогда не понять. Никто не захочет видеть здесь стада делегатов из ЕС и оравы зарубежных репортеров, которые с радостью разворошат то, чему лучше всего оставаться забытым.

— Но ведь уже все равно никого и ни за что не смогут осудить.

— По-твоему, для этого нужен суд? Теперь?

Я поглядела наверх, на крохотный проблеск дневного света. По ту сторону не было ни теней, ни малейшего движения, никто не пытался заглянуть вниз, предложить помощь, никого не интересовало, откуда шел крик. Я даже не имела ни малейшего понятия о том, куда выходит это отверстие. Вдруг позади мусорного бака?

— Возвращайся обратно в свою усадьбу, — сказал Адамек. — Заботься о своем муже, вместе обустраивайте дом. Вас не должно волновать, что тут было раньше. Выращивайте розы, собирайте виноград. Это все.

— А если я не послушаюсь?

— Тогда это письмо может исчезнуть. Смерть Яна Кахуды станет трагической смертью от алкоголя и депрессии, но его свидетельские показания против твоего мужа останутся. А Анна Джонс была права в одном, у вас на руках действительно нет настоящих доказательств владения усадьбой. Если сделка покажется вам незаконной, ты, конечно, можешь начать судебный процесс, но на это понадобится лет десять или двадцать. Когда все закончится, ты уже состаришься.

Он протянул руку и легонько коснулся пряди моих волос. Жест осторожный, почти нежный.

— И еще мне интересно, что подумает твой муж, когда узнает, что его обожаемая жена провела ту ночь с другим.

* * *

Когда я выбралась из подвала, то увидела, что низенькая деревянная дверца распахнута настежь. Я медленно шла через книжное хранилище, прислушиваясь, не остался ли он в помещении.

Было тихо.

Антон Адамек попросил меня немного подождать (снова эта его улыбка) — якобы получится не очень хорошо, если люди увидят нас выходящими вместе.

Ключи торчали в двери. Он оставил ее незапертой и исчез в тех темных мирах, откуда явился.

Я набрала номер Марты. Где-то в глубине книжного магазина запел телефон. Ее мобильный лежал на столе в подсобке. Дверь, ведущая на верхний этаж, была приоткрыта.

Лестничная клетка была обшарпанной, но величественной, с выцветшей и побледневшей от времени росписью на потолке. Убогий свет от единственной лампочки накаливания. Я три раза позвонила в ее дверь. Потом взялась за дверную ручку — не заперто.

В кухне на полу валялся разбитый бокал, осколки тарелки разлетелись во все стороны до самой прихожей.

Марта сидела на полу в спальне. Вокруг нее валялось разбросанное постельное белье. На ковре рядом расплывалось пятно крови.

— О, боже, — простонала я и, разорвав простыню, замотала ее окровавленную руку. Облегчение от того, что с ней не случилось чего похуже, было огромным, но одновременно с этим я жутко разозлилась. Пусть даже моя злость была несправедливой. Но она дала ему ключи, сказала ему, где я нахожусь. Она ушла и бросила меня там совсем одну.

— Рада видеть, что с вами все в порядке, — сказала Марта. — Не стану просить у вас прощения. Я его не заслужила.

— Это Антон Адамек сотворил с вами такое?

— Не совсем. — Марта размотала лоскут ткани и оглядела рану. — Пожалуй, скорее бокал, который он выпил, когда я пригласила его вчера к себе в гости.

— У вас с ним отношения?

Она засмеялась:

— Не подумайте лишнего. Он помог мне с машиной, когда у меня заглох мотор, слово за слово… Не понимаю, как я не разглядела в нем этого. — Она ухватилась за угол простыни и отбросила ее в сторону.

— У меня больше года не было секса, — призналась она, — неудивительно, что в следующую секунду я уже вообразила себе, что это любовь.

Я поняла. Это она устроила беспорядок в спальне. И она же разбила бокал, да так, что порезалась.

— Я подавно в нем этого не разглядела, — призналась я.

— Вы не здешняя, а я вот выросла с такими, как он. Сотрудники СБ могли запросто нагрянуть сюда, когда никого из родителей не было дома, и рыться в моих книжках со сказками, выискивая запрещенные тексты. Здесь та же ситуация. Я должна была его раскусить.

— Вот уж не думала, что они еще остались, — удивилась я.

— Система меняется, но люди не исчезают. Разве что форма одежды другая. Некоторые обнаружили, что они могут использовать свои навыки для бизнеса.

Марта отдернула руку, когда я попыталась снова ее перевязать. При виде вытекающей из раны крови я ощутила подступающую дурноту.

— Обязательно было говорить ему, что я внизу?

— Нет, — призналась она, — необязательно. Я вообще не обязана была давать ему ключи. Выбор есть всегда. Я могла бросить все, квартиру, книжный магазин, собрать вещи и уехать в другое место, куда подальше. Где меня никто не знает. Где я буду никем.

Марта ковырнула рану. Ухватилась за застрявший в ней осколок стекла, который мог вызвать заражение. Я уселась на край постели, окровавленный матрас до половины сполз на пол.

— Украденная у евреев собственность, — пробормотала она. — Пусть весь мир узнает, как моя бабушка вынудила одного оставшегося в живых после концлагеря еврея переписать на нее магазин и жилье, так что ей даже не пришлось подделывать его подпись. А потом донесла на него властям, что он поборник немецкой литературы, что, в свою очередь, привело к тому, что его депортировали в Германию, которая перед этим уничтожила остатки его семьи.

— Но вы говорили, что он сам передал книжный магазин вашей бабушке.

— Это она так сказала.

— И где же тогда правда?

— Я думала, что знаю. — Марта наконец вернула лоскут обратно, небрежно замотала им руку. При этом она так сильно нажимала на рану, что это не могло не вызвать боль.

— Надеюсь, вы меня простите, сейчас мне надо побыть одной.

В дверях я обернулась и увидела, как она отправилась собирать осколки в кухне.

* * *

Полиция освободила Даниеля только на следующий день. В доме не осталось больше ничего, что могло меня напугать. Я стала его частью.

Проснулась на рассвете, проветрила комнату и принесла свежие цветы.

Крепко обняла мужа и не отпускала, пока не почувствовала, как расслабляются его мускулы, медленно возвращающееся чувство близости между нами. Он предпочел не говорить о днях, проведенных в тюремной камере. Место, о котором не хочется вспоминать, так сказал он, словно давая понять, что больше никогда не станет возвращаться к этой теме.

— Но ты все равно будешь всегда об этом помнить, — заметила я.

— Знаю, — просто ответил Даниель, — но прямо сейчас я хочу чашку кофе и распахнуть пошире окно.

Аромат поджаренного хлеба, жужжание насекомых, такие простые вещи.

— Я там не очень хорошо себя вел, — сказал он, когда долгое время спустя вышел из душа и тут же облачился в свою рабочую одежду — ему требовалось заняться чем-то физическим и вполне конкретным. — Вышел из себя и отказался сотрудничать. Как же я был зол на них. Могу представить, насколько подозрительным все это выглядело.

Во взгляде Даниеля появилось что-то новое, что-то, что было мне недоступно. Я бы назвала это темной неизвестностью, ощущением, что продвигаешься вперед на ощупь.

— Мы можем уехать домой или куда-нибудь еще, — предложила я. — Если мы и потеряем деньги, то это всего лишь деньги. Мы найдем себе квартиру или домик поменьше где-нибудь подальше от города.

— А разве мы не можем просто остаться здесь?

— Ты хочешь этого?

— Я не могу бегать всю оставшуюся жизнь, — сказал он, и в его глазах промелькнуло то самое неизвестное мне выражение. — Переезд сюда был бегством. И теперь я не хочу просто бросить все как есть и снова удрать. Сначала нужно привести в порядок дом.

— Возможно, это было всего лишь наивной мечтой, — сказала я. — Представь, если никто не захочет приезжать сюда, снимать здесь комнату, на что мы тогда станем жить?

Даниель взял свой ноутбук. Связь с миром наладилась, он показал мне несколько писем, которые получил. Ничего конкретного, но, пока я отсутствовала, он успел списаться с несколькими из своих старых знакомых.

— Пока речь идет только о работе корректором, есть еще вакансия лектора, оплата не слишком высокая…

— Я думала, это ниже твоего уровня, — заметила я.

Он искренне рассмеялся:

— После нескольких дней, проведенных в тюремной камере, начинаешь смотреть на мир иначе.

— Что ж, в жизни надо многое попробовать, — улыбнулась я.

— А ты, — спросил он, — хочешь остаться?

— Мм.

— Мы останемся, только если ты этого захочешь. Но не ради меня.

Мне пришлось задуматься, прежде чем ответить, прислушаться к своим чувствам, вместо того чтобы искать оправдания или придумывать полуложь, которая устроила бы его. Я окинула взглядом кухню, накрытый к завтраку стол, колышущиеся на легком ветру занавески…Все это, и вместе с тем крик, который навсегда въелся в эти стены, и солнце, чьи лучи пробиваются сквозь пышную зелень липы, прежде чем проникнуть в наш дом.

— Тебе необязательно давать ответ прямо сейчас, — сказал Даниель, — поживем здесь один день просто так, отложив серьезные решения на потом.

* * *

Я пишу это спустя несколько дней. Времени хватает, только чтобы наводить порядок, чтобы просто быть. Продегустировать вино из замка в Мельнике и единодушно решить, что оно хорошее. А еще чтобы осторожно разговаривать.

Надо говорить правду и все-таки стараться избегать ее. Не знаю, превращает ли это правду в ложь или же остается лишь доля правды.

От полиции Даниель узнал, что дело Анны Джонс было закрыто, но не более того. Я, в свою очередь, рассказала ему о садовнике, который отправился защищать усадьбу, согласно клятве, которую он дал отцу, а тот, в свою очередь, — Юлии Геллер. Клятва, которая перешла по наследству. Рассказала о мальчишках, которые играли друг с другом за рекой, в туннелях, жили друг у друга и обучались друг у друга языкам. О попытке Анны Джонс вернуть обратно семейную собственность, хотя это было невозможно, о бедняге Ахо и его родителях, которые заложили в погреб вино на хранение, о фортепьянной музыке — в общем, рассказала ему все, что узнала о людях, которые жили здесь до нас и были высланы из страны.

А еще о смерти Людвика, парнишки, в чьих жилах текла и немецкая, и чешская кровь и который оказался запертым в туннеле той жуткой ночью.

При этом о случившемся на мосту я умолчала. Я ничего не сказала о трупах, которые несло по реке течением и которые на рассвете были похоронены на том берегу реки, ни словом не упомянула молчание, которое последовало вслед за этим.

Я знаю моего мужа. Он говорит то, что считает правильным, даже если это может иметь последствия. В этом кроется причина, почему он лишился работы.

Я не хочу снова его потерять.

Детям мы рассказали ту же историю. Мы разговаривали с ними по интернету, и разговор вышел долгим. Мю уже определилась с датой и рейсом, чтобы приехать навестить нас. Элмеру придется дожидаться каникул между семестрами.

— Что ты им про меня сказала?

— Что ты был несправедливо обвинен в кое-чем, что непосредственно нас не касалось, но теперь уже все позади.

— Правда?

— Что именно?

— Что это действительно нас не касалось?

* * *

На следующий день я занялась стиркой. В прихожей висел светлый плащ Даниеля. Я заметила несколько пятен по нижнему краю, так что он тоже отправился в стирку. Сортируя белье, я машинально проверила карманы.

Несколько чеков, билет на поезд.

Первым делом в глаза бросилась дата, следом время — 22:10.

Из Праги в Усти-над-Лабем.

В этом месте следовало сделать пересадку на другой поезд, чтобы добраться досюда, или же воспользоваться автобусом или такси, если время позднее.

Я опустилась на пол среди грязных куч белья и во все глаза уставилась на билет.

В тот вечер Даниель вернулся из Праги, он действительно был там. Только теперь, постепенно, до меня доходил скрытый в его вопросе подтекст: «А ты хочешь остаться?»

В сутолоке старых еврейских кварталов я видела именно его. Даниель все знал и все-таки ничего не сказал. Выходит, своим молчанием он простил меня?

Когда он ненадолго отлучился во двор, я заглянула в его телефон. Функция «Найти айфон» была активирована. Я боролась с желанием спросить его напрямую. Но тогда мы обязательно разругаемся, и то хрупкое равновесие, которого мы с таким трудом добились, будет уничтожено.

В итоге я затолкала билет поглубже под объедки в мусорном ведре.

* * *

В первую ночь еще нет, но во вторую мы снова занимались любовью. Или, точнее, заново. Появилось что-то непредсказуемое, что-то отчаянное, но в то же время более осторожное, как бывает в самом начале отношений. Получилось неплохо.

— Вот чего я до сих пор не понимаю, — сказал после Даниель, лежа в постели, — так это что Анне Джонс понадобилось здесь посреди ночи.

— Думаю, она собиралась копать.

— Копать? Зачем?

Я уселась на постели и потянулась за мобильником.

— Ахо Геллер рассказал, как в последние дни перед отправкой за границу его мать стаскивала во двор усадьбы серебряные подсвечники и старинный фарфор. Спрашивается — зачем, если им разрешалось взять только пятнадцать, самое большее — пятьдесят килограммов?

Я показала Даниелю детский рисунок, который сфотографировала на телефон — фантазия восьмилетней Анны о сундуке с сокровищами, который лежит, зарытый под деревом.

— Думаю, Юлия хотела, чтобы Ахо узнал о тайнике, если ему когда-нибудь доведется сюда вернуться. Она научила его песенке, и когда он вырос, то продолжил напевать ее Анне, пока та была еще маленькой. Он до сих пор помнит слова, как обычно помнят слова из куплетов своего детства, хотя их смысл уже давно забылся.

Под липой, в вереске,

Укромный уголок,

Тандарарей,

Рядом с лесом в долине,

Где поет соловей.

Когда я пропела песенку, в глазах Даниеля что-то зажглось, мысль о закопанных сокровищах — то, что вечно манит к себе.

— Тогда давай откопаем? — предложил он. — Кое-что наверняка может оказаться ценным.

— Нет, — отказалась я, — если однажды их кто-нибудь и откопает, то только не мы.

* * *

Я бы точно не вспомнила, в каком порядке шли слова, если бы Лотта не отправила мне этот стишок по почте, но связалась я с ней не поэтому.

Анна Джонс говорила, что у нее есть два взрослых сына, где-то в Лондоне. Ночная сиделка из Гросрешена пообещала выяснить контактные данные ближайших родственников Ахо Геллера.

Если они захотят навестить место, где родился их дедушка, я отдам им рисунок. И тогда они смогут свободно выкопать то, что там находится, и присвоить себе по праву.

Чтобы потом показать Ахо Геллеру, если он на тот момент все еще будет жив.

— Садовник знал, — сказала я, — и бдительно охранял это место. Юлия Геллер, должно быть, взяла клятву с его отца, или же тот сам с другого берега видел, как она закапывает вещи. А может, Ян и не ведал всей тайны, знал только, что это запретная земля и туда нельзя никому соваться.

Я передала Даниелю слова Кахуды об отравляющих веществах с фабрик времен холодной войны, которые долго еще несло течением и которые до сих пор содержатся в земле.

— Представляешь, насколько глубоко отец вбил в голову сына мысль о том, что никто не должен там копать.

— А что, если это правда? — спросил Даниель.

Я поцеловала его, лаской погасив этот его настороженный взгляд.

— К счастью, поле с виноградником находится высоко над рекой, — сказала я.

Даниель легонько пробежался пальцами по моей коже.

— Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем мы сможем собрать первый урожай?

* * *

Случается, я касаюсь клавиатуры с мыслью стереть все. Спустя миг написанное исчезнет и перестанет быть опасным.

Вместо этого я стираю название города. Я называю его Königsmühle — Королевской Мельницей, в честь одного из уничтоженных городков в фотоальбоме семейной четы Кёрнер. На снимке видны только руины на заросшем травой лугу на опушке леса, пустые фасады домов, сквозь которые прорастают деревья.

На месте этого города, чьи церковные шпили блестят на рассвете, когда я стою и гляжу на них из окна, может оказаться любой другой городок в том краю, что называется Судетской областью.

Снаружи стоит садовая скамья и ждет, когда я выкрашу ее в голубой цвет. Я подыскала для нее другое место, за домом, где аромат распустившихся роз ощущается сильнее всего. Когда мы состаримся, будем сидеть там рядышком, отдыхать, но сначала нас ждет любовь во всех ее проявлениях.

Светает теперь позже. Но осень кажется еще далекой. Каждое утро, пока Даниель еще спит и перед тем, как отправиться на прогулку до пекарни, я гляжу на липу и туда, за реку. Каждое утро я думаю о том утре. Я до сих пор вижу их в образе теней. Живые несут мертвых. Мертвые несут живых. Когда-нибудь об этом обязательно нужно будет рассказать.

Но только не сегодня. Только не сейчас.

Благодарности

Это роман. Город в книге является вымышленным, но то, что касается высланных из Судетской области людей, — все взято из жизни.

От настоящей Королевской Мельницы на самом деле остались только руины в чистом поле.

Судетская область — это не географическая область на карте, а собирательное название регионов Богемии, Моравии и Силезии, в которых проживала бо́льшая часть немецкого населения. До 1918 года эти земли принадлежали Австро-Венгрии, а после оказались на территории новой Республики Чехословакия.

Об этом периоде истории написано пугающе мало. Если кто-нибудь захочет копнуть поглубже, я бы порекомендовала «Зачистку чехословацкого приграничья» Игла Глассхейма (Cleansing of the Czechoslovak Borderlands, Eagle Glassheim) и «Упорядоченно и гуманно»[40] Р.М. Дугласа (Orderly and Humane, R-M Douglas). Также большую помощь мне оказали «Немецкие изгнанники» Альфреда-Мориса де Зайаса (The German Expellees, Alfred-Mauricede Zayas), «Недостающий фрагмент загадки наследия» Франка Кёрнера (The missing peace of a heritage puzzle, Frank Koerner) и книга «Исчезнувшие Судеты» (Das Verschwundene Sudetenland), изданная организацией «Антикомплекс» в Праге. «Похищенные души» Тары Захры (Kidnapped Souls, TaraZahra) — стоящее особняком исследование на тему роста национализма и борьбы за детские души в Богемии. Цитата о домах, которые являются настоящими хозяевами города, взята из романа «Голем» Густава Май-ринка.

Писатель одинок в своем труде, но в то же время это не так. В своей работе я бы не смогла обойтись без помощи, знаний и опыта многих людей.

Я хочу поблагодарить Йона Вериха, который поделился со мной воспоминаниями своей родни и провез меня как по виноградникам, так и по самым заброшенным и забытым уголкам Судетской области.

Майю Константинович и организацию «Антикомплекс», созданную студентами в Праге в начале 2000-х годов, чтобы задокументировать и переработать замалчиваемую историю о гонении судетских немцев.

Мартина Рака, учителя истории в одном из почти опустевших городков Чехии, и его жену Веру Ракову — оба потомки тех немногих судетских немцев, которым удалось остаться в стране.

Хайке Кирш, Грит Тунеман и Карлу Линке, которые поделились своими воспоминаниями о том, как они росли в ГДР, Пелле Нильссона за рассказы о «Полди»[41], Матца Хелльстрёма и Ханну Гранц за помощь по различным немецким вопросам, а также Зохру Линдер Бен Салах за некоторые подробности касательно мумификации и остального. Спасибо!

Также большое спасибо драматургу Боэлю Форсселлю за обмен идеями и поддержку в писательском росте, Йорану Паркеруду, психологу и моему другу-писателю, за вдохновение и беседы о характерах персонажей, Гиту Харингу, Лизе Марклунд и Анне Цеттерстен за ваши умные и меткие замечания по тексту.

Самому лучшему издательству Lind&Co, Кристофферу Линду, моему редактору Кайсе Виллен и всем вам остальным — Никласу Линдбладу, который придумал обложку для романа, Астри фон Арбин Аландер и всему «Агенству Аландер» — я так рада, что вы занимаетесь моими книгами.

Туве Альстердаль

Примечания

1

Гостиница (нем.).

2

«Виноградник Рудных гор» (англ.).

3

«Богемская винодельня» (англ.).

4

«Аббатство Даунтон» — британский историко-драматический сериал, выходивший с 2010 по 2015 г. (Здесь и далее прим. перев.)

5

Главный вход, парадное (нем.).

6

Полиция за работой (англ.).

7

Германский [имперский] пфенниг (денежная единица до 1948 г.).

8

Германский рейх (нем.).

9

Здесь закрыто, перекрыто, заперто. Вы понимаете? (англ.) Заперто (нем.). Вам нельзя сюда, как вы вообще сюда проникли? (англ.)

10

Простите. Я не хотел… но кошка… (нем.)

11

Бесконтрольно (англ.).

12

Я хотел только посмотреть (нем.).

13

Христос (нем.).

14

Черт побери (нем.).

15

Твои глаза умерли, но ты видишь больше, чем я, Даниель, ты — звезда (англ.).

16

«Фиалка», «Летний луг», «Надежный». Стандартные названия товаров из «Икеа», как то: постельное белье, наборы контейнеров для хранения и прочее.

17

Имеются в виду Правчицкие ворота — самые большие естественные скальные ворота на нашем континенте, национальный памятник природы.

18

Хартия-77 — программный документ, ставший основанием для формирования группы политических диссидентов в Чехословакии, просуществовавшей с 1976 по 1992 г. Ее основатели (среди которых был Вацлав Гавел) стали ведущими общественными и политическими фигурами в стране после Бархатной революции 1989 г.

19

Терезиенштадт — нацистский концентрационный лагерь, располагавшийся на территории бывшего гарнизонного города Терезин в Чехии, на берегу реки Огрже. За годы войны в этот лагерь попали около 140 тысяч человек, из которых около 33 тысячи погибли, а 88 тысяч были депортированы в Аушвиц (Освенцим) и другие лагеря смерти и были убиты. Терезин был освобожден советскими войсками 9 мая 1945 года.

20

Виноградник Рудных гор (нем.).

21

На тридцатом году жизни (нем.).

22

Я уже не тот пацан, каким был. Этот город забрал мою юность… (англ.)

23

Все глаза провалились от унылой работы… О, этот город, он убивает тебя, когда ты молод (англ.).

24

После переворота (нем.).

25

Досл.: Королевская Мельница (нем.).

26

Филе судака (нем.).

27

Реституция — возвращение захваченного имущества.

28

Сегодня Постолопрты.

29

Немецкое название города Брно.

30

Сегодня Пржеров.

31

Ностальгия (нем.).

32

Детские сады (нем.).

33

И весь мир станет единым (англ.).

34

Мне нужен кто-то, помоги, не кто попало, помоги… (англ.) — слова из песни Help! группы «Битлз».

35

Черт возьми (англ.).

36

До скончания времен (англ.).

37

Она не приняла «нет» в качестве ответа (англ.) — слова из одноименной песни Джона Кейла.

38

Древняя история, вчерашний день… (англ.)

39

Идиоматическое выражение: вкалываю, тружусь, не щадя себя (англ.).

40

Заголовок взят из статьи XIII Потсдамского соглашения, которая предписывала Чехии, Польше и другим государствам, желавшим изгнать немецкое население, проводить так называемое переселение упорядоченным и гуманным образом. На деле же все происходило совершенно иначе.

41

Скорее всего имеется в виду крупный металлургический завод «Полди» (Poldi) в городе Кладно, Чехия. На протяжении более 100 лет он считался одним из европейских лидеров по выпуску высококачественной стали, используемой в автомобилестроении, оборонной промышленности, инфраструктурных проектах. К сожалению, в середине 90-х завод пришел в упадок и в 2018 году был продан с аукциона за 10 млн евро.

Content

Туве Альстердаль
Тоннель

Примечания